Альманах «Российский колокол». Спецвыпуск. Часть 2-2021. Премия имени Н.С. Лескова. 190 лет со дня рождения

© Литагент «ПЦ Березина», 2021

ALE

Алёна Владимировна Чеботарёва. Псевдоним ALE. Родилась в небольшом городе Серове в Свердловской области. Живёт и по сей день там. Окончила одиннадцать классов, затем Краснотурьинский колледж искусств по специальности «дизайнер». После получила высшее образование в Екатеринбурге, в РГППУ, по той же специальности.

Начинала, как и большинство авторов, со стихов. Увлеклась их сочинением в старших классах и не представляла, как можно писать многотомные произведения. Но однажды попробовала себя в жанре рассказа. Постепенно малой прозы в её творчестве становилось всё больше, и в итоге получилась книга объёмом около трёхсот страниц.

Писатель, Начало

«Всё или ничего!» – говорите вы.

Возможно. А вообще разве может быть иначе? Ты или делаешь, или сидишь и смотришь в потолок. Другого выбора и не существует в жизни.

Нельзя ведь, лёжа на диване, «прибирать» крошки, имитируя работу. Не обманывай сам себя – это не работа. Для других – конечно, можешь похвастаться и сказать, вот я такой хороший, всё могу: и работать, и тут же отдыхать…

Они даже могут сделать вид, что поверили каждому твоему слову. Но тогда не оборачивайся, уходя, ведь, я уверена, тебе не понравится эта сцена без твоего участия.

Запомни: она уже изменилась, как только ты покинул её. Там действуют другие правила, в которых ты можешь быть всегда неправ и виновен во всём. И неважно, что ты не знаешь даже, о чём идёт там речь, ты всё равно виновен. Ты уже осуждён их мнением.

Но всё снова изменится, как только твой силуэт опять покажется из-за тени тяжёлых штор, скрывающих истинную суть происходящего от зрителя.

И знаешь, отчасти мы все участвуем в этом великом фарсе «на сцене жизни», так как не привыкли показывать истинных себя.

Мы показываем только то, что хотят увидеть все окружающие. И может, и правильно всё это, ведь среди толпы зрителей есть и те, кто знает тебя искреннего, настоящего. Этот человек, увидев «спектакль», посмеётся от души или поплачет. И это всё уже станет неважным.

Но не забывай, что он тоже смотрит на тебя и ты просто не можешь, оскорбив на сцене, ждать прощения после. Он, может, и простит, если сильно любит. Он на это способен, ведь не так сложно простить, когда и правда любишь.

Только все остальные будут помнить! Поэтому, простив, этот близкий человек уйдёт, чтобы ты оставался таким, как расписывал себя в «спектакле», дабы не уронить тебя в глазах этих зрителей, хлопавших тебе.

Ему будет больно, но он не сможет остаться, и вернуть его тоже не получится.

Тогда придётся в этой толпе искать того, кто хоть немного сможет быть похожим на уже ушедшего. Хочешь того или нет, но ты всё равно будешь сравнивать их. И никто не знает, останется этот «новый» с тобой, когда поймёт, кто ты настоящий. Поддержит ли? Сможет ли уйти, перечеркнув собственное счастье ради твоего?

Не сможет!

Не доказывай себе обратное, иначе потом взамен разочарование перевесит всё и вырвется с неистовой силой, сокрушая построенные плотины лжи.

Как после потопа, останутся только разбитое сердце и растерзанная душа в обломках собственных оправданий.

И тогда ты поймёшь, что лучше было сразу себе признаться во всём, чем строить эти ложные иллюзии. Было бы больно – не спорю, но разве смотреть на «обломки» легче? Нет, только больнее… Ты просто оттягивал тот момент, накапливая боль.

Переживи её сразу, пока ты точно знаешь, из-за чего страдаешь. А потом всё изменится, возможно, и причина переосмыслится. Зачем потом что-то выдумывать? Ты сейчас страдаешь!

«Просто сказать, советы может давать каждый!» – крикнете вы мне в ответ.

А я и не даю вам советы, как жить. В моей жизни достаточно обвинений, и добавлять ещё больше как-то совсем не хочется. Я просто сказала, что у меня на душе возникает, как только вы начинаете говорить за моей спиной.

Говорите, говорите, не стесняйтесь. Я ведь знаю, что, как только я рядом пройду, ваши рты закроются при виде меня. И мне этого достаточно. Большего и просить не стоит. Да и что вы можете дать, кроме оскорблений и клеветы? Пожалуй, ничего.

Поэтому помните, что вы мне сказали: «Просто сказать, советы может давать каждый». Не учите меня своей жизни.

Моя жизнь отличается от ваших, и прожить её без вашего участия я как-нибудь сама смогу. Не нужно врываться, как нежданный сквозняк, и говорить, что так и должно быть. В своей жизни только я принимаю решение, должно так быть или это ваша ненужная выдумка.

Да, я вздорная, вредная и много вам перечу. Принимаю решения исходя из ситуации, для собственного блага.

Пусть некоторые из них принимаю вам назло – это не делает меня плохой для всего мира. Я такая лично для вас. Не решайте за остальных!

И меня не изменят ваши слова. Не старайтесь так, уже больно смотреть, как вы синеете от злости от каждого слова.

Закройте уши, если вам неприятны все они, пройдите мимо. Не поверите – проблема решится сама собой. Я останусь собой, не оскорбив при этом всей вашей «веры».

Не буду разрушать песочный замок, построенный вами и выдаваемый за самый надёжный в мире.

Хотите – верьте. Я буду видеть всё по-другому, как и мои дети.

«Она сумасшедшая, не слушайте её слов!»

Да, возможно, в этом вы правы – мне давно пора в дом для душевнобольных. И не поверите, я бы с радостью отправилась туда. В место, где я буду подальше от вас и вашего мнения. Требовать слишком много там тоже не будут. Так что, если выбирать, жить с вашим «обществом» или вдали от него, я, без сомнения, предпочту второе.

Никто уже не будет мне тыкать и говорить, как поступать. Будет больше времени предаваться радостным, пусть и несбыточным, мечтам.

Да даже если я буду говорить со стеной, никто косо на меня не посмотрит, ведь такое поведение весьма обыденно. «Стена» – более интересный собеседник из всех светских новостей, повторяющих одно и то же, но с разной вариацией имён: один поссорился с другим, кто-то с кем-то подрался, развёлся и снова женился.

Не смотрите на меня так косо, скоро просверлите дырку.

Ведь среди всех есть и те, кто согласен со мной! Они просто молчат, не решаясь высказать хоть одно слово против.

«Чего ты добиваешься? Хочешь стать героем и разрушить всю “несправедливость” вокруг себя?»

Ничего я не хочу, кроме как просто жить. Чтобы просто жить без вашего вредного для меня участия. Вычеркните меня из своего мира. Для меня не будет всё это такой уж большой проблемой.

Я даже буду рада.

У меня есть свой мир, где вам, возможно, и найдётся место, но… в нём действуют мои правила, которые вы пока не то что не принимаете, но полностью отрицаете даже возможность их существования. Так что мне нечего вам больше сказать, и слушать вас тоже больше совсем не хочется…

Поток мыслей закончился. Поставив точку и отложив ручку, девушка на мгновение закрыла глаза.

Сон пришёл быстро. Она так и уснула с включённой лампой за столом.

Эта ночь принесла ей облегчение и последующий покой.

После той встречи девушка постепенно начала меняться, словно кто-то вдохнул в неё новую жизнь. Она стала снова жить и улыбаться, продолжая время от времени выплёскивать свои эмоции в словах, написанных лишь для неё самой.

Сергей Бочаров

Хотя автор родился в Павлодаре (Казахстан) «холодным летом пятьдесят третьего…», всю сознательную жизнь он провёл в Новосибирске, который покидал только два раза (срочная служба в Венгрии и три с половиной года работы на Камском автозаводе в Набережных Челнах). С 1987-го был руководителем городского клуба любителей творчества Высоцкого «Нерв». Стихи начал писать в пять лет, в шесть лет бросил, но мозговая извилина, ответственная за творческую деятельность, сохранила страсть к литературе до настоящего времени. Первая книга «Записки племенного кота» вышла в 2016 г. В ней автор посвящает читателя в таинства судьбы шотландского племенного кота Жана Клода на фоне нашей не совсем безгрешной жизни. В 2019-м выпущено продолжение – «Записки последыша». А в 2017 г. издан сборник рассказов «Век бы мне Парижу не видать!».

Юбилей юбилея

Ленке С.

Юбилей не всегда праздник, но всегда повод что-то вспомнить. В 2015 году отмечалось тридцатилетие принятия так называемого горбачёвского сухого закона. Достоверно он назывался так: Указ Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом, искоренении самогоноварения» – и был принят в мае 1985 года. А в июне того же года случилось другое тридцатилетие, которое я не могу забыть до сих пор. Получилось как-то символично – тридцатилетие того тридцатилетия…

День был благодатный: вечер летней пятницы, солнечно, но не жарко. Слабенький и ленивый ветерок даже не играл с коротенькими юбчонками чересчур смелых представительниц лучшей половины человечества.

У Ленки, подруги жены, был день рождения – тридцать лет. Юбилей. Нетерпеливые гости пришли раньше, чем их приглашали, поэтому не всё ещё было готово. Всех смыслящих в кулинарии отправили на кухню готовить из того, что было. Сама же именинница, взяв меня как носильщика, пошла в близлежащий магазин за водкой и недостающими продуктами. Это был универсам напротив кинотеатра «Победа».

Первым делом заняли очередь в винно-водочный отдел, и весьма удачно: перед нами было всего человек сорок. Очередь двигалась быстро, но не сокращалась, а, наоборот, увеличивалась. За нами уже заняли, и мы пошли в продуктовый зал. Там долго не задержались – выбора такого, как сейчас, не было, – взяли то, чего не хватало для сервировки стола, оплатили покупку в кассе и переместились в нашу очередь за водкой. Отстояв минут десять, мы очутились наконец-то перед самым главным на данный момент человеком во всём универсаме – продавцом винно-водочного отдела. Деньги были у Ленки.

– Две бутылки водки, пожалуйста, – сказала она продавщице и подала той десять рублей.

– Водку продаём только по достижении покупателем восемнадцати лет! – заученно выпалила продавщица, оглядев Ленку бесстыдным и недобрым оценивающим взглядом. – Так что, девочка, проходи и не мешай добрым людям отовариваться. Вам что, молодой человек? – обратилась она уже ко мне.

Пока я стоял в очереди, успел хорошо рассмотреть нашу благодетельницу. Ей-то точно было лет тридцать, но выглядела она старше: широкое одутловатое красное лицо, бесцветные глаза, непонятная бесформенная причёска, ярко накрашенные малиновые губы. К своим годам она успела достаточно располнеть, хотя толстой ещё не казалась.

– Нет, ну интересно! У меня день рождения сегодня – тридцать лет, а вы мне такое… Меня гости за столом ждут!..

Конечно, Ленка и так выглядела моложе своих лет, но сейчас даже я засомневался в её возрасте. От внезапно нахлынувшего волнения она покрылась прекрасным детским ярким румянцем, и многие, наверное, не дали бы ей и пятнадцати. Но продавщица не думала сдаваться.

– Паспорт давайте, а потом возмущайтесь! – громко рыкнула она в сторону очереди, чтобы все слышали.

Действительно, с введением указа продавцы стали чаще спрашивать у покупателей паспорта, дабы самим не попасть в наказуемое положение. До восемнадцати ни-ни.

– Лен, да ну её! Давай деньги – я возьму, – попытался я как-то выбраться из этой ситуации, но не тут-то было.

– А вам, молодой человек, не стыдно? Вас надо привлечь за растление малолетних! – рокот продавщицы накрыл всю очередь, до последнего человека.

Она действовала по всем неписаным правилам философии очереди. Мы все не любим, когда перед нами возникают непонятные ситуации. Достаточно одного слова – и очередь начинает шипеть, как кусочек карбида, брошенный в лужу. А взрывоопасность водочной очереди вообще непредсказуема. Сработал «испорченный телефон»:

– Да что там впереди безобразничают?!

– Мужик какой-то с малолеткой водки пытался купить…

– Милицию вызывайте, а то простоим так до закрытия, самим не хватит…

– Нам и так не хватит – они хотят двадцать ящиков на свадьбу взять…

Щупленький дедок, стоявший недалеко от прилавка, решил разрядить обстановку и воззвал к милосердию продавщицы:

– Да не мучайте вы даму. Продайте ей водки. Я её хорошо знаю. Мы с ней ещё в детский сад вместе в одну группу ходили…

Нарастающий гул было затих, послышался смех, но…

– А тебя, дед, если будешь возникать, самого пошлю за паспортом! – послышался угрожающий голос с противоположной стороны прилавка.

Дедок быстро исчез в складках очереди.

Сзади начали потихоньку напирать: «Не берёте? Освободите место! Дайте другим отовариться». Эти и другие возгласы стали сплетаться в недоброе гудение.

Я ещё раз попытался взять деньги у Ленки и закончить весь этот балаган: дома нас действительно заждались гости. Но в топку женского гнева закинули слишком быстровоспламеняющиеся сомнения, и, сколько кому лет, уже не имело никакого значения. У неё только что нагло отобрали конституционное право быть покупателем и требовали доказать то, что уже двенадцать лет являлось юридически доказанным.

