Леонид Нисман
О времени и о себе

© Нисман Л., 2022

Москва – Берлин 2022

Леонид Нисман

Родился в Москве 5 января 1936 года. В 1958 году с отличием- окончил Московский нефтяной институт имени И.М. Губкина. Работал в Специальном конструкторском бюро по автоматике в нефтепереработке и нефтехимии, затем – в НПО «Нефтехимавтоматика». Доктор технических наук, профессор.

Параллельно с основной работой преподавал во Всесоюзном заочном энергетическом институте (ВЗЭИ), Институте повышения квалификации руководящих работников и специалистов нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности «ИПК Нефтехим», Российском государственном университете нефти и газа (РГУ НГ). С 1989 года живёт в Берлине, работает в Германии и в России.

С 2008 по 2020 год – член Правления и член Президиума Международного совета российских соотечественников (МСРС).

Член Содружества русскоязычных литераторов Германии и Международного общества мультимедийной культуры и европейской коммуникации имени О. Д. Строка и Э. И. Роунера.

Перу доктора технических наук Леонида Нисмана принадлежит более семидесяти печатных работ по его основной специальности – статьи, брошюры, книги, авторские свидетельства, государственные стандарты.

Литературный дебют Леонида Нисмана состоялся в десятые годы двадцать первого века. Он – автор двадцати книг, написанных в различных жанрах – история, языкознание, биографии, мемуары.

К визитной карточке Леонида Нисмана: Портрет на фоне эпох
Предисловие к книге «О времени и о себе»

Книга Леонида Нисмана «О времени и о себе» представляет собой и витрину – почти иммерсивную, как сейчас принято в некоторых театральных постановках – то есть создающую эффект присутствия, погружения, и интерактивную, иными словами – диалоговую, раскрывающую характер и степень взаимодействия с персонажами, а во многом – осуществляющую его, и трогательную (когда кажется, что выставленные предметы можно потрогать), и заветный сундучок, тот который, согласно поэту Дмитрию Кедрину, не променяешь «ни на призраки богатства, ни на вино», ни на ещё что-либо.

Целомудренного человека спросили: «Для чего существует искушение?» Ответ был предсказуем: «Для того, чтобы с ним бороться». Когда хорошо знаешь тему, есть опасность начать предисловие с предсказуемых, расхожих фраз. Искушение велико. Или того хуже, допустить развязную фамильярность – от некоторой робости, шутливо подмеченных Соллертинским у молодого Андронникова во время дебютного ведения филармонического концерта. Но откуда робость? Ведь одной из избитых и комфортно подворачивающихся формул могла бы стать сентенция, что повествовать об адресате легко и сложно одновременно. Поскольку есть шанс опереться на давнее знакомство с героем, который сам является автором и рассказывает о себе охотно, щедро делится с людьми и опытом, и знаниями, и всем тем, чем его наделила природа. Однако, оглянувшись на 85 лет юбиляра, понимаешь, что есть люди, знающие профессора Леонида Нафтульевича Нисмана куда дольше и лучше, причём люди эти заслуженные и весьма известные.

Не менее банальными были бы повторы из собственной книги об Эдди Рознере, дескать, наша жизнь состоит из подробностей, мелочей, крупиц, теряющихся на дорогах времени. Они остаются в пройденных лабиринтах, пылятся в архивах – забытых, никем не востребованных. Поиском подробностей жизни Рознера мне приходилось заниматься не раз, долго и кропотливо. Обычно в одиночку. К счастью, профессор Нисман сам рассказывает о себе. И, окидывая мысленным взором славный и тернистый путь профессора, понимаешь, насколько велик риск повторить то, о чём он повествует и так или сослаться на собственные экзерсисы по тому же поводу. Ведь о Нисмане мне уже приходилось писать много лет назад, и в написанное тогда я попытался вложить если не всё, что знаю и думаю об этом замечательном человеке, то по меньшей мере всё, что вправе или даже обязан был сообщить читателю об авторе. Но в рукаве у фокусника всегда много подробностей. Даже жизнь отшельника вбирает в себя толщу фактов, которые могли бы стать причиной большой или маленькой книги. История Робинзона – наглядный пример. А если этот человек не отшельник, но эрудит, способный, помимо документов о повышении квалификации, и массу свидетельских показаний предъявить, и законную гордость от знакомства и дружбы со знаменитостями продемонстрировать, и пытливым интересом к разным областям знаний поделиться? Тогда остаётся один шаг до выхода к читателю.

«Сейчас писателем стать легко. Просто надо чего-нибудь написать. Это раньше было трудно», – отмечал незабвенный душелюб и великий людовед Евгений Сазонов и был неправ. Ибо ещё Антон Павлович Чехов подчёркивал, что «стать писателем очень нетрудно. Нет того урода, который не нашёл бы себе пары, и нет той чепухи, которая не нашла бы себе подходящего читателя». Однако нельзя не вспомнить и слова великого Гленна Миллера о том, что «все хорошие авторы is текстов – отличные читатели». А также миллеровский совет: при интересе к тому или иному автору, взять каждое его произведение, изучить и стать жадным читателем всего, что можно найти.

Леонид Нисман, безусловно, следует миллеровскому совету. Он не только пристально изучает всё, что ему важно и интересно, он старается приобщить других читателей к своим находкам. Кстати, о читателях, слушателях и прочих клиентах-реципиентах. Иные упрямцы пытаются лицемерно спорить, размахивая как флагом одним случаем, который произошёл с Леонидом Утёсовым в конце двадцатых годов. Явившись тогда в кабинет напевов Музтреста (студии грамзаписи ещё не существовало) в ответ на своё скромное желание записать пластинку, Утёсов услышал: «Кому она нужна? Кто её будет покупать?». И не замедлил с объяснением, ничтоже сумняшеся, дескать требуется она лишь ему и только в единственном экземпляре. Думаю, что мемуары тёзки Утёсова, который, подобно Леониду Осиповичу, обладает тягой к универсализму, к жанровым соединениям, к синтетическому подходу, и смог бы, наверное, с равным успехом стать филологом, музыкантом или актёром, прими он в юности иное решение, будут интересны многим и многим. Не исключено, что для кого-то они даже окажутся настольной книгой, я в этом почти уверен. Биографы Утёсова упоминали в сюжетах о «всесоюзном запевале» тирады из старинных одесских рецензий по поводу «смешняков и каламбурцев», «пьющих из маленького, но собственного стаканчика». Пожалуй, такие определения подходят и Леониду Нафтульевичу. Порукой тому его неиссякаемый оптимизм, искромётный юмор, задушевная готовность к любым капустникам.

Есть категория «исповедальной прозы», бывают мемуары «как на исповеди». А на главном немецком радио Deutschlandfunk периодически звучат выпуски новостей in einfacher Sprache, «на простом языке». Рассчитанные на то, чтобы оказаться доступными и понятными всем, вне зависимости от уровня знаний, возраста, степени любопытства и когнитивного восприятия, включая Форрестов Гампов или Робинзонов, впервые прильнувших к радиоприёмнику. Зачастую в заботах о высоком, интеллектуальном и элитарном мы забываем, что «ликбез» и лишённая снобизма функция культорга и массовика-затейника востребована и в наше кибернетическое время, которое совпало с эрой «клипового мышления».

