Олег Сухонин
Фарфоровый чайник в небе

Книга первая. ГОЛОВЫ УЖЕ НЕТ, А КУРИЦА ЕЩЁ БЕЖИТ

От автора

С Игорем Скромным мы знакомы давно, в молодости вместе играли в группе со смешным названием «Система шумоподавления». Гоша сочинял тексты песен, а я придумывал мелодии и аранжировки. Играли по кабакам, клубам, как-то даже выступали на одном концерте с «АукцЫоном», «Калиновым мостом» и Чижом на рок-фестивале в тогда ещё городе Горьком, в Зелёном театре Сормовского парка. В то время мы пытались играть что-то среднее между панк-роком и «новой волной», критики сравнивали нас с «The Clash»…

Потом жизнь нас раскидала, брать в руки гитары мы стали всё реже. Игорь ударился в журналистику, стал постоянно занят – работал на конвейере в нижегородском медиахолдинге: лепил репортажи для новостей, торговал лицом в телепередачах, клепал статьи для официозных газет. Видеться мы почти перестали, лишь иногда созванивались. Да и тот Зелёный театр в Сормовском парке давно уже сгорел…

Впрочем, раз в год мы с Гошей всё же встречались, вспоминали под рюмочку наши былые музыкальные приключения… Последний раз виделись всего полгода назад, и каково же было моё удивление, когда он без всяких предварительных созвонов приехал ко мне рано утром, и едва я успел открыть дверь, буквально ворвался в мою квартиру, тараторя: «Старик, можно я спрячусь у тебя дня на два-три! Только никому об этом не говори!»

Я пытался втолковать Игорю: мол, ему жутко повезло, что он застал меня дома, и вообще-то у порядочных людей принято заранее предупреждать о своих визитах. Но он ни на секунду не собирался быть порядочным, ничего не хотел слушать, выглядел очень встревоженным, сильно помятым, дрожал как в лихорадке и твердил словно полоумный:

– Никому не говори, что я у тебя! Мне нужно залечь на дно и подумать! Меня у тебя как бы нет!

– Да что случилось, можешь объяснить?! – недовольно спросил я его.

– Я всё тебе сейчас расскажу, – умоляюще твердил он. – Только пойду умоюсь с дороги, ладно?

Я пожал плечами, бросил ему полотенце, а он, уже заходя в ванную, обернулся и спросил:

– У тебя выпить есть?

– Иди уже, – ответил я.

«Прекрасно знает, что у меня дома всегда есть хороший коньяк, а всё равно спрашивает, – раздражённо подумал я. – Ишь как его ломает! Не иначе с запоя припёрся!»

Суббота только начиналась, особых планов на этот день у меня не было – на работе на два месяца вперёд я взял творческий отпуск. Так что пока Гоша приводил себя в порядок, я на скорую руку приготовил закуску, достал рюмки, и когда он вышел из ванной, поставил на стол бутылку коньяка.

– Так что у тебя стряслось? – уже окончательно проснувшись, спросил я.

– Наливай, – сказал Игорь. – Случилось такое! Старик, ты не поверишь!

Ночной телефонный звонок

Игорь (Гоша) СКРОМНЫЙ начинает свой рассказ

Телефонный звонок среди ночи пронзил мозг словно током.

Накануне я смотрел по телеку классный футбол Аргентины с Бразилией, откушал под это дело бутылку хорошего вискаря и потом всю ночь видел цветные сны… Слаломные проходы Месси и финты Неймара под несмолкаемый рёв трибун органично вливались в блистающий красками шумный бразильский карнавал. А там, ритмично раскачиваясь в пульсирующих ритмах самбы, призывно манили к себе тугие задницы красавиц в перьях. Их бёдра раскорячивались в немыслимых шпагатах – и вот уже разлившаяся по всему моему телу сладкая истома прибоя Копакабаны одеяльно приподнялась надо мной холмом Корковаду… Тем более что и спал я, раскинув руки – как Христос…

И тут – как серпом…

В темноте я не сразу нащупал мобильник под кроватью.

– Алло… Кто это? – пробормотал я спросонья.

– Игорь, вы? – раздалось с другого конца трубки, и голос показался мне неприятно знакомым.

– Алло, да. Кто это? – спрашиваю, а уже дошло, что это директриса с работы.

– Это Чулкова Эмма Вадимовна – ваш начальник.

– Что случилось? Который час?

– Да уж скоро утро. Я бы не стала вам звонить так рано, но дело срочное.

– Как утро? Я же вроде только лёг…

– Надо ложиться раньше… Вам сегодня срочно нужно будет поехать вместо меня в командировку в Ульябинск. У меня появились важные дела, так что придётся ехать вам.

– В Челябинск? – не расслышал я. – Но зачем? Что там стряслось?

– Я сказала в Челябинск? Значит, оговорилась. В Ульяновск! Там открывается всероссийский фестиваль прессы. Сегодня вечером я собиралась туда отправиться, уже и билет на поезд куплен. Но возникли срочные дела, придётся ехать вам – как единственному лауреату от нашего холдинга. Там вам вручат приз.

– Я – лауреат???

– Долго рассказывать по телефону, к восьми утра будьте в редакции до планёрки, я всё объясню, переоформим билет на вас. И сразу соберите вещи в командировку: поезд сегодня в 17.30.

– Но я не готов… Почему нельзя было предупредить раньше? Что за срочность? – начал просыпаться я.

– Потому что так надо. Другим туда ехать не резон, а вы – лауреат, для нашего холдинга это будет пиар. Иначе бы я вам и не звонила в такое время – боялась, что не застану. В общем, надо ехать – это приказ!

И бросила трубку.

– Вот суки! – единственное, что я смог сформулировать в столь ранний час.

Делать нечего, пришлось вставать.

Меня сразу смутила эта внезапная срочность. Почему директриса не могла предупредить о командировке заранее? Что за бардак на производстве? Возникли подозрения, что дело тут не в каком-то моём лауреатстве (что за хрень?), а в том, что у Эммы Вадимовны в очередной раз не сложились какие-то пазлы в личной жизни.

Чулкова – тётка в принципе легко предсказуемая: типичный чиновник от журналистики, каких пруд пруди, но при этом дама незамужняя, да ещё в период обостряющегося климакса. В редакции ходили разговоры, что в молодости она была замужем за каким-то перцем, но тот отчего-то то ли сбежал от неё, то ли застрелился в голову, и с тех пор замуж она больше не выходила. Но регулярно меняла состоятельных ухажёров. Вот и сейчас сплетничали, что у неё появился очередной богатенький хахаль, правда, к несчастью для неё женатый. Наверняка и собиралась прошвырнуться с ним в счёт командировки в стороне от любопытных глаз. Да, видимо, у любовничка что-то не срослось: жёны тугих кошельков умеют быть бдительными.

Что же касается меня, то я всего как два дня вернулся из очередной командировки, толком вещи из сумки ещё не успел разобрать – и опять сборы!

Быстро побрился, принял ванну, слегка позавтракал, бросил в сумку пару свежих рубашек, сменное бельё, взял паспорт, положил в кошелёк немного наличных, проверил на месте ли банковская карта – и поехал на работу.

Привет от Русского музея

Войдя в кабинет директрисы, я сразу попросил объяснить – куда и зачем мне надо ехать:

– Для начала: в Челябинск или Ульяновск?

– Успокойтесь, Игорь, в Ульяновск. Я просто оговорилась, – улыбнулась она. – Это ещё со студенчества: у нас в группе на журфаке в МГУ училась Маша Улябина из Ульяновска, так мы её в шутку звали Ульяновой из Ульябинска.

– Это про город-то Ленина да в советские годы? Очень смело было с вашей стороны. Впрочем, у нас в универе тоже была одна из Орехово-Зуева…

– И что с ней было не так?

– Как раз наоборот – полностью оправдывала… Ну да ладно. Хорошо, что в Ульяновск, а не в Челябинск. Значительно ближе. Но зачем мне туда?

– Там открывается пятидневный всероссийский форум журналистов. Будут руководители центральных и региональных СМИ. Я хотела сама ехать, но срочные дела – сверху вызывают, – многозначительно подняла она глаза в потолок. – А вы – единственный из нашего холдинга, кто может получать там награды. Мне прислали списки: от Нижегородской области в разных номинациях победили пара районных газет, информагентство и вы от нашего холдинга в конкурсе Русского музея. Награждение пройдёт на сцене, будут трансляции – для нас это важный пиар. И уж лучше это будете вы как автор статьи, раз я не могу…

– Русский музей в Ульяновске? – не поверил я.

– Да нет же, конечно в Питере! В прошлом году они проводили выездные выставки «Три века русского искусства» по городам России, в том числе и у нас в Нижнем. Вы тогда в нашей «Нижегородской газете» написали стихотворный отклик в рубрике «Дятлов Парнас». Мы его отправили организаторам – на конкурс за самое оригинальное освещение акции, и ваша публикация взяла да победила. Да вот она! – и Эмма Вадимовна положила передо мной ту самую газету.

НИЖЕГОРОДСКАЯ ГАЗЕТА

БУРЛАКИ НАЗАД НА ВОЛГУ

ВОЗВРАТИЛИСЬ НЕНАДОЛГО

Выездная выставка Русского музея в Нижнем Новгороде стала самым ярким культурным событием нашего города за последнее время. Наш штатный поэт Кузьма не упустил возможности насладиться на волжских берегах шедеврами величайших русских художников трёх последних столетий. Поэт ходил по залам Нижегородского художественного музея в толпе таких же, как и он, зевак и провинциальных ценителей прекрасного, захлёбываясь слезами счастья.

«Это надо же: ещё при моей жизни «Бурлаки» Репина вернулись на родную Волгу! – восклицал Кузьма. – А Брюллов! А «Витязь на распутье» Васнецова! А «Охотники на привале» Перова! А Шишкин! А Малевич с Филоновым!» Восторгу поэта не было предела, и, чтобы полнее насладиться каждым полотном, Кузьма твёрдо решил посещать выставку как можно чаще, пока шедевры находятся в Нижнем. Однако, узнав, что билет за разовый просмотр ста картин стоит в переводе с наших рублей сто американских долларов, лирик сразу же «скромнее стал в желаньях»: ну какой заработок у поэта? И тогда, приняв позу окаменевшего Давида (только без пращи), Кузьма мгновенно зарифмовал свои разноречивые впечатления от прекрасных творений великих мастеров и алчности организаторов выставки:

«Три века русского искусства»

В подарок Питер нам привёз –

Каскад имён и красок буйство

Как воплощенье наших грёз.

Мечтал ли кто-то, право слово,

Узреть средь местного мазла

Шедевры самого Брюллова

Или Филонова «Козла»?

И сможем ли забыть вовеки,

Как к нам добрался тем путём,

Что из варяг ходили в греки,

Картин чудесных целый сонм?

Не скрою я восторга стона

На сей презент с Невы-реки:

Здесь есть и редкая икона,

И репинские «Бурлаки».

И я как Витязь на распутье

Застыл средь множества картин:

Здесь каждая – шедевр по сути,

А я на всех на них – один.

Как тот Бурлак, четвёртый слева,

Чей невысок, напомню, рост,

Я тщусь постичь познанья древо –

Сверлю глазами каждый холст.

И как Охотник на привале

Давлюсь словами всякий раз –

Смогу я передать едва ли

Свой эстетический экстаз!

Лишь ошарашенно глазею

Да всё как вкопанный стою:

Во славу Русского музея

Сегодня песню я пою!

И в этих залах стать статуей

Готов я, подпирая свод!

Но по сто баксов где найду я

На ежедневный культпоход?

Кузьма ПОЖАРСКИЙ

– Ну конечно, как же я мог забыть! – хлопнул я себя по лбу.

Дело в том, что помимо основной работы в новостях и передачах на телестудии медиахолдинга, я частенько публиковал статейки и в «Нижегородской газете». И чтобы не подписывать различные фельетоны и юморески своим именем, которое примелькалось по телерепортажам, придумал себе псевдоним – Кузьма Пожарский. В Нижнем Новгороде до сих пор более всего чтут предводителей Нижегородского ополчения 1612 года – Кузьму Минина и Дмитрия Пожарского, вот я, недолго думая, и слепил из них себе псевдоним. Так сказать, подарил предводителям вторую жизнь. Но про этот свой поэтический фельетон я давно уже забыл, а его во время моего отпуска секретариат холдинга взял да отправил на конкурс Русского музея. И там оценили. Мелочь, а приятно!

Настроение моё заметно улучшилось, и надвигавшаяся командировка в Ульяновск уже не казалась столь нежеланной, как это было поутру.

Чулкова это заметила и произнесла уже довольно резко:

– Что ж, решено – едете вместо меня! – явное раздражение от того, что её запланированный вояж обломился, она уже и не пыталась скрывать. – Стишки-то, кстати, так себе… Пашешь тут за всех, как рабыня на галерах, а сливки другие снимают!

– Простите, вы про что? – сыграл я в недоумение.

– Понимайте, как хотите, – махнула рукой Вадимовна. – В общем, сейчас оперативно доделываете материалы в эфир по предыдущей командировке и вечером – на вокзал. До Ульяновска из Нижнего ходит только прицепной вагон к поезду «Питер – Уфа», прямых поездов и самолётов нет. Секретарь переоформит мои билеты на вас, вот вам программа фестиваля. Ваша задача получить и привезти приз с мероприятия и распиарить наш холдинг, как только можно.

– А где всё это будет происходить? В Ульяновске я был всего пару раз проездом на теплоходе, когда плавал по Волге до Астрахани, и город знаю не очень хорошо.

– Ах, да! Это как раз самое интересное. Там, говорят, одному местному олигарху раскопали в архивах бумаги, что он чуть ли не дальний потомок основателя города – боярина Богдана Хитрово. Он так в это уверовал, что отгрохал ниже по Волге шикарный рекреационно-гостиничный комплекс «Древо Хитрово», а корпуса и домики назвал именами представителей рода. Это вроде того, как у нас на Горьковском море понастроили кучу всяких разных домов отдыха, турбаз и гостиниц. Но там он сделал круче. Мне прислали проспект, где сказано, будто этот богатей так возбудился от уведенного во вьетнамском Далате «Crazy House» («Безумного дома» по-нашему), который строит там дочка бывшего генсека местной компартии Чуонг Тиня, что решил воспроизвести нечто подобное и на берегах родины Ленина. Мне самой очень хотелось посмотреть, что там у него получилось, но, видно, пока не судьба. Вернётесь – расскажете.

– А командировочные, деньги? – спросил я.

– Всё у секретаря, вместе с билетами, – замахала на меня руками директриса. – И, кстати, в Ульяновске от вокзала до отеля ходит бесплатный шаттл. Там на фестивале будет полно спонсоров, так что практически всё – почти на халяву. Подчищайте хвосты по работе, оформляйте документы и – в путь, поезд ждать не будет.

Хорошо, что все вещи я собрал и привёз с собой: мотаться домой, а потом на вокзал – заняло бы уйму времени, а так я явно успевал оформить документы, доделать к эфиру материалы с прошлой командировки и даже как следует перекусить.

По шпалам со шпаной

Так как ехать предстояло весь вечер и целую ночь (в Ульяновке, где отцепляли нижегородский вагон, поезд «Санкт-Петербург – Уфа» останавливался в кромешную рань), то уже в супермаркете на Московском вокзале я прикупил бутылку водки, немного разной закуски и к поезду подошёл минут за пять до отбытия. Показал проводнице билет и паспорт, зашёл в вагон, подошёл к купе – и тут моё жизнерадостное настроение вмиг улетучилось: моими попутчиками оказались два парня явно гопниковского вида. Обоим было на вид лет по двадцать, оба были в спортивных штанах. На одном из них, небритом и сухопаром, была майка-алкоголичка, все плечи и кисти рук его были усеяны блатными наколками. Другой – посмазливей и покрепче – был одет в белую спортивную майку, и наколоты у него были только пальцы.

Нет, не такой компании я ожидал по пути на всероссийский фестиваль журналистов!

Парни уже расположились за столом у окна, мы поздоровались, они сразу почувствовали мою настороженность. Впрочем, я и не пытался её скрывать: ехать в такой компании всю ночь мне было явно не в кайф, и у меня оставалась надежда, что до отправления поезда к нам в купе подсядет кто-нибудь четвертый. Но вот состав тронулся, и надежда осталась на перроне.

Моя полка была нижней слева, я попросил сидевшего на ней парня в спортивной майке пересесть, чтобы я мог расположиться. Тот подсел к своему товарищу, я положил сумку на полку, снял пиджак, но тут же вспомнил, что у меня там документы и кошелёк, и снова надел его. Соседи по купе сверлили меня глазами, я непроизвольно всё крепче стал прижимать локтем к груди карман пиджака с кошельком.