Хозяйка прилавка уже успела, наверное, сравнить себя с Ленкой, потому что в её глазах просто искрилась бешеная женская зависть, которую я нормальными словами и выразить-то не смог – только нехорошими жестами и хорошим матом.

Продавщица вытянула вперёд свою руку и махнула кистью в сторону выхода: мол, всё, до свидания.

– Серёга! Стой здесь! Держи очередь! Я скоро! Сейчас я ей… – Ленка развернулась и быстрой походкой пошла из универсама.

Я стал пропускать очередников, приговаривая каждому: «Это моя очередь, но я вас пропускаю, пока спутница моя не вернётся».

Никто даже слова не сказал: все были довольны, что «пробка рассосалась» и движение мимо прилавка пошло с прежней скоростью. Но не все отоваривались и уходили. Двоих я заприметил сразу. Сначала, отойдя от прилавка к стоящему возле окна столику, где покупатели перекладывали покупки из магазинных корзин в свои сетки и сумки, задержался седовласый худощавый старичок. Большие квадратные очки придавали ему строгий вид. Затем рядом остановилась маленькая кругленькая бабулька, похожая в своём пёстром платьице на разноцветный мячик. Они встали по разные стороны стола и чего-то стали ждать. Потом я понял: они ждали, чем это всё закончится.

Тут же крутился неопределённого возраста человек в сильно помятом, но не лишённом былого франтовства костюме. Он «стрелял» у всех мелочь на бутылку. Ему мало кто давал – в основном посылали подальше.

Дом именинницы был в двух шагах от универсама. Рекордсмен мира в беге на короткие дистанции успел бы обернуться туда и обратно два раза за одну минуту. Ленке же в своих расчётах я выделил пять минут. Но женщины тем и прекрасны, что не поддаются никаким математическим действиям…

Она появилась в универсаме через пятнадцать минут.

Я пропускал очередного покупателя, когда вокруг всё замерло. Кассовые аппараты в зале перестали выбивать чеки и замолчали в ожидании какого-то чуда. Мне невольно пришлось обернуться…

Очередь стояла по стойке смирно. Мимо неё шла Ленка, широко размахивая правой рукой, в которой она победоносно несла свой паспорт. Можно было начинать писать новую картину: «Явление девы Елены перед ошарашенной очередью винно-водочного отдела центрального универсама».

Так вот почему её долго не было. Она успела сменить уют заморских штанов (джинсов) на обворожительное очарование оранжевой мини-юбки, сшитой будто из лепестков ромашки. Вместо шаркающих кроссовок к прилавку торжествующе цокали новенькие белоснежные туфельки на шпильках. Особо привлекала внимание безрукавная белая гипюровая блузка. Она была почти прозрачная. Зрачки мужской части очереди мгновенно расширились, а животы втянулись.

Это мне казалось, что именинница долго ходила, а любая женщина сочла бы это за мировой рекорд. Успеть в такое короткое время полностью переодеться, накрасить ресницы, подвести глаза, сделать из мальчишеской стрижки симпатичную женскую причёску, напомадить ярко-алым цветом губы, найти паспорт и прийти в магазин, не запыхавшись, – это действительно о-го-го!

Ленка, придерживая левой рукой строптивую юбочку, подошла к прилавку.

Они стояли по разные стороны этого прилавка, как дуэлянты у барьера, с застывшими лицами и молчали. Истина против зависти.

Обычно в такие моменты говорят, что слышно было, как летают мухи, но даже они стеснялись нарушить своим полётом важность этого мига. Две из них сидели на пыльной пробке бутылки алжирского красного сухого вина, стоящей на верхней полке (эту гадость не брали даже последние алкаши), и тихим шёпотом вели беседу:

– Вот это да! Слышь, Мушка, я всю жизнь считал, что люди – это злобные, ужасные и самые противные существа на нашей планете, а вот увидел такую красоту и сам захотел стать человеком… И улететь с ней далеко-далеко на крыльях любви, – глядя на Ленку, пропел Мушкин друг.

– Ах ты, кобель крылатый! Я те крылышки-то обломаю! Размечтался тут у меня! – Мушка тихонько цыкнула и почему-то тоскливо и сочувственно посмотрела вниз, на продавщицу.

Первый «выстрел» был за именинницей. Она положила на прилавок красный, чуть помятый червонец, потом развернула паспорт на второй странице, где стояла дата её рождения, а с третьей она сама весело смотрела на свою соперницу, и, сжимая крепко двумя руками, приблизила к лицу остолбеневшей продавщицы. У той при виде Ленкиного паспорта сразу отвисла челюсть, обнажив ряд стальных зубов. Тут же моментально оказались рядом те двое, которые терпеливо ждали развязки. Изогнув свои шеи так, что позавидовал бы любой жираф, они разглядели в документе всё, что их интересовало.

– Да! Ей уже есть восемнадцать! Можно продавать! – вынес свой вердикт строгий старичок (наверное, был раньше судьёй) и с чувством выполненного долга удалился к выходу.

– Граждане, милые! Ей точно тридцатник! Сама видела паспорт! – защебетал «разноцветный мячик» и покатился вслед за старичком.

– Две бутылки водки! – уже без «пожалуйста» потребовала Ленка жёстким голосом.

Деревянными, негнущимися руками продавщица подала требуемое и принялась отсчитывать сдачу.

– Не надо! Оставь себе!.. – Это был «контрольный выстрел».

На продавщицу жалко было смотреть.

Я хотел забрать водку и положить в сумку, но Ленка отдала мне только паспорт. Бутылки она взяла сама, но по-особому. Одно время считалось шиком носить бутылки именно так: их брали за горлышко, которое крепко сжималось в кулаке, и несли параллельно полу. Спереди была видна только пробка, а сзади – лишь донышко бутылки с булькающим в ней содержимым. Ленке, с её маленькими кулачками, это давалось тяжело: бутылку всё время тянуло вниз, но она держала эту параллель чётко.

Отойдя несколько метров от прилавка, именинница оглянулась на продавщицу и улыбнулась своей озорной улыбкой. Это было уже слишком. Хозяйка всего этого водочного богатства будто окаменела.

В очереди, наоборот, все зашушукались и провожали Ленку восхищёнными взглядами. Оранжевые лепестки слишком коротенькой юбочки то прыгали по задним округлостям её тельца вверх, то, в такт шагам, ниспадали вниз. Булькающая в бутылках водка создавала ритмический фон. Что же творилось в душе бывшего франта, трудно передать: его взгляд перескакивал с одного донышка на другое, а когда лепестки подпрыгивали вверх, дыхание у него перехватывало. Казалось, махни Ленка мизинчиком – и тот побежал бы за ней, куда она скажет, да что побежал – пополз бы.

Уже подходя к выходу, я остановился и оглянулся. Продавщица так и стояла как каменная, с отвисшей челюстью. Мне даже стало немного её жалко: с таким-то состоянием души у неё сегодня наверняка будет недостача. Но сомневался я недолго. Чей-то шибко страждущий, хриплый голос: «Эй, там, за прилавком! Закрой пасть! Давай обслуживай!» – вывел её из этого состояния и перенёс на другой уровень.

– А ну, сволочи, заглохли все! А то щас устрою вам пятницу тринадцатое!

(Хотя было уже двадцать первое.)

Выйдя из универсама и остановившись закурить, я заметил, как из дверей на свежий воздух вылетели две знакомые мухи и полетели вместе, держась лапками друг за друга.

Видел недавно Ленку. Да… Вот сейчас тридцатник ей можно дать… Ну – до сорока… Но не более.

Сентябрь, 2016 год

Век бы мне Парижу не видать!

С самого детства пословицы и поговорки помогают нам понять, что и как в этой жизни надо делать так, как надо. Но это понимание иногда приходит не сразу. То же происходит с легендами, поверьями, анекдотами и простыми медицинскими диагнозами. Лично я всегда испытываю определённую радость после познания какой-нибудь многовековой истины моими недоверчивыми мозгами. Порой из этого получается почти анекдот. Как-то давно я стоял на балконе третьего этажа обыкновенной панельной хрущёвки на Затулинке в состоянии лёгкого винного дурмана, курил и смотрел вниз. Друзья мои закрыли меня на ключ и пошли в магазин за вином (мы только отслужили в армии и отмечали демобу[1]). Внизу, возле дома, в белой панамке и жёлтеньком платьице каталась на трёхколёсном велосипеде маленькая девочка.

Я долго и пристально смотрел на неё, пытаясь определить её возраст. И вдруг их стало две. Да-да! Уже две девочки в жёлтеньких платьицах и белых панамках параллельно катились рядышком. У меня перехватило дыхание. Я смотрел и боялся моргнуть, чтобы не спугнуть чудесное видение, а они всё катились и катились… На душе стало так радостно, как после успешно сданного экзамена. Что хотел – то получил. Я наблюдал собственными глазами явление, о котором столько много слышал и которое втайне хотел увидеть. Поднявшийся ветер заставил меня заморгать, и видение исчезло: только одна девочка подъезжала к углу дома. Подошедшие вскоре друзья выслушали меня с интересом, потом стали что-то пересчитывать и приняли такое решение: «Этому больше не наливать!».

Некоторые пословицы и поговорки, а также известные афоризмы имеют не только буквальные значения, но и образные. Пример тому – романтическое и красивое выражение «увидеть Париж и умереть». Скольких я видел людей, вернувшихся оттуда живыми и здоровыми, да ещё с довольными рожами! А вот для меня эта фраза приняла буквальное значение после вот такого случая.

Два с лишним года назад с сердечком меня сильно прихватило. Попал в больницу. В палате на пять человек нас было двое. Три койки пока пустовали. Соседу вечером вкололи что-то серьёзное, дали несколько таблеток, и он уснул, равномерно похрюкивая и посапывая. Спал беспробудно. Со мной ещё не решили, что делать: врач должен был назначить лечение только утром, но какую-то гадость дали на ночь проглотить. Настроения вообще никакого не было, а была необычная безысходная тупость угасающего сознания, как будто придавили тебя громадным камнем, выдавливающим из твоего тела остатки жизненной силы и гасящим последние чувственные огоньки твоей искорёженной души. Мысль была одна: «Всё… готовься косточки свои погреть на раскалённой сковородке!» Сознаюсь, грешен был. Но была и «маленькая такая мыслишка», которую никто и слышать не хотел. Она бегала по мозгам и тихим шёпотом кричала: «Э! Нет-нет. Мы ещё сами на сковородке картошечки нажарим! Да под водочку! Да с девочками!» Последняя надежда, но шансов почти нет.

Той ночью было полнолуние, то есть полная власть луны: что она хотела, то и делала. Ровно в полночь эта самая луна тихонько закатилась в нашу палату и осветила своим загадочным и телесно-бесстыдным сиянием все углы и стены моего нового пристанища, особенно высветив дальний от меня угол, куда я смотрел уже долгое время, лёжа неподвижно. Тут угол зашевелился и начал раздваиваться, пока расстояние между углами не стало шириной с дверь. Вспомнил сразу, как у меня двоилось в глазах тогда, на балконе. Сейчас радости не было и в помине.

В проёме между углами появилось чёрное размытое пятно, которое постепенно приобретало чёткие очертания, пока не превратилось в зловещую и всем известную фигуру. Именно так рисуют на картинках старушку смерть. Длинный чёрный балахон с нависающим на лицо капюшоном. В правой руке коса. Моё бедное сердечко совсем перестало стучать, но видеть я стал лучше. Память за одно мгновение выдала мне всё, что у неё имелось на этот случай. А случай этот оказался особенный – он ломал все мои представления об образе костлявой безносой старухи.

Она вышла из угла, сделала несколько шагов в мою сторону и, не доходя до моей кровати, остановилась. Лёгким кивком головы отбросила капюшон на спину и резко отставила правую руку с косой вбок. Полы балахона мгновенно разверзлись, одеяние стало медленно сползать с округлых плеч вниз, пока не задержалось на сгибе локтей. Никакой безносости и костлявости, а тем более старости. Передо мной стояла почти обнажённая молодая женщина.

Необыкновенное совершенство земной красоты, с неземными глазами. Как будто две круглые, красно-чёрно-синего цвета, постоянно меняющиеся картинки из детского калейдоскопа смотрели на меня из-под больших изогнутых ресниц красного цвета. Симпатичный, чуть вздёрнутый носик. Классические маленькие губки были такого же красного цвета, как и ресницы. Всю эту красоту обрамляла любимая женская причёска моей далёкой юности – гаврош, которая не отличалась по цвету ни от губ, ни от ресниц. Гипсовая матовость тела и его строение почти как две капли воды похожи на скульптуру Афродиты из Эрмитажа, кроме двух странных различий. Это небольшие чёрные соски и небольшой красный треугольничек там, где он и должен быть по природе. Из нижнего угла сей притягательной фигуры, как сквозь густой красный туман, виднелась тёмная полоска, которая является самой загадочной чёрточкой женского тела для мужского созерцания.

Моё сердечко вновь тихонечко забилось, а один орган моего тела, самый шибко независимый, вдруг энергично зашевелился, покряхтел и восторженно выдавил из себя: «Ого!».

Коса страшно блеснула своим чуть изогнутым лезвием, на котором в лунном сиянии я заметил несколько зазубрин.