Характеризуя почерк Леонида Нафтульевича, можно употребить слова «обстоятельность» и «дотошность». Видимо, памятуя о классических, отмеченных ещё Пушкиным и до сих пор никем не отменённых «лени и нелюбопытстве», что помножены на современное «клиповое мышление», о жизни после миллениума, которая, как выразился Сергей Владимирович Соловьёв – русский поэт и художник из Киева, живущий в Мюнхене, путешественник по Индии, лауреат «Русской премии» и финалист премии Андрея Белого, «существует на невероятной скорости, не соотносимой с возможностями речи, с невероятными кульбитами внутри каждой миллисекунды», Нисман старается рассказывать обо всём терпеливо, предметно, максимально доходчиво и подробно, искренне, не стесняясь повторов, дополнительных экскурсов, максимально облегчая людям неосведомлённым знакомство даже с прописным и безыскусным материалом, беря на себя фронт работ, который обычно маскируется репликой «гугл в помощь».

Приведу-ка я ещё одну цитату из Сергея Соловьёва: «О себе труднее всего говорить, проще говорить о другом. В большем мы хромаем, в интеллекте, в каких-то языковых сближениях с живой тканью жизни… И есть третья составляющая так называемая: детство или начало человека. Особенно она там зыбкая, когда формируется мир ребёнка и его первая встреча с большим миром, в который он входит, где смешиваются эти слои культуры и природы, и волшебства, и открытия миров».

Леонид Нисман – представитель поколения помнящего войну, закаленного горькими испытаниями, пережившего эвакуацию, теплушки, разбомблённые эшелоны – пишет не только о себе. И раз уж в книге мы видим в основном портретные is фотографии, давайте вглядимся в лица! Сколько достоинства и благородства в чертах деда – Марка Манухина, сколько общего со многими известными людьми той эпохи. Какой красотой светятся мать Нисмана и её сёстры! Поколение «детей войны» выросло не только на Маяковском. Оно прошло через конспективный и суровый стиль вождей, через куплеты Ильи Набатова и Владимира Коралли, песни Владимира Бунчикова, городские частушки и репризы Павла Рудакова. Подобно постмодернистам Нисман цитирует, но цитирует по-своему, бесхитростно и порой едва ли не избыточно: собственные книги, чужие строфы, стихи и песни – от реального и всем известного Митяева до киношного и не менее известного Велюрова и даже овеянного легендами акына Джамбула. Для него существенны и дороги многие события, которые кому-то могут показаться рядовыми, второстепенными, прикладными или слишком частными, альбомными, важными только для инсайдеров. С размахом и настойчивостью хрониста-летописца автор напоминает нам, что время Сталина-Хрущёва-Брежнева, это не только эпоха Набатовых или Джамбулов, это время Нисмана и всех тех губкинцев, о которых он пишет и о которых широкая публика узнаёт, возможно, впервые – именно благодаря ему, профессору Нисману.

Он доверяет нам истории из детства и юности сверстников ближних и дальних, сообщает о людях, с которым его сводила судьба, рассказывает о страшных испытаниях, выпавших на долю страны и семьи: взрыве на Волге парохода с детьми прямо на глазах у родителей, гибели кузин при эвакуации и старшего брата уже после войны – молодого человека, увлекавшегося спортом, чтобы противостоять клише о «чуждых физкультуре и физическим нагрузкам евреях». Нисман дарит возможность снова встретиться или познакомиться с героем повести Льва Кассиля «Ранний восход» – юным и безвременно ушедшим художником Колей Дмитриевым, открыть для себя одесского музыканта Петра Розенкера и, добавляя штрихи к биографии этого бэндлидера, возвращает аудитории правильное написание полузабытого имени, бытующего в советском джазоведении как Розенкерн. В охотку, без устали рассказывает Леонид Нафтульевич о друзьях-актёрах – любимцах публики, чьи фамилии по-прежнему на слуху, наравне с теми, с кем зрители сегодня знакомы меньше.

И мы понимаем, что вся наша жизнь не столько «игра» или «глупая шутка», она «встроена» в другие жизни, и, как виньетка, обрамлена ими. Очередная книга Нисмана – тоже виньетка. В ней профессору Нисману дороги и современники, и представители ушедших эпох, которых можно было застать условно: Лу Андреас-Саломе дожила до 1937 года, Шолом Секунда до 1974-го… Кстати, сам Набатов родился в Александрии, где и Секунда появился на свет, причём также в еврейской семье, разве что на два года позже будущего бродвейского композитора.

По сути, все мы – современники друг друга. Родившаяся в 1916 году англо-американская актриса Оливия де Хэвилленд, лауреат двух премий «Оскар» за лучшую женскую роль, кавалер ордена Почётного легиона, закончила свой земной путь в 2020 году. А ведь ещё Гленн Миллер, знаменитый американский джазмен, погибший в 1944 году, называл её своей любимой актрисой! Вспомнив о столь значимых фактах, я в очередной раз поймал себя на достаточно простой мысли, точнее – на очередной констатации: расстояния невелики, всё сосуществует одновременно. То, что кажется «прошлым» – на самом деле находится совсем рядом на правах «параллельного пространства». Можно ли в этой связи вообще говорить о прошлом? Речь идёт, конечно, о зонах родства. По гамбургскому счёту и, опять же, по Соловьёву, задавшемуся, между прочим, непраздным вопросом, как может «создавать миры в слове» человек, которому не по плечу «ладно разжечь костёр, перевалить через Гималаи», долгие месяцы быть одному на один с природой.

Цель писать критическую статью я перед собой не ставил, отмечу лишь, что Нисману подвластно многое. Трудно удержаться в этой связи от спекуляции на предмет совпадений и случайностей. По адресу на улице Вахтангова, где Нисман обитал много лет, в доме раньше принадлежавшем Ф. И. Шаляпину, получил прописку один из факультетов Щукинского театрального института. Леонид Нисман прибыл в Западный Берлин 3 октября 1989 года. В тот же день, но в следующем году две части Германии официально объединились. Падение стены и вселение «Щуки» в «шаляпинский дом» произошли, разумеется, не благодаря Нисману, но вот в способности идти на риск профессору не откажешь. Как уже отмечалось выше, очевидец из меня относительный: по объективным причинам не похвастаться мне «дружбой первого дня», и в горы я Нисмана не тянул, и одного его не бросал, однако думаю, что предъявить нашему герою претензии в неумелом разжигании костров или скалолазании нам едва ли удастся. По духу и степени родства Леонид Нисман из племени олимпийских факельщиков, хранителей огня и покорителей опасных вершин. Иначе не стал бы он ни крупным учёным, ни изобретателем, ни отказником. Суворовский переход через Альпы или хождение в Каноссу не требовались. Хватило того, чтобы ребёнком во время войны, в пору наступления фашистского верхмахта, вместе с матерью-инвалидом пройти трудный и полный лишений путь пешком из населенного пункта А в пункт Б, из одного Н-ска в другой по просёлочным дорогам и бездорожью. Можно только догадываться, чего стоил один этот путь.