Зашла проводница, попросила билеты. Я протянул ей паспорт, куда были вложены мои билеты туда и обратно, и напомнил, чтобы она не забыла их вернуть, так как мне нужно будет отчитываться за командировку. Попутчики тоже отдали проводнице свои билеты, и я обратил внимание, что они показали ей ещё какие-то бумажки. Из их разговора с проводницей я понял, что это были справки об освобождении – ребята направлялись из колонии домой. После этого я скрестил руки на груди так, чтобы прижать к себе кошелёк уже сразу двумя локтями.

Настроение моё совсем упало – ехать всю ночь с такой публикой было настоящим наказанием. Я на чём свет стоит костерил Чулкову, отправившую меня в эту грёбаную командировку в Ульяновск, нецензурно обзывал в мыслях город Ленина и заодно – совершенно ни за что – самого Ильича, весь род Хитрово и даже всю Компартию Вьетнама с её Безумными домами.

Вновь пришла проводница, поставив на стол стаканы с чаем, сказала, что вернёт билеты по приезду утром, и парни закрыли дверь купе. Немного погодя они достали и поставили на стол бутылку водки, пластиковые рюмки, нарезали хлеба, сыра и колбасы и предложили мне присоединиться к ним выпить за их освобождение.

Я давно уже зарёкся пить с незнакомыми людьми: никогда не знаешь – кому, с какой дозы и каким образом алкоголь снесёт голову. К этому правилу эмпирическим путём меня привела сама жизнь, щедро предоставлявшая многочисленные возможности соприкосновения с широчайшим спектром пьяных идиотов: от назойливых соплежуев, пристающих как банный лист к заднице, – до агрессивных любителей чуть что хвататься за ножи, для которых смысл выпивки состоит в непременном провоцировании конфликтов с последующими мордобоем или поножовщиной. В данном случае к моему правилу присовокуплялся и тот факт, что соседи по купе ехали из заключения, а эта публика особо склонна к рецидивам (эти точно обворуют или порежут, подумал я). Поэтому я твёрдо решил ни в коем случае с ними не выпивать и вежливо отказался, сославшись на важные командировочные дела: у меня, мол, завтра очень ответственная работа.

Но вот парни хлопнули по одной рюмке, потом – по второй, языки их развязались. Они стали рассказывать о том, за что сели по малолетке – один за кражу, другой – за хулиганство, с ребяческими слезами на глазах начали мечтать, как вернутся домой и как их встретит родня, и у меня невольно потеплело на сердце: неплохие вроде ребята, у нас в России никому ведь от тюрьмы и от сумы зарекаться нельзя, сам по молодости сколько раз по краю ходил.

И хотя разум настойчиво твердил: «Не пей с ними, Игорь! Ни в коем случае не пей!», всё же когда они после третьей рюмки разлили по четвертой и вновь предложили с ними выпить, я подумал: «Что же мне всю ночь, что ли, вот так ехать настороже с ними, пьяными? Так они скорее обидятся и обворуют, лучше уж с ними подружиться», – и махнул рукой:

– А-а, наливай!

Разлили, выпили, атмосфера в купе сразу потеплела. Парни достали ещё одну бутылку, я в свою очередь вынул из сумки свою и всю закуску, что купил перед дорогой. Они по второму кругу рассказывали о том, как по глупости загремели на зону. В то же время твёрдой уверенности в том, что они не вернутся туда снова, в их словах я не уловил.

На третьей бутылке я рассказал им, что работаю журналистом и еду на всероссийскую конференцию. Они было начали что-то расспрашивать меня об этом, но очень скоро выяснилось, что тонкости моей профессии им мало понятны, а потому и совершенно неинтересны.

Тогда мне самому пришлось напрячь извилины и вспомнить свои познания в уркаганской теме. Но единственное, что мне пришло в голову, – это стихотворение Михаила Лермонтова «На смерть поэта» в переводе на блатной Фимы Жиганца, благо память на стихи ещё со школьной скамьи у меня прекрасная.

Стоило мне заговорщицки начать:

– Урыли честного жигана

 И форшманули пацана,

Маслина в пузо из нагана,

Макитра набок – и хана!

Не вынесла душа напряга,

Гнилых базаров и понтов.

Конкретно кипишнул бродяга,

Попёр, как трактор… и готов!

– как парни стали слушать меня с нескрываемым интересом, глаза их заблестели. Дальше я уже и сам стал входить в образ, обнаруживая под градусом очень даже недурственные артистические задатки:

– Не вы ли, гниды, беса гнали,

И по приколу, на дурняк

Всей вашей шо́блою толкали

На уркагана порожняк?

Конечно, спьяну я мог себе льстить, но мне казалось, что в этот момент они смотрели на меня с нескрываемым уважением. А когда я совсем вошёл в раж и, яростно жестикулируя, стал декламировать на приблатнённый манер:

– Мокрушник не забздел, короста,

Как это свойственно лохам:

Он был по жизни отморозком

 И зря волыной не махал.

А хуль ему?.. дешёвый фраер,

Залётный, как его кенты,

Он лихо колотил понты,

Лукал за фартом в нашем крае.

Он парафинил всё подряд,

Хлебалом щёлкая поганым,

Грозился посшибать рога нам,

Не догонял тупым калганом,

Куда он ветки тянет, гад!

– мне показалось, что парни уже искренне восхищались мной.

В этот момент у меня окончательно исчезло опасение, что меня здесь хоть кто-то может обворовать или порезать. Моя бдительность напилась в хлам и уснула, но сам я ещё очень даже держался на ногах, а душа требовала продолжения банкета.

Тут я отчего-то вспомнил нашего студийного телеоператора Юру Барышева. Он частенько рассказывал историю о том, что как-то раз под Новый год ему допоздна пришлось работать за камерой в прямом телеэфире. Дома его ждало большое застолье, пришло много гостей, а Юра снимал в студии новогодние поздравления чужих для него людей. Когда эфир наконец-то закончился, и Юра после курантов добрался до дома, там он застал уже изрядно набравшуюся компанию. Настроение у Барышева было близким к скептическому: он приехал домой трезвый и злой, а его жена и все гости уже от души купались в хмельном веселье. Сев за стол и слушая их разговоры, Юра с досадой думал: «Ну что у меня за друзья? Какую чушь они несут! Никакого интеллекта. Босо́та чумазая!» И тут он произнёс ключевую фразу, которую спустя много лет после него повторил министр иностранных дел России Лавров, и она на время даже стала крылатой: «Дебилы, блядь!» Но после того, как Юра выпил первую рюмку, он пришёл к выводу, что всё обстоит не так уж плохо, и как минимум с одним приятелем из компании можно хоть о чём-то поговорить. После второй рюмки и общая тема беседы за столом ему показалась небезынтересной. А уж после третьей Юра твёрдо решил: ему очень повезло, что в жизни его окружают столь милые люди, преданные друзья и охренительно эрудированные собеседники.

Примерно так же обстояло и у меня – с соседями по купе мы в короткий срок стали друзьями не разлей вода. Беда была только в том, что разливать больше было нечего. И тут я пошёл вразнос, начал гусарить:

– Ребята, сначала вы угостили меня, теперь моя очередь. Идём в вагон-ресторан – я угощаю!

Мы все были возбуждены, как вихрь промчались сквозь несколько вагонов.

За столом в ресторане я сорил деньгами – заказывал у официантки коньяк, котлеты по-киевски, салаты, лимонад, опять коньяк и что-то ещё… Потом смутно помню, как нас стали выпроваживать, мол, ресторан закрывается, и что сейчас позовут полицию, если мы не…

Возвращались в свой прицепной вагон мы уже сильно шатаясь, сухопарого парня в наколках по дороге в тамбуре вырвало, у меня самого голова шла кругом…

Вот уже оно – наше купе, вот моя полка, вот матрас, застилаю кровать, пиджак – на крючок… Вот вроде и всё, надо ложиться спать, завтра рано…

Дальше – омут…

Приехали…

Утром меня растолкала проводница:

– Гражданин, вставайте! Время – шесть утра, вагон уже отцепили, а вы всё спите! Его сейчас отгонят в депо, а оттуда очень далеко добираться. Так что скорее собирайтесь и выходите! Приехали!

Голова гудела, я ничего не мог понять: какой вагон, какое депо?

Наконец протёр глаза, и меня как ушатом холодной воды окатили: блин, я же в командировку еду! Сегодня всероссийский фестиваль, «Древо жизни», Вьетнам – Сумасшедший дом, я – лауреат, призы, шаттл от вокзала до отеля…

Впопыхах натянул на себя брюки. Рубашку я на ночь, оказывается, и не снимал – она вся мятая. Умыться уже не успеваю, протянул руку под стол – там моя сумка, вещи вроде на месте. Стал надевать пиджак, снова заглянула проводница:

– Возьмите ваши билеты. Вы мне вчера и обратный зачем-то дали, вот – смотрите не потеряйте.

– А где мои попутчики? – почуяв неладное, спросил я. В голове роем пронеслись все похождения вчерашнего дня, сердце будто сжало клещами.

– Они уже минут двадцать как сошли, – ответила проводница. – Это мы вас всё не могли добудиться. Скорее, гражданин: вагон сейчас отгонят, увезут вместе с вами.

Меня вдруг с ног до головы прошибло холодным по́том: я сунул руки в карманы пиджака – там не было ни кошелька, ни паспорта, ни мобильного телефона.

– А где деньги?! Документы?! Телефон?! – во всё горло завопил я на неё. Вид мой, видимо, был настолько отчаянным, свирепым и безумным, что проводница в ужасе отпрянула:

– Откуда ж мне знать? Может, обронили где?

Я в панике стал шарить под матрасом, под столом на полу, на соседних полках, во всех своих карманах и сумке, везде, где только можно – но ни документов, ни кошелька, ни мобильника нигде не было. Проводница тоже суетилась вокруг, но только развела руками: ничего нет.

Страшная догадка добила меня:

– Это блатные меня обворовали! Дурак я – зачем я с ними пил?!

– Не знаю, гражданин, это ваше дело. Вы вроде дружно ехали, не ругались.

– А когда они сошли?

– Говорю же – минут двадцать назад, – ответила проводница. – Вас не могли добудиться, и они пошли на вокзал. По виду вроде спокойные, не скажешь, что хотели убежать, попрощались вежливо.

– Да точно они! Больше некому! Специально меня опоили! – причитал я. – А вежливость – главное оружие вора!

– Тогда бегите скорее в полицию: тут есть отделение при вокзале, может поймают по горячим следам! Но только быстрее – всё, мы уже тронулись, едем в депо.

Я схватил сумку, сунул билеты в карман, бегом бросился из купе и уже на тихом ходу выпрыгнул из вагона. Ухитриться не упасть на перрон стоило мне немалых усилий.

На вокзале я первым делом побежал было искать полицию, но внезапно остановился: жутко болела голова, мысли путались, но всё же за одну я сумел зацепиться и стал раскручивать её.

«Вот стою я в чужом городе с сильного похмелья, – думал я, – мятый, небритый, нечёсаный, от меня за версту разит перегаром как от бомжа, у меня нет ни документов, ни денег, нет телефона, чтобы позвонить. И со всем этим я приду в ульяновскую полицию и заявлю, что приехал на всероссийскую конференцию журналистов и меня по дороге обокрали? Даже если в полиции и поверят, для начала мне самому придётся доказывать, кто я такой, – а это означает процедуру выяснения личности, звонки на работу, организаторам конференции. А это – огласка, ненужный скандал. Позорище! Явно не за таким пиаром посылала меня в командировку Эмма Вадимовна Чулкова».

Ситуация со всех сторон представлялась мне явно невыигрышной, тем более не было никаких доказательств, что меня обворовали именно мои попутчики. Деньги и документы, пьяный, я мог и сам где угодно выронить; пока спал, их могла вытащить из кармана та же проводница или кто другой. Ещё и телефон пропал, – значит, воров могут оперативно поймать по «симке», но её наверняка уже сбросили…

«Точно блатные стащили, больше некому! Зарекался же пить с незнакомыми!» – снова, скрипя зубами, уничижительно ругал себя я. Но в полицию уже не торопился: «Знаем мы этих оборотней в погонах!..»

«Но что же делать? Что делать?» – как сумасшедший повторял я. У меня началась натуральная паника, я весь дрожал.

Для начала нужно успокоиться, взять себя в руки, подумать, как быть дальше, решил я. Было горько, обидно, стыдно, противно от себя самого и от всего человечества. Я поймал на себе несколько неприязненных взглядов прохожих, ибо выглядел действительно жалко, опустил голову и быстрым шагом направился искать привокзальный туалет.

Он оказался в самом здании вокзала. Туалет был платным, но я показал на входе свой билет с поезда, и меня пропустили. Там я привёл себя в порядок – вещи в моей сумке были не тронуты, а потому я умылся, побрился, почистил зубы, расчесал волосы, обтёрся одеколоном. А когда стал менять рубашку на свежую, обнаружил во внутреннем кармашке сумки небольшую заначку с прошлой командировки – около шестисот рублей.

Я понял, что мне обязательно нужно найти в этом городе знакомых, которые могли бы подтвердить мою личность хотя бы для того, чтобы я мог обратиться в полицию с заявлением о краже или утере паспорта. Потому что без документов меня даже не пустят на обратный поезд домой.

Знакомых в самом Ульяновске у меня не было, отыскать их я мог только на журналистской конференции – Чулкова говорила, что от Нижегородской области на неё собирались поехать представители от Союза журналистов, пары-тройки местных газет, информагентств и вроде кто-то ещё. Среди них я обязательно найду тех, кто меня знает и подтвердит, что я – это я. Ещё она говорила, что от вокзала до пансионата «Древо Хитрово» с периодичностью час или два ходит бесплатный автобус или шаттл, как она его называла.

«Что ж – делать нечего, надо ехать туда, – решил я. – Других вариантов у меня нет. А там – найду друзей, займу денег и решу, как выбираться из ситуации».

Чтобы скоротать время в ожидании автобуса, я зашёл в местную забегаловку: голова продолжала раскалываться, и так как немного денег у меня было – решил поправить здоровье. Заказал 150 грамм водки, пару бутербродов и устроился у окна, чтобы не пропустить шаттл.

За соседним столиком местная компания обсуждала, что совсем обурела и хочет всех прижать какая-то Сопля из Засвияжского района (я так понял, что это такая местная криминальная группировка). Но моё внимание больше привлёк парень через дорогу: он расчехлил гитару, положил чехол на асфальт, подстроил струны и зычным голосом на всю площадь стал рычать песню Егора Летова из «Гражданской Обороны» – «Всё идёт по плану». Так как в молодости в нашей группе «Система шумоподавления» мы и сами играли панк-рок, то этот гитарист немного поднял мне настроение. А когда он дошёл до слов:

Один лишь дедушка Ленин хороший был вождь,

А все другие остальные такое дерьмо,

А все другие враги и такие мудаки,

Над родною над отчизной бесноватый снег шёл,

Я купил журнал «Корея» – там тоже хорошо,

Там товарищ Ким Ир Сен, там то же, что у нас,

Я уверен, что у них то же самое

И всё идёт по плану!

– я и вовсе немного оттаял: вспомнил, что приехал на родину Ильича. И от всего этого – от выпитой водки, от парня, с утра горланящего песню Летова, от того, что «наш дедушка Ленин разложился на плесень и липовый мёд», а я в это самое время нахожусь на его родине в Симбирске, – я впервые за день улыбнулся.

Заметив это, один мужик из компании за соседним столиком кивнул на певца и сказал мне:

– Это Пашка План, он почти каждое утро здесь поёт. Нравится?

Я утвердительно кивнул.

– Раньше ему тут морду били, а потом надоело, оставили – хрен с ним, пусть поёт. А то уж больно тоскливо, – процедил мужик сквозь зубы.

Я снова кивнул и заметил:

– А денежку-то ему, смотрю, нет-нет да бросают.

– А то! Сейчас насобирает чуто́к и придёт сюда водку пить, – сказал мужик. – И нас угостит! Зато его здесь больше никто не обижает.

Тут подошёл мой автобус, у меня появился повод прервать завязавшуюся было беседу, я взял свою сумку и направился к шаттлу. Оставшуюся с выпивки сдачу я высыпал Пашке в футляр – проезд до пансионата для лиц в нём проживающих был абсолютно бесплатным.

В шаттле было человек пятнадцать, но никого из нашей области я не увидел. Они, наверное, приехали раньше – возможно, добирались прямым автобусом из Нижнего или самолётом через Москву, подумал я. Но ничего – на месте обязательно кого-нибудь найду.

Безумный Дом Хитрово

Дорога от вокзала до гостиничного комплекса «Древо Хитрово», расположенного в пригороде Ульяновска и так разрекламированного моей начальницей, заняла около часа, так что я немного успокоился и успел даже чуть-чуть вздремнуть…

Выйдя из автобуса, я испытал сильное разочарование оттого, что внешне отель ни на йоту не соответствовал рекламе и совсем не оправдал моих ожиданий. С «Crazy House» в Далате он не имел ничего общего.