– Ну здравствуй, Сергуня! Я за тобой пришла!

«Ей бы в Большом петь, а не людей по ночам пугать, с таким-то божественным голосом», – подумал я, но на приветствие не ответил.

– Вижу, не рад ты мне. А я ради тебя даже с напарницей сменой поменялась, чтобы к тебе попасть. Сама хочу тебя туда забрать, – она стрельнула глазами в потолок.

– Куда туда?

– Ну не притворяйся только – всё ты хорошо понимаешь! А почему я? Нравишься ты мне чем-то. Вот и решила сделать тебе напоследок одолжение – самому выбрать место последнего твоего упокоения. Понял?

– Да.

– А я тебе разве не понравилась? – поинтересовалась красноволосая.

– Шикарнейшая дама, чего там говорить! Но ты больше приглянулась одному моему органу. Может, к нему тебя послать?

«Вот-вот! Прекрасная получится пара!» – обрадовалась этому предложению «маленькая такая мыслишка».

– Мне даже нравится, как ты хамишь. Я от мужиков в последние их мгновения такого наслушалась… Иногда даже краснею, когда вспоминаю. Ты обратил внимание на зазубрины на косе?

– Да, видел.

– Попадаются ещё железные людишки среди вас. Сейчас поправим.

Она переложила косу в левую руку, подняла правую и выпрямила пальцы. Тут я увидел необычную картину. Вместо ногтей у неё на красивых пальчиках были плоские накладные напильники с перекрёстной насечкой. Взмахнула ими и провела по лезвию несколько раз: туда-сюда. Вжик-вжик – и на нём не осталось ни одной зазубринки. Коса стала как новенькая.

– Эта заточка посвящается лично тебе, – сообщила она мне приятное известие.

«Ну всё! Не удастся моему одному шибко независимому органу повеселиться напоследок в хорошей компании. Хана!» – подумалось мне и всему моему бедному организму. Только одна «маленькая такая мыслишка» твердила одно и то же:

– Не сдавайся! Обмани красноволосую!

– А как?

– Сейчас сообразим! – крикнула она мне и помчалась будить и теребить засыпающие уже многочисленные извилины и извилинки.

Одна из них и шепнула мне интересный вариант.

Красавица с косой посмотрела на меня и ледяным голосом пропела:

– Выбирай, что тебе больше нравится. Клещиха[2]?

– Нет.

– Гусинка[3]?

– Нет.

– Тогда только Заельцовское[4]. Да?

– Нет.

– А что же тогда? – её «калейдоскопики» удивлённо уставились на меня и мгновенно замерли.

– Сент-Женевьев-де-Буа[5]! – с трудом выговорил я.

– Ну ты даёшь! Хитрый какой! Это ж не моя «земля»! Это ж сколько границ, сколько таможен?! Я не занимаюсь транспортировкой…

– Ты спросила – я ответил. Моё слово – последнее! Так ведь?

– Ох! Зря я с тобой связалась, чувствую…

Она достала из левого кармана мобильник розового цвета, нажала несколько кнопок, поздоровалась и что-то спросила по-французски. Потом включила громкую связь, и палата наполнилась весёлой музыкой и хриплым женским французским непрерывным щебетанием. Она внимательно слушала, но выводы делала по-нашему:

– О-го-го! Ну и цены у вас… Так не пойдёт… Так – тем более… А мне, может, скидки какие? Нет? Тогда не надо!..

Красноволосая выключила телефон и, обращаясь ко мне, недовольно произнесла:

– Одна обдираловка кругом. Даже со своих семь шкур дерут. Мне всей годовой зарплаты не хватит тебя туда доставить. – И так глянула на меня, что я сам по себе чуть «боты не завернул». – Я рада нашему знакомству. Ты мне ещё больше понравился. Не получилось в первый раз – буду ждать второго. Учти одно: появишься в Париже – чик, и всё! А пока здесь поживи…

Она так же и исчезла, как появилась. Работа не ждёт. За ней и луна выкатилась из палаты и спряталась за тучку.

Поэтому, ребятки, нельзя мне в Париж! Ни ногой!

Век Парижу не видать!

Здесь пока поживу…

Галина Дейнега

Член Российского союза писателей, регионального Союза писателей Республики Крым, Севастопольского литературного объединения. Кандидат в члены Интернационального Союза писателей. Магистр фонда «Великий странник – молодым» на международном литературном портале «Проза. ру». Печаталась в 48 альманахах (Москва, Одесса, Рязань, Симферополь, Севастополь, 2008–2021). Автор восьми книг (2010–2021).

Финалист, дипломант, призёр международных (Москва, 2008, 2019; Одесса, 2011; Евпатория, 2018; Алушта, 2020), всероссийского (Москва, 2016), городских (Севастополь, 2012, 2017–2021) конкурсов. Награждена почётным знаком призёра от Министерства обороны РФ (Москва, 2016), медалью «Георгиевская лента – 250 лет» от РСП (Москва, 2020).

Хочу жить!
Фрагмент из повести «Три жизни»

В июне 1941 года Игорь, получив московский диплом и направление в Тулу преподавать физику, заехал домой побыть с матерью и восьмилетней сестрёнкой Лианой. Спустя несколько дней прозвучало самое страшное слово. Война!

Игорь отбыл в Тулу.

Вскоре бомбёжки дошли до Днепропетровска. Ревели предупредительные сирены, слышался рокот тяжёлых бомбардировщиков, сбрасывавших смертоносный груз. Грохотали взрывы, вспыхивали пожары, слышались крики, плач. Прожекторы ловили и вели вражеские самолёты. Зенитки посылали снаряды, те разрывались в воздухе, а их осколки со страшным воем падали на землю.

При очередном оповещении о налёте Мария схватила Лиану за руку и потащила прочь из дома. Та с криком: «Пить, хочу пить!» – ухватилась за перила лестницы и упёрлась обеими ногами. Оторвать девочку было невозможно. И вдруг раздался оглушительный взрыв. Бомба, как оказалось, упала во дворе, срезав под корень огромное дерево. Не заупрямься Лиана, как раз попали бы в эпицентр. Мария обняла и поцеловала дочь: «Лялечка, да ты спасла нас! Видно, есть у тебя ангел-хранитель».

Линия фронта стремительно приближалась. Под постоянным обстрелом по Днепру шли пароходы, гружённые до отказа металлом, промышленным оборудованием, людьми, зерном, скотом. Мария тоже собрала вещи, приготовила продукты в дорогу, но выехать из города её семья не успела. Будучи человеком ответственным, не смогла оставить магазин – некому передать товар и выручку.

Ожесточённые бои шли днём и ночью. Огонь действовал опустошительно. Утром 25 августа по громкоговорителю, висевшему на уличном столбе у дома Полозовых, прозвучало: «Выравнивая линию фронта…». Раздался выстрел. Репродуктор умолк. Послышался шум моторов.

Любопытные дети, а за ними и взрослые высыпали на улицу. Подстреленный динамик болтался на проводе. Из-за угла выполз танк с чёрным крестом и остановился у порога. Тут-то и начались потрясения.

На агитационных плакатах, газетных карикатурах врага изображали уродливым, со звериным оскалом, а из открытого люка танка вылез и спрыгнул на землю красивый вылощенный немецкий офицер в блестящих начищенных сапогах. Он небрежно смахнул с рукава какую-то соринку и огляделся. Подошли другие машины, из них выпрыгнули тоже щеголеватые офицеры.

И снова потрясение. Появившиеся откуда-то мужчина и женщина преподнесли оккупантам хлеб-соль. Приветствуют врагов? Как можно?

Немцы, приняв подношение, направились через дорогу к дому, где ранее находилось государственное учреждение. Любопытствующая толпа двинулась следом. Офицер сорвал портрет Сталина, бросил на землю и стал топтать ногами. Его лицо исказилось злобой. Толпа ощутила состояние нервного шока. Вот он, звериный оскал! Взрослые, чуть оправившись от увиденного, потянули детей подальше от ужасной сцены.

С первых же дней захватчики установили жёсткий режим: «абсолютное послушание и жестокое наказание». Объявлено вне закона: «хранить оружие и боеприпасы, поддерживать связь с советской стороной по телефону, телеграфу, оптическим или другим приборам, прятать или помогать солдатам и офицерам Красной армии, фотографировать, держать почтовых голубей, иметь радиоприёмники, контактировать с пленными». В домах отключили электроэнергию и водоснабжение. Начались репрессии, расстрелы.

Оккупантов расселяли по квартирам. У Полозовых поселились три немецких офицера. Двое совершенно не говорили по-русски. Третий, Курт, знал несколько русских слов. Определив, что глава семьи Мария, стал называть её мама.

Жильцы дома опасались, как бы новые хозяева не застрелили пёсика Ральфа. Кличка собаки соответствовала имени немецкого генерала, который часто появлялся в их дворе. Застрелил пса полицай из местных жителей. Взрослые, пытаясь скрыть от Лианы гибель горячо обожаемого ею Ральфа, поспешили закопать труп. Но та узнала о случившемся и так громко рыдала, что успокаивать её сбежались немцы. Они ругали полицая.

Вместо Ральфа в доме Полозовых вскоре появился котёнок, подобранный Лианой на улице; весь серенький, а на лбу тёмной шёрсткой вырисовывалась буква М, что и дало ему кличку – Мишка.

В ноябре бои за Днепропетровск прекратились. Возобновили обучение детей. Школу, где до войны училась Лиана, разбомбили. Пришлось пойти в школу, значительно удалённую от дома. Занятия проводились три раза в неделю. Учебниками школьников не обеспечили. По приказу новой власти в книгах заклеивали картинки, напоминавшие о жизни в Советской стране. Обучение в основном свелось к знакомству с творчеством Тараса Шевченко.

Наступил 1943 год. Мария переживала за сына. За всё военное время от него не было ни единой весточки. На Святки она попросила соседку:

– Аня, погадай. Что там с Игорем? Где он? Жив ли?

– Ты же не веришь моим гаданиям.

Мария промолчала, глядя на соседку влажными от невыплаканных слёз глазами, и Анна, понимая волнение матери, принялась за ворожбу. Глядя на сожжённую бумагу, воскликнула:

– Смотри! Самолёт! Жив твой Игорь! Жив! На самолёте летает.

– Да как же летает? Его не взяли в лётное училище.

– А гадание показывает, что он жив. Что он летает. Ле-та-ет! Верь, Маша. Верь!

Сводки с фронта в город не поступали, но по поведению оккупантов чувствовались фронтовые перемены. Усилились репрессии. Местное население массово уничтожали или угоняли в Германию.

Лиану на занятия обычно сопровождала тётя Серафима, а тут она приболела, и девочка одна отправилась в школу. Дошла до поворота на улицу, спускавшуюся вниз к Днепру, и в страхе остановилась: на столбе висел труп с табличкой на груди – «Партизан». Глянула вниз по улице и застыла от ужаса: трупы с табличками висели вдоль всей трамвайной линии, насколько видел глаз.

Отойдя от шока, всхлипывая, Лиана побежала домой. В тот день в школе учеников, пришедших на занятия, посадили в машины и вывезли неизвестно куда. Школу закрыли. Обучение на этом закончилось.

Мария оставила работу в магазине и занялась вязанием. Изделия обменивала на продукты, которые приносили в город жители пригородных сёл. Женщина, у которой Мария брала козье молоко, увидав Лиану, воскликнула:

– Боже, що ж вона у тебе така худа? Хіба ж так можна? Одні рёбра.

Мария пожала плечами. И вдруг, совершенно неожиданно, женщина предложила:

– А дай мені її хоч на тиждень. Нехай поживе в селі, поїсть.

Мария опешила. Отпустить десятилетнюю дочь? Но кормить-то её нечем. Расспросила женщину о её семье. Узнала, что муж на фронте, живёт с родителями мужа. У самой двое детей: мальчик десяти лет и полуторагодовалая девочка. Записав адрес, Мария отпустила Лиану.

Спустя две недели, прихватив котёнка Мишку, Мария явилась с подарками. Поблагодарив за приют Лианы, Полозовы отправились домой. Вдруг на их глазах рухнул мост. Взорвали немцы. Отступают? Всюду на стенах домов расклеены листовки. Не читая их, прошли в свой дом.

– Мама! Нельзя в город! – испуганно встретил их Курт.

Раздался стук в дверь.

– Прячьтесь! СС!

Курт затолкал всех под кровать, натянул одеяло до пола и впустил непрошеных гостей. На все их вопросы отвечал однозначно: «Nein!» Гестаповцы ушли. Курт пояснил:

– Кто-то доложил. Как вы неосторожны! Всюду же листовки расклеены: «В город не входить. Расстрел».

Как только стемнело, Курт провёл Полозовых через двор к забору и, отодвинув доску, благословил: «Ну, как у вас говорят, с Богом!». И те отправились куда глаза глядят. Котёнок спокойно приютился у Лианы за пазухой. По дороге к ним присоединились несколько женщин с тощим мальчиком лет десяти. Обнаружив на окраине города заброшенный дом, остались в нём переночевать. Собрали ужин из того, что у кого было. А утром нашли в доме небольшие запасы еды и книжку. Как она пригодилась! Её читали вслух, и это помогало не думать о еде. Чтение стало неутолимой потребностью, средством отвлечения от тревожных мыслей.