А что до словесных миров, лучше всего, на мой взгляд, Нисману удаются ли́мерики – переводные и собственного производства, жанр редкий, по-настоящему знакомый лишь искушённому литератору. Неспроста Леонид Нафтульевич – будучи «воспитанником Маршака» (в юные годы он посещал кружок под руководством знаменитого писателя), а также человеком отважным, в котором талант и опыт серьёзного учёного, исследователя прекрасно уживаются с даром и навыками тамады, шталмейстера и церемонимейстера оказался причастным к «фракции малых и лёгких жанров» Содружества русскоязычных литераторов Германии СЛоГ. Фракция эта, специализирующаяся, в частности, на комических репризах, интермедиях, сатирических и иронических миниатюрах, долгие годы была едва ли не самой крупной и мощной, представленной такими аксакалами и профессионалами, как знаменитый комедиограф Борис Рацер, конферансье, автор песен, ревю и юморесок Александр Мерлин, сценарист, фельетонист, лауреат всесоюзного конкурса драматургов эстрады, основатель Содружества и его первый председатель Рудольф Ерёменко, второй председатель СЛоГа и мастер афористики Борис Замятин, один из авторов журнала «Крокодил» и клуба «ДС» «Литературной газеты» Исай Шпицер, наконец, Наталья Аринштейн и Александр Райзер.

Жизнь за границей привносит в родное слово новую акустику, огранку, огласку. А московские педагоги Я. В. Жураковская и М. Р. Камова в статье, посвящённой освоению языка и развитию речи, отметили, что даже стихотворная «шумиха», которую «в житейском обиходе считают простой забавой», хорошо известной «и детям, и взрослым», «оказывает неоценимую помощь…. в работе по развитию и коррекции речи…, в овладении детьми родным языком». Говорили же классики, есть многое на свете, друг Горацио, бывают странные сближения. Может быть поэтому доктор технических наук Леонид Нисман взял на себя смелость писать о трудностях, тайнах и тонкостях русского языка? Впрочем, не только русский язык с его «новоязом» и эмигрантскими кальками диаспоры, проанализированными секретарем СЛоГа Даниилом Бендицким во втором номере журнала «Крещатик» за 2021 год, требуют тщательного внимания и взыскательного обсуждения. На попадание в фокус, как всегда, напрашивается и литературный процесс. Недаром, другой Леонид – Клейн, филолог, преподаватель РАНХиГС, однажды подчеркнул, что «после окончания школы у нас нет инструментария, чтобы различать плохую и хорошую поэзию, нет навыка всматриваться в текст. Литература в школе, по сути, превращена в музей, где ничего нельзя трогать. В итоге ребёнок не умеет отличать шедевры от подделок». Это, возвращаясь к вопросу о задачах ликбеза и начале человека, мирах ребёнка. is Более дальнее следствие, результат описанного Клейном – с учётом групповщины и априорно малого числа критиков, редакторов, готовых оказывать шефскую помощь, внутренних цензоров и прочих шлюзов: безумное количество макулатуры, текстов сомнительного качества. Кое-кто умудряется продолжение к предсмертным строкам Маяковского сочинять, вполне романсовое, кто-то выдаёт за творения Пушкина, Пастернака и Бродского строчки совершенно других авторов, распространяя их через мессенджеры мобильной коммуникации: в качестве мемов по инфоповодам. Быть может, следующая книга профессора Нисмана, никогда не прибегающего к услугам литературных призраков и поденщиков, гострайтеров и negre litteraire, проникнутая присущей Леониду Нафтульевичу неуспокоенностью и теплотой, позволит читателю задуматься над такими трудностями и тонкостями литературного процесса, как художественная ценность и её отсутствие, поможет «найти десять отличий» между псевдоизяществом мелодраматических штампов, самоупоённых дидактических фраз в духе шаблонного мышления, вторичнотривиального версификаторства без «затей и парадоксов» и подлинными задачами изящной словесности? В ситуации низвергнутых авторитетов и «деклассированных» иерархий, тем более – в парадигме метамодерна, когда заявлен «фристайл» и никакие связи не противоречат друг другу, когда происходят неизбежные «перезагрузки» и некоторые «края» меняют свою былую «полярность», перестают быть маргинальными, подобная книга была бы весьма востребована и написать её дано не каждому.

В книге «О времени и о себе» Леонид Нафтульевич как на ладони открыт всем ветрам. Признанный и неутомимый общественник всю жизнь он по-своему стоит на капитанском мостике, по меньшей мере, семейного корабля, и одновременно, пребывает в полной боевой готовности возглавить самый ответственный проект, подразделение, структуру, а вместе с ними – команду КВН, игры, истоки которой, восходят, как известно, и к художественной самодеятельности, и к устному народному творчеству – от смешилок, считалок и перегудок до школьных стенгазет и прочих артефактов.

О другом даре профессора Нисмана мы уже говорили. Речь идёт о таланте мультипликатора. Нет, анимационные фильмы здесь ни причём, я пользуюсь термином в латинском смысле и немецком словоупотреблении: приумножение и популяризация. Остановлюсь на не самой будничной теме. Человек, пытливо интересующийся историей создания и бытования произведений музыкальной культуры, заставший Оскара Строка, похожий на него внешне и даже определёнными чертами характера, а главное – успевший лично познакомиться и пообщаться с «королём русского танго», состоявший в переписке с этим выдающимся музыкантом, доктор технических наук Нисман особенно близок и мне, и Международному обществу имени Оскара Строка и Эдди Рознера, основанному в Германии на рубеже нового века. Неудивительно, что Леонид Нафтульевич принимает в жизни этого Общества деятельное участие. Основная задача организации – сохранение исторической памяти. Не в последнюю очередь именно этим желанием, девизом и постулатом руководствуется в своей общественной работе и книгах последних лет наш современник и соотечественник, интереснейший собеседник, прекрасный семьянин и обладатель исключительных человеческих качеств, которые весомее всяких призов и регалий, чуткий свидетель эпохи, её трагедий, будней и праздников, профессор Нисман.

Перу доктора технических наук Леонида Нисмана принадлежит порядка семидесяти печатных работ по его основной специальности – статьи, брошюры, книги, авторские свидетельства, государственные стандарты. Сугубо литературная библиография Леонида Нафтульевича состоит из двадцати книг. «О времени и о себе» – его двадцать первая книга. К написанию её профессора Нисмана давно подталкивали многие друзья.

Написана книга в юбилейном для Нисмана и таком сложном— в связи с пандемией – 2021 году. Книга эта, как и всякий is заветный сундучок, с секретом. В ней имеется приложение, состоящее из нескольких произведений автора, наиболее значительными из которых, по мнению самого Нисмана, соревнующегося с историками и филологами, являются «История государства Российского с начала двадцатого до начала двадцать первого века» и «Вавилонская башня».

Поздравляя Леонида Нисмана с юбилеем, хочется пожелать ему продолжать литературную и общественную деятельность и выразить надежду, что он ещё порадует преданных читателей своими новыми работами.