Если вьетнамская вилла Hang Nga строилась на основе фантазий растительного сумбура, во всём подражая естественной структуре дерева, и состоит из помещений произвольных форм, без малейшей привязанности к классической школе – с экзотическим парком, винтовыми лестницами, пещерами, гигантскими паутинами, по сути представляя собой созвездие оригинальных и непохожих друг на друга сказочных замков, то здесь я увидел немного осовремененный вариант пансионата совкового типа с элементами хай-тека из стекла и бетона, с многочисленными к месту и не к месту композиционными вставками из дерева. Разве только деревянные элементы в оформлении да горничные-вьетнамки среди персонала были единственным, что могло навеять хотя бы отдалённые аналогии ульяновского отеля с далатским Безумным домом, и то при очень большой фантазии.

Зато по масштабам и площади «Древо Хитрово», безусловно, превосходило «Crazy House». Создалось впечатление, что перед архитектором положили на стол генеалогическое древо рода, разросшееся за несколько столетий от ствола-прародителя многочисленными ветвями и отростками, подобно тому как кровеносные сосуды разветвляются от артерий до капилляров, и поставили задачу – банально воплотить эту схему в бетон и стекло. Что он, не мудрствуя лукаво, и сделал.

К Волге отель выходил торцом со входом, то есть по замыслу идеологов – основанием ствола генеалогического древа, и далее удалялся перпендикулярно от реки четырёхэтажным корпусом, от которого хаотично разветвлялись в разные стороны (причём зачастую совсем не под прямым углом) трёх-, двух и одноэтажные корпуса-ветки. Длина этих веток везде была разной, многие из них заканчивались тупиками, некоторые соединялись на разных уровнях открытыми или застеклёнными переходами.

Но, пожалуй, самой интересной находкой архитектора было то, что в некоторых корпусах по ходу коридоров менялась этажность: то есть, свернув в сторону, вы могли подняться по ступенькам на половину, например, второго этажа, и уже за следующим поворотом задание продолжалось новым полноценным этажом, который по сути был на уровне между вторым с половиной и третьим с половиной этажами. Но через несколько пролётов лестница могла резко уйти вниз, и, спустившись по ней, вы неожиданно могли оказаться и вовсе сразу на полуторном этаже.

В общем, внутри гостиничный комплекс «Древо Хитрово» был настоящим лабиринтом, сверху напоминая гигантского кальмара или огромную каракатицу. Но назвали как назвали.

Над входом в отель был растянут громадный транспарант – Всероссийский фестиваль прессы «Журналистика XXI века: вызовы времени». По бокам всюду были развешены красочные билборды и плакаты – «СМИ и власть: взаимодействие для развития гражданского общества», «Журналистика в системе альтернативных источников информации», «Приоритеты масс-медиа и ценности профессии журналиста» и прочая дребедень.

Фестиваль официально открылся уже сегодня – во вторник утром, торжественное закрытие и отъезд участников – в субботу. Всё правильно: пять дней, но мне обратный билет почему-то взяли на пятницу. Ах да! Прицепной вагон ходит не каждый день.

Сразу как вошёл в отель – справа увидел столы для регистрации участников фестиваля, за которыми сидели миловидные девицы. На одном из столов я увидел табличку «Приволжский регион», двинулся прямиком к нему и попросил девушку зарегистрировать меня как участника конференции от Нижегородской области:

– Игорь Скромный, – представился я, – журналист медиахолдинга «Нижегородский край».

Девушка углубилась в бумаги и, покопавшись в них минуты две, растерянно произнесла:

– Извините, что-то не найду вас в списках. Можно ваш паспорт?

Я прямо сказал ей, что паспорт у меня украли в поезде и что я обязательно решу эту проблему, но для начала мне нужно найти здесь своих земляков, разместиться в номере и связаться с начальством на работе.

– Но мы не регистрируем без документов, – ответила она. – И потом вас вообще нет в списках.

Я сразу задёргался: как это нет в списках? Я что – по своей воле что ли сюда припёрся? Взял вот и от нехрена делать в прицепном вагоне с урками примчался на крыльях мечты в этот грёбаный Ульяновск?!

– Не может такого быть, что меня нет в списках! – в сердцах сказал я девушке. – Меня сюда начальство медиахолдинга послало вместо себя на конференцию – я приехал вместо директора Эммы Вадимовны Чулковой! Можно я сам посмотрю списки?

– Да вот же, – повернула она ко мне бумаги, – список участников от нижегородцев – девять человек: два представителя от пресс-службы администрации области – Евгений Витольдович Тараканов с помощницей, председатель регионального Союза журналистов Валентина Ивановна Матрёнова, три редактора от районных газет, два – от информагентств, и один от холдинга, про который вы говорите, – директор Эмма Вадимовна Чулкова. Но она зачеркнута, и вместо неё – какой-то Кузьма Пожарский. Никакого Игоря Смелого нет!

– Да не Смелый я, а Скромный! – пробормотал я, начиная понимать, что произошло.

– Мне без разницы, какой вы – Смелый или Скромный, – равнодушно ответила девица. – Мне это всё равно. Но аккредитован один Пожарский, и то лишь при предъявлении паспорта! У нас только аккредитованные участники получают номера в гостинице, если они заказывали бронь. Мы выдаём им банковские карты от главного спонсора фестиваля с определённой суммой на карте в зависимости от статуса аккредитации: для руководителей – 50 тысяч рублей на пять дней, для всех остальных – 25 тысяч, и приглашения на специальные мероприятия – банкеты и закрытые презентации.

– Так, – обречённо вздохнул я. – Значит, закрытые презентации мне не светят.

– Без паспорта вам, гражданин, здесь ничего не светит, – уже резковато сказала моя собеседница. – Вообще-то почти все участники фестиваля приехали, аккредитовались и заселились ещё вчера, сегодня конференция уже началась. А вы мало того, что опоздали, так ещё и без документов явились!

– Но, поймите, произошла чудовищная ошибка, – пытался объясниться я. – Кузьма Пожарский – это мой псевдоним, и, видимо, при регистрации у нас что-то как всегда напутали.

– Ничем не могу помочь, гражданин. Без паспорта здесь любой аферист может сказок насочинять, а у нас – всероссийское официальное мероприятие, финансовая отчётность! Что же вы думаете, вам оплаченные номера и банковские карты здесь без документов предоставят? Какой-то вы наивный для журналиста…

– Так что же мне делать?

– Не знаю. Идите к дежурному администратору, может, она что подскажет.

Я пошёл искать дежурного администратора с твёрдой убеждённостью, что отчего-то на меня решили обрушиться сразу все несчастья мира. На стойке ресепшн я попросил позвонить по телефону, меня приняли за участника конференции и легко разрешили. Сотовый у меня тоже стащили, мобильных номеров на память я, конечно, не знал – они все были забиты в моём телефоне по именам. Поэтому решил звонить сразу на работу в приёмную Чулковой, благо время было уже рабочее, а телефон был с межгородом.

Секретарь и директриса оказались на месте. Я им объяснил ситуацию – рассказал, что в дороге у меня украли документы, телефон и деньги с банковской картой, до отеля добрался, но без паспорта меня не регистрируют, да и аккредитован здесь не я, а мой псевдоним.

Оказалась, что с регистрацией напутала секретарша: билеты-то на поезд она на меня переоформила, а о замене участника конференции сообщила организатором только по телефону – «вместо руководителя от нашего холдинга поедет лауреат конкурса для получения приза». Вот они и вписали в аврале и неразберихе Кузьму Пожарского.

Мы сошлись на том, что Чулкова позвонит в оргкомитет фестиваля и сообщит им о досадной ошибке, подтвердит, что Пожарский – это действительно мой псевдоним. Они в холдинге ввиду сложившейся ситуации, конечно же, готовы сбросить на мою зарплатную карточку немного денег, но так как у меня её тоже украли, то мне придётся выкручиваться самому – попросить о финансовой помощи у земляков:

– Вы же знакомы с Валентиной Ивановной Матрёновой, она прекрасная женщина. Не бросят же они в самом деле земляка в беде! Займите у них денег на эти дни, вернётесь – мы вам как-нибудь придумаем компенсировать, – успокаивала меня Чулкова. – Только вот ещё что… Я забыла вам сказать, что номер в гостинице «Древо Хитрово», где конференция, я не бронировала, потому что планировала жить в другом месте, подальше от суеты. Хотела найти что-нибудь поспокойнее. Ну ничего: раз там у нас целая делегация – потеснятся, не пропадёте! Возвращайтесь в Нижний с призом и положительным пиаром!

Мне, потерянному и побитому обстоятельствами, после общения с родными голосами вроде как полегчало. Правда, новость про отсутствие бро́ни в гостинице мне не понравилась: «Похоже, я был прав: точно ведь с хахалем собиралась сюда ехать. Потому и не бронировала здесь, чтобы с ним на глаза не попадаться, – подумал я про директрису. – А то Матрёнова по приезду точно бы раззвонила на всю область…»

Впрочем, на деле всё оказалось совсем не так радужно, как это услышалось по телефону. Организаторы конференции после звонка Чулковой согласились признать меня за Кузьму Пожарского, поверили, что это мой псевдоним, выдали мне бейдж участника, программу конференции, приглашения на мероприятия с моим участием, в том числе на церемонию награждения, пару банкетов для журналистов, а также на творческий вечер делегаций регионов-участников. Но со всем, что было связано с финансовой отчётностью, оказалось сложнее. Банковскую карту спонсора фестиваля на 25 тысяч рублей без паспорта мне так и не выдали, так что я остался на всё время конференции без денег. И самое главное – не был решён вопрос с проживанием:

– Поймите, – говорила мне симпатичная, стройная как газель дежурный администратор Эльвира, – у нас же здесь всероссийский фестиваль журналистов! На уровне Дагомыса! Приехали делегации со всей нашей необъятной страны – от Калининграда до Чукотки! Это у вас от Нижегородской области маленькая делегация – всего девять человек, а только из одной Москвы к нам приехали больше ста журналистов! Из Татарстана – 38, из Краснодарского края – тоже больше тридцати! Мы впервые принимаем у себя такой форум, и у нас физически не хватает номерного фонда на всех участников. Поэтому многие селились либо в самом городе, или в соседних пансионатах. Так откуда же мы найдём вам номер? Все номера забиты. Единственный выход – ищите своих знакомых, проситесь к ним на проживание. Если что – раскладушку мы вам дадим. Ищите, куда её поставить.

Я понуро посмотрел на программу журналистской конференции – на все эти семинары, секции, круглые столы, панельные дискуссии, презентации, – отыскал среди них мероприятие с церемонией награждения лауреатов конкурса Русского музея. Она была в четверг вечером, а на часах был только полдень вторника. Это время надо было как-то прожить. А уже сейчас страшно хотелось есть!

Для начала нужно было разыскать своих земляков, чтобы занять денег и определиться с ночлегом. В программе фестиваля я отметил мероприятия, где они теоретически могли участвовать, нацепил бейдж и голодными шагами напористо двинулся в чрево «Древа Хитрово».

Выданная мне схема расположения помещений рекреационно-гостиничного комплекса позволила мне легко определить, где проходят главные мероприятия фестиваля. Конгресс-холл, конференц-залы и комнаты для круглых столов находились сразу же за главным входом, в основании так называемого «ствола» древа – до того, как он начинал «ветвиться». На верхних этажах главного корпуса были рестораны, банкетные залы и небольшой концертный зал, где предполагалось проведение культурной программы. А уже дальше от Волги, где корпуса отеля начинали разветвляться, располагались гостиничные номера и служебные помещения.

Когда я ступил на «территорию фестиваля», конференция была уже в разгаре. Главное мероприятие проходило в конгресс-холле. В президиуме на сцене сидели маститые "акулы пера" во главе с корифеем Союза журналистов Всеволодом Поддоновым, в это время суток он был ещё трезв. Тут же в зале я обнаружил и председателя нашего отделения СЖ – Валентину Ивановну Матрёнову, даму далеко забальзаковского возраста, обладательницу пышных форм, массивных позолоченных очков и пучка прицепных волос на голове. Мне удалось жестами выманить её из зала:

– Игорь, я в курсе ваших злоключений, – поздоровалась она со мной. – Мне звонила Эмма Вадимовна и всё рассказала. Давайте в перерыве соберёмся всей нашей делегацией и решим, как вам помочь.

Перерыв наступил уже минут через пятнадцать, и вокруг меня плотным кольцом вместе с Матрёновой собрались три редакторши районных газет (все женщины, как это официально сейчас градируют, пенсионного либо предпенсионного возраста) и два молодых человека из информагентств.

– Ну вот мы и в сборе, – резюмировала Матрёнова. – Нет только Евгения Витольдовича из областной администрации с помощницей, но они как вчера заехали и зарегистрировались, так пока и не появлялись…

– И не появятся, – отчего-то хихикнула одна из газетных редакторш. – Они в другой гостинице остановились. Что в первый раз что ли?

– Это их дело, – парировала Валентина Ивановна. – Они работают по индивидуальному графику. Пусть и вдвоём.

Я рассказал коллегам в какой ситуации оказался: без паспорта, без денег, без жилья – и попросил одолжить взаймы до возвращения в Нижний Новгород и пустить, кто сможет, к себе в номер – перекантоваться эти дни.

– С наличкой – некоторые проблемы, – сказала Матрёнова. – Когда сюда ехали, нас заранее предупредили, что спонсоры выдадут всем платёжные карты: ими здесь все и расплачиваются – одна из тем фестиваля посвящена IT-технологиям. Гостиницу тоже оплатили заранее, так что денег с собой брали по минимуму. Мы можем сброситься вам тысячи по две – хватит на эти несколько дней?

– За глаза! Спасибо, друзья! – я готов был всех их расцеловать от одной только мысли, что у меня появятся, наконец, какие-то деньги, и я для начала смогу хотя бы поесть. – Как приедем – тут же верну.

Они моментально сбросились и выдали мне на руки двенадцать тысяч рублей.

– Расписку надо писать? – спросил я у Матрёновой.

– Мы вам верим. К тому же нас шестеро свидетелей, – ответила она.

– С Таракановым и его помощницей получилось бы шестнадцать тысяч рублей и восемь свидетелей, – быстро подсчитал парень из информагентства.

– Что касается гостиницы, – пропустила это замечание Матрёнова мимо ушей, – то мы с коллегами из «районок» живём в номерах по двое. Мы, конечно, можем бросить жребий – к кому из нас забрать вас на ночёвку, – заулыбалась она, – но мы все женщины замужние – нам пересуды не нужны. Так что придётся вам, Игорь, проситься на постой к ребятам.

Тут уже заулыбались все четыре мои женщины-заимодавцы: «ребята» из информагентств были откровенно голубыми, нисколько не пытаясь этого скрывать.

– Ну что, возьмём Игорька? – наигранно спросил один другого.

– Пойдёшь к нам третьим? Не бойся – мы хорошие, – эпатажно подыграл ему второй гей, обращаясь ко мне с бесстыжей улыбкой.

Восемь женских глаз испытующе смотрели на меня, ожидая моей реакции и ответа. Но парни только что дали мне взаймы денег, и грубить им я не мог:

– Это наверняка было бы незабываемо, но я уже встретил здесь одного своего старого приятеля, и он обещал приютить меня. Так что спасибо, ребята, но я вроде как уже занят, – отшутившись соврал я.

Парни рассмеялись. Но Валентина Ивановна бескорыстно делать добро не привыкла:

– Игорь, мы выручили вас, теперь вы должны помочь нам.

– Нет вопросов. Что я должен сделать?

– Здесь в рамках фестиваля завтра будет вечер презентаций регионов-участников фестиваля. От каждого региона должно быть по три-четыре музыкальных номера. Мы с девчонками споём «Сормовскую лирическую», ребята обещали в молодёжной обработке исполнить песню Морозова «В Нижний Новгород – это значит домой», которую так любил петь наш губернатор Валерий Павлинович Шанцев. И мы знаем, что вы раньше играли в ансамбле. Сможете нам подыграть на инструменте и тоже что-то спеть?

– Конечно! У меня есть несколько песен о Нижнем Новгороде собственного сочинения, мы играли их в нашей группе, – со всем соглашался я.

– Вот и отлично, значит завтра все собираемся на вечер. Форма одежды – парадная, фестивальная, – жизнеутверждающе резюмировала Матрёнова.

– Только, Валентина Ивановна, есть небольшая проблема, – замялся я.

– Какая?

– Понимаете, я гитару в руки не брал уже лет десять. Мне бы немного порепетировать, вспомнить аккорды…

– Нет проблем: здесь в отеле есть пункт проката, там по бейджам выдают и спортинвентарь, и музыкальные инструменты. Репетируйте сколько хотите! Запомните – «Сормовская лирическая» и…

– Нет, – сказали парни из информагентств, – нам не надо, у нас оригинальный номер под губную гармошку, это мы сможем сами.