Так прожили почти две недели. На закате дня к дому подошли вооружённые немцы. Один – молодой, энергичный, имевший вид бывалого вояки. Другой – пожилой, военная форма смотрелась на нём как с чужого плеча. Угрожая оружием, приказали выйти из дома и встать вдоль забора. Выстроились. В центре два скелетика – сжавшиеся от страха дети. Немцы вскинули автоматы, нацелив их на испуганных людей.

Наступили невыразимо страшные минуты ожидания. Своим чутьём, нам мало известным, котёнок понял острую тревогу хозяйки и, свернувшись калачиком, замер у неё на груди.

Лиана чувствовала, что её сердце поднимается всё выше и выше. Вот оно уже стучит в горле. А перед нею огромное багровое заходящее солнце, бьющее лучами прямо в глаза. Пронзила невыносимо печальная мысль: «Я вижу солнце в последний раз. Меня больше не будет…» «Нет! Нет! Нет! – закричало всё её существо. – Хочу видеть солнце! Хочу жить!» И этот крик детской души дошёл до палача.

– Nein! – крикнул пожилой немец и, бросив свой автомат, выбил оружие из рук напарника.

С руганью сцепились они в драке. Осилил старший. Расстрел отменён, но в памяти Лианы останется этот багровый закат. Перенесённый страх вызовет желание спрятаться, убежать от своего военного детства, сделает её замкнутой, немногословной, бесконфликтной.

Арестованных погнали в концлагерь.

Эдуард Дипнер

Родился в Москве. Окончил Уральский политехнический институт (заочно). Инженер-механик.

Работал начиная с 16 лет рабочим-разметчиком, затем конструктором, главным механиком завода. С 1963 г. – главным инженером заводов металлоконструкций в Темиртау Карагандинской области, в Джамбуле (ныне Тараз), Молодечно Минской области, Первоуральске Свердловской области, Кирове, а также главным инженером концерна «Легконструкция» в Москве.

С 1992 по 2012 г. работал в коммерческих структурах техническим руководителем строительных проектов, в том числе таких, как «Башня 2000» и «Башня Федерация» в Москве, стадион в Казани и др.

Пишет в прозе о пережитом и прочувствованном им самим.

Датский сыр

Для советского инженера попасть в Копенгаген так же неосуществимо и невероятно, как в Гонолулу или, может быть, в какой-нибудь Тимбукту. Во-первых, Копенгаген неизвестно где, то ли в Африке, то ли в Австралии, а во-вторых, Копенгаген, это все знают, просто прикол: «Я в этом деле не Копенгаген!». Поэтому, когда Нинка Дротова спросила Люсю: «Где ваш муж, почему не на работе?», а та ответила: «Он в Копенгагене», Нинка нервно рассмеялась и сказала, что шутка эта неудачная и жена должна знать, где муж, а он второй день не выходит на работу. И когда Люся сказала, что это не шутка, он в самом деле в командировке от министерства, Нинка открыла рот и долго не могла сообразить, то ли над ней издеваются эти умники, то ли этот самый Копенгаген действительно существует. Нинка – крикливая и распутная баба из отдела кадров, кадровичка, присланная из органов, чтобы заместить уходящего на пенсию Сергея Михайловича Акопова. Главное, что поручает ей начальник, кроме того, чтобы за всеми присматривать, – это организация советов директоров предприятий, входящих в Объединение. Эти советы собираются два раза в год, попеременно на двенадцати заводах, входящих в состав Объединения. Я не в курсе, о чём они там совещаются, но их организация и проведение – это Нинкин конёк; злые языки говорят, что она и обслуживает директоров на этих советах.

Полтора месяца назад мне позвонила Вера, секретарша начальника:

– Звонили из министерства, вам нужно подойти в техническое управление, к Вараксину.

– Вера, а в чём вопрос? К чему готовиться?

– Не знаю, не сказали. Сказали, что вопрос на месте.

Ничего хорошего от вызова к высокому начальству не бывает. Тем более вопрос на месте. Идёшь, перебираешь в голове все возможные варианты и всё равно не угадаешь, обязательно какая-нибудь неожиданная подлянка застанет тебя врасплох. И не сообразишь сразу, что сказать, а от тебя требуют решения немедленно.

Позвонил начальнику:

– Валерий Иванович, вы в курсе, что меня Вараксин вызывает? В чём дело?

– Не знаю, мне не звонили. Идите. Там, на месте, сообразите.

Здание министерства – четырёхэтажная гранитная глыба сталинской постройки на Большой Садовой, неподалёку – заставляет чувствовать себя пигмеем. Поднимаешься по ступенькам на пьедестал подъезда и оказываешься перед огромными, в два роста, дубовыми двухстворчатыми воротами – назвать их дверьми не поворачивается язык. Если открыть обе створки, проедет колесница, запряжённая четвёркой. Но левая створка всегда заперта, и колесницы, чёрные «Волги» и чёрные ЗИЛы, останавливаются у подъезда, выпуская из чрева своих высокопоставленных ездоков. А ты пришёл пешком и, поборов робость, хватаешься за геркулесову ручку с начищенной бронзой, облицованную дубом, в два ладонных обхвата. Многопудовая створка открывается медленно, но беззвучно и солидно, и ты проникаешь внутрь. Дверь не хлопает тебя по заду, и её, обернувшись и натужившись, ухватившись за такую же ручку, нужно закрыть. Справившись с упражнением «дверь», посетитель оказывается в огромном фойе, перегороженном барьером. Здесь дежурит строгий пограничник с зелёными петлицами. Пропуск изучается долго, подробно и с прилежанием, посетитель начинает подозревать себя в чём-то незаконном, нервно, как Штирлиц на границе, теребит манжет рубашки… Наконец пограничный шлагбаум поднимается, и перед окончательно оробевшим вторженцем открывается ЛЕСТНИЦА. Четырёхметровой ширины (какой поток людей она может пропустить!), с коваными решётками и дубовыми перилами, устланная алым ковром, она вздымается маршами на шестиметровую высоту второго этажа. По коридорам министерства можно пускать поезда метро, позволяют длина и сечение, но вместо поездов здесь снуют люди, беззвучно и солидно открываются и закрываются высоченные дубовые двери, а посетитель бредёт по этому тоннелю с идиотским запрокинутым лицом и полуоткрытым ртом, отыскивая табличку с номером триста семьдесят шесть на баскетбольной высоте.

В кабинете Вараксина, как и положено, с двухметровой высоты окнами, забранными белоснежными фестонами штор, и Т-образным громадным распятием стола посередине, сидели двое. Полуянова я знал давно, ещё по Казахстану, а второй, лысенький и неприметный, оказался Иваном Семёнычем Зубковым из отдела внешних связей.

– Эдуард Иосифович, мы решили направить вас на международную научно-техническую конференцию по металлоконструкциям, наше министерство – постоянный член Ассоциации, и нам предоставлена возможность выступить с докладом на конференции, она пройдёт в Дании в сентябре. Мы посоветовались и решили предложить вам подготовить доклад и прочитать его, на английском языке, конечно. Вы не будете возражать? Мы знаем, что вы владеете английским.

Я не возражал, и Женя Полуянов протянул мне брошюру с надписью IASS 11–14 September, Copenhagen. На третьей странице повестки дня, 13 сентября в 14:00, стоял доклад Минмонтажспецстроя, Россия.

– Значит, так! Поедут трое присутствующих. Переводчика вам, я думаю, не нужно, Иван Семёнович? Вы, Эдуард

Иосифович, подготовите доклад о развитии отрасли в нашей стране, мы вместе его прочитаем и отдадим в бюро переводов. Все организационные вопросы – за Иваном Семёновичем. Как там наши партнёры? Созванивались?

– Да, я звонил Курту. Они готовы с нами работать и будут встречать нас в аэропорту.

– Так введите Эдуарда Иосифовича в курс дела и приступайте к работе.

На научно-технических конференциях, как международных, так и национальных, не происходит никаких научно-технических открытий. За столом в президиуме сидят моложавые, бородатые и очкастые профессора, на трибуну поднимаются очередные докладчики, делают никому, кроме них самих, не интересные доклады, демонстрируют графики и таблицы. Сидящие в зале с серьёзными лицами передают друг другу записки: они, чтобы скоротать время, играют в морской бой или в балду или читают что-то своё. Доклад окончен, вежливые хлопки, из президиума задают какой-нибудь незначительный вопрос – так положено, ведь всё-таки конференция! Иногда случается, что какой-то чудак из зала начинает вдруг дискутировать с докладчиком. Это вызывает оживление, все бросают играть в балду и с любопытством наблюдают за дискуссией. Если перебранка затягивается, из президиума раздаётся что-то вроде «мы считаем, что вопрос исчерпан, господа могут продолжить дискуссию в перерыве», и чинное действо продолжается. Вы спросите, для чего же проводятся эти конференции? Так вот.

Во-первых, исполнительный орган Ассоциации должен отрабатывать получаемые на содержание средства, он организует, публикует и т. д.

Во-вторых, докладчики получают возможность публикации своей никому не нужной исследовательской работы, а это необходимо для защиты научного звания.

В-третьих, и это самое главное, у конференций есть культурная программа!

Тем не менее для меня это было: первой поездкой в настоящую заграницу (Польша и ГДР – не в счёт, тот же СССР, только не по-русски говорят), первым испытанием моего доморощенного английского.

Я еду защищать честь министерства и страны, чёрт возьми!

Наконец, Дания – это же страна Гамлета, принца датского, и великого сказочника Ханса Кристиана Андерсена! И страна сыров. Удивительных, многочисленных, неведомых – от одного упоминания рот наполняется слюной!

И потом, согласно семейной легенде, один из моих предков – отец бабушки по отцовской линии – был шведом (у вас не закружилась голова от этих генетических переплетений?). А от Дании до Швеции – рукой подать через пролив… то ли Каттегат, то ли Скагеррак, надо посмотреть на карте.

Дыхание в зобу у меня спёрло от волнения и радости. Доклад я накатал за день, потом его печатали, одобряли и переводили. Перевод был ужасным. Переводчица из бюро – растрёпанная курящая особа неопределённого возраста, несомненно, иняз по образованию, несомненно, глубокое знание языка Шекспира – была полным профаном в технике. Металлические конструкции она назвала «строительством», а их сварка, по её представлению, должна происходить в кастрюльке на плите. Пришлось мне всё делать заново. Переводчица, пробежав прищуренным глазом мой вариант, только хмыкнула, обдала меня дымом дешёвой сигареты и поставила подпись. Текст я вызубрил наизусть и выступил с ним перед Люсей. Она ни слова не понимает по-английски, но доклад одобрила.

Организация поездки была безупречной. Финансовое управление каким-то чудом достало для нас датские кроны. Между прочим, очень хорошие деньги. Во-первых, на них в Дании можно купить ВСЁ, а магазины у них там… Во-вторых, датские монеты – с дыркой в середине! Если вы собираетесь к папуасам или другим аборигенам Тихого океана, берите с собой побольше датских крон. Из них легко сделать ожерелья на шею, их легко вешать на уши и в нос.

Компания у нас получилась прекрасная: Иван Семёныч оказался добрым малым, а с Женей Полуяновым мы сразу стали друзьями. В аэропорту Каструп нас встречали двое молодых симпатичных датчан, представившихся Куртом Нильсеном и Хансом Нильсеном из компании Ramboll & Mannesman, но не родственники: у них там, оказывается, пол- Дании – Нильсены. R & М – солидная консалтинговая и инжиниринговая компания, работающая по всей Европе. План Вараксина заключался в следующем: объединить усилия министерства и датской фирмы и выступить на конкурсе, объявленном правительством Силаева, последним правительством Советского Союза. Дело в том, что это российское правительство неожиданно обнаружило, что зерно, выращенное и собранное в стране, негде хранить и добрая треть его пропадает, гниёт под открытым небом. Где-то предыдущие правительства, ведомые и направляемые КПСС, недоглядели, недопланировали, недомобилизовали трудящихся на борьбу за хранение, а мобилизовали только на борьбу за высокие урожаи, и вот результат: хороший урожай – бедствие для страны, гниющее зерно нужно как-то утилизировать и как-то списать. Сплошная головная боль. Была объявлена правительственная программа борьбы за хранение зерна, конкурс на лучший проект решения проблемы, и тот, кто войдёт в эту программу, будет обеспечен государственными заказами, и, конечно, будут хорошие деньги. Забегая вперёд, отмечу, что план Вараксина был блестящим. Министерство в лице нашего Объединения представляет мощь заводов, осуществляющих проектирование, изготовление и строительство зернохранилищ, наши датские партнёры облекают всё это в безупречную европейскую упаковку, выполняют экономические расчёты и ведут сопровождение и одобрение. Они умеют это делать с блеском. В любой цивилизованной стране это неминуемо сработало бы, а дальше – взаимные поездки, проекты, стройки! Мы вместе с обоими Нильсенами погрузились в работу, писали протоколы, составляли планы и распределяли обязанности.