Дмитрий Драгилёв

Председатель Содружества русскоязычных литераторов Германии, Председатель Международного общества мультимедийной культуры и европейской коммуникации им. О. Д. Строка и Э. И. Рознера.

Детство. Война. Эвакуация

Очень интересно слушать или читать воспоминания о детских годах людей, проживших долгую, насыщенную интересными событиями жизнь. С какого возраста мы начинаем запоминать происходящее с нами? Некоторые люди помнят, что с ними было в два года, а у некоторых не сохранилось никаких воспоминаний о себе вплоть до возраста 7–8 лет. Лев Николаевич Толстой утверждал, что его первые воспоминания связаны с десятидневным возрастом. С ним могли бы поспорить психологи и нейрофизиологи, мол, Вы гений, но не настолько же… Современная наука говорит, что в среднем обрывки воспоминаний начинают появляться у человека примерно с трех с половиной лет.

Вот я, как раз, и являюсь тем самым средним человеком. До своих трёх лет я не помню о себе ничего. Первое моё воспоминание относится к 1939 году. Тогда мне было три года. Я помню, как к нам в гости пришёл мой дедушка, папа моей мамы. Его звали Марк Абрамович, но тогда я этого ещё не знал. Это было точно не позднее 1939 года, так как в конце этого года дедушка умер. Бабушку Гинду Симоновну, мамину маму, я помню хорошо, она умерла в 1950 году, когда мне было уже 14 лет. Дедушку и бабушку с папиной стороны я видел только на фотографиях, так как они жили в другом городе.

Мама, мамина подруга, старший брат Вова и я

Дедушка Марк Абрамович и бабушка Гинда Симоновна

Ещё помню, что когда летом 1940 года мы жили на даче, не помню где, я украдкой вышел погулять, естественно, заблудился и начал плакать. Прохожие утешали меня и спрашивали мой адрес. Я отвечал, что живу «в Мочкве». Конечно, меня привели домой, но после этого меня долго называли «мочквич».

И вот – главное воспоминание, 22 июня 1941 года, это я помню очень хорошо. У нас был радиоприёмник СИ-235 и из него раздавался голос какого-то дяди, который очень волновался и, вероятно поэтому, сильно заикался. Это был Вячеслав Михайлович Молотов, он говорил о том, что началась война.

С этого дня жизнь изменилась во всей стране. Изменилась она и в нашей семье. Буквально через несколько дней мой папа, 35-летний беспартийный еврей, пошёл в военкомат и попросил записать его в добровольцы. Его тут же направили в артиллерию. При этом надо сказать, что дома осталась мама, инвалид второй группы, с двумя детьми. Мне было пять лет, а моему брату Вове – девять.

Немецкая армия приближалась к Москве. Гитлер открыто объявлял о том, что он планирует уничтожить всех евреев. К тому же, в это время откуда ни возьмись появившиеся в Москве антисемиты, которые раньше сдерживали себя, начали открыто выступать против евреев. Особенно открыто они издевались над еврейскими детьми. По этой причине мама решила изменить в документах фамилию и отчество мне и брату. Вместо еврейской фамилии Нисман и еврейского имени отца Нафтуль, она переписала нас на свою фамилию Манухина, которая звучала по-русски, и дала мне и брату отчество Анатольевич. Так что во время эвакуации я был не Леонид Нафтульевич Нисман, а Леонид Анатольевич Манухин. Через 46 с половиной лет, в своём письме от 25 декабря 1997 года, это официально подтвердил Центр розыска и информации Общества Красного Креста Российской Федерации в ответе на мой запрос.

У всех, у кого в это время уже были радиоприёмники, их отобрали. Евреям стало опасно оставаться в Москве, и они не видели другого выхода, кроме того, чтобы как можно скорее покинуть Москву.

Выехали мы из Москвы 20 июля 1941 года. Не помню почему, но ехали мы в Сталинград. Вместе с нами ехала мамина родная сестра (моя тётя Клара) со своими двумя дочками. Её муж к тому времени уже тоже был в армии. Старшей её дочке, Лиде, было шесть лет, младшей Неле – два года. Дорога была долгая и тяжёлая.

Мой старший брат Вова

Это – я

Наш папа – Нафтуль Яковлевич Нисман

Моя мама – Мария Марковна Манухина

Тётя Клара

Тётя Полина

Тем временем немецкие войска уже подходили к Сталинграду. Поэтому было решено высадить нас из поезда в городке Камышин, недалеко от Сталинграда. Поселили нас в доме выселенных из Камышина немцев Поволжья, но жили мы там совсем недолго, потому что немцы были уже совсем близко от Камышина.

Местные власти решили эвакуировать нас в более безопасное место. Но в первую очередь они решили эвакуировать детей. Я помню, как к пристани подошёл пароход и как сажали туда детей, а родители оставались на берегу. Родителям сказали, что за ними скоро придёт другой пароход. И тут мама и тётя Клара категорически отказались отпускать своих детей от себя. Мы с братом и две наши двоюродные сестры остались с мамами на пристани, чтобы помахать отплывающему пароходу. Пароход медленно отплыл, дошёл до середины Волги и почему-то остановился. Оставшиеся на берегу родители махали руками. И вдруг, прямо на наших глазах, пароход взорвался. Я помню, как будто это произошло вчера. Не буду описывать, что было с оставшимися родителями. Скажу только, что я всю свою жизнь помню, что мама тогда спасла нас с братом от смерти.

После этого нас решили перевезти в город Куйбышев (сейчас это Самара), но уже не на пароходе, а поездом. Ехали мы в так называемых теплушках, это товарные деревянные вагоны без окон и без отопления и только с одной входной-выходной дверью. Вагоны были переполнены людьми. Вокруг нас были старики и дети, все были голодны, у большинства были вши. Было много больных, они боялись за свою жизнь и теряли надежду. Я тоже заболел, но поставить диагноз мне было некому.

Мы постоянно боялись налётов немецкой авиации. Они были довольно частыми, но особенно мы боялись их ночью. Немецкие самолеты бомбили наш поезд несколько раз. Мы прыгали из вагонов и прятались, где только могли. Не всем это удавалось. Я помню, как на моих глазах люди, особенно старики и маленькие дети, попадали под бомбы и погибали.

После того, как в результате налёта немецкой авиации наш поезд разбомбили, нам пришлось долго идти пешком. Моя тётя и двоюродные сёстры шли с нами. Маме было особенно трудно, потому что у неё была ампутирована одна нога.

Наши вещи, которые мы везли из Москвы, были утеряны или украдены, мы голодали. С большим трудом, частично пешком, частично автостопом, на повозках, мы добрались до деревни Похвистнево, где установили мой диагноз – корь, желтуха и двустороннее воспаление лёгких одновременно. Антибиотиков тогда ещё не было. Как я остался жив, не знаю. Шучу, что меня неправильно лечили.

Вскоре нам удалось добраться до Куйбышева. К огромному несчастью, по дороге из Камышина в Куйбышев умерли обе мои двоюродные сестры, дочки тёти Клары.