– Ну и отлично, – обрадовалась Валентина Ивановна. – Да у нас здесь не журналисты собрались, а «алло, мы ищем таланты» какие-то! Надо брать и музыкальный приз!

После этого она вновь обратилась ко мне:

– Ну что, Игорь, ваши проблемы мы, кажется, решили: с деньгами помогли, с проживанием вы определились. Теперь работайте на конференции, репетируйте к завтрашнему вечеру. И – не тяните по поводу паспорта. Я бы на вашем месте написала заявление в полицию, чтобы начали искать, а то обратно на поезд без документов не пустят. А для подтверждения вашей личности – называйте наши контакты, мы все здесь подтвердим.

– Спасибо! Вы и не представляете, как меня выручили, – искренне благодарил я коллег.

Ситуация на глазах начала поправляться.

Глупо, конечно, что я соврал про встреченного здесь знакомого, якобы обещавшего меня приютить. Но не идти же мне было ночевать к педикам! Прилипнет клеймо на всю жизнь, так что не отмоешься: ходи доказывай потом, что один раз – не контрабас!

«В конце концов, какие-никакие деньги у меня появились, – рассудил я, – если что, найду поблизости недорогую гостиницу или сниму комнату».

Для начала я пошёл перекусить – в отельном ресторане готовили вкусно, но и цены кусались: вроде и не взял ничего особенного, а полторы тысячи пришлось отдать. Пожалуй, я действительно был здесь едва ли не единственным, кто платил наличными. Остальные вокруг расплачивались исключительно спонсорскими картами.

Ритмы фестиваля

Перекусив, я решил было осмотреться на рабочих мероприятиях самого фестиваля – ведь о чём-то предстояло «отписываться» в статьях по возвращении домой. Но как только внимательнее просмотрел программу: пленарное заседание «Формула доверия к власти», панельная дискуссия «Современная российская журналистика: вопросы и ответы», круглый стол «Власть – Общество – СМИ: совершенствование форм взаимодействия в информационном пространстве» и тому подобное – так сразу потерял всякий интерес к происходящему.

Как журналисту мне на протяжении нескольких лет приходилось часто участвовать в подобных конференциях – в Москве, в Дагомысе и на теплоходах, перевозивших фестивальную журналистскую тусовку из столицы до Нижнего Новгорода. И всякий раз это неизменно выливалось в тягучее пустословие и муторную болтологию, переливание из пустого в порожнее, где конечным смыслом всех этих скучных «панельных дискуссий» и «круглых столов» было примитивное ожидание (под имитацию обсуждения серьёзных тем) вечерних приёмов и банкетов с халявной и обильной выпивкой и пышными закусками.

В названиях всех этих мероприятий ежегодно менялись местами одни и те же слова – власть, СМИ, общество, журналистика, пути развития, информационное пространство, формы взаимодействия и так до бесконечности. Но неизменными оставались формализм, лицемерие и фальшь записных чиновников от журналистики и прикормленных пропагандистов, которые даже сами себя в курилках иначе как «пропагандонами» и не называли.

И ещё неизменным атрибутом всех этих тусовок был извечный мэтр отечественной журналистики Всеволод Поддонов. Этот персонаж являл собой ярко выраженное раздвоение личности. С утра он садился в президиуме за один стол с важными высокопоставленными чиновниками, как мантру талдычил одни и те же тезисы о необходимости вырабатывать формулу доверия, развивать диалог и укреплять позитивное взаимодействие между прессой и властью (переводя на обычный язык – элементарно клянчил деньги на деятельность возглавляемой им журналистской организации), в обед – он крепко принимал на грудь, так что его помощницы с криками «Всеволод пьян, у него язык не ворочается!» искали ему замену среди его замов для проведения запланированных с его участием мероприятий. К вечеру же, совсем набравшись и отбросив все условности, Поддонов напрямую называл журналистику второй древнейшей профессией, продажной проституткой, кричал, что журналисты сами «просрали и загубили профессию», поскольку на корню продались власти и бизнесу и довели дело до того, что статус профессии журналиста упал до нуля, потеряв всякое уважение в порядочном обществе.

Как в одном человеке уживались два диаметрально противоположных мнения? Когда он был честным перед собой и окружающими – утром или вечером? Ответ на эти вопросы лежал на поверхности: что у трезвого на уме – то у пьяного на языке. Поначалу эти перевоплощения Поддонова несколько удивляли, затем банально раздражали, а потом все с этим как-то свыклись, стали воспринимать его метания как неизбежную декорацию и специфические правила игры, присущие подобного рода журналистским тусовкам на просторах родной Ойкумены. Но деньги ему исправно выделять продолжали.

Выбрать в первый день фестиваля мероприятие по своему вкусу мне помогла неожиданная встреча – я даже ощутил себя провидцем. Когда, отклоняя недвусмысленное приглашение геев из информагентств разместиться у них в номере, я соврал им, что встретил здесь старого приятеля, то и думать не мог, что действительно увижу здесь Влада Покрова.

С Владом мы были знакомы ещё со студенческой скамьи, несколько лет вместе работали на Нижегородском телевидении. Потом он недолго был собкором ВГТРК по нашей области, но что-то у него там не срослось. А тут как раз на Чукотке губернатором избрали Романа Абрамовича, и так как в его предвыборной кампании активно участвовали нижегородцы во главе с Сергеем Капковым, то и Влад в составе большого десанта нижегородских журналистов отправился работать туда «за большой деньго́й». Там у него вместе с зарплатой и северным стажем дела пошли резко в гору, так что по линии СМИ он даже выбился в большие чукотские начальники, и на всероссийский фестиваль в Ульяновск приехал как представитель журналистов народов Севера.

Влад Покров со студенчества был склонен к экстравагантности и эпатажу, мог прийти на любой экзамен в университете – хоть по древнегреческому или латыни, хоть по истории КПСС – в солдатской гимнастерке и кирзовых сапогах. И когда я неожиданно столкнулся с ним в фойе перед конференц-залом, вместо приветствия у меня вырвалось только: «Ба, Владик! А поцелуй меня в задик!»

Окружающие все как один с интересом повернулись в нашу сторону, ожидая немедленного исполнения моих желаний либо резкого отпора, но были разочарованы – их глазам предстала банальная встреча старых приятелей.

Влад не стал делать того, о чём я его просил. Да с моей стороны это была и не просьба, а лишь своеобразное приветствие – намёк на давнюю историю, которую Покров сам не раз вспоминал в студенческие годы.

Тогда многие парни приходили учиться в вузы на рабфак сразу после армии. Влад был одним из таких рабфаковцев и долгими вечерами на картошке любил рассказывать молодым соплякам, поступившим в универ после школы, различные случаи из своей армейской жизни. Почти все они касались дедовщины.

Поначалу Влада на службе, как и всех остальных молодых бойцов, то бишь «духов», очень донимали «деды». Один злобный армянин гнобил Покрова тщательнее других. Ежедневно с утра до вечера плац сотрясали его зычные крики: «Рядовой Покров, бегом ко мне!», «Поко́р! Лечь, отжаться!» и всё в таком духе, так что Влад вздрагивал и ёжился от одного только голоса этого «деда». Без рукоприкладства, естественно, тоже не обходилось. Но вот прошли полгода, и Покрова через процедуру определённого количества ударов пряжкой солдатского ремня по солдатской же заднице перевели в «черпаки», иначе – «фазаны». Сразу после этого обряда новоиспечённый «фазан» Покров вышел на плац, подтягивая штаны, и вдруг услышал до боли знакомый голос: «Владик!» Армянин впервые назвал его не по фамилии! «Ну всё, – обрадованно подумал Покров, – кончились мои страдания!» Он мигом обернулся к доселе злобному «деду» и радостно отозвался: «Я!» – «А поцелуй меня в задик! Бегом ко мне!» – продолжил глумиться армянин. Так что легче Покрову стало только когда злобный армянский дед дембельнулся. Вот тогда уже настало время «дедушки Влада».

– Сколько лет, сколько зим! – приветствовал меня Покров. – Ты как тут?

– Да так же, как и ты, – ответил я. – Только ты от народов Севера, а я по-прежнему от народов Поволжья, но зато с приключениями.

Я поведал ему, как по вине попутчиков в поезде остался без денег, документов и телефона. Но Влад сразу засомневался в моих подозрениях:

– Брось ерунду пороть! Если они ехали из заключения, неужели стали бы мараться и позарились бы на твой телефон и мелочёвку? Их же по билетам тут же вычислят, подумай сам! Да и на хрена им нужен твой паспорт? Такие вещи если и берут, то тут же сбрасывают, – со знанием дела разъяснил он мне. – Ты лучше съезди сегодня-завтра на вокзал в полицию – может, кто уже нашёл и принёс твои документы? Так что раньше времени не паникуй!

– Да, но без паспорта меня никуда не селят. Можно я сегодня переночую у тебя в номере?

– Исключено! Как ты себе это представляешь? Я приехал сюда не один – со мной коллега из дальневосточного региона, – кивнул он на стоявшую неподалёку выдающихся форм женщину. – Так сказать, от нашего куста. Поэтому не обессудь, наверняка тебе здесь подыщут что-нибудь. Не может быть, чтобы в таком большом комплексе да не было номеров!

Его намерения и планы стали мне предельно ясны, и больше я не будировал эту тему.

– Куда ты направляешься? – спросил я его. – Может, посидим где-нибудь вечерком? Давно ведь не виделись.

– Да не где-нибудь, а здесь же – в отеле! Вечером будет приём, культурная программа и всё такое, – ответил Покров. – А сейчас мы с коллегой направляемся на панельную дискуссию «Региональная власть и пресса – горизонты доверия». Пойдёшь с нами?

Я ещё раз взглянул на его спутницу, подумал, что в данном конкретном случае логичнее было бы дискутировать об объёмах доверия, но, безусловно, в горизонтальном положении, а вслух произнёс:

– Почему бы и нет? Горизонты так горизонты. Идём!

И мы решительно направились в аудиторию.

Горизонты и вертикали доверия

Панельная дискуссия начиналась традиционно скучно. Местные чиновники как заведённые сыпали штампами, что «журналист – это особая миссия» и «власть всегда рада любой критике».

Представитель от нижегородской администрации Евгений Витольдович Тараканов (он всё-таки объявился на фестивале) сетовал на то, что «у журналистов есть одно важное преимущество – со стороны раздать всем сестрам по серьгам, дать самую нелицеприятную характеристику работе других людей, и в то же время сами журналисты часто находятся вне критики, ставя себя над ситуацией!»

При этом он отчего-то постоянно смотрел на свою смазливую «помощницу», которая всем своим томным видом показывала, что хочет обратно в постель.

Евгению Витольдовичу вторил и чиновник из Орла: «Все мы сегодня видим, что есть пресса объективная, а есть жёлтая. СМИ должны тщательнее проверять информацию, прежде чем её выдавать, чтобы в погоне за жареным не вводить в заблуждение читателей и общественность».

В зале было кому обидеться на эти слова: сидевшие рядом со мной орловские журналисты тут же припомнили пресс-конференцию губернатора своего региона Вадима Потомского в агентстве ТАСС по поводу установки в Орле памятника Ивану Грозному.

На той пресс-конференции глава целой Орловской области, высокопоставленный чиновник российской действительности XXI века Потомский отправил персонажа отечественной истории XVI века царя Ивана IV из Москвы в Петербург, дословно озвучив следующее: «Иван Грозный однажды произнёс фразу: “Я виновен в смерти своего сына, потому что вовремя не отдал его лекарям“. Он сказал это, когда они ехали по дороге из Москвы в Петербург. Это есть исторический факт, но об этом не рассказывают. Кто не знает своей истории, тот не имеет будущего».

Так как детей ещё в школе учат тому, что Иван Грозный умер в 1584 году, а Санкт-Петербург был основан Петром I только в 1703-м, то есть более чем на сто лет позже смерти кровавого царя, то орловские журналисты тут же задались вопросом: каким образом человек, не обладающий во всей полноте даже базовыми школьными знаниями, может в XXI веке руководить целым регионом? Да ещё и обвинять прессу в публикации непроверенной информации, когда сам публично вводит общественность в заблуждение грубым искажением отечественной истории?

Я решил поддержать коллег и, чтобы вывести дискуссию на более широкие горизонты, предложил собравшимся поговорить об общем низком интеллектуальном уровне нынешней чиновничьей вертикали.

Решив начать издалека, для начала я вспомнил историю времён бывшего губернатора Нижегородской области, ныне покойного Ивана Склярова.

Известно, что в период каждой перевыборной кампании любой губернатор активно объезжает все районы своего региона, встречаясь с избирателями. Иван Петрович Скляров не был в этом плане исключением. И вот как-то в очередной раз с этой целью он направился на юго-запад области в славный город Кулебаки – это 187 километров от Нижнего. Так как губернаторы передвигаются по дорогам на иномарках в сопровождении машин с мигалками, а нас, журналистов, его пресс-служба доставляла к месту действия на простой «газельке», то выезжали на мероприятия мы всегда изрядно загодя. Но в тот раз и это не помогло: мы ещё и до Кулебак-то доехать не успели, а кортеж Склярова с ревущими сиренами обогнал нас – только мы его и видели. Сопровождавший нас пресс-службист Олег Гамов сильно занервничал – в Кулебаках до этого он ни разу не бывал, знал только, что встреча с избирателями состоится в местном доме культуры, но как до него доехать ни он, ни шофёр «Газели» не знали. Мы уже сильно опаздывали и, чтобы не гадать и не плутать по городу, Гамов решил обратиться к первой же встречной группе прохожих. Как назло, в Кулебаках в этот день было подчёркнуто немноголюдно, и первыми, кого мы увидели, была группа из трёх человек: одинаково одетые в телогрейки и резиновые сапоги мужчина в кепке и две женщины в платках не спеша шли по обочине, катя перед собой свои велосипеды. Нагнав их, Гамов высунулся из окна машины и истошно возопил: «Скажите, где у вас тут дом культуры?» Кулебачане ошарашенно задумались, и было видно, что этот вопрос поставил их в тупик. «Губернатор к вам приехал, встречается сегодня с вами в доме культуры, как туда проехать?» – повторил вопрос пресс-службист. «А-а, – зашевелилась мысль в глазах мужика. – А вам в какой дом культуры-то надо – в старый или новый?» Теперь уже настал черёд призадуматься Гамову. Резонно решив, что в старый дом культуры губернатора вряд ли повезут, Олег твёрдо ответил: «В новый!» Кулебачане снова начали совещаться. Время неумолимо текло. «Так, а у нас нового-то дома культуры и нет», – наконец пожал плечами мужик. «Так чего же ты мне тут мозги столько времени …!!!», – не сдержался Гамов. Дорогу они всё же показали – дом культуры оказался за поворотом, буквально в минуте езды.

К чему это я? Да к тому, что от простых кулебачан и не стоит требовать знания или ответов по каждой жизненной ситуации. Они не являются представителями власти, каждый из них не обязан знать, где в городе находится дом культуры, так как сферами их интересов вполне могут быть лишь рюмочная и огород или райпо и баня. А вот губернатор – другое дело, он лицо публичное, носитель власти, и уж если пускается в рассуждения по каким-либо вопросам, то обязательно должен быть в них компетентен и эрудирован.

Тот же покойный и всеми чтимый Иван Петрович Скляров, которого я уже упомянул, как и его более молодой коллега Потомский, неоднократно попадал впросак в присутствии многочисленной прессы, когда брался рассуждать на темы, плохо ему знакомые. Однажды во время международной выставки моды на Нижегородской ярмарке молодая журналистка на телекамеру поинтересовалась у губернатора Склярова, как он относится к Синди Кроуфорд и Клаудии Шиффер, кого из них он предпочитает? Иван Петрович, глубокомысленно закатив глаза и пытаясь напустить на себя вид полнейшей осведомлённости в данном вопросе, на полном серьёзе ответил: «Обе эти фирмы очень солидные, и мы будем сотрудничать с обеими компаниями!» Потом эту плёнку в течении года крутили по многим телеканалам на потеху недоброжелателям Склярова.