Дания – изумительная страна, а Копенгаген – восхитительный город! Мы ходили по восьмиугольной площади дворцового комплекса Амалиенборг, охраняемого гренадёрами в красных камзолах и мохнатых папахах, бродили по торговой улице Стрёгет, по набережной канала Нюхавн, плотно уставленного живописными яхтами, и смотрели на многочисленных бронзовых конных датских королей, покрытых благородной зелёной патиной. А вечером мы с Женей сидели на открытой веранде кафе Carlsberg на морской набережной, рядом с андерсеновской русалочкой. Она, омываемая мелкими волнами, грустно смотрела на наши мешковатые советские костюмы, а мы пили настоящее пиво Carlsberg из высоких бокалов с золотой надписью Carlsberg и чувствовали себя небожителями. В Москве, в отличие от Копенгагена, пиво привозят в бочках из-под кваса, выстраивается очередь с бидончиками и банками, и толстая тётка в грязном халате наполняет эти бидончики из розовой резиновой кишки мутноватой жидкостью с цветом и вкусом позавчерашней мочи. Так вот, пиво Carlsberg ничего общего с этим напитком не имеет, можете мне поверить!

Копенгаген – город велосипедов, все его улицы и набережные уставлены велосипедами, копенгагенцы и копенгагенки едут на работу и с работы на велосипедах, изо всей мочи нажимая на педали. Мы с Женей пили пиво Carlsberg и оценивали датских женщин. Белобрысые датчанки – все на одно невыразительное лицо, но какие у них ляжки! Простите, ножки… нет, всё-таки ляжки, тренированные ежедневными велосипедными прогулками.

По культурной программе конференции нас повезли на шикарном двухэтажном автобусе на север, через всю страну, чисто выметенную, вымытую и уставленную буколическими шале с высокими соломенными крышами. Вы знаете, сколько этим крышам лет? Двести пятьдесят, вот сколько! А солома – хоть бы хрен, ещё двести пятьдесят выдержит! Наш автобус ехал и ехал через бескрайние безлюдные поля туда, где на берегу пролива, то ли Скагеррак, то ли Каттегат, стоит старинный и суровый Кронберг – замок Гамлета, датского принца. А если внимательно всмотреться, то во-о-он там, на другом, дальнем берегу пролива, то ли Каттегат, то ли Скагеррак, можно увидеть Швецию – родину моего дальнего предка. Я напряжённо всматривался в свинцовый горизонт. Швеции не было видно, но она была там, на том берегу, и я помахал ей рукой.

А ещё в Дании, как я и ожидал, изумительные сыры. Они мягкие, сливочные, нежно-перламутрового цвета, тающие во рту. Бесконечное множество разных сортов и оттенков вкуса, но все – просто бесподобные. Нас угощали этими сырами Нильсены – Курт и Ханс, и я, по простоте душевного восторга, выразил своё крайнее восхищение этими сырами. У нас в Советском Союзе существует два сорта сыра. Первый – это просто сыр, если его достанешь и выставишь на стол вместе с салатом оливье. Этот сыр, будучи нарезанным тонкими прозрачными ломтиками и не съеденным вечером, загибается к утру в жёсткую скорлупу. А ещё есть сыр, который плавленый, со вкусом сырого теста. Так вот, датские сыры никакого отношения к нашим не имеют, тоже можете мне поверить!

Да, чуть не забыл! Доклад на конференции я сделал и получил порцию вежливых хлопков. Из президиума мне задали какой-то вопрос, кажется, насчёт покраски профилированного листа, и я что-то ответил. Мой никому не интересный доклад вы можете прочитать в выпуске IASS 11–14 September, Copenhagen. Там, правда, нет моей фотографии, но фамилию мою не переврали. После выступления в перерыве ко мне подошли двое болгар и сказали на хорошем русском, что мой английский превосходен, вот только… ударение нужно поправить. Потом я выяснил, что слово «развитие» я произносил не дивЭлопмент, а дивэлОпмент. Прямо как хлоп в лужу! Какой позор! Кстати, там я заметил, что по-английски очень хорошо говорят: китайцы, русские, немцы, датчане и прочие шведы.

Отвратительно говорят по-английски англичане! Один из них поднялся на трибуну и начал жевать какую-то кашу, я у него ничего не понял.

Время в Дании бежит гораздо быстрее, чем в Москве, наукой это не объяснено, но это факт. Только приехали, в голове – сумбур от впечатлений, и нужно уже уезжать. У нас с Женей оставались деньги, и он сказал:

– Давай не будем накупать разной дребедени, а сделаем нашим жёнам по настоящему ценному подарку. Купим им печки СВЧ!

– Это что такое? – недоуменно спросил я.

– Я читал в одном умном журнале, – поведал мне развитый, в отличие от меня, Полуянов, – что это такая чудо-печь: включаешь в розетку, и она сама и греет, и варит, и жарит. Я даже видел такую в одном доме в Москве.

Печей СВЧ в магазине оказалось великое множество, мы, конечно, выбрали самые дешёвые, так что у нас осталось ещё по сотне зелёных долларов. Когда я привёз эти доллары Люсе, она побледнела и сказала, что их нужно срочно спрятать подальше, лучше зашить в сиденье стула. Но всё обошлось. К нам не пришли с арестом за незаконное хранение вражеской валюты. А печка действительно оказалась чудесной. Она светилась изнутри и рычала. Но на сковородке всё-таки получалось вкуснее.

Материалы на конкурс по зернохранилищам нужно было сдать до Нового года, и мы с Куртом работали в поте лица. Я составлял анализы, делал расчёты, переводил, печатал и посылал в Копенгаген, Курт оформлял, делал бизнес-планы. Всё получалось убедительно и солидно, в любой цивилизованной стране мы точно стали бы победителями. Но в России, увы, конкурсы выигрывают другими путями и средствами, о которых в Европе, видимо, не знают…

Вечером 24 декабря в нашей квартире на шоссе Энтузиастов раздался звонок. Звонил Курт. Он пожелал Merry Christmas, счастья и успехов семье. И ещё сказал: «Вы, конечно, получили наш gift? Как он вам понравился?» Я ничего не понял, но на всякий случай сказал: «Yes, yes, of course, thank you!»

* * *

Hy вот и всё. Загадка рождественского звонка так и осталась бы загадкой, если бы в начале апреля нам не пришло извещение: явиться в *** почтовое отделение за посылкой. Срочно! Что за посылка? Откуда? Мы ничего ни от кого не ждали. На нашей жигулёвской шестёрке мы, заинтригованные, поехали туда. Женщина в посылочном отделении как-то странно и недобро посмотрела и повела нас. В коридоре отделения стоял странный запах. По мере продвижения по коридору запах усиливался, и когда она открыла ключом дверь в то помещение, где, собственно, хранились посылки, оттуда повалил запах. В большом бетонном бункере с трёхэтажными стеллажными полками, уставленными ящиками и свёртками, мы получили… Да-да, это была та самая рождественская посылка, килограммов на шесть, бережно упакованная в датскую плотную бумагу… Я думаю, что она могла храниться там неограниченное время, если бы не благородный датский сыр. Возмущённый таким неуважением к себе, для того чтобы привлечь внимание, он стал пахнуть. Вы знаете, как пахнет мягкий датский сыр, если его положить на четыре месяца в тёплое помещение? Нет, вы этого не знаете, потому что не работаете на российской почте и вам в голову не придёт положить датский сыр на полку. Расписавшись в получении и зажав носы, мы погрузили датский сыр в багажник шестёрки и доехали до ближайшей помойки. Потом завернули за угол и долго проветривали багажник.

Добрый мой читатель! Когда вы поедете в Данию, обязательно насладитесь вкусом тамошних сыров. Но не вздумайте посылать их оттуда посылками или в багаже. Они – датские сыры – этого не терпят. Поверьте мне ещё раз.

Остров Кипр

Этой истории могло не быть, если бы не случай.

Было воскресенье, время приближалось к четырём, и я начал понемногу заводиться. От нашего дачного участка в Поварово до Москвы – тридцать вёрст по Ленинградскому шоссе, а дальше – ещё двадцать по Кольцевой и Алтуфьевскому шоссе до нашей квартиры в Бибирево. После трёх пополудни москвичи, выезжающие в выходные на природу из душной августовской столицы, начинают заполнять своими авто Ленинградское шоссе, превращая поток машин в постепенно уплотняющееся, медленно ползущее и чадящее бензиновое стадо. Если выехать не позже четырёх, то, рискуя, объезжая по правой обочине и нахально подрезая робких дачников на их «москвичах» и «жигулях-копейках», можно добраться до дома за час с небольшим. А если выехать после пяти, то всё превращается в бо-о-ольшую проблему. Скопище машин движется со скоростью пешехода, застревая на светофорах и перекрёстках, уплотняясь так, что и дверь не откроешь в случае чего, и от выхлопных газов режет глаза и першит в горле. Если не случится впереди по дороге никакого ДТП, то доберёшься до дому часа за два-три, а если случится что-либо, то – туши свет и сливай бензин! Правда, есть вариант – это встречка, езда опасная и увлекательная. По встречке ездят только на классных машинах, «москвичам» и «копейкам» тут не светит. А у меня была тогда «пятнадцатая» – то что нужно. Происходит это так: едешь в левом крайнем ряду и ожидаешь. Если встречная свободна (а какой дурак в это время едет из Москвы?), то всегда находится отчаянный, первый вырывающийся вперёд. Тут главное – не быть первым и рвануть, выжав до пола акселератор, за ним. Тут же за тобой выстраивается кортеж из таких же крутых, как ты, и тут тебя поджидают опасности: первая – где-то впереди ГАИ! Они, конечно, тормозят первого, и тебе нужно срочно втиснуться вправо, в плотное автомобильное стадо. Вторая опасность – впереди препятствие, ты тормозишь аварийно и рискуешь получить крепко в зад от едущего за тобой.

В общем, в половине пятого мы наконец собрались, и тут случилась обычная история. Пропала наша собака. Нашу собаку зовут Дэзи. Как героиню Александра Грина. Это маленький чёрный с подпалинами ягдтерьер с бурным темпераментом. У неё есть паспорт, выписанный московским обществом охотников. Если верить этому паспорту, происходит наша собака от благородных германских псов со звучными, труднопроизносимыми именами, но своим легкомысленным поведением, дурными вкусами и повадками она явно недотягивает до столь романтического имени, поэтому мы окрестили её Дэзькой, что, по моему мнению, очень подошло этому взбалмошному существу. Дэзьку трогательно любил весь наш небольшой дачный коллектив. По утрам она совершала ритуальный обход всего участка и везде собирала свою законную дань: косточку от вчерашнего ужина, конфетку, кусочек булочки. Дэзь-ка была бесстрашной, и когда этот чёрный вихрь нёсся не разбирая дороги, поджимали хвосты и сторонились разумные овчарки и злобные цепные дворняги. Единственный конфуз случился у неё с соседкой по даче, сиамской кошкой Маней. Огромные безжалостные немигающие ярко-голубые глаза Мани парализовали нашу Дэзьку, лишали её энергетики. Наши участки разделяла сетчатая изгородь, и два зверя молча, неподвижно часами сидели друг напротив друга, испепеляя врага ненавидящими взорами, пока Маню не забирал наш сосед Виталий.

Мы приезжали в Поварово из Москвы вечером в пятницу, и едва наша машина въезжала в дачные ворота, как нетерпеливая Дэзька с воплем вырывалась из неё и мчалась по садовым дорожкам, объявляя всем, что мы приехали и что её ждут два дня полного счастья. После обеда в воскресенье Дэзька начинала понимать, что хозяева собираются домой, и, чтобы её случайно не забыли, забиралась на капот нашей машины. Но, когда сборы подходили к концу, в последний момент она вдруг вспоминала о каком-то недоделанном собачьем деле… и исчезала.

Так случилось и на этот раз, и я битых минут двадцать разыскивал её по всему участку, пока не нашёл за оградой в дальнем углу, совершающей упоительный танец вокруг дерева, на котором сидела рыжая кошка. А в это время, в эти двадцать минут… вдруг приехал наш сосед наискосок вправо – Тимофей. Последние две недели его не было на даче, а тут вдруг появился – посвежевший, нарядный, с золотистым, явно не северным загаром.

– Тимофей Константинович, здравствуйте, – обрадовалась ему моя Люся. – Под каким же солнцем вы так загорели? Ялта или Сочи?

– Что вы, Людмила Сергеевна. Какая Ялта? Я две недели был на Кипре, там, в Лимасоле, каждый год в августе проходит фестиваль вина, и я попадаю на него уже третий раз подряд.

– На Кипре? – удивилась Люся. – А как вы туда попадаете? По приглашению?

– Да не нужно никакого приглашения, просто покупаю билет на самолёт, в Лимасоле у меня уже есть знакомые, виза туда не нужна. На этот праздник съезжается чуть ли не пол-Европы, в том числе много наших соотечественников. Такого в России не увидишь. А кипрское вино – просто прелесть!

Просто так купить билет на самолёт и очутиться в сказочной заморской стране? Люся была поражена. Нет, мы с ней уже бывали за границей. В Испании. Эту поездку организовывала и оплачивала фирма «Лемекс», которую мы сколотили на обломках советского Объединения. Остальные попытки были робкие и неудачные. Нужно было идти в какие-то туристические агентства, где экзотически одетые в заморские тряпки дамы непрерывно трещали по телефонам и так же непрерывно курили длинные тонкие сигареты. Оторвавшись от телефонов, они награждали нас неодобрительными взглядами и скучными голосами начинали объяснять, как непросто найти место в отеле в Испании и как трудно открыть визу, но мы вам предлагаем шикарный пятизвёздочный отель на Шри-Ланке, правда, это вам обойдётся в… сейчас посмотрим… После чего мы сконфуженно благодарили и покидали обкуренное агентство. А вот так, просто взять и полететь…

Когда я наконец пригнал к машине виноватую Дэзьку, Люся просто набросилась на меня с этой новостью. Ты не поверишь, где был Тимофей! На Кипре! И уже третий раз! Там такое вино! А ты меня возишь по каким-то Испаниям! Я скупо огрызался, потому что шёл уже шестой час и мне предстояло двухчасовое мучение на Ленинградке. И встречка.