Я до сих пор помню это ужасное время, постоянное чувство голода, холода, страха и безнадёжности. По сей день мне снятся ужасные ночные налёты и бомбёжки того времени. Я слышу звук взрывающихся бомб, вижу лица своих умерших сестёр. Эти ужасы войны, которые мне пришлось пережить, забыть невозможно.

В Куйбышеве нас подселили в коммунальную квартиру, где нам на троих (мама, брат и я) выделили комнату площадью 9,5 квадратных метров. Отопления в доме не было, туалет был во дворе. Я до сих пор помню наш тогдашний Куйбышевский адрес: улица Некрасова, дом 94.

Спустя более семидесяти лет мой внук, уже окончивший к тому времени Берлинский университет, был в служебной командировке в городе Самара, теперь так снова называется город Куйбышев. Я попросил его узнать, существует ли ещё в городе улица Некрасова и дом 94 на этой улице. Он узнал. И нашёл не только эту улицу, но и тот самый одноэтажный деревянный дом, стоящий в окружении многоэтажных современных домов. Естественно, что нумерация домов изменилась, и теперь он – номер 12.

Самара старая и новая

Когда мы приехали в Куйбышев, там уже жила семья тёти Полины, маминой сестры, которая была эвакуирована туда вместе с организацией, в которой работал её муж.

У мамы было три родных сестры – Клара, Полина и Вера. Тётя Вера, старшая сестра, вместе с бабушкой Гиндой, мужем и двумя детьми пережила войну в Москве.

Лёня-большой

Большой Лёня с Лёней-средним

Лёня-маленький с братом Вовой

Кроме четырёх сестёр в маминой семье был ещё их старший брат Лазарь. Он очень рано увлёкся революционной деятельностью, был активным участником революционного движения в украинском городе Николаеве и погиб там в 1918 году, когда моей маме было 12 лет. Но она его прекрасно помнила и рассказывала мне о том, что после его смерти все четыре сестры поклялись, что, когда они выйдут замуж, то обязательно назовут свих детей-мальчиков его именем. Эту клятву исполнили только три сестры, так как у тёти Клары были только дочки. Тётя Вера, тётя Полина и мама родили мальчиков, но учитывая, что еврейские имена были в то время, мягко говоря, не в почёте, вместо имени Лазарь всех нас назвали Леонидами.

У тёти Веры был Лёня-старший, у Тёти Полины – Лёня-средний, а у мамы я – Лёня-маленький. Три двоюродных брата с одним и тем же именем. И надо сказать, что кроме того, что мы были братьями, мы были большими друзьями.

Летом 1943 года все три сестры со своими семьями возвратились в Москву в свои квартиры. В нашей квартире, к счастью, всё было, как до нашего отъезда. Плюс к этому, нам возвратили наш радиоприёмник.

Никогда не забуду дату 5 августа 1943 года. Мы в Москве, в своей квартире, уже вечер, всё спокойно, мы готовимся ко сну. И вдруг совершенно неожиданно раздался сильнейший звук, похожий на одновременный выстрел из нескольких артиллерийских орудий, напомнивший нам отзвуки стрельбы, которые мы слышали, когда были в Камышине. Конечно, мы все перепугались. Прошло несколько секунд, и раздался второй залп, а потом третий, а потом четвёртый и так далее.

5 августа 1943 года. Первый салют в Москве

Мы были в страшном испуге. Мама велела нам с братом тихо сидеть, а сама пошла к соседям узнать, что происходит. Буквально через несколько минут она вернулась и, улыбаясь, сказала, чтобы мы не волновались. Наоборот, сказала она, надо радоваться. Это был первый салют нашим войскам, освободившим города Орёл и Белгород.

Согласно приказу Сталина, в ночь с 5 на 6 августа в столице было произведено 12 артиллерийских залпов из 124 орудий с интервалом 30 секунд. Стрельбу холостыми зарядами вели 100 зенитных орудий и 24 горные пушки Кремлевского дивизиона. За Орлом и за Белгородом закрепилось название «город первого салюта». Салют стал знаменательным событием для москвичей – несмотря на позднее время, люди выходили из домов на улицы и поздравляли друг друга.

Приближалось 1-е сентября, начало нового учебного года. В 1943 году в первый класс принимали детей, которым уже исполнилось 8 лет. Мне было тогда семь с половиной, но мама, как инвалид второй группы, упросила директора школы Лидию Васильевну Луцкову принять меня. Так мы с братом стали учениками 273-й мужской школы Щербаковского района города Москвы.

В то время мальчики и девочки учились отдельно друг от друга. Я пошёл в первый класс, Вова – в пятый. Мама была очень довольна этим по двум причинам. Первая – время было военное, все продукты питания можно было купить только по карточкам, а в школе давали завтраки, вторая – у меня рядом был старший брат, который мог меня защитить, если кто-то захочет меня обидеть. К этому времени мы с Вовой снова обрели фамилию Нисман.

1 сентября 1943 года я пошёл в 1-й «В» класс. Мою первую учительницу звали Александра Кузьминична. is

Школьные годы чудесные

1 сентября 1943 года я пошёл в 1-й «В» класс. Мою первую учительницу звали Александра Кузьминична.

Я не очень помню мои первые школьные годы. А то, что помню, к сожалению, не могу объяснить. Не могу объяснить, например, как получилось, что, придя в первый класс, я уже умел читать и знал наизусть довольно много стихотворений. Дело в том, что маме некогда было со мной заниматься, она должна была постоянно думать о том, чем нас с Вовой накормить и во что нас одеть. Может быть, я многое «схватывал» у Вовы и его друзей, к которым я всегда очень тянулся.

Учёба шла у меня легко, учился я с удовольствием. Параллельно с учёбой, участвовал в школьной самодеятельности. Ходил в шахматный кружок «Дома пионера и школьника» Щербаковского района, научился играть в шахматы и «заработал» там сначала пятую, а потом четвёртую категорию.

Пётр Розенкер

Я со своим первым аккордеоном

В третьем классе у нас в семье появился музыкальный инструмент. Это был трофейный немецкий аккордеон Hohner, небольшой, всего на 48 басов (называемый почему-то половинкой, хотя полный аккордеон имеет 120 басов). Он достался нам почти бесплатно от демобилизованного офицера, вернувшегося из Германии. Стал вопрос, кто будет учиться на нём играть. Решили, что учиться буду я. Через маминых знакомых нашли мне учителя.

Пётр Розенкер приехал в Москву из Одессы, где он руководил джазовым ансамблем. Участники этого ансамбля называли его «пианистом и аккордеонистом от Бога».

В Одессе, в сборнике еврейских песен, в его обработке была издана знаменитая песня «Ах, Одесса». Сам он записал собственную интерпретацию полузабытых и полузапрещённых шлягеров «Ужасно шумно в доме Шнеерзона», «Лимончики», «Попурри на темы еврейских свадебных песен», «Купите бублички!».

В Москве Пётр Розенкер выступал с оркестром в кинотеатре «Динамо». Певицей в его оркестре была Капитолина Лазаренко.

Он, действительно, был замечательным музыкантом.