Или другой пример. Ещё в бытность Ивана Склярова мэром Нижнего Новгорода он как-то в присутствии прессы принимал у себя в кабинете побратимскую делегацию из Ломбардии, в состав которой входил и художественный руководитель театра Ла Скала Массимо Боджанкино. Приближалась очередная годовщина Александра Сергеевича Пушкина, и итальянцы в рамках культурного сотрудничества предложили поставить у себя на родине с участием артистов нижегородского театра оперу Даргомыжского «Каменный гость» из пушкинского цикла «Маленькие трагедии». «Идея хорошая, – одобрил Скляров. – Но только, когда я видел в прошлый раз эту оперу, там все ходят в камзолах, латах, как лыцари. А это же – Пушкин! Нужно, чтобы артисты были в русских одеждах, чтобы у вас в Италии видели наши рубахи, сарафаны». Итальянский худрук сначала подумал, что его разыгрывают и, вопросительно глядя на сидевшего рядом нижегородского вице-мэра Бориса Духана, промолвил: «Но там же действие происходит в Испании, там Дон Жуан, Донна Анна, Командор, Лепорелло. И – русские костюмы?» – «Да. Пушкин же русский поэт, значит и костюмы должны быть русскими, а иначе зачем?» – настаивал Иван Петрович. Духан, находясь под прицелом телекамер, обхватил голову руками. А Массимо Боджанкино, решив, что ему что-то неправильно перевели, либо нижегородский мэр не читал «Каменного гостя» Пушкина, вышел из кабинета озадаченным. Впрочем, гений Александра Сергеевича всё-таки возобладал для постановщиков над мнением Ивана Петровича, и в итоге Дон Жуан с Командором не поменяли на сцене в Италии шпаги на топоры.

Впрочем, случается, что поверхностное отношение к существу предмета иногда способно приносить сиюминутные выгоды.

Во время губернаторства того же Склярова кто-то из его советников решил, что ежегодный праздник народного промысла «Золотая хохлома» совершенно поблёк красками, превратившись в будничную рутину. Тогда Иван Петрович «вдруг откуда ни возьмись» объявил в 1999 году праздник «Тысячелетия русской ложки», решив отметить его с особенным шиком. Областные историки были сильно озадачены хотя бы уже тем, что самого понятия «русская ложка» вообще не существует в природе. Общее недоумение вылилось в прессу, местные газеты стали писать, что «даже сами чиновники, рьяно поддержавшие губернаторское начинание, не уверены, существовала ли тысячу лет назад Нижегородская губерния, и точно ли этой самой ложке именно тысяча лет. В раскопках ложки встречаются со времен каменного века. Так что предположить, будто наши предки прежде хлебали щи лаптем – никак нельзя. А расписные ложки появились примерно в XIII веке. И эта дата тоже не тянет на тысячелетие». А так как на территории области выпускают ещё ножи и вилки, то раздались предложения отпраздновать и юбилей русской вилки, и дорогого сердцу каждого россиянина гранёного стакана. Всего лишь одна из многих губернаторских идей, а сколько здорового смеха для окружающих!

Я и сам тогда в одном из фельетонов с ехидством отреагировал на попытку на пороге третьего тысячелетия ввести летоисчисление по Склярову, когда чуть ли не четверть населения области по-прежнему ходят в нужники во двор:

Безотлагательно пора

Предать традиции огласке:

Здесь варят щи из топора,

А ложки покрывают краской.

И не накрыться медным тазом

Народу, чей менталитет –

Менять на дню всё по три раза

И ложки красить тыщу лет!

А покрывая краску лаком,

Мечтают до седых волос –

Дожить, когда бежать покакать

Не нужно будет на мороз.

Раз уж на панельной дискуссии возникла тема формулы доверия к власти, то в своём выступлении я припомнил и нашумевшую в своё время в Нижегородской области историю с мэром посёлка Дальнее Константиново. Как-то, напившись пьяным в честь очередного праздника, он не дошёл до рабочего места и справил малую нужду на клумбу перед родной мэрией. А местные папарацци не спали. В другой раз он сделал то же самое, но уже возле почты. А когда его застукали за этим делом в третий раз, то сначала оппозиционная пресса, а затем уже и все жители Дальнего Константинова стали звать его не иначе как «наш вездесущий мэр». Стоит ли говорить, что следующие выборы он проиграл.

– Так что прежде, чем обвинять в необъективности средства массовой информации и журналистов, представителям власти не мешало бы поискать бревно в своём глазу, повторить школьный курс отечественной истории и литературы или хотя бы не ссать на клумбы. Тогда и жители даже самых окраинных Кулебак, может быть, потянутся к очагам культуры, – резюмировал я.

В этот момент, полностью полагаясь на профессиональную солидарность, я искренне был уверен в том, что коллеги поддержат мою точку зрения, и потому заранее благодарно посмотрел на Влада Покрова, взглядом как бы передавая ему эстафету развить мои тезисы.

– Власть очень много делает у нас на Чукотке для того, чтобы люди тянулись к очагам культуры, – начал человек, выбившийся в большие чукотские журналистские начальники. – У нас традиционно отмечаются праздник кита, день охоты на моржа, праздники молодого оленёнка Кильвей и «Встреча солнца», проводятся различные литературные конкурсы и выставки. И всё это благодаря всемерной поддержке администрации Чукотского автономного округа и лично…

Дальше слушать я не мог, со всей очевидностью убедившись в том, что народы Севера и не собираются разделять мою точку зрения, потому что приехали сюда публично льстить своему начальству, используя всероссийскую трибуну.

Ещё раз пристально посмотрев на Покрова, я вспомнил, что, будучи втянут им в панельную дискуссию, до сих пор так и не решил свои личные проблемы – с пропавшими документами, неопределённостью с ночлегом и так и не приступил к обещанным Матрёновой репетициям к завтрашней музыкальной презентации на фестивале. Под монотонный бубнёж Покрова ничего путного мне в голову не приходило, а потому я взял свою сумку и немедленно вышел из аудитории. Для себя я решил, что поступил по-английски, но Тараканов посмотрел мне вслед недобро.

А мог бы работать кондуктором…

День выдался очень тяжёлым, и, выйдя из конференц-зала, я сразу почувствовал, как сильно устал. Но приткнуться отдохнуть было негде, поэтому я решил вернуться на вокзал, чтобы узнать, не нашлись ли мои документы и другие вещи, а если нет – написать в полицию заявление о пропаже.

Спустившись на ресепшн, я снова увидел симпатичную худенькую девушку, которая помогала мне утром.

– Ну что, разыскали своих земляков? – приветливо обратилась она ко мне.

В суете я забыл её имя, поэтому посмотрел на грудь, где был приколот бейдж. Грудь была чудо как хороша, выпукло приближая карточку к моим глазам, так что одно удовольствие было прочесть: «Эльвира Улябина, дежурный администратор».

– О! Мы с вами где-то встречались?! – невольно вырвалось у меня, но я поначалу не понял, откуда мне знакомо её имя.

– Да всего-то пару-тройку часов назад! – кокетливо ответила она. – Решили вопрос с ночлегом?

– Эльвира, коллеги мне посоветовали ещё раз съездить на вокзал: там могли найти мои документы и отнести их в стол находок или в полицию. Могу я оставить у вас на ресепшн сумку, чтобы не возить её с собой? И как отсюда ходит транспорт до вокзала?

– Конечно, оставляйте, – она взяла мою сумку и положила её под стойку. – А шаттлы ходят от отеля каждый час или два по расписанию. С бейджем – проезд бесплатный.

– Спасибо, Эльвира, вы мне очень помогли, – поблагодарил я.

– Зовите меня просто Эля. Мне не нравится, когда ко мне обращаются официально, – приветливо сказала она. – Удачи вам в поисках, и смотрите ещё что-нибудь не потеряйте!

– Что же я ещё могу потерять? У меня больше ничего и нет.

– Голову, например, – снова улыбнулась она.

– С вами это сделать будет очень непросто, – теперь уже начал было кокетничать я. Но тут же поймал себя на мысли, что с моей стороны – это верх наглости: мало того, что я человек без документов, так здесь в Ульяновске – ещё и без определенного места жительства, то есть практически бомж. – Поеду идентифицироваться.

Шаттл стоял у отеля, и минут через десять я был уже в пути. Эля мне очень понравилась и мне показалось, что это было взаимно. Всю дорогу я никак не мог вспомнить, где раньше слышал эту фамилию – Улябина?

Автобус сделал одну остановку на набережной Ульяновска, и вскоре я уже был на вокзале. Второй раз за день.

В бюро находок, куда я сначала обратился, ничем мне помочь не смогли – ни одну из моих пропаж сюда не приносили. В местном отделении полиции – то же самое. В течение дня уверенность в том, что меня обокрали именно блатные попутчики в поезде, у меня как-то рассосалась, и поэтому заявление о краже я писать не стал.

– А в случае потери документов, – терпеливо разъяснил мне дежурный, – заявление об их пропаже нужно писать по месту прописки, то есть в Нижнем Новгороде, где их и будут восстанавливать.

Здесь всё равно ничего не добьёшься, подумал я и решил вернуться в «Древо Хитрово».

Тут я вовремя вспомнил, что в отеле очень кусаются цены на еду, и все там расплачиваются халявными спонсорскими картами, каковой у меня нет. Так как мой бюджет был довольно скромен, а застрять в Ульяновске мне предстояло ещё на несколько дней, я решил перекусить в кафе у вокзала. Благо здесь было намного дешевле, и до конца дня оставались ещё несколько бесплатных шаттлов до отеля.

Заказав плотный обед, я попытался сосредоточиться и понять: откуда же мне знакома фамилия дежурного администратора отеля Эльвиры? И уже когда допивал чай, то́ркнуло: «Маша Улябина из Ульяновска», – так, кажется, говорила, направляя меня в командировку, директриса Чулкова о какой-то своей однокурснице с журфака МГУ. «Может, родственница? – подумал я. – Нужно будет узнать».

Выйдя из кафе, я увидел, что на том месте, где утром пел Пашка План, какие-то новые парни играют полублатной шансон. Я поинтересовался у них: где утренний певец?

– Если не напился к этому времени, то перебрался на набережную. Там туристы с теплоходов выгуливаются – бабла можно больше срубить. А мы поём здесь для тех, кто ждёт поездов. Поддержите музыкантов, чем можете.

Я положил им в шапку полтинник, прыгнул в шаттл и поехал назад в отель.

Репетиция с оркестром

Возвратившись в «Древо Хитрово», я сразу прошёл на ресепшн, попросил у Эли свою сумку, расстроено сообщив ей, что документы мои не нашлись. Между делом спросил:

– У вас кто-нибудь из родственников случайно не учился на журфаке МГУ?

– Откуда вы знаете? – удивлённо посмотрела она на меня.

– Начальница, посылая меня сюда в командировку, обмолвилась, что училась в Москве с подружкой из Ульяновска с такой же фамилией, как у вас.

– Моя тётя, сестра отца, закончила МГУ. Но она там же в Москве вышла замуж за иностранца, так что видимся мы нечасто.

– Всё равно удивительное совпадение. Как тесен мир.

– Вы определились с ночлегом? – спросила Эля.

– Пока нет, но выбор невелик: или снять комнату где-то поблизости, или может найдётся всё-таки какой-нибудь вариант здесь в отеле?

– В принципе я могла бы вам найти комнату в городе у своих знакомых, возьмут недорого, – начала она. – Я освобожусь вечером, хотите позвоню и узнаю?

Я так намотался за день, что совсем не хотелось тащиться куда-то ещё на ночь глядя. И тут мне пришла в голову хорошая, как мне показалось, мысль:

– Послушайте, Эля, вы утром говорили, что здесь в отеле можно поставить раскладушку. Мы, журналисты – люди, совершенно не избалованные комфортом, к полевым условиям привычные. В отеле же есть различные подсобные помещения, пункт проката музыкальных инструментов, например. Всё равно он закрыт ночью, а мне перекантоваться ночь-другую вполне хватило бы. А я вам – или кому тут – за это немного приплачу. А завтра, глядишь – кто-нибудь да съедет, и могут появиться места в номерах. Как вам такая идея?

– Ну, не знаю… – покачала она головой. – Прокат закрывается поздно – после девяти вечера, да и вряд ли они пойдут навстречу – там же материальные ценности. А отель – вы сами видите – битком набит…

– Неужели никак?

Эля прикусила губу, прищурилась и, пристально посмотрев на меня, сказала:

– Есть одна мысль… За пять тысяч я, пожалуй, смогу вас пристроить, но это строго между нами!

– Пять – дорого. Может, за три?

– Ну хорошо, – подумав, ответила она. – Подходите в девять вечера на ресепшн, может быть, решим. Только – никому! Не подведите меня.

– Могила! – кивнул я. – Спасибо заранее. Тогда я опять оставлю сумку здесь, а сам пойду прогуляюсь на банкет – скоротаю время.

Влад Покров предлагал мне встретиться вечером на торжественном приёме по случаю открытия фестиваля. И хотя мне не понравилось его выступление на сегодняшней панельной дискуссии о горизонтах доверия власти и прессы, я всё же пошёл его искать.

К банкету подтянулась вся журналистская тусовка независимо от политических взглядов и жанровых предпочтений – желание выпить и закусить на халяву сближало и объединяло всех. Фуршет – со шведским столом, зал был набит до отказа, спонсоры не поскупились – вино лилось рекой. Музыканты на сцене играли лёгкую музыку, официальные тосты сменялись экспромтами, плавно перетекавшими в шутки и каламбуры.

Сначала журналисты кустились за столами по региональному принципу, потом потихоньку начали брататься со своими соседями. Тут я встретил и всех своих земляков – и Евгения Витольдовича Тараканова с помощницей, одетой в вечернее платье, и Валентину Ивановну Матрёнову с подружками из районных газет и геями-информационщиками.

Подсчитав, сколько наличных у меня осталось из занятых поутру, я было с претензией посмотрел на Тараканова, но, вспомнив о продемонстрированных мной на панельной дискуссии английских манерах и его недобром взгляде, решил с вопросом о деньгах к нему не обращаться.

Мы быстро выпили несколько тостов и стали обмениваться впечатлениями: кто и кого здесь встретил из давних знакомых, на каких круглых столах побывал, и в котором часу на этот раз набрался Поддонов.

Я поведал Матрёновой о том, как безрезультатно съездил днём на вокзал и в полицию, как до сих пор ещё окончательно не определился с ночлегом, но вроде как всё на мази́…

– А порепетировать не забыли? – перебила она меня. – Вы обещали! Смотрите, не подведите нас завтра…

Все уже находились в изрядном подпитии, ребята из информагентств достали из карманов губные гармошки и, дурачась, стали подыгрывать музыкантам из оркестра. У Тараканова беспричинно текли слюни.

Хотя очень скоро я понял, что был неправ – причина была: за одним из столов в зале выделялась эффектная блондинка, как две капли воды похожая на известную супермодель Наталью Водянову, и Тараканов похотливым глазом косил в её сторону. Но «Водянова» была занята – она сопровождала важного брюхастого дядьку в дорогих часах и золотых кольцах чуть ли не на каждом пальце. Тараканов сильно выпятил нижнюю губу и пускал пузыри.

И тут Матрёнова сказала:

– Мальчики, а пойдёмте танцевать – какая музыка хорошая играет!

Действительно, со сцены лился шансон «Под небом Парижа». Я насколько мог галантно пригласил на танец саму Валентину Ивановну, геи хороводом закружились с редакторшами районных газет, помощницу Тараканова увлёк на танцпол молодой кавказец с соседнего стола.

Тогда сам Тараканов, вконец осмелев и распоясавшись, вызвал на танец «Водянову». Рядом с нами вальсировал и Влад Покров со своей эффектной коллегой и другими не менее колоритными представителями народов Севера. Ликованье и веселье были всеобщими, выплёскиваясь через край. Под чувственный мотив со сцены мы с Валентиной Матрёновой самозабвенно кружились в вальсе.

Sous le ciel de Paris

S'envole une chanson

Elle est née d'aujourd'hui

Dans le cœur d'un garçon

Sous le ciel de Paris

Marchent les amoureux

Leur bonheur se construit

Sur une air fait pour eux,

– пел бархатный баритон, а я, всё теснее прижимаясь к Валентине, жарко переводил в её раскрасневшееся ухо:

Под небом Парижа

взлетает песня

Она родилась сегодня

в сердце мальчишки

Под небом Парижа

прогуливаются влюблённые

Их счастье возникает на мотив

созданный для них.

– А вы озорник, Игорь, – кокетливо отвечала она мне. – Но не забудьте, что и нам с вами придётся завтра петь, а мы ещё даже не репетировали, – тут же остудила она меня (вот что делают с людьми руководящие должности!).

В этом момент мы буквально столкнулись спинами с Таракановым и «Водяновой». Я обратил внимание на то, что Евгений Витольдович ведёт себя чересчур нескромно: он не просто тесно прижался к красивой блондинке, но и откровенно запускал свою пятерню в те места, за которые обычно любит трогать дам Слуцкий (не футбольный тренер, а депутат). «Да, руководящие должности разлагают всех по-разному», – афористично подумал я.

Пока мы вальсировали до конца шансона, мне в голову пришла идея, навеянная Парижем, выпитым вином, а также расчётливым поведением Валентины Ивановны Матрёновой.