* * *

В садовое товарищество мы попали по случаю. И опять случай! Я часто задумываюсь, почему моя теперешняя жизнь состоит из бесконечных случаев. Случайно встретил свою теперешнюю жену, по случайным обстоятельствам мы с ней путешествовали по нашей стране от Джамбула до Кирова, невероятный случай помог нам поселиться в Москве… Добро, если эти все случаи были бы счастливыми, а ведь такие бывают… Я уж не говорю о несчастных случаях. За пятьдесят лет моей работы главным механиком, главным инженером, руководителем работ у меня их было шесть, в том числе пять – со смертельным исходом. Все они не покидают меня до сих пор, стоят перед глазами. Все они были нелепыми, не должны были произойти, но – по каким-то неведомым сочетаниям ошибок – происходили. Ведь живут же люди степенно и размеренно, без всяких тебе сюрпризов судьбы, у них всё просчитано и отмерено на годы вперёд. А может быть, они просто осторожно и обстоятельно обходят стороной эти случаи, как попавшиеся под ноги булыжники, и никогда долго не размышляют на перекрёстках жизни, как васнецовский витязь? Всегда идут по жизни размеренным шагом и только по проторённым и заасфальтированным дорогам?

Так вот, о даче. Мы с Люсей раньше работали в Объединении «Союзлегконструкция», такой вот конторе, включающей шестнадцать заводов по всей стране и ведомственный институт. Наша контора росла, люди прибавлялись, ей стало уже тесно в маленьком одноэтажном особняке, и наш прежний шеф Александр Николаевич Смирнов пробил для Объединения трёхэтажный дом на улочке рядом с Маяковкой. У каждой уважающей себя московской конторы есть садовый кооператив – так назывались тогда дачные участки по шесть соток на брата. Был садовый кооператив и в нашем Объединении, на тридцать членов. Но растущему коллективу было явно мало мест в садовом товариществе, и вот наши многочисленные женщины созвали профсоюзное собрание, на котором обязали нашего нового шефа Клевцова добиться увеличения мест в садовом товариществе для коллектива трудящихся Объединения «Союзлегконструкция». Клевцов крякнул, три дня ходил по кабинетам министерства и наконец принёс бумагу с синей печатью и подписью замминистра. Министерство просило председателя колхоза в Поварово, товарища Русинова, выделить для нужд трудящихся пригодную для садоводства землю в размере четырёх гектаров. Председателем кооператива срочно выбрали помощника шефа Валентина Агафонова, майора в отставке, сумрачного и немногословного мужичка, он всё равно целыми днями ничего не делает, только почту из министерства носит, а пока он будет пробивать участок, мы уж как-нибудь его работу потянем. Русинов долго кричал на Агафонова, что эти столичные только штаны просиживают, а помочь работникам сельского хозяйства – их нету. В общем, запросил он тридцать тонн фондового металла, конечно, за деньги, не бесплатно, их потом удалось сбавить до пятнадцати и реализовать выделенные колхозу по фондам два трактора «Беларусь», тоже, конечно, за деньги. С металлом Клевцов решил быстро, а вот с тракторами был полный аут. Дело в том, что ни один из советских заводов никогда не выполнял план поставок. Нет, конечно, бесчисленным почтовым ящикам: «Сатурнам», «Марсам» и прочим богам войны – попробуй не поставь! Тут же снимут с работы. А вот за гражданскую шушеру никто не наказывал, и процессом реализации фондов занималась многотысячная армия снабженцев – командированных доставал и толкачей. Эти командированные с пухлыми потрёпанными портфелями в руках осаждали железнодорожные и авиабилетные кассы, неделями ночевали в вестибюлях гостиниц в ожидании места и топтались в приёмных и отделах сбыта заводов, льстиво улыбались начальникам отделов и приглашали в рестораны, совали деньги, развращая и без того бесстыдное советское чиновничество.

Но сейчас шёл декабрь 1991 года, в белорусских Вискулях уже подписаны соглашения, после которых все советские разнарядки и фонды накрывались медным тазом. На Минском тракторном заводе командированных толкачей и выбивальщиков фондов из Москвы не пускали даже на порог проходной, а многочисленные авторитетные письма с просьбами и требованиями выбрасывали, не читая, в мусор.

Русинов стоял стеной: или тракторы, или никакой вам земли! Положение осложнилось новой бедой: внезапно обнаружилось, что добрая часть участков прежнего товарищества находится на газовой трубе, где-то там под землёй, и должна быть немедленно освобождена. Спохватились спустя два года! Что думали эти, как их, землеустроители, что ли, когда отводили этот участок? Бедняга Агафонов спал с лица и потерял сон, а женская половина нашей конторы бросила работу и непрерывно митинговала. И тогда бледный, с искажённым лицом и трясущимися руками Агафонов пришёл ко мне.

– Слушайте, Эдуард Иосифович, вы же в Белоруссии работали. Может быть, вы там чем-нибудь по старым связям сможете помочь? А то мне – полные кранты… – Он безнадёжно махнул рукой и опустился на стул.

Я налил ему стакан воды и позвонил Люсе. Втроём мы разработали соглашение: Люся берёт отпуск за свой счёт и едет в Минск. Там ориентируется по месту и нажимает на все доступные рычаги и педали. В случае успеха Валентин Агафонов гарантирует включение нас, проработавших без году неделю, в число членов товарищества и выделяет нам участок по нашему выбору.

Агафонов вскочил с места, замахал руками:

– Да я… да я всё сделаю… Вы не сомневайтесь… Слово офицера!

– Ладно, Валентин, не волнуйся, всё в наших руках.

И у Люси получилось! Получилось, несмотря на полную безнадёжность дела. И снова случай. Проникнув на тракторный завод как представитель из Молодечно, где мы в своё время работали (москвичей на завод не пускали), она узнала, что на складе завода протекает крыша, для ремонта нужен профлист, выделенный по фондам, то есть безнадёжный. Это был шанс! Но для этого нужно было связать цепью обещаний громадную заводскую бюрократическую машину: отдел снабжения – отдел сбыта – производственный отдел, а кроме того, выбить этот проклятый профлист с Киреевского завода, что в Тульской области. И каждый день по нескольку раз звонить по всем этим адресам.

Русиновские тракторы отгрузили в 14 часов 31 декабря, за четыре часа до закрытия всех советских фондов.

И после этого вы будете мне говорить, что не верите в могущество Его Величества Случая?

* * *

В понедельник у меня был обычный строительный день. С утра – разобраться, что сделала за выходные моя бригада из украинцев на монтаже на комплексе «Москва-Сити», в девять – оперативка на том же комплексе, потом оперативка у Кравцова, в родной фирме, потом – разборки с поставщиками пластиковых окон, потом… Словом, около семи вечера я наконец возвращался домой, и в районе Савёловского вокзала моя машина попала в пробку прямо напротив касс «Аэрофлота». Я подумал, что это знак свыше, и приткнулся к тротуару.

– На Кипр? – спросила меня симпатичная молодая кассирша. – Да, мы летаем в Ларнаку дважды в неделю. Вам на какое число? Нет, никакой визы туда не нужно, для россиян, по крайней мере в этом году, безвизовый режим.

«А, – почесав в затылке, подумал я, – почему бы не рискнуть?!» В последние годы мы почти никуда не ездили. Сначала это были строительство дачи, натужная работа на нескончаемых стройках, которые я вёл сам и которые некому было перепоручить, зарабатывание денег на новую квартиру в нормальном для жизни районе, её отделка и благоустройство… Выматывающая жилы московская жизнь. Весь отдых – на даче, согнувшись над грядками. Лишь однажды мы забрали из Минска двух наших внуков и на старенькой машине махнули в Крым. Да ещё одна поездка в Испанию шесть лет тому назад. Люди вон каждый год позволяют себе, – убеждал я себя, – да пусть провалятся эти мои стройки! Махнуть дней на десять на тёплое море, в блаженное ничегонеделание, с кипрским вином, которое, по словам Тимофея, – прелесть. Я прикинул, что за две недели мы управимся со сборами, и вечером выложил на стол перед Люсей два билета в Ларнаку, что на Кипре: туда – на 15 октября, обратно – на 25 октября.

Думал ли я, что эта поездка станет началом наших многочисленных, почти каждый год, путешествий по тёплым морям и солнечным берегам? Что напоённый запахом цветущих олеандров кипрский воздух отравит наши лёгкие, привыкшие к московскому бензиновому смогу, и что зуд дальних странствий отныне поселится в наших ногах? Что весь мир побережий, омываемых тёплыми морями, распахнётся перед нами и любые страны станут нам доступны, только выбирай! Конечно, в пределах наших финансов. У меня есть не блестящий, но вполне пригодный для общения английский, который я выучил самостоятельно, не хуже, чем у Бухмана, учившегося в инязе. Язык выручал меня везде в моих деловых поездках, от Ливана до китайской глубинки.

Свобода выбора и свобода действий – это то, чем мы дорожим. Да простят мои соотечественники мой непатриотизм, но я не люблю общество россиян за границей. Для этого у меня есть основания. В девяностые и в начале двухтысячных, увы, не лучшие представители России, освободившейся от кагэбэшного надзора, мутной волной перехлестнули границы. Рынки Европы и Азии запрудили челночницы – дурно одетые, громкоголосые, нахальные русские бабы, забивавшие самолёты неподъёмными тюками с барахлом. Я встречал в самолётах и в испанских гостиницах пресловутых новых русских – внезапно и неправедно разбогатевших, мордатых, безвкусно разодетых, окружённых пьяными, крикливыми девицами лёгкого поведения. Они эти гаремы возили с собой. Я встречал в автобусах наших, громко и надоедливо хвастающих, в каких только странах они не побывали и как они плевали на этих итальяшек и испашек. Я встречал на углах вечерних улиц зарубежных городов проституток, переговаривавшихся на русском, правда, в большинстве с украинским акцентом. Я встречал на улицах стайки наших простых туристов, ведомых гидом, одетых в мешковатые советские костюмы, с растерянно и опасливо бегавшими глазами. Наконец, неистребимое желание наших людей выпить как следует, потому что отпуск пропадает, не покидает их и за границей, и это напрягает. Мне до остроты больно и обидно за державу. За нашу державу, где умные и образованные люди не могут себе позволить выехать дальше своего дачного участка. За то, что о русских судят по этой людской пене.

За последние годы многое изменилось в нашей жизни, и определить русского человека за границей можно только по родной речи. Увы, мои соотечественники очень редко говорят на других языках.

Две недели пролетели мигом. Мы покупали новые плавки и летние цветные рубашки, приобрели шикарный тёмно-синий чемодан на колёсиках, с выдвижной рукояткой, чтобы выглядеть совсем-совсем европейцами, и русско-греческий разговорник, чтобы объясняться с аборигенами острова на их туземном языке. Не могу похвалиться большими успехами в греческом, но некоторые слова я освоил.

Калимера – это доброе утро.

Калиспера – это добрый день.

Эфхаристо – это спасибо (как у нас в церкви, честное слово).

И ещё – очень круглое, как мячик, слово паракало – с ударением на последнем слоге – пожалуйста.

Дэзьку определили к нашей дочери в Минске, её отвезла туда Люся, для чего я купил ей (Люсе, конечно) билет в вагон СВ. С таким шиком она ездила в первый и последний раз в жизни.

И вот настал день нашего отъезда, то есть отлёта. Тревожная суета в очередях на регистрацию, стояние под сверлящими взглядами пограничников при паспортном контроле – и наконец мы в транзитной зоне, свободные, как птицы перед полётом в южные края; и, конечно, магазины duty free. Ах, эти «дьюти фри»! Соблазнительно выставляющие на полках сверкающие заморские парфюмы и напитки, с элегантными продавцами, предлагающими понюхать и попробовать. В этой тишине, залитой ровным золотистым, без теней, светом и чуть слышной волшебной музыкой, зачарованные путешественники к сказочным островам движутся плавно и неторопливо, говорят вполголоса. Всё это великолепие можно посмотреть на свет, подержать в руках, почитать безупречно строгие этикетки. И купить. Ну кто сможет устоять перед этим соблазном? Тем более что цены там – без налогов и пошлин, почти даром. В отличие от цен в московских магазинах со многими нулями и знаками, там на этикетках – один-два знака. Правда, в долларах, но какое это может иметь значение, если с этого момента они, путешественники, – свободные граждане мира в свободном полёте! И они покупают. То, что никогда бы не позволили себе дома. Коньяки Remy Martin, виски Jonnie Walker, духи Chanel…

Наш самолёт вырулил на стартовую полосу, задрожал от нетерпения, затем, радостно взревев, пробежался по полосе и взмыл. Я открутил колпачок от фляжки Biscuit, налил в напёрсток солнечной жидкости, протянул Люсе. За наш счастливый полёт!