И очень хорошим учителем. За два с половиной года занятий со мной он помог мне накопить довольно большой и разнообразный репертуар, от русских и еврейских народных песен до Штрауса, Россини, Баха. Он не только обучил меня нотной грамоте и обязательным гаммам и арпеджио, но постоянно внушал мне, что при исполнении любого музыкального произведения недостаточно только нажимать на правильные клавиши. Надо стараться понять характер произведения и пытаться выразить своей игрой своё личное понимание его.

До сих пор помню, как он рассказывал мне про вальс Штрауса «Жизнь артиста». «Пойми,» – говорил он мне, – «артист – это человек, у которого постоянно меняется настроение. Вот он выступает перед публикой, он весел, у него кураж, он доволен собой. Вот он дома после концерта вспоминает, как он выступал, он задумчив, он ложится спать. А вот он проснулся на следующее утро, он не выспался, он хмурый, скучный, ему ничего не хочется. А это всё один и тот же человек и это одно музыкальное произведение и ты своим исполнением должен суметь показать всё это. Конечно, это непросто, но к этому надо стремиться».

Мне очень хотелось научиться играть не только на аккордеоне, но и на пианино, но дома у нас пианино не было. После долгих просьб мне разрешили иногда играть на рояле в актовом зале школы.

После двух с половиной лет занятий Пётр Розенкер совершенно неожиданно исчез. Больше я его не видел. Потом нам рассказали, что он срочно уехал в Одессу и в Москву больше не возвращался. Я был очень расстроен, но до сих пор благодарен ему за то, чему он меня научил.

9 мая 1945 года закончилась война. Был замечательный праздничный салют. Мы ждали возвращения папы, но вышел указ, по которому демобилизовали только тех, кто был рождён до 1905 года включительно. Папа родился в 1906 году и, следовательно, демобилизации не подлежал. Вернулся он домой только через год, в 1946 году.

После возвращения папы родители сделали мне большой подарок, они купили для меня настоящий, полный аккордеон на 120 басов, на котором я мог играть уже очень серьёзные вещи.

9 мая 1945 года. Салют Победы в Москве

Забегая немного вперёд, хочу сказать, что именно благодаря музыке, я заработал свой первый гонорар. Это было, когда я учился в шестом классе уже другой школы, после того, как мы переехали на улицу Вахтангова. Мама моего одноклассника, Коли Сахновского, была культработником в системе московского метрополитена. В плане её работы был вечер, посвящённый товарищу Сталину. Песни, посвящённые товарищу Сталину, должен был исполнять сводный самодеятельный хор московского метрополитена. И вот буквально за несколько дней до концерта что-то случилось с аккомпаниатором. Тематический концерт «Песни о Сталине» отменять было никак нельзя. Мама Коли Сахновского, узнав, что я занимаюсь музыкой (а об этом знал уже весь класс), пригласила меня и обещала заплатить деньги. Я с радостью согласился и начал срочно разучивать песни о Сталине. Выучил музыку и слова всех исполняемых песен, весь вечер аккомпанировал хору и, в результате, получил свой первый в жизни гонорар. Мама Сахновского заплатила мне 30 (тридцать) рублей. С тех пор я всем говорю, что свой первый гонорар (сумму я не называю) я заработал на музыке. А песни о Сталине я помню и сейчас.

Мой папа

Я со вторым аккордеоном

Три двоюродных брата:

Лёня-старший

Лёня-средний

Лёня-младший

Музыка и шахматы не мешали мне хорошо учиться в школе. За каждый год обучения в течение первых пяти лет я получал похвальные грамоты «За отличную учёбу и примерное поведение» с портретами Ленина и Сталина.

Когда я учился в шестом классе, меня, как активного участника школьной стенгазеты, направили на «Курсы юных корреспондентов-организаторов», которыми руководил Самуил Яковлевич Маршак. То, что я получил от общения с этим великим поэтом и мудрым человеком, до сих пор помогает мне в быту, в работе, в творчестве.

В 1949 году, в середине шестого класса, наша семья переехала со 2-й Мещанской улицы в район Арбата, на улицу Вахтангова, в дом, в котором когда-то жил великий Фёдор Иванович Шаляпин. Совсем рядом, в Спасопесковском переулке, жили две родные сестры мамы – тётя Вера и тётя Клара. Это было очень хорошо и для нас с Вовой, так как мы стали чаще общаться с детьми тёти Веры, Лёней и Ирой, и Женей, дочкой тёти Клары, которая родилась в 1944 году.

Улица Вахтангова – чудесная улица! Тогда она располагалась между Арбатом и Собачьей площадкой. Самым знаменитым домом на этой улице тогда был, да и сейчас продолжает быть, училище «Щука» – с 2002 года Театральный институт имени Бориса Васильевича Щукина.

Две двоюродные сестры – Ира и Женя

Миша Державин

Шура Ширвиндт

Слава Шалевич

Кстати, в этом же доме, только в другом его крыле, жило много артистов, в основном из театра Вахтангова. А напротив «Щуки» стоял (и стоит до сих пор) двухэтажный дом, в котором в своё время жил Фёдор Шаляпин. Великий певец, естественно, занимал весь дом. Потом, после Шаляпина, дом разбили на «общие» квартиры, в одной из которых поселилась наша семья. Теперь в этом доме – режиссёрский факультет «Щуки».

Я был мальчиком общительным и очень быстро подружился со своими сверстниками, детьми живших рядом артистов.

Митя Дорлиак

Наташа Журавлёва

Валя Малявина

Со школьных лет моими друзьями стали Миша Державин, Слава Шалевич, Шура Ширвиндт, Митя Дорлиак, Наташа Журавлёва. Со временем все они стали известными артистами.

В нашей коммунальной квартире жили три семьи. В одной из комнат жила будущая известная актриса театра и кино, заслуженная артистка Российской Федерации, красавица Валентина Малявина.

С самого детства она мечтала стать актрисой. Проучившись год в Школе-студии МХАТ, Валя перевелась в «Щуку», в мастерскую народного артиста СССР Бориса Захавы. Диплом актрисы театра и кино она получила в 1962 году и сразу была принята в труппу одного из самых престижных столичных театров – имени Ленинского комсомола. Через 3 года Валентина перешла в Театр имени Евгения Вахтангова, в котором прослужила 14 лет. Затем в её жизни ненадолго возникали сцены Театра-студии киноактёра и коммерческий московский театр «Артист».

Она много снималась в кино. С 60-х до 90-х годов прошлого столетия Валентина снялась более, чем в 30 фильмах. Роли были разные – и главные, и эпизодические. Лично мне она больше всего понравилась в художественном фильме «Король-олень», снятом в 1969 году на киностудии имени Горького по одноимённой пьесе Карло Гоцци. В фильме заняты великие артисты – Юрий Яковлев, Сергей Юрский, Олег Ефремов, Олег Табаков. Валя играет там роль Анджелы, дочери второго министра Панталоне, робкого чинопочитателя. В этой роли она просто великолепна. В середине 90-х годов карьера Малявиной фактически сошла на нет.

Личная жизнь Малявиной – сюжет драматического сериала. Только главную роль, о которой мечтает, наверное, каждая женщина, она так и не сыграла.