Дело в том, что про Париж у меня был вальс собственного сочинения. Спеть его под влиянием алкоголя я был не прочь хоть сейчас, а раз меня укоряли в уклонении от обещанных репетиций, то, резонно решив не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, я несколько расхлябанным шагом решительно направился на сцену. Попросив у музыкантов микрофон и гитару, я обратился к публике:

– Дамы и господа! От лица нижегородского журналистского сообщества рад приветствовать вас в первый день фестиваля на гостеприимной ульяновской земле! И раз уж здесь прозвучала песня о Париже, объединившая всех нас в этом вальсе, то со своей стороны я предлагаю вам продолжить вальсировать и под нижегородский вариант песни про Париж, написанный мною в далёком 1996 году – в то время, когда этот чудесный город содрогался от наплыва арабских террористов, так что даже мусорные урны на улицах в те дни там были заварены, ибо туда прятали бомбы. Вальс называется «Рождество в Париже». Попрошу вас разбиться на пары, а ответственным работникам засчитать моё выступление как репетицию с оркестром.

Пальцы сразу вспомнили струны, и вальс полился сам собой.

Да, и ещё спасибо музыкантам оркестра – они быстро подстроились под нехитрые аккорды, и пел я не под одну только гитару, но и под аккомпанемент гармоники, клавишных и ударных:

Игорь (Гоша) СКРОМНЫЙ исполняет свою песню «РОЖДЕСТВО В ПАРИЖЕ»

Когда я в Париже на крышу Собора

Забрался окинуть Парижа просторы,

Услышать, чем дышит, что думает город,

То я не увидел красоты Парижа:

Туман-передвижник и ветер-сквалыжник

Задёрнули штору, дождь лижет булыжник

И статуи лижет.

В Париже на лыжах не ходит никто.

Все только и носят бомбы в метро,

Пьют кофе в бистро, не снимая пальто,

Да греют нутро, попивая «бордо».

У Гранд-Опера́ взрывают с утра

И у «Лафайета» – бомбы в пакетах,

У башни Эйфеля дым всю неделю,

А у Нотр-Дам – в основном по средам.

У Сент-Эсташа и Сен-Сюльписа

Нету прохода от террористов,

А вот на Монмартре и на Пигали

Мы бомб не видали,

И на Сен-Дени в редкость они:

У местных парней нет критических дней,

И нет им покоя в Булонском лесу:

«Ну, месье, что такое?»

Очень уютно зато у Родена –

Тихо, спокойно, не воют сирены.

Но за стеною, у дома Делона –

Прежний сценарий, те же законы:

Ступаешь на мост Александр Труазьем

Снова под вой полицейских сирен.

В Париже на лыжах не ходит никто.

Все только и носят бомбы в метро,

Пьют кофе в бистро, не снимая пальто,

Да греют нутро, попивая «бордо».

…В Париже о Нижнем не знает никто…

Но если вы всё же окажетесь в Нижнем,

То вспомните тех, кто скучает в Париже:

О наших девчатах, что в Мулен Руже –

О Вере, Наташе, Оксане и Груше;

О моднике Славе, о дворнике Сене,

Что с мыслью о Волге томятся на Сене,

О воре Петре, сутенёре Антоне,

Что с мыслью о доме пьют на Вандоме.

И вспомнив их всех – лысых, светлых и рыжих,

Скатитесь разочек с горки на лыжах.

В Париже на лыжах не ходит никто…

Все только и носят бомбы в метро,

Пьют кофе в бистро, не снимая пальто,

Да греют нутро, попивая «бордо».

На лыжах в Париже не ходит никто!

Вальс мой восприняли доброжелательно – хлопали от души. А главное – я положил почин: как только закончил петь, на сцену потянулись стройные ряды нетрезвых вокалистов из других регионов.

Первыми вышли краснодарцы – буквально вырвав у меня микрофон, они хором грянули казачью песню. За ними образовалась целая очередь желающих выступить, словно на Евровидении. Стоит ли говорить, что среди них я увидел и представителей народов Севера во главе с Владом Покровом.

– Что собираетесь петь? – спросил я его.

– «А олени лучше», – флегматично ответил он.

Матрёнова вся светилась от радости:

– Вы хорошо поёте, Игорь. Пожалуй, я спокойна за завтрашний день.

Тут я увидел администратора Эльвиру: она стояла у дверей на входе в зал и жестами показывала мне на часы – было уже полдесятого. Я направился к ней.

– Моя смена закончилась, а вас всё нет. Хорошо, что знала, где искать, – сказала она и польстила: – Классно поёте! На вашем месте я бы задумалась о смене профессии.

– Хотите, «я вам спою ещё на бис»? – раздухарился я.

– Как-нибудь в другой раз, – негромко сказала она, озираясь. – Кажется, я придумала вам вариант с ночёвкой. Три тысячи за ночь, как договаривались?

– По рукам! Только я возьму в баре что-нибудь выпить на ночь.

Бар был напротив – я купил там бутылку коньяка, минеральной воды, немного фруктов и увидел, что денег у меня после этого осталось всего ничего – тысячи четыре. Погрустнев, я протянул Эльвире три «штуки». Она нервно взяла деньги и, быстро сунув их в карман, прошептала мне:

– Идём за мной!

Взяв сумку, я покорно поплёлся за Эльвирой в недра «Древа Хитрово».

Я так вымотался за этот бесконечный шебутной день, что мне как можно скорее хотелось принять горизонтальное положение – плюхнуться на любой лежак и забыться мертвецким сном.

– Куда мы идём? – спросил я её по мере того, как мы углублялись в чрево отеля по длинному нескончаемому коридору.

– Сейчас увидишь, – как-то вдруг перешла она на «ты».

– Мы вроде не пили на брудершафт, – уже заплетающимся языком отвечал я.

– Ещё не вечер, – не оборачиваясь, нервно отвечала Эльвира.

– Это мне тоже будет стоить денег? – пытался шутить я.

– А они есть? – обидно подколола она.

Igor goes to Hollywood

– Так куда мы идём? К тебе в номер? – продолжал допытываться я.

– У меня нет здесь номера: на всех дежурных в отеле всего одно общее помещение, – ответила моя спутница. – Но вариант я нашла.

Пока мы шли по длинному коридору вглубь «Древа Хитрово», образно говоря от основания ствола дерева к его макушке, она объяснила, куда решила определить меня на ночлег.

Оказалось, что в отеле давно живёт один из приятелей-компаньонов его владельца, занимая здесь чуть ли не целый отсек. Он находился в самом конце этого огромного разветвлённого комплекса – практически в тупике, резко уходящем от центрального коридора вправо. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься со второго этажа по лестнице на полуторный уровень: там за одной большой дверью и находился весь этот блок.

Пока мы шли туда, Эля вкратце рассказала, что этот друг хозяина отеля был важным учёным, работавшим то ли по линии «Роснано» у Чубайса, то ли при каком-то крупном институте. Финансирование у него было солидное, жил он тут довольно замкнуто уже больше года.

– А зачем ему было нужно селиться в этом отеле? – удивился я. – Что за странная прихоть?

– Понимаешь, он человек скрытный, – объяснила мне Эльвира, – но мы с ним сдружились. Он сказал, что занимается здесь научными исследованиями, чтобы не светиться в головной конторе. Что-то вроде индивидуального предпринимателя под частные заказы. Он живёт тут практически затворником, выходит только поесть. Хозяин отеля, по-моему, с ним в доле в его проектах, поэтому и разрешил ему занять весь отсек. Он целый год сидел здесь безвылазно. А теперь сказал, что съездит в Москву недели на две за каким-то очередным грантом и отвезёт готовые изделия.

– Что за изделия? – поинтересовался я.

– Сейчас увидишь, тебе понравятся, – ответила она. – Меня он попросил в его отсутствие последить за его апартаментами по мелочам – цветы полить, пыль вытирать, за электроприборами посмотреть. Вот там я тебя и размещу. И немного денег подзаработаю. Только не удивляйся: это не гостиничный номер, а по сути большая лаборатория. Он там жил почти безвылазно – и спал, и работал. Но тебе ночь-другую перекантоваться – сойдёт, раз согласен. Но за каждую последующую ночь – ещё по три тыщи! – снова напомнила она.

– Ja, ja, natürlich, – ответил я, прикинув, что мне опять где-то нужно будет раздобыть денег («Займу у Покрова?»). – А чем этот учёный занимается? В какой сфере работает?

– Мне он сказал, что разрабатывает биороботов – мужчин в качестве «двойников» для крупных политиков и бизнесменов, а женщин – вместо резиновых кукол и на замену проституткам, чтобы, говорит, удержать женщин от падения. Да ты сейчас сам всё увидишь – там у него должны быть образцы типа манекенов. Только ты их не трогай, чтобы он ничего не заподозрил, когда вернётся. Переночуешь и всё! – строго добавила она. – А я потом приберу, надеюсь, он ничего и не заметит. Он богатый – а скупердяй! – в сердцах воскликнула Эльвира. – Просил присмотреть на две недели, а дал мне за это всего червонец!

– Такое бывает. А я, видишь – бедный, а плачу три косаря за ночь. Спасибо тебе! – поблагодарил я свою спасительницу.

За время беседы мы дошли практически до самого конца длиннющего коридора, повернув вправо спустились на половину пролёта вниз по лестнице и упёрлись в серебристую металлическую дверь. Эльвира достала ключ, вставила его в замочную скважину, повернула – и мы вошли.

Сны о чём-то большем

Помещение сразу поражало своими размерами. От двери до единственного большого окна напротив было метров тридцать. В ширину – метров восемь. Перегородок не было – всё пространство делилось на секции мебелью.

Справа и слева от входной двери стояли два больших гардеробных шкафа. Далее по левой стороне шли туалетный и душевой отсеки, за ними – кухонное пространство с мойкой, шкафчиками, встроенными плитами и барными стойками, после них – большой шкаф с книгами, у окна – огромный угловой диван цвета слоновой кости.

По правой стене за гардеробом шла зона всевозможных приборов, станков, медицинских и каких-то иных неведомых мне барокамер, центрифуг, электроприборов и другой различной аппаратуры, а пространство у самого окна справа от дивана было затянуто цветными шторками и ширмочками.

Я поставил бутылку коньяка и фрукты на барную стойку, оглядел комнату и сказал Эльвире:

– Действительно: ощущение, что попал в какую-то научно-производственную лабораторию. Примерно в такой я работал недолгое время после университета на авиационном заводе в Нижнем. Только там было больше железяк, а тут в основном – пластик да кожа, что ли, какая?

Подойдя к окну, я провёл ладонью по коже дивана – она была гладкой до изумления.

– Спать буду здесь? – спросил я свою спутницу.

– Да, – ответила она. – Бельё – в шкафу. Сам постелешь или тебе постелить?

– Буду премного благодарен, я сегодня вконец вымотался. А я пока открою бутылку коньяка – ты обещала выпить со мной на брудершафт.

Пока она расстилала простыни, я подошёл к барной стойке, разлил по рюмкам коньяк, нарезал груш и лимонов. Когда она подошла ко мне, я протянул ей рюмку, тарелку с нарезанными фруктами и театрально произнёс:

– Моя спасительница! Предлагаю выпить за наше знакомство, вашу неземную красоту и отзывчивость к ближнему своему.

Она заулыбалась, мы чокнулись рюмками, переплели руки и, глядя друг другу в глаза, выпили коньяк до дна. Поцелуй был страстным даже со скидкой на то, что за день я совсем умаялся. Эля зарделась, мы взяли груши – они оказались очень сочными и сладкими, но не вкуснее нашего поцелуя. Я видел, что она очень даже не прочь, но силы покидали меня…

– Да, кстати, ты грозилась показать мне здесь что-то эдакое… Какие-то изделия? – спросил я её, ставя рюмки на стол. – Это наверняка спрятано в гардеробе? Или в душевой? Или в этих барокамерах?

– Это будет для тебя сюрпризом, – ответила она. – В этих, как ты их назвал, барокамерах он их, видимо, делает. А изделия – куклы – вот они! – она подошла к ширмам и шторкам справа от окна и резко все их сдвинула и раздёрнула.

Я выронил грушу на пол и только что и мог вымолвить:

– Охренеть…

Справа от дивана у окна, ранее скрытые завесами, моему взору открылись пять ослепительной красоты обнажённых женщин, три мускулистых красавца и два невзрачных мужичка.

Я не мог прийти в себя от столь внезапного зрелища, медленно приблизился к ним, повторяя одно только слово в разных вариациях:

– Охренеть! Опупеть! Что это?!

Конечно же, я сначала двинулся к женщинам. Из пяти обнажённых красавиц я сразу узнал двух – это были абсолютно голые Моника Беллуччи и Шарлиз Терон. Три другие были ничуть не хуже, имён их я не помнил, но самих явно где-то раньше видел. «В порнофильмах!» – тут же догадался я. Одну, кажется, звали Kendra Lust.

Что касается мужиков, то трое из них были молодыми красавцами – вроде как с рекламы нижнего белья. Ещё один – лысый, сильно обрюзгший старичок, похожий то ли на Лужкова, то ли на какого-то банкира или олигарха, которые часто мелькают по телевизору. А другой – какой-то молодой политик вроде министра или губернатора, что нынче все на одно лицо словно под копирку.

Я смотрел на них, вытаращив глаза. Они в ответ разглядывали меня с равнодушным любопытством. Все эти люди не то чтобы стояли неподвижно, но словно переминались с ноги на ногу или поводили плечами вполоборота, так что их мышцы, а особенно груди у женщин возбуждающе трепетали. Правда, бросилось в глаза то, что у всех у них не было видно гениталий – пах и у женщин, и у мужчин был затянут телесного цвета лентами.

Мою прежнюю усталость как ветром сдуло. Мне даже стало стыдно перед Эльвирой, когда она увидела то, чего скрыть было никак нельзя – мои штаны лопались от эрекции.

– Это же куклы! – воскликнула она. – На меня у тебя такого не было! – услышал я её упрёк.

Но мне уже были безразличны все упрёки целого мира, я протянул руку к трепещущей груди стоявшей в шаге от меня Моники Беллуччи и – ба-бац-ц!!! – меня словно током долбануло, так что я чуть не отлетел от неё.

– Что это?! – закричал я, отпрыгнув от Моники шага на три и корчась от неожиданной боли.

– Ха-ха-ха-ха! – хохотала, схватившись за живот, Эльвира. – Аха-ха-ха-ха-ха! Ты что, дурачок, думал они живые? Я же говорила тебе, что это биороботы. Куклы! Манекены!

– Но они же действительно выглядят, как живые! – всё ещё кричал я. – Никогда бы не отличил! Чем это она меня шарахнула?

– Разве ты не заметил, что все они ни с чем не соприкасаются?! – насмешливо сказала она.

Я пригляделся – и точно: между полом и стопами их ног, между задницами и табуретами (у принявших сидячее положение) или между телами и стенами или предметами мебели действительно было пространство примерно в полсантиметра, даже меньше. То есть каждый из них не соприкасался ни с какой поверхностью, а словно был окутан неким таинственным полем.

– Ты можешь мне объяснить – что это? – спросил я Эльвиру.

– Только в общих словах, я – не учёный-физик, не практик и даже не теоретик, – ответила она. – Хозяин этой квартиры по изобретённым им технологиям делает этих биороботов за бешеные бабки по частным заказам. Как ты, наверное, сам догадался – вот этих двух, – она показала на старого лысого пузана и невзрачного средних лет дядьку, –ему заказали в качестве своих двойников какие-то бизнесмены или политики. Может, покушения боятся, а может – просто для отвода глаз: куклу в кабинете на работе оставят, а сами – по своим делам, в баню или сауну! Красавиц – понятно, на заказ тем, у кого нет возможности переспать с живыми Моникой Беллуччи или Шарлиз Терон, а очень хочется. Молодых парней – для тех же целей.

– Но почему они без гениталий?

– Я спрашивала учёного об этом. Он сказал, что этот последний штрих – сущий пустяк. Когда заказчик оплатит свою куклу, он сделает им гениталии на любой вкус и размер – всё что пожелает клиент. Женщинам – хочешь выше-ниже, шире-уже, мельче-глубже. Мужикам – да хоть на полметра пришьёт! Кстати, он говорил, что красавчиков ему заказывают сами мужики не реже женщин. Так-то! – почему-то с укором посмотрела она на меня. – Ну, а этим, – кивнула Эльвира на пузана и его соседа, – обычно и не просят ничего приделывать, им это не к надобности, они для отвлекающих манёвров.

– А почему от них током бьёт? – снова спрашивал я.

– Чтобы кто-нибудь, вроде тебя, – усмехнулась моя спутница, – не надругался над ними, не испортил или не похитил эти куклы до оплаты, внутри у них он поставил какое-то устройство или датчики, создающие вокруг небольшое физическое поле. Не буду врать какое, потому что ничего в этом не понимаю – электрическое, электромагнитное или какие там ещё бывают? Поэтому к ним и не прикоснуться. К примеру, даже если сейчас попробовать эти биороботы одеть, – одежда всё равно будет болтаться на маленьком расстоянии от их кожи. Хорошо, что на такой подзарядке куклы и сами, как видишь, особо не могут двигаться, только покачиваются. А то бы они тут таких дел натворили! Я как-то ради любопытства сама до одной дотронулась – так меня тоже шарахнуло мама не горюй! Так что осторожнее! Мы-то, живые, лучше! – снова расхохоталась она и продолжила: – А когда за них заплатят, он, приделав гениталии, убирает это поле и передаёт их заказчику. Кстати, он и в этот раз, уезжая в Москву, повёз с собой сразу несколько экземпляров. Потому что в прошлый раз, когда я была здесь до его отъезда, у него женских кукол было на три штуки больше, и мужиков – больше на одного.