* * *

Итак, мы стали московскими дачниками. Остаток зимы и весна были очень напряжёнными для Агафонова. Как втиснуть в оставшееся малое количество мест всю массу желающих? Тем более что при регистрации кооператива в районе обязали принять двух блатных – начальника Пресненской ГАИ Ивана Григорьевича Подколзина и его заместителя Тимофея Константиновича Сенцова – и отвести один участок под пожарный водоём. Ну и нас с Люсей включить, конечно. Затем пробить проект застройки, утвердить его в Райархитектуре. Пройти многочисленные инспекции: пожарную, экологическую, земельную и т. д. Заключить договор с Энергосбытом на подачу электроэнергии. На собранные с дачников деньги обнести участок забором. Отсыпать и проложить дороги. Разметить и пробить колышками шестисоточные участки, пронумеровать их. Получить и выдать членам свидетельства и ещё многое, многое другое.

Наконец настал долгожданный, вожделенный день – выездное собрание. Наш участок представлял собой вытянутый прямоугольник, крестообразно перечёркнутый главными дорогами – поперечной, от въездных ворот, и продольной. По четырём углам центрального перекрестия располагались самые престижные участки. Левый верхний занял сам Агафонов – наше дачное руководство, два правых были выделены блатным – Подколзину и Сенцову, а левый нижний достался нам с Люсей – за неоценимый вклад в дело приобретения земли. Остальные тянули жребий – квадратные бумажки с номерами из агафоновской шапки.

А земля русиновская оказалась мёртвой. За многие годы нещадной эксплуатации в неё высыпали столько минеральных удобрений и ядохимикатов, что убили в ней всякую жизнь. Даже трава не росла, только какие-то жёсткие колючки. И ядовитый зелёный налёт на кочках бывшей пахоты. Нам предстояло оживить её, напитать навозом и своим потом. А пока дачники бросились строить, чтобы иметь крышу над головой.

Успешнее всего это получалось у нашего главного гаишника Подколзина. Начальник районной ГАИ – ну о-о-очень большая фигура. Как-то мне довелось посетить это учреждение. У меня водительские права забрали, сами понимаете, конечно, не по делу, я ни в чём виноват не был. Ну, я и решил просить помощи у Подколзина, как-никак сосед по даче. Пока я робко сидел в приёмной, ка-а-акие фигуры входили и выходили! Так вот, в ближайшую субботу мы стали свидетелями этого действа. Всеми событиями управляла патрульная машина с проблесковыми маячками. Неумолимыми жезлами они останавливали экскаваторы, самосвалы, большегрузные машины, и вся техника направлялась на подколзинскую дачу. Потом подкатил автобус со штрафниками-пятнадцатисуточниками. Работа кипела. Экскаватор вырыл огромный котлован, загромоздив остальной участок горой земли. Самосвалы везли песок и щебень. Большегрузы – железобетонные блоки и пакеты кирпича. Автокран разгружал всё это. Привезли будку постового, чтобы Ивану Григорьевичу было где укрыться и отдохнуть. Ближе к вечеру на служебном уазике подкатил сам Подколзин, и два милиционера вытащили и занесли в постовую будку ящик коньяка. На следующий день, в воскресенье, состоялось обмытие этого события, с приглашением Агафонова и других ближайших соседей. Компания, конечно, была исключительно мужской. Я отговорился тем, что за рулём и мне вечером в Москву. Подколзин сказал: «Ерунда, не бойся, я тебя в случае чего прикрою». Но тут вмешалась Люся и увела меня по каким-то срочным делам. А вот Валентину Агафонову отвертеться не удалось, и теперь каждые выходные он тяжко страдал от перепоя и грызни жены – хохлухи Анны Сергеевны.

Подколзинский дом рос быстро. Кирпичный, трёхэтажный, нелепый и холодный, как средневековый замок. Отопить его было невозможно, жить в нём – тоже. А через пять лет Подколзина сняли с работы. Его недостроенный дом с пустыми глазницами окон высится мрачным и бессмысленным памятником ушедшей эпохи, а Иван Григорьевич, постаревший и слегка облезший, по-прежнему ютится в будке постового.

Что касается остальных, то каждый строил по своему разумению и возможностям. У нас на участке сразу же появились и стали предлагать свои услуги строительные бригады из Ярославской, Нижегородской и других губерний. Когда-то давно, в дореволюционные времена, бородатые ярославские и нижегородские плотники славились по Москве. Отменно и добросовестно рубили дома, бани и даже церкви, работали споро, заработанные деньги завязывали в тряпочки, везли в родные деревни. Теперешние потомки этих плотников стали шабашниками. Они бродят по Подмосковью, берутся за любую работу и делают её быстро, халтурно и скверно. Выпросив аванс, тут же исчезают, чтобы пропить деньги, не гнушаются прихватить с собой то, что плохо лежит. В последнее время их всё больше теснят бригады из Украины, Молдавии, Таджикистана.

Только один из всего товарищества строил дом своими руками. Дело в том, что я был провинциалом. Нет, я родился в Москве, я москвич в третьем поколении, но вся моя сознательная жизнь прошла в Немоскве. В отличие от москвичей, мы, немосквичи, не избалованы судьбой и не ждём от неё милостей. Мы закалены стоянием в очередях и доставанием еды для семьи. Мы знаем, что никто не придёт нам на помощь, и надеемся только на себя. Чтобы выжить, мы делаем всё своими руками: ремонтируем своего старенького «жигулёнка», сажаем картошку в двадцати километрах от дома, где выделят землю. Мы умеем устроить кладовку в подвале пятиэтажки и построить на дачном участке скворечник из выпрошенных на заводе отходов. Мы даже умеем ночевать в этом скворечнике. Мы оптимисты и романтики. Когда приезжаем в столицу, мы терпеливо сносим недовольное брюзжание москвичей: «понаехали тут» и «Москва не резиновая». Пусть нас презрительно называют лимитчиками и не одобряют нашу правильную русскую речь, в отличие от спесивого московского аканья. Мы жизнестойки, и мы покоряем Москву.

Я был здоровым и молодым (ещё нет шестидесяти) мужиком, и у меня была мечта: построить настоящий, удобный, красивый дом, в который мы будем приезжать после работы, к нам будут приезжать наши дети, внуки и друзья. Наш дом будет самым красивым, самым лучшим: деревянным, рубленым, украшенным резьбой, которую я подсмотрел в вятских деревнях и городках. С мансардой и просторной верандой. А ещё у нас будет баня. Чистая, светлая, с вениками и большим предбанником. Разве я мог доверить эту свою мечту чужим равнодушным рукам? Я позвонил своим старым друзьям в Вятке, и они прислали два лесовоза со срубами шесть на шесть метров, рубленными в чашку, по очень сходной цене. Два дня я разбирал заваленный участок, сортировал брёвна по маркировке. А потом взял лопату и начал рыть котлован под фундамент.

Сначала мои соседи приняли меня за недоумка. Ну как это взрослый человек собирается в одиночку построить дом? Тем более не простой работяга, а инженер, тем более главный. Это же невозможно!

Потом они приняли меня за скупердяя. «Неужели вам жалко денег – нанять рабочих?» – недоуменно спрашивали они меня.

Потом, когда вырос фундамент и начал венец за венцом расти дом, они окончательно впали в недоумение. «Как, откуда вы всё это знаете? Кто вас научил всему этому?» – спрашивали они меня.

Они не могли понять радости физического труда, когда от приятной усталости ноют мышцы и когда работой твоих рук и мыслей осуществляется мечта. Дом рос – два венца в день, четыре венца в неделю. Под каждый венец проложить паклю, обрезать пилой-двухручкой лишние концы брёвен, просверлить и забить нагели. А пока мы с Люсей жили в железной будочке, спали на охапке соломы и готовили еду на костре.

Потом они перестали удивляться чему-либо, только подходили и недоверчиво трогали вставленное на место окно, навешенную дверь. Этот главный инженер мог резать стеклорезом стекло, своими руками настилать полы, вести электропроводку и даже сделал в доме водопровод, канализацию и санузел!

Потом наша семья стала легендой нашего дачного участка, особенно наши внуки. Они приезжали к нам на всё лето, после школы. Со старшим, двенадцатилетним Антоном, мы строили баню, перерубали сруб с размера шесть на размер четыре. В воскресенье вечером мы с Люсей уезжали в Москву, на работу, оставив в холодильнике запас еды на три дня (в среду мы приезжали и готовили снова), а наши внуки с Дэзькой оставались полноправными и самостоятельными хозяевами дачи. Антон был за старшего, и это сильно поднимало его в глазах всей дачной мелкоты. Всё мальчишечье и частично девчоночье население сходилось на нашем участке. Здесь организовывались велосипедные гонки по главному дачному проспекту, походы на купание к ближайшему пруду и, конечно, телевизионные шоу. Естественно, после обеда, когда сделаны все дела по бабушкиному заданию. Дэзька была полноправным членом команды и принимала во всех делах самое активное участие. Самым большим лакомством для всей компании была лапша «Ролтон» в картонных стаканчиках – только залить кипятком и подождать две минуты.

Понимая, что запасы вожделенной лапши заканчиваются, мы приехали в среду вечером. Ворота были закрыты, нас никто не встречал, даже наша собака. Я посигналил. Никакой реакции. Я перелез через забор, открыл ворота, въехал на участок. По-прежнему никого. Мы начали слегка волноваться. Подёргали ручку входной двери. Закрыто. Но изнутри шёл звук. Я встал на чурбак и заглянул в окно веранды. Моему взору предстали семь вихрастых мальчишечьих голов. И одна – чёрная собачья. Они сидели на скамье за столом, а впереди на экране телевизора шёл очередной боевик.

Но однажды наши внуки по-настоящему поразили взрослое население всего участка. Однако это уже другая история.

* * *

Таксист в аэропорту оказался очень словоохотливым (на английском) и даже обаятельным человеком. Я сказал ему «калиспера», чем сразу расположил к себе. Узнав, что у нас нет ни малейшего представления, где поселиться, он тут же заявил, что устроит нас, он знает очень хорошее место, не доезжая Лимасола, на берегу моря, там всё хорошо и недорого. Действительно, море оказалось в ста пятидесяти метрах, и с нас запросили за небольшую комнатушку по 35 долларов за день. Я заплатил за пять дней вперёд, и мы искупались в тёплом вечернем море. Сюрприз ждал нас вечером, когда мы сидели на крохотном балкончике и наслаждались тишиной спустившейся ночи. Вдруг с грохотом отворилась дверь бара или кафе прямо под нашим балконом, оттуда на внутренний дворик высыпала толпа весёлых греков, бодрый голос заорал: «АН, together! Sta-a-art!» («Ну-ка все вместе! Начинаем!»). На полную мощь включилась музыка, греки положили друг другу на плечи руки. Это были сиртаки. Греки танцевали самозабвенно и старательно, двигаясь по кругу, топая и подскакивая, минут двадцать. Потом тот же голос, очевидно распорядителя и организатора, скомандовал: «Enough! All together – inside!» («Хватит! Все внутрь!»). Плясуны, толпясь, ринулись в нутро заведения, чтобы подкрепиться и освежиться, и мы перевели дух. Но не прошло и получаса, как всё повторилось. Те же огненные сиртаки, то же прилежное топтание и кружение. Так продолжалось до полуночи. Мы закрыли двери и окна, но это мало помогло. Сиртаки гремели победно и нескончаемо.

Утром нас разбудило ласковое солнце. Оно вело весёлую и озорную игру с морем, бросая ослепительные всполохи прямо нам в глаза. Песок берега был неожиданно чёрным и тёплым. Мы пошли влево по берегу, по кромке уплотнённого вулканического песка, и набегающие волны дружелюбно омывали наши бледные городские ноги. За ночь море выбросило на берег свои драгоценности – хрустальные сгустки медуз, опаловые раковинки и плоские камешки – затейливо полосатые, розовые, голубые, грифельные. Этих драгоценных камешков набрался уже почти полный целлофановый пакет, когда Люся вдруг сделала стойку: слева послышалась русская речь. На безлюдном пляже на расстеленных домотканых ковриках сидели четверо. Это были москвичи. Принадлежность к московской людской расе невольно притягивает людей за границей, точно членов некоего тайного общества, к тому же море и солнце так обволакивают людей негой и благодушием, что в каждом встречном хочется видеть близкого. И мы разговорились. Двое из этой четвёрки были Душенко – Костя, Галя, и ещё Таня – так они представились, брат и сестра с подругой. Четвёртой была Валентина Николаевна. В отличие от стройных и худощавых Душенко, у Валентины Николаевны то место, где когда-то была талия, давно уже перестало быть таковым. Что придавало ей всеми принимаемую и уважаемую солидность. Все они были лет на десять моложе нас, но это не помешало нам назваться без отчеств, и мы были сразу же приняты в компанию. По имени-отчеству именовалась только Валентина Николаевна. Из-за комплекции. Мы были на Кипре впервые, ничего толком не знали, а четвёрка, оказывается, уже на протяжении последних четырёх лет ежегодно проводила свои отпуска именно здесь и именно в октябре, потому что нет на земле лучшего места и лучшего времени года. Очень приятно знающим и опытным людям брать опеку над несмышлёнышами, и женщины наперебой стали просвещать нас:

– что место, где мы поселились, – не самое удачное в окрестностях и что они знают лучше и дешевле;

– что кипрское вино лучше всего покупать в пакетах и стоит оно здесь сущие копейки по московским меркам;

– что во-о-он там, через дорогу, есть магазин-пекарня-кафе Fat Man («Толстяк»), где пекут и продают совершенно бесподобные пирожки, булочки и пирожные;

– что нам нужно обязательно съездить в Никосию, это столица, туда ходят автобусы;

– что в среду на будущей неделе здесь на берегу состоится концерт народной греческой музыки, бесплатно, но очень занимательно;

– что каждый вторник в Лимасоле проводится экскурсия на винзавод, тоже бесплатно, но очень занимательно, и нам обязательно нужно туда поехать.