Валентина Малявина и Александр Збруев

Валя – первая жена Александра Збруева. Познакомились они в ранней молодости. Будущий знаменитый актёр, а тогда обычный арбатский паренёк, был старше Валентины на 3 года. Они стали встречаться, и Валентине не было ещё и 18 лет, когда она поняла, что беременна. Молодые люди решили сначала пожениться, а родным сообщить об этом событии уже постфактум. Первой о состоявшемся бракосочетании узнала семья Малявиной, затем поставили в известность и Збруевых.

Информацию о том, что их дети теперь являются мужем и женой, родители приняли относительно спокойно, а вот новость об интересном положении молодой жены была воспринята со скандалом. Валентину, находящуюся на 7-м месяце беременности, повели к врачу, который вызвал искусственные роды. Позднее Малявина уверяла, что до последнего момента не имела понятия, куда и зачем её привели. Так или иначе, но после этого между ней и мужем начали возникать скандалы. Збруев, который очень хотел этого ребёнка, не смог смириться с потерей дочери.

Холодность в семье повлияла и на романы Малявиной на стороне. Во время съемок картины «Иваново детство» Валентина влюбилась в режиссера Андрея Тарковского, для которого этот фильм, кстати, являлся дебютом. Тарковский отвечал Валентине взаимностью, хотя было очевидно, что ничего серьёзного выйти из их союза не могло. Ни один из влюбленных не собирался оставлять официальных партнёров. Тарковский просил Малявину сниматься исключительно в его работах, и она была не против этого, но в итоге «Иваново детство» так и осталось их единственным общим фильмом.

Всё ещё находясь замужем за Александром Збруевым, Валентина на съёмочной площадке киноальманаха «Юность» познакомилась с режиссером и актёром Павлом Арсеновым. И если о Тарковском она супругу не рассказывала, то новый роман решила не скрывать. Более того, Малявина подала на развод, а после решения суда сразу официально вышла за нового возлюбленного замуж.

Впрочем, и этот брак не принес ей счастья. Общий ребёнок умер при родах. А затем в спектакле «Гамлет» Валентина увидела уже обретшего популярность актёра Александра Кайдановского. Валя увлеклась роковым красавцем. После совместных гастролей Малявина и Кайдановский стали любовниками. Об этой связи узнал её муж Павел Арсенов.

Всего у Валентины Малявиной было пять мужей: актёр Александр Збруев (1959–1963), режиссёр Павел Арсенов (1963–1969), актёр Станислав Жданько (брак не был зарегистрирован), кузнец и мастер по металлу Максим Краснов, иконописец и резчик по дереву Владимир Красницкий.

С 1983 по 1988 годы Малявина отбывала тюремный срок за обвинение в умышленном убийстве. Освободившись из мест заключения, она вернулась к работе в театре и кино. С 1988 года служила в Московском театре «Артист». В 1993 году ей было присвоено звание Заслуженной артистки России. В 2001 году Валентина упала, ударилась головой об пол и в результате травмы потеряла зрение.

В 1949 году я поступил в 6-й класс школы номер 69 Киевского района, в которой в это время в более старших классах учились будущие знаменитые артисты Игорь Кваша, Олег Анофриев, Валентин Никулин. С первыми двумя я так и не познакомился, а с Валей Никулиным, с которым мы жили в соседних домах, мы стали друзьями на долгие годы.

Игорь Кваша

Олег Анофриев

Валентин Никулин

Школьные годы мои проходили на улице Вахтангова, в двух шагах от театра. Естественно, что такое соседство не могло не отразиться на моих интересах и способностях. Я ходил по нашей улице и с наслаждением вдыхал в себя воздух искусства. С каким восхищением я смотрел на настоящих артистов, которых постоянно встречал около театра!

В то время, правда недолго, в репертуаре театра Вахтангова было только три спектакля – «Крепость на Волге» (автор Илья Львович Кремлёв), «Великий государь» (автор Владимир Александрович Соловьёв) и «Накануне» (автор Иван Сергеевич Тургенев). Благодаря дружбе с детьми артистов-вахтанговцев, я смотрел все эти спектакли по нескольку раз. Естественно, «главными» были два первых спектакля, так как соответствовали тогдашнему духу времени.

«Крепость на Волге» – это спектакль про Сергея Мироновича Кирова, который, став в феврале 1919 года председателем временного революционного комитета в Астрахани, возглавил подавление «контрреволюционного мятежа». Главную роль, самого Кирова, исполнял легендарный Михаил Степанович Державин, отец Миши Державина. В последующих спектаклях театра Михаил Степанович играл ещё много главных ролей. Почему-то врезалось в память, как он, стоя у открытого окна над служебным входом театра в костюме доброго Леонато из «Много шума из ничего», говорил кому-то, что «сегодня в театре кроме шума – ничего».

Михаил Державин

Михаил Ульянов

Владимир Этуш

Я был свидетелем первых выходов на сцену Вахтанговского театра молодого Михаила Ульянова, ещё студента «Щуки», который стал подменять Михаила Степановича в роли Кирова.

В той же «Крепости на Волге» в своей первой «кавказской» роли предстал перед зрителями молодой Владимир Этуш. Он играл там командира дивизии, грузина Коберидзе и говорил, конечно же, как через много лет в «Кавказской пленнице», с кавказским акцентом.

«Великий государь» – это спектакль про царя Ивана Васильевича Грозного. В изначальной версии пьесы её автор, Владимир Александрович Соловьёв, показывает царя, как дальновидного правителя, вынужденного в интересах государства применять насилие. В версии 1955 года, в соответствии с новой партийной линией и исторической правдой, царь кается, что погубил много невинных людей.

Я помню, как блестяще играл роль Ивана Васильевича народный артист СССР, Лауреат Сталинской премии, кавалер ордена Ленина, ордена Октябрьской революции, ордена Трудового Красного Знамени Иосиф Моисеевич Толчанов.

Иосиф Толчанов

Михаил Астангов

Николай Гриценко

Долгие годы «визитной карточкой» театра Вахтангова была пьеса Ростана «Сирано де Бержерак». Я помню, как замечательно исполнял заглавную роль неподражаемый Михаил Астангов.

Я помню, как «вкусно» рассказывал разные истории, стоя у служебного входа в театр, незабываемый Николай Олимпиевич Гриценко.

В те далекие годы я вместе со всей театральной Москвой наслаждался игрой молодого, но уже ведущего артиста театра Юрия Любимова, который блистал в роли Кирилла Извекова в пьесах Константина Федина «Первые радости» и «Необыкновенное лето». Как приятно было мне это вспомнить, когда через много лет в Берлине я снова увидел изумительное исполнение всемирно известным Мастером роли Фамусова в «Горе от ума» в интереснейшей постановке Андреаса Кристофера Шмидта!

Я помню семейный дуэт Андрея Львовича и Гриши Абрикосовых в «Фоме Гордееве» Горького, где они играли отца и сына.

Я вспоминаю вторую постановку в театре Вахтангова пьесы Горького «Егор Булычов и другие». Очень трудно было исполнять в ней главную роль после того, как в первой классической, ещё довоенной постановке, Егора Булычова играл Борис Васильевич Щукин, а вслед за ним – Михаил Степанович Державин. На этот раз роль Егора Булычова блестяще сыграл «кубанский казак» Сергей Лукьянов.