– Дорого они стоят?

– Бешеные деньги! – расширив глаза, сказала Эля. – Это же штучный товар, понимать надо! Сейчас он четыре куклы, которые увёз с собой, продаст заказчикам – пото́м съездит отдохнуть на какой-нибудь фешенебельный курорт и год-другой может здесь жить припеваючи, шиковать на полную катушку. Но он не шикует, а всё работает.

– А разговаривать они умеют? – спросил я Эльвиру, снова кивнув на кукол.

– Когда на зарядке, как сейчас, – точно нет! Я пробовала – не отвечают. А уж когда электрополе с них снимут, думаю, что да. Он же в них специальную программу вставляет – всякие-разные чипы: так что и кричат, и стонут, как захочешь, и разговаривают, сколько пожелаешь. – Она немного помолчала и добавила с усмешкой: – Неужели ты думаешь, что если бы эти куклы можно было трогать, я бы тебя сюда привела?

– Эти двое, – в свою очередь сказал я, кивнув на лысого пузана и дядьку рядом с ним, – какие-то слишком напряжённые в отличие от остальных…

– Ещё бы! – ответила Эльвира и снова рассмеялась: – Их оригиналы сейчас наверняка с охранниками ходят, а эти здесь голые и сирые на табуретках сидят!

Я всё ещё никак не мог прийти в себя от увиденного и пялился как сумасшедший в основном на голых баб.

– Ладно, – сказала Эля, – мне домой пора. Мы здесь работаем через сутки, так что завтра меня не будет, появлюсь только в четверг. Если следующую ночь тоже решишь спать здесь – готовь деньги, на халяву не прокатит.

– Конечно, отдам, не волнуйся, – ответил я. – А хочешь, оставайся со мной.

– Нет-нет, мне сегодня обязательно нужно домой, надо ещё до города доехать, а вот после следующей смены… Ты когда уезжаешь?

– Обратные билеты у меня на пятницу. Опять на прицепной вагон, – сказал я. – Нужно будет ещё что-то с документами решать. Кстати, в четверг меня здесь будут награждать как лауреата конкурса, – вспомнил я. – Будет как раз твоя смена, давай отпразднуем?

– Хорошо. С четверга на пятницу я смогу остаться.

Она положила на барную стойку ключ от двери и попрощалась:

– Будешь выходить – обязательно запирай дверь. Обязательно! И ни в коем случае никого сюда не приводи и ничего здесь не трогай! А то оба вляпаемся в историю. И – готовь деньги!

– Замётано! – ответил я, уже чувствуя, что опять валюсь с ног. – Хочешь коньячку на посошок?

– Нет, мне надо ещё до дому доехать. Ложись спать, у меня есть запасной ключ, я закрою.

Сказав это, Эля вышла и заперла за собой дверь.

Я подошёл к барной стойке, выпил рюмку коньяка и кое-как доковылял до дивана. Хотел было выключить свет, но, ещё раз взглянув на стоящих в углу как привидения кукол, передумал.

Уже засыпая, я не мог отделаться от ощущения, что голые женщины и мужчины продолжают пялиться на меня. Тогда я встал, задёрнул все шторы и расставил все ширмы. Но так было ещё неуютнее: мне всё мерещилось, что куклы вот-вот сами сорвут все занавеси и набросятся на меня.

Я опять поднялся и снова открыл все шторы и сложил ширмы. Так под неусыпными взглядами десяти биороботов обоего пола я наконец-то провалился в тяжёлый сон.

Всю ночь мне снились кошмары. Урки, опаивающие меня в поезде водкой и с приставленным к горлу ножом шарящие по моим карманам. Тараканов, хватающий за лобки одновременно Чулкову и женщину, похожую на Водянову. Влад Покров, занимающийся сексом с оленями. Поддонов, голый и пьяный, с крыши отеля грозящий кукишами московскому Кремлю. И, наконец, сам я, лежащий в Мавзолее вместо Ленина, и шагающие надо мной строем все десять кукол обоего пола с эрегированными членами и разверзнутыми влагалищами! И вот проходящая надо мной Kendra Lust вдруг приостановилась и со всего маху плюхнулась на меня. Во мне будто что-то хрустнуло, и я проснулся.

«Денег нет, но вы держитесь»

Утром вставал я довольно тяжело, но несколько лучше, чем мог ожидать. Куклы по-прежнему были все на своих местах, и Kendra Lust, по-видимому, наяву на меня всё-таки не садилась.

Я принял душ, умылся. На барной стойке по-прежнему стояла початая бутылка коньяка и остатки фруктов. Я выпил рюмку, закусил долькой лимона и грушей, собрал жалкие остатки денег, взял ключ и отправился на завтрак. Заперев дверь, поднялся по полулестнице на второй этаж комплекса и проделал долгий путь от макушки до основания ствола «Древа Хитрово».

В ресторане я увидел завтракающих за одним столом Влада Покрова со своей как всегда эффектной коллегой и Евгения Витольдовича Тараканова, но без помощницы.

– Где ваша очаровательная спутница? – спросил я его.

– Она сегодня решила пропустить мероприятия форума, отдыхает в гостинице, где мы поселились неподалёку, – потупив глаза ответил Тараканов. – А у меня сегодня запланировано выступление на одном из мероприятий.

Завтрак их был очень обилен, так как они по-прежнему расплачивались спонсорскими картами. У меня же деньги почти кончились, так что мне пришлось довольствоваться лишь омлетом, парой бутербродов и чашкой чая – это всё, на что у меня хватило.

– Вчера вы были очень фамильярны с красавицей, похожей на Наталью Водянову. Ваша помощница могла обидеться, – решил поддеть я Тараканова.

– Это не ваше дело, – резко ответил он.

– Скорее обиделся спутник «Водяновой», – поддержал меня на этот раз Влад Покров. – Он вас, кажется, вчера немножко помутузил, Евгений Витольдович?

– Вы, журналисты, любите всегда всё приврать! – ещё больше озлился Тараканов. – Вот вы, товарищ Скромный, вчера и панельную дискуссию пытались повернуть не в ту сторону! И сегодня с самого утра наводите инсинуации на чиновников!

– В какую – не в ту? – обиделся я. – Орловские коллеги поймали представителя власти на откровенной безграмотности и вчера просто напомнили об этом. Так о каких же горизонтах доверия с прессой можно было говорить, когда одна из сторон – в данном случае власть – изначально играет краплёными картами?

– Это могла быть не безграмотность, а простая ошибка! – сказал мне Тараканов. – Какой-нибудь малообразованный референт написал губернатору глупый текст, а тот его озвучил. Только и всего.

– У меня тогда к вам два вопроса, – вцепился я в Евгения Витольдовича. – Первый: если необразованный помощник написал губернатору глупый текст, то зачем умный губернатор принародно озвучил эту ахинею? Значит, он и сам не умнее своего глупого помощника. И второй: а кто брал на работу этого малообразованного референта? Ответьте!

Тараканов на минуту задумался, икнул и произнёс:

– Меня самого на работу брали потому, что у меня большой опыт и хорошие объективки. Но я вчера говорил в своём выступлении и сегодня готов повторить, что журналисты, критикуя ошибки других, не должны ставить себя над ситуацией, выше всех. Вы что ли, Игорь, безгрешны и никогда не ошибались?

– Конечно, ошибался, и не раз, – ответил я и поведал собеседникам следующую историю.

Как-то раз в американском Ванкувере, что в штате Вашингтон на самом северо-западе Америки, мне довелось освещать торжества, посвящённые семидесятилетию перелёта Валерия Чкалова через Северный полюс. Туда по этому случаю с родины лётчика приехала внушительная нижегородская делегация. Торжества в честь юбилея перелёта Чкалова, Байдукова и Белякова через полюс в США приурочили к национальному празднику – Дню независимости. В тот день все американцы от мала до велика высыпали на улицы на праздничные шествия. Так как времени на подготовку материалов у меня было мало, я воспользовался этим праздником, чтобы во время процессий насобирать у жителей Ванкувера и Портленда (в соседнем штате Орегон) различных семейных историй и воспоминаний о тех чкаловских мгновениях в Америке. В результате этих опросов в опубликованных мною статьях «Русский герой американского Ванкувера» появился следующий фрагмент:

«Многие ванкуверцы во время встреч делились со мной семейными историями, связанными с именем Чкалова. Очевидец прилёта Чкалова в Ванкувер в 1937-м году Том Гормли вспомнил, как он – тогда девятнадцатилетний парень – рванул на велосипеде на аэродром, услышав, что русские лётчики приземлились именно здесь:

– Это было грандиозное событие, – рассказал Том, – мы были изумлены, что ваши лётчики преодолели без посадки такое огромное расстояние. Даже сейчас, спустя семьдесят лет, Чкалов поражает нас силой духа, упорством и героизмом.

Другому ванкуверцу – Лайалу Брэдфору – Чкалов дорог ещё и тем, что именно во время того прилёта на аэродроме познакомились его будущие родители – мать с отцом. А ещё одна местная жительница Наташа Черкес рассказала, что именно её мама Надежда Семёновна была переводчицей у русских лётчиков во время их пребывания в Ванкувере».

Эти факты я не выдумал, их действительно рассказали мне сами жители Америки. Каково же было моё удивление, когда потом я узнал, что американцы, обсуждая мои статьи, писали в интернете: «Русская пресса ошиблась, мама Натальи Черкес не была переводчицей у экипажа. В день прилёта русских лётчиков у неё был назначен банальный визит к дантисту. Так что мама Наташи увидела их потом на параде и кричала им из толпы на русском языке: «Привет лётчикам из России!» Они заметили её и улыбнулись))».

– Да! – говорил я Тараканову с Покровом. – Это была действительно моя профессиональная ошибка. Но у меня не было ни малейшей возможности в чужой стране за короткое время скрупулёзно проверить эти поведанные мне самими американцами истории, и помощников у меня для этого тоже не было. И в одном из трёх приведённых мною фактов я, действительно, лажанулся, поверив людям на слово, и тем самым ввёл в заблуждение читателей. Я это признаю – получается, что я непреднамеренно соврал. Но зато я не выставлял себя откровенным идиотом, повторяющим или озвучивающим глупости, написанные недалёкими подчинёнными, как это делают сегодня некоторые облечённые властью чиновники. Я ошибся – и честно признался в этом, в отличие от тех, кто сплошь и рядом не хотят признавать свои ошибки и идут в несознанку до последнего! – стал заводиться я и, резко взглянув прямо в глаза Тараканову, неожиданно спросил его: – А где, кстати, сегодня ваша помощница, с которой вы приехали сюда работать в командировку за бюджетный счёт? Ска́жете, выступления вам пишет?

Тараканов, выронив вилку, смотрел на меня с открытым ртом. Но тут Влад Покров неожиданно для меня снова вступился за него и, как мне показалось, заодно и за свою эффектную коллегу:

– Ты ничего не понимаешь, Игорь, и смешал в одно мух с котлетами! – На его котлету в тарелке в этот момент действительно села муха. – Мы сюда приехали делиться опытом, а не ловлей блох заниматься. Ты знаешь, к примеру, что для народов Севера значит день кита или день моржа? Да откуда тебе это знать! А ты берёшься судить-рядить обо всём.

– А знаешь, как трудно соврать про Чкалова? – вконец разозлился я. – А я ведь даже стихи про него сочинил и прочитал в Ванкувере американцам!

Тут я встал со стула и, крутя перед всеми тремя своими сотрапезниками кулаком на согнутой на уровне пояса в локте руке, зычно продекламировал:

– Зрелища для нас важнее хлеба,

Нам дай гордость ощутить в груди –

Чкалов самолётом режет небо,

У него пропеллер впереди!

И вышел из ресторана совершенно разозлённым: «Вот, – думаю, – сидят, жируют здесь за деньги спонсоров и учат меня жить – меня, который ест за свои кровные, которых, кстати, у меня совсем не осталось… Это называется – “денег нет, но вы держитесь!”».

Тут я совсем расстроился, потому что за день промотал взятые в долг двенадцать тысяч, которые мне ещё придётся отдавать по приезду домой. А здесь уже жить не на что, и Тараканов с Покровом мне теперь точно взаймы не дадут…

И вот в таком настроении проходя мимо комнаты проката, я тупо уставился на расставленные там теннисные и бадминтонные ракетки, мячи и музыкальные инструменты. Скорее всего от безысходности меня вдруг посетила интересная мысль: увидев гитары, я отчего-то вспомнил Пашку Плана, поющего у вокзала в Ульяновске.

«А что, если…?» – подумал я, попросил у прокатчика выдать на моё имя гитару для репетиций (мне дали болгарский «Орфей»), немедленно вышел с ней из отеля, дождался ближайшего шаттла и снова отправился в Ульяновск.

Выручили Paul McCartney & Robert Smith

Пока ехал в автобусе, подстроил гитару. Вышел на набережной, где, как мне сказали вчера у вокзала местные шансонье, больше подают.

Народу в это время на набережной было немного, из музыкантов я и вовсе пока был один. Нашёл у скамейки пустую картонную коробку, поставил её перед собой и начал музицировать.

Памятуя, что нахожусь на родине Ленина, начал с песни «И вновь продолжается бой» – там, где дальше идёт «и сердцу тревожно в груди, и Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди». Никто из прохожих даже копейки не бросил, мне показалось, что на меня смотрели как на придурка.

Тогда я решил сменить репертуар и спел две песни из Юрия Антонова – «Море, море» и «Мечты сбываются». Пятеро прохожих насыпали мне в коробку немного мелочи и бросили пару бумажек – всего не более двухсот рублей.

«Полный провал моего безнадёжного предприятия, – с горечью подумал я. – Пора сматывать удочки, возвращаться в отель и униженно просить денег у Тараканова и Покрова».

И тут меня осенило! Пашка План зарабатывал здесь, исполняя песни протеста из «Гражданской обороны». А у меня были такие и свои, написанные в пору игры в ансамбле! Почему бы не попробовать? И я решил начать с «Детей горбатых», подражая экспрессивной манере Юрия Шевчука.

Игорь (Гоша) СКРОМНЫЙ исполняет свою песню «ДЕТИ ГОРБАТЫХ»

Снова на улицах гул – то ли смех, то ли плач.

Время стирает минуты – упрямый палач!

Ломится в окна назойливый шум площадей,

Негде укрыться от толп ненасытных людей.

Девочки, милые! Ой вы, красавицы!

Мы с вами связаны тысячью нитей!

В ваших глазах по ночам отражаемся,

Спаяны жаждой совместных открытий!

Мальчики, мальчики! Ой вы, хорошие!

С детства вас ждёт педагога рука,

Чтоб научить, кому хлопать в ладоши,

И дальше всю жизнь – от звонка до звонка.

Кто мы? Зачем мы? Нас не спросили,

За уши в мир без спроса втянули.

Нам подарили имя, фамилию,

Номер присвоили, в паспорт впихнули.

Нас приучали кивать головами

Мутным потокам начальственных слов,

Делая с детства тупыми рабами

Тех, кто согласны на долю рабов!

Наших отцов постигла расплата –

Жалкая участь разинутых ртов:

Были стройны – стали горбаты!

И наплодили новых горбов!

Стройтесь в колонны, Дети Горбатых!

Уши развесьте для ласковых слов!

Спины сильней качайте, ребята,

Крепкие спины – для новых горбов!

Незнакомая доселе ульяновцам песня была встречена доброжелательно: в коробку мне накидали сразу рублей пятьсот.

Я немного воспрял духом, но денег всё равно было до отчаянья мало. Но я решил продолжить «песни протеста», тем более у меня была ещё одна. Её я исполнил, подражая манере Peter Gabriel с присущими ему завываньями.

Игорь (Гоша) СКРОМНЫЙ исполняет свою песню «КСАНФУ»

Я смотрю на наёмную гвардию –

Васильки правосудия.

Вы – почти как швейцарцы

Или швейцары?

В бронежилетах танец с лопатами

«Эй, дубинушка, ухнем по головам!»

Домой, любовь моя!

Весна нас поманит ветвями деревьев,

Но осень будет стучать топорами.

И если сегодня назвали свиньёй,

То завтра начнут кормить желудями!

Старые праздники

В прорубях долгой зимы.

Где вы, проказники,

Узники русской тюрьмы?

Не пытайся попасть в струю –

Следи за назойливой мухой:

Там ажурная пена или липкая лента?

Эй, «космонавты», парни с лопатами,

Как нам забыть эту кровь на асфальте?