И масса других полезных и нужных сведений.

Костя помалкивал и пытливо рассматривал нас. Он оказался Константином Душенко, известным в Москве историком и собирателем афоризмов. Его сестра Галя работала в столице в магазине технической (и исторической) книги. А Валентина Николаевна была редактором ветеринарного журнала и очень гордилась своим статусом. Словом, они были истинными московскими интеллигентами, ненавязчивыми и добродушными, но неохотно покидающими обжитые ими раковины и никогда не делающими резких движений. Они давно дружили, вместе проводили отпуска и в связи с давностью дружбы стали немного уставать друг от друга. Валентина Николаевна скептически относилась к меланхоличному Косте и считала, что он ничего не видит за своими первоисточниками (так у историков называются письменные артефакты). Между ними часто пробегали мелкие искры. Может быть, поэтому они так охотно приняли в свою компанию новых, нейтральных, людей. Редко бывает так, что случайная встреча разных по образу жизни людей (опять случай!) вызывает взаимные симпатии, но это произошло, и с тех пор мы стали видеться каждый день. Мы встречались с ними потом в Москве, и я купил в их магазине «Книгу афоризмов» К. Душенко и «Историю византийских императоров». Стыдно признаться, но с афоризмами я застрял на пятой странице, а до византийских императоров так до сих пор и не добрался. Но всё равно это были интересные и душевные люди, неслучайно Душенки.

Они тут же повели нас на античное городище Курион, неподалёку на холме. Мы бродили среди древних построек, любовались открывшимся видом на море и слушали пояснения Кости.

– Кстати, – сказал он, – у нашей семьи греческие корни по материнской линии. Наша бабушка приехала в Москву в тридцатые годы да так и осталась.

– А у меня немецкие корни, – вдруг заявила главная ветеринарша. – Мой дедушка был немцем, правда давно обрусевшим.

Я не смог смолчать и выложил наши козыри: у Люси прабабушка была гречанкой, а я вообще почти наполовину немец. Таким образом, наша компания разделилась на трёх «греков» и двух «немцев». Таня немного подумала и примкнула к «немцам», у неё, кажется, тоже давно кто-то из предков был немцем. К общему удовлетворению, состоялся паритет – трое на трое, что, по утверждению Кости, исключало возможность межэтнической войны.

Мы переехали поближе к нашим новым друзьям только через четыре дня, я неосмотрительно заплатил аванс. И каждый вечер из этих четырёх дней мы слушали оглушительное сиртаки.

* * *

Дни накатывали и отступали в прошлое, как неспешные волны утреннего моря. Рано утром я бежал на берег, чтобы поплавать, радостный и свежий возвращался в наше новое жилище, где уже проснулась Люся и где упоительно пахло сваренным кофе. Потом мы шли на морской берег, туда же подходила душенковская компания, на мелком чёрном песке расстилались циновки и коврики, мы плавали в тёплом море, грелись на солнце и неторопливо разговаривали. На разные темы. Я впервые встретил живого историка и, конечно, вцепился в Костю. Меня очень интересовала история Московской Руси XIV века, и я засыпал его вопросами. Костя отнекивался: он, видите ли, был специалистом по византийской истории, а его знания по русской истории не очень профессиональны, но под моим напором уступал.

– Вы спрашиваете, – говорил Костя, – как расценить поступок великого князя Дмитрия Ивановича – снять княжескую одежду и в латах простого воина встать в первых рядах в смертельной сече. Понимаете ли, добросовестный историк не вправе давать оценки событиям глубокой старины. Задача историка – наиболее точно, полно и беспристрастно воссоздать и проанализировать события тех дней. А оценивать их… Во-первых, информация, которой мы располагаем, весьма скудна. Ведь, кроме «Сказания о Мамаевом побоище» и «Задонщины», практически не сохранилось ни одного значительного документа, описывающего эту битву. А эти летописи – поэтические, художественные произведения, они дошли до нас во многих списках, зачастую противоречащих друг другу, и мы пытаемся разобраться, что в них правда, а что – художественный вымысел или ошибка переписчика. Во-вторых, обычаи, образ мышления людей того времени разительно отличаются от того, как думаем и поступаем мы. А что касается значения этого сражения для истории Руси, то не всё так очевидно. Казалось бы, великая победа над супостатом, торжество русского духа, но ведь к каким последствиям она привела! На Куликовом поле погиб цвет русского воинства, и великий плач шёл по Руси. А через два года Тохтамыш разорил и сжёг Москву. Я согласен с вами, что в истории мы черпаем патриотизм, через исторические тернии идёт становление нации и государства. Но не всё так однозначно, и кроме исторической науки существуют и живут исторические мифы. Их используют в своих целях политики, и это тоже часть нашего общественного сознания.

Потом мы шли обедать в Fat Man, объедались пирожками и слойками. А вечерами были прогулки по Лимасолу. Неярко освещённые улицы, негромкая музыка, до глубокой ночи заполненные вечерние кафе с официантами в снежно-белых рубашках, подпоясанных красными шарфами (в большинстве сербы), летучие мыши, неслышно и стремительно рассекающие воздух, и… украинские проститутки на перекрёстках. Южный приморский город.

Автобус подвёз нас к воротам винзавода ТЕО, когда ещё не было девяти, и мы с Люсей оказались первыми. Ближе к девяти стали подтягиваться другие любители кипрских вин, и мы начали играть в увлекательную игру: угадай, кто из какой страны. Сначала подошли три очень весёлые бабушки, одетые в линялые юбки и пёстрые кофты, и начали галдеть друг с другом. Им было, наверное, чуть за шестьдесят. «Американки», – по выговору определил я. Мне уже приходилось встречать таких на улицах южных городов. Отработав своё и став retired (пенсионерами), они начинают новую жизнь, свободную от рутинных тягот, взрослых детей и престарелых супругов. Они колесят по миру и развлекаются в обществе близких подруг. Бабушки рассказывали друг другу какие-то весёлые истории и заразительно хохотали. Ровно в девять появилась тридцатилетняя пара. Они были одеты так безукоризненно, что мне стало неловко за мои потрёпанные джинсы. Они подчёркнуто и чопорно сторонились беспардонных американок. За всё время ожидания не произнесли ни звука. Я определил их как англичан. Были ещё какие-то, неопределённой национальности, то ли шведы, то ли норвежцы. Последним подошёл и встал в сторонке совершенно замечательный тип. Редеющие чёрные волосы клоками свисали на его лоб, на бледном лице мученика была написана мировая скорбь. Помятые брюки, несвежая рубашка. Он весь был помятый и скорбный. «Спорим, что он ирландец?» – шепнул я Люсе. В это время отворилась дверь, и к нам вышла миловидная женщина. «На экскурсию? – поинтересовалась она. – Пойдёмте со мной». Нестройной толпой мы двинулись через двор и начали хождение по цехам завода. В огромных чанах бродило виноградное сусло, из которого потом получится знаменитая кипрская «Коммандария» или лёгкая «Афродита».

– Мы используем только виноград, выращенный здесь, на Кипре, и не покупаем дешёвого виноматериала, – с гордостью заявила наша провожатая. – Мы следуем традициям наших предков, которые тысячи лет тому назад подвяливали гроздья, чтобы в них накопилось больше сахара. Поэтому наши вина отличаются от итальянских, испанских и прочих.

Потом мы спустились в подвалы, где в ряд выстроились огромные, в два роста, дубовые бочки. Там в тишине и прохладе отстаивается и набирает силу солнечный напиток.

– Здесь при постоянной температуре, в тишине отстаивается и созревает вино, – рассказывала наш гид. – Да, тишина очень важна для вина, поэтому мы говорим здесь негромко. Вас я тоже попрошу не шуметь. Вино – живой организм, и никто не может точно предсказать, как оно себя поведёт. Поэтому вино выдерживается в этих бочках год, после чего наши сомелье определяют его дальнейшую судьбу. Если через год вино не приобрело особых органолептических свойств, оно считается ординарным, мы его разливаем по бутылкам и пакетам, и оно идёт на продажу. Если же вино удалось, как говорит наш главный сомелье, то оно идёт на выдержку. Почему так происходит, никто не может точно сказать. Может быть, в прошедшем году было больше пасмурных дней и меньше солнца. Может быть, повлияли весенние дожди. Но бывает так, что для созревания винограда складываются наиболее благоприятные условия. Эти года мы отмечаем на этикетках, и это ценится знатоками вин. Выдержанное вино отстаивается в бочках от трёх до пяти лет, и его цена, конечно, уже другая. Но если вино отличается особым качеством, оно переводится в разряд коллекционных. Такое вино выдерживается восемь, десять и более лет. Бутылка такого вина может быть продана на аукционе за очень большие деньги. Если нет вопросов, мы следуем дальше.

Нас повели в цех разлива, где умные автоматы на конвейере наполняли и закупоривали бутылки, наклеивали строгие этикетки.

– Ну вот и всё, – сказала наш гид, – вы уже узнали все секреты производства вина, и самое время нам последовать в дегустационный зал. Там вы сможете оценить достоинства наших напитков. Есть ли вопросы?

Какие вопросы? Наша пёстрая публика, истомившаяся в унылом, но неизбежном топтании по заводским коридорам, заметно оживилась и ринулась вперёд. Уставленный цветами дегустационный зал был великолепен. Высокие окна бросали свет на длинный стол, где в ряд выстроились вожделенные бутылки, высокие бокалы и крохотные блюдечки с мелко нарезанным сыром. Утомлённые экскурсанты быстро заняли места на скамьях вдоль стола, и началось собственно то, ради чего они припёрлись сюда. Быстрее всех действовали американки. Очевидно, они далеко не первый раз были здесь и чувствовали себя как дома. Они звонко чокались и пили за взаимное здоровье. Бутылки быстро пустели, и официантам пришлось принести ещё одну партию. Только английская чета не принимала участия в общем веселье. Они сидели с прямыми спинами и ледяными взорами наблюдали за этой шокирующей вакханалией. Слева от меня сидел мой одинокий и тоскливый ирландец. После второго бокала «Коммандарии» я почувствовал любовь и сострадание к людям. Мне стало жаль моего соседа, и я решил обратиться к нему:

– Извините. Вы так грустны, могу ли я вам чем-либо помочь?

– Ах, нет, это моё обычное состояние. Жизнь так тяжела.

– Я из России, – нахальничал я, – а вы из какой страны?

– Я ирландец, – печально сказал он.

– Так давайте же выпьем за процветание наших стран.

После первого возлияния он слегка порозовел, и я продолжил наступление.

– Простите, я знаю, что у ирландцев есть конфликты с англичанами. – Я ступил на зыбкую почву. – Недавно в Белфасте прошли очередные теракты, и вообще из ОТенри я вынес вывод, что ирландцы – отчаянные драчуны и где ирландцы, там обязательно беспорядки.

Мой собеседник вдруг преобразился, в его глазах засверкали искры.

– Англичане угнетают мой народ! – с негодованием произнёс он. – Они пришельцы и завоеватели на нашей земле. Они не разрешают нам говорить на нашем древнем кельтском языке.

Английская пара уставилась на нас, и, чтобы избежать очередного ирландско-британского конфликта, я подлил в бокал моему собеседнику «Афродиты».

– Простите меня, – сменил я тему разговора, – а почему вы один? Вы женаты?

Скорбь и тоска вернулись в его глаза.

– Моя жена – алкоголичка, – доверительно, как близкому другу, сообщил он. – Она вот такая толстая, – он убедительно показал, – и я не могу ездить с ней за границу…

Я почувствовал, что ещё бокал «Коммандарии» – и безутешные ирландские слёзы прольются на мою грудь, и ещё раз сменил предмет нашей задушевной беседы.

– Позвольте мне представить мою жену… – Я оглянулся и не нашёл Люсю рядом. Она пересела в компанию американских бабушек и оживлённо беседовала с ними на международном языке жестов.

Вдохновлённые пополнением рядов американки стали красноречивыми знаками показывать официантам, что бутылки пусты и нужно бы добавить, но те засмущались, посовещались меж собой на своём птичьем языке и послали за руководством. Скоро пришла наш гид и на хорошем английском очень твёрдо произнесла, что, к сожалению, это невозможно, мы и так превысили лимит…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В некоторых частях ЮГВ демобилизацию называли демобой, а не дембелем, как общепринято.

Вернуться

2

Одно из известных городских кладбищ Новосибирска.

Вернуться

3

То же.

Вернуться

4

То же.

Вернуться

5

Одно из самых известных русских кладбищ за рубежом, близ Парижа.

Вернуться