Юрий Любимов

Андрей Абрикосов

Григорий Абрикосов

Я помню, как красиво и гордо несла себя по улице в лисьей шубе великолепная молодая Юлия Борисова.

Я помню молодого, высокого, стройного красавца Юрия Яковлева в одной из его первых ролей – в роли Ленского. Правда, не в «Евгении Онегине» Пушкина, а в «Раках» Сергея Михалкова.

Сергей Лукьянов

Юлия Борисова

Юрий Яковлев

Я запомнил на всю жизнь высочайшее искусство Рубена Николаевича Симонова и Цецилии Львовны Мансуровой, Нины Орочко, Николая Плотникова.

Прошло много лет, а я вижу всё это, как сегодня. И я вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю…

С мальчишками, жившими на нашей улице, я гулял по Арбату, играл в футбол и в шахматы, сплетничал о девчонках, ходил по театрам. Пересмотрел по нескольку раз все шедшие в то время спектакли в театре Вахтангова, знал в лицо всех артистов этого театра.

Решил, что у меня есть актёрские способности и в школьные годы любил выступать на вечерах и капустниках, был участником художественной самодеятельности, читал наизусть целые рассказы Чехова, Зощенко, Ардова. Декламировал много стихов, главы из «Василия Тёркина» и «Страны Муравии» Твардовского. Играл в самых разных пьесах, от Сафронова до Пушкина, рядом с будущими профессионалами, в дальнейшем – народными артистами. Помню, например, что в сценах из «Бориса Годунова» Пушкина мне поручили роль летописца Пимена, которого я играл в мамином платье.

А потом уже, будучи студентом совсем не театрального института, сам начал писать тексты для капустников, тексты для начинающегося в то время КВН, репризы для тех же будущих народных артистов.

Но это было уже потом, а в школьные годы я просто получал удовольствие от дружбы с Мишей Державиным, Славой Шалевичем, Шурой Ширвиндтом, Митей Дорлиаком и другими ребятами.

А ещё в доме напротив жили девочки – дочки актёров. Ну и конечно, я влюбился. В восьмом классе я был влюблен сразу в трёх – в Аню Державину, Таню Пашкову (дочку народной артистки России Галины Пашковой) и Машу Журавлёву (старшую дочку замечательного чтеца Дмитрия Николаевича Журавлёва). В девятом классе Машу я разлюбил, но Ане и Тане продолжал оставаться «верным».

До конца десятого класса жизнь моя была ужасно трудной – я любил двух и разрывался между ними. В течение этих двух лет наш любовный треугольник много раз становился многоугольником за счёт моих новых знакомых девочек и их многочисленных мальчиков. А к началу моей институтской жизни моя любовная жизнь облегчилась, так как Таня серьёзно увлеклась Юликом Димантом (первый разряд по самбо!), и мы с ней расстались. А с Аней стали дружить ещё крепче. С Мишей и Аней Державиными я дружил отдельно, хотя часто ходил к ним домой, писал им обоим (но раздельно!) стихи, вёл умные беседы с тётей Ирой, их мамой, учил почти всем школьным предметам их маленькую сестрёнку Таню. До сих помню мой первый стишок, посвящённый Мише. Помню и дату, и повод его написания. Это было 15 июня 1951 года, Мише исполнилось 15 лет. В стихе, конечно, отражалась и личность автора.

Он красив, высок и строен,
Жаль, нет шпаги и ремни.
Всех красавиц он Достоин
Точно также, как и я.

А вот Ане в день её 16-летия, 7 декабря 1953 года я написал уже более «серьёзный» стих:

Ань! Тебе в твой день рожденья,
День прекрасный и трагичный,
Я желаю наслажденья
И в любви, и в жирна личной.

Аня делала вид, что не знает о моей дружбе с Мишей. Миша делал вид, что ничего не знает о нас с Аней. Жизнь шла весело и увлекательно! Мы жили интересами нашей улицы и не замечали ничего вокруг.

Шли пятидесятые годы. В школе я был круглым отличником. Все школьные науки давались мне легко, у меня не было любимых и нелюбимых предметов. Кроме учёбы в школе я серьёзно занимался шахматами, и к концу десятого класса у меня был уже первый разряд. В школе у меня появилось много новых друзей, как в моём классе, так и в соседних. С Фимой Коганом я дружил до его смерти. Теперь я поддерживаю дружеские отношения с его дочкой. С Сеней Глуховым и со Славой Богусевичем я дружу до сих пор, то есть больше 70 лет.

У нас были прекрасные педагоги: учитель математики Александр Абрамович Шершевский, учитель русского языка и литературы Израиль Наумович Шенкман, учитель английского языка и замечательный классный руководитель Вениамин Маркович Боер. Именно благодаря им мы получили крепкие основы знаний, которые помогали нам как во время учёбы в институте, так и в дальнейшей жизни. Фима стал директором школы, Слава – полковником, Сеня – лауреатом Государственной премии за разработку барокамеры для космонавтов.

В 1952 году мальчишки девятых классов нашей 69-й мужской школы начали дружить с девчонками девятых классов 70-й женской школы. Был организован общий танцевальный кружок, где мы разучивали па-де-грас, па-де-патинер, краковяк, венгерку и другие исключительно бальные танцы. Естественно, что о буржуазных танцах танго и фокстроте не могло быть и речи. Кроме того, нам разрешили устраивать общие праздничные вечера.

И мальчики, и девочки были очень довольны. Начались новые отношения. Появились «парочки». Через несколько лет Фима Коган женился на Алле Борисовой, а Лёша Гиппиус женился на Кате Дмитриевой. Я некоторое время дружил с Инной Астрахан, потом мы почему-то потеряли друг друга из вида, а потом, спустя много лет, снова встретились, как два профессора РГУ НГ (Российского государственного университета нефти и газа).

Несколько слов о семье Кати Дмитриевой. Её родители были художниками по текстилю. У Кати был старший брат Коля, который родился в 1933 году.

Коля Дмитриев начал рисовать в 1939 году. С 1947 года увлёкся работой в технике акварели. Народный художник РСФСР, Лауреат Сталинской премии Георгий Семёнович Верейский заметил дарование мальчика и прислал ему книгу-альбом «Рисунки В. А. Серова» с надписью: «Будущему художнику Коле Дмитриеву».

В 1948 году Коля был переведён в третий класс Московской средней художественной школы имени Василия Иановича Сурикова (МСХШ), где он учился два года у педагога Антонины Петровны Сергеевой, ученицы Валентина Александровича Серова.

Сюжеты для своих работ он находил буквально повсюду – в родных арбатских дворах и переулках, в деревне, куда выезжал на летний отдых. Писал пейзажи, натюрморты, портреты близких и знакомых, многофигурные композиции, чудесно изображал бытовые сценки. Он умел передать красоту изменчивых состояний природы, непогоду и яркое солнце, дыхание полей, прозрачность берёзовой рощи. Все его акварели, даже «пасмурные» и «вечерние», были пронизаны светом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.