Домой, любовь моя!

Мы будем читать о спокойствии улиц,

Но это спокойствие станет цепями,

Ведь если сегодня назвали свиньёй,

То завтра начнут кормить желудями.

Я тоже умею играть в слова,

Но гораздо сложнее быть многостаночником.

Ты хочешь работать своим языком,

А чтоб я на тебя своим позвоночником?

Хватит спорить о жестах рук,

Два пальца в рот – и хлещи как попало!

Ты думал – случайность, но это не вдруг,

Ведь я так и метил на твоё покрывало!

Выпей море, Ксанф!

Вокруг меня стали собираться люди, некоторые даже аплодировали. В моей коробке прибавилось ещё тысячи полторы, значит – всего уже больше двух, но до желаемой суммы мне всё равно было ещё очень далеко.

Я решил немного передохнуть, тем более, что собственных «песен протеста» у меня больше не было. Сел на скамейку – люди вокруг меня стали расходиться. Долго петь я здесь не мог – мне нужно было, как я обещал Валентине Ивановне Матрёновой, вернуться в «Древо Хитрово» на вечер презентации регионов.

И тут мне помог случай.

Ко мне подошли курившие до этого в сторонке двое то ли англичан, то ли шотландцев – в общем, британцы. Оба были одеты в клетчатые твидовые пиджаки и клетчатые же брюки. Это явно были туристы с теплохода, и мне чрезвычайно повезло, что они были изрядно подшофе. Обоим было лет под шестьдесят, их дублёные лица были бордо́вы.

Первый, что повыше, спросил меня, могу ли я спеть ему «Yesterday» The Beatles? В своё время я разучил всего пять песен на английском, и одной из них была именно «Yesterday». Я с удовольствием спел её, стараясь до тонкостей во всём копировать Paul McCartney. Британец похлопал в ладоши, удовлетворённо причмокнул, достал из кармана и положил мне в коробку… сто евро одной бумажкой! Я немедленно схватил её и сунул в карман.

Другой, что потолще, желая не отставать от приятеля, попросил меня исполнить ему «The Love Cats» The Cure. Вы не поверите, но из пяти песен, которые я мог спеть по-английски, одной была именно эта: она нравилась всей нашей группе «Система шумоподавления», и именно с неё мы обычно начинали все наши репетиции, что называется, для разогрева. Это было самым невероятным во всей случившейся со мной истории: из огромнейшего многообразия англоязычных песен британские туристы попросили меня исполнить именно те, которые я знал. Кроме них в моём репертуаре были только ещё пара вещей из The Doors и «Rainbow Country» Bob Marley. Это было самое настоящее чудо!

Я с превеликим удовольствием спел ему «The Love Cats», стараясь во всём до тонкостей подражать Robert Smith. Второй британец также театрально похлопал мне и по примеру приятеля сунул в руку ещё одну купюру в сто евро. Я раскланялся, поблагодарил их, сгрёб из коробки рублёвые бумажки и немедленно пошёл прочь.

В ближайшем обменнике я поменял двести евро на рубли и сразу же почувствовал себя богатым настолько, насколько чувствует себя европеец в России.

Помня о том, что в «Древе Хитрово» для людей без спонсорских карт всё очень дорого, я зашёл в ближайшее кафе на набережной, и так как утром мой завтрак был довольно скромен, от пуза пообедал. Пока ел, наблюдал из окна, как на набережную подтянулся Пашка План. Но британских туристов он не заинтересовал, а местным жителям уже изрядно поднадоел.

После обеда я прогулялся по набережной, послушал ульяновских уличных музыкантов, самодовольно отметив для себя, что сколько сегодня заработал я – им не светит. Потом дождался ближайшего шаттла и вернулся в гостиницу на фестиваль, едва успев к уже начинавшейся презентации регионов.

И сердце словно маятник…

Уже на входе в отель Матрёнова встретила меня истошными воплями:

– Игорь, где вы прячетесь? Я вас полдня ищу – все нервы измотала! Вы забыли, что у нас сегодня презентация?

– Почему забыл? – оправдывался я. – Видите – гитару в прокате брал для репетиций. Не мог же я на ней играть в отеле во время конференций, поэтому и выходил на пленэр.

Валентина Ивановна немного успокоилась:

– Тогда пойдёмте – наши уже все в сборе, искали только вас.

Когда мы вошли в концертный зал, он действительно был уже на две трети полон. Нижегородцы сидели кучкой – редакторши газет и парни-информационщики были при параде, Матрёнова – одета как концертная дива, я на этом фоне выглядел обычным парнем с гитарой, но для нынешнего действа этот образ мне вполне подходил. Тараканов с помощницей были в официальных костюмах, но они в нашей презентации и не участвовали.

Я огляделся вокруг. Сразу бросилась в глаза красавица, похожая на Наталью Водянову, со своим одетым в золото важным дядькой. Увидел и большую группу представителей народов Севера во главе с Владом Покровом, помахал ему рукой – он ответил мне благосклонно.

Мы с коллегами ещё раз быстро проговорили сценарий нашего выступления, и презентация регионов началась.

Заключалась она в том, что каждый участвовавший в фестивале регион рассказывал о состоянии и жизни своей местной прессы, а затем шли музыкальные номера.

Наша очередь была пятой, и я изрядно разволновался, когда увидел, как солидно презентовал состояние медиа в своей республике Татарстан – господдержка местной прессы там была явно существеннее, чем в Нижегородской области, и как мощно с музыкальной точки зрения выступил Краснодарский край: мне показалось, что половина из вышедших на сцену тамошних журналистов по совместительству были солистами Кубанского казачьего хора или наоборот. Впрочем, у нас в России, куда ни ткни – кругом сплошные подставы да симулякры. Тем не менее выступление краснодарцев сопровождалось настоящими овациями.

Но вот пришла очередь нашей области, и мы всемером, кроме Тараканова и его секретарши, поднялись на сцену.

Надо отдать должное Валентине Ивановне Матрёновой – презентацию о состоянии прессы в регионе она провела профессионально и обстоятельно, представив общую медиа-карту наличия СМИ вплоть до каждого района области и сопровождая всё это многочисленными слайдами. Выглядело это солидно.

Затем началась музыкальная часть нашего выступления. Я с гитарой выдвинулся вперёд, и под мой аккомпанемент Матрёнова и три её подружки-редакторши исполнили «Сормовскую лирическую». Пели они очень душевно, и на словах «Но девушки краше, чем в Сормове нашем, ему никогда и нигде не найти» я, засмотревшись на сидевшую в зале красавицу, похожую на Наталью Водянову, подумал: как же прав был Евгений Долматовский, сочиняя эти стихи. Правда, тут же вспомнил, что настоящая Водянова – родом не из Сормова, а с Автозавода.

После наших дружных женщин на сцену вышли друзья-информационщики: они исполнили любимую песню нижегородских губернаторов Ивана Склярова и Валерия Шанцева «В Нижний Новгород – это значит домой» в стиле рэп с использованием губной гармошки. Получилось весьма нетрадиционно и очень даже недурственно. Во всяком случае, в зале хлопали.

Потом настала моя очередь, и я начал со своей песни «Волжский блюз», на которую в своё время снял видеоклип.

Игорь (Гоша) СКРОМНЫЙ исполняет свою песню «ВОЛЖСКИЙ БЛЮЗ»

Лучше в мире нету вида,

Чем из моего окна:

Пусть площадь Красную не видно,

Зато и Волга, и Ока,

Сливаясь вместе на просторе,

Утекают дальше в море,

А я любуюсь свысока,

Как отражают облака

Волга с Окою!

А ещё колокола

Поют в любое время года,

И золотятся купола

От заката до восхода,

И льётся дивный перезвон

С берегов со всех сторон

Над Волгой с Окою!

А когда растают льды,

Приплывают теплоходы,

Возникая из воды.

Им даже тесны эти воды!

И «Прощанием славянки»

Меня будят спозаранку

Над Волгой с Окою!

Ошалев от красоты такой,

Застыли намертво мосты

Между небом и водой,

Став частью этой красоты.

А как стемнеет вечерами

Загораются огнями

Волга с Окою!

Говорят, что в целом мире

Нет красивее России.

Не скажу за всю Россию,

Но на Стрелку брошу взгляд:

Мосты и купола, и теплоходы,

И огни горят –

И верно правду говорят,

Что в целом мире нет красивей,

Нет красивей, чем в России

Волга с Окою!

Зал встретил мою песню очень тепло – хлопали, свистели, кричали «бис».

У меня было, что спеть по этому случаю, и я исполнил ещё один свой шлягер о Нижнем Новгороде.

Игорь (Гоша) СКРОМНЫЙ исполняет свою песню «ЛУННЫМИ ДОРОГАМИ»

Лунными дорогами

Мы побежим с тобой в Весну.

Не смотри так строго

И не прячь веснушки на носу.

У Весны есть тайны,

И мы их ждём заранее,

И вовсе не случайно

Ходим на свидания

Весной!

Я иду по улицам,

Всматриваюсь в лица.

Что же в нашем городе

Конной нет милиции –

Лошади и пони

И фургоны разрисованы,

Можно без погони

Было б пьяных арестовывать

Весной!

А ты сказала: «Были б крылья,

В небе я б летала!»,

И мы с тобой бежим гулять

К памятнику Чкалова –

Волга разливается

И сердце словно маятник!

Как наверно здорово

Залезть на этот памятник

Весной!

Тут уже был настоящий фурор! Круче аплодировали только краснодарцам, но от них и выступал целый хор.

Вся наша делегация пожимала мне руки, Матрёнова от души расцеловала меня в обе щеки. Помощница Тараканова с интересом посматривала на меня. Я чувствовал себя настоящей поп-звездой и с изрядной долей тщеславия покосился на «Водянову», но она была равнодушна к моему успеху, по-прежнему держа под руку своего папика. «Да и хрен с тобой», – подумал я, продолжая наслаждаться восхищением коллег. Они нравились мне всё больше и больше.

После нас было ещё несколько шаблонно-канцелярских презентаций других регионов, неожиданно серо выступила Москва, а откровенный провал был разве что у народов Севера. Видимо, позавидовав моему успеху, решился спеть и сам Влад Покров. Но голос у него был не поставленный, в ноты он не попадал, и организаторы, чтобы хоть как-то сгладить конфуз, списали всё на особенности горлового пения коренных народов. Но все всё поняли. Влад Покров спускался со сцены багровым от стыда, но зал решил и его благодушно поддержать аплодисментами. Я хлопал в ладоши, пожалуй, громче всех.

После этого было награждение – наша область заняла второе место. Матрёновой на сцене вручили серебряную статуэтку, она была счастлива словно школьница.

Потом все перешли в ресторан, где начался общий банкет. Звучали поздравления, тосты, алаверды, все много выпивали и обильно закусывали.

Как один из героев сцены я был в центре общего внимания и упивался славой, неся повышенную нагрузку на печень. Чокнуться и выпить со мной подходили многие – и Поддонов, и Покров с народами Севера, и три раза Матрёнова, и редакторши районных газет, и парни-информационщики – «за общий успех», и даже папик «Водяновой» под руку со своей красавицей (Тараканов в этот момент предусмотрительно отошёл в сторону, чтобы не попадаться ему на глаза). Лишь она одна по-прежнему излучала на меня холод показного равнодушия.

Это ранило моё самолюбие, и я стал искать глазами Эльвиру. Уже изрядно набравшись, я всё-таки сумел вспомнить, что у неё сегодня пересменок, и появится она только завтра.

Тогда я решил пойти спать. Но так как поступь моя была уже нетверда, добирался до своего логова я довольно долго. Честно признаться, не сразу его и отыскал.

Но вот, наконец, она – заветная дверь, я произнёс было «Сезам откройся», но тут же вспомнил, что нужен ключ, нащупал его в кармане, вставил в замочную скважину, повернул – и вот я «дома».

Секс с куклами

Хотел было сразу лечь спать, но только включил свет – и сон как рукой сняло. Обнажённые куклы по-прежнему стояли на своих местах, покачиваясь, поворачиваясь вполоборота…

Вы видели когда-нибудь, как, повернувшись к вам спиной, голые Моника Беллуччи и Шарлиз Терон нагибаются, будто пытаясь что-то поднять с пола? Вот и я до этого не видел. Любой мужчина поймёт меня, что в такой ситуации спать просто физически невозможно.

Минут пять я заворожённо смотрел на эту пантомиму и понял, что больше не выдержу. Тогда я разделся догола и, помня, что от кукол бьёт током, подошёл к барной стойке, налил себе стакан из початой бутылки конька и залпом его выпил.

Закусив лимоном, я с разбегу бросился в гущу обнажённых женских кукол.

Со стороны это был занятный «балет»: мне было одновременно и больно, и сладко, я отскакивал от совершенных по красоте обнажённых женских тел и снова бросался на них. В минуты этой битвы в голове моей родился экспромт:

Воет по ночам, как серы волки,

Мужиков натянутая плоть.

Хоть под ногти суй себе иголки,

Вожделенье чтобы побороть!

Громко его декламируя, я продолжал эти нескончаемые танцы с голыми красавицами-манекенами. Мужская часть биороботов с широко раскрытыми глазами с любопытством наблюдала за нами: у них не было того, чем пытался я прикоснуться к куклам, бить их с размаху, подобраться спереди и сзади… Как и того, что несколько раз извергалось из меня…

Моника Беллуччи всё-таки была самой бесподобной среди этих красавиц, но и к другим меня тянуло ничуть не меньше!

После почти часа таких сексуальных танцев вконец обессиленный я еле дополз до дивана, грохнулся на него и моментально заснул.

Стыд и позор

Проснувшись утром и подняв глаза на кукол, я сразу вспомнил, что вытворял прошлой ночью. Хотелось сквозь землю провалиться. Биороботы же, как ни в чём не бывало, смотрели на меня с равнодушным любопытством.

Я побежал под душ, оделся, смыл с ковра следы своей бурной ночной жизни… Но стыд не покидал меня: «Что если в помещении есть видеокамеры, – с ужасом думал я, – и они записали все мои вчерашние извращения?»

Медленно и внимательно принялся я осматривать все стены, потолки и мебель в комнате, ища хоть малейшие признаки наличия видеокамер.

Это заняло у меня немало времени: помещение было просторным, и я исследовал его шаг за шагом, метр за метром буквально на ощупь. И только не обнаружив никаких признаков снимающей аппаратуры, немного успокоился.

«А ведь действительно, – подумал я, – если этот учёный ведёт здесь секретные разработки, которые приносят ему большие деньги, зачем ему нужно было бы, чтобы записи с видеокамер могли попасть в чужие руки, и кто-то смог бы узнать все его секреты? Он наверняка позаботился о безопасности и исключил саму возможность видеозаписей его опытов и процесса производства биороботов. Свои тайны он будет оберегать до последнего. Иначе, если изобретения украдут, он останется ни с чем».

За такими размышлениями я немного успокоился, но всё равно чувствовал себя подавленным, совсем не хотелось выходить из комнаты. Я тяжело вздыхал, а́хал и о́хал, корил себя за безбашенность и развратные действия с неодушевлёнными предметами.

Наконец, вспомнил, что сегодня вечером состоится то самое мероприятие, ради которого, в конечном итоге, я и приехал в Ульяновск – награждение меня премией Русского музея за стихотворный фельетон. Но твёрдо решил до тех пор не выходить из номера. На душе, не прекращая, скребли кошки: вдруг во время церемонии награждения на сцене зажжётся экран и весь зал увидит кадры моих ночных извращений с куклами? С такими мыслями я лёг на диван и провалился в сон до самого вечера.

Разбудила Эльвира – сегодня была её смена. Забеспокоившись, что не видит меня целый день, она решила проверить – не улизнул ли я, не расплатившись и не прихватив ключ от комнаты. Открыв дверь своим ключом, она растолкала меня:

– Голубчик, ты здесь? Я уж боялась, что слинял втихаря. Все вы, мужики, такие…

– Сколько времени? – спросил я спросонья.

– Да уж час всего остался до церемонии награждения. Вот я и забеспокоилась – куда подевался?

– Приболел немного, вот и решил отлежаться, – соврал я, покосившись на кукол: вдруг они меня выдадут? Но нет – биороботы молчали.

– В бутылке осталось немного коньяку, хочешь принесу? – посочувствовала мне Эльвира.

– Нет, ни в коем случае. Не хочу, – поморщился я.

– Слушай, я тут насчёт денег, – замялась она. – Ты мне отдал три тысячи за первую ночь, но вот за прошлую и за сегодняшнюю, если уезжаешь завтра, – должен ещё шесть.

Я отсчитал ей шесть тысяч рублей и поблагодарил.

– Опять при деньгах? – немного удивилась и возбудилась дежурный администратор отеля.

– Да, иностранцы помогли.

– Что за иностранцы? – хищно поинтересовалась она.

– Англичане, кажется. Хотя расплачивались евро, а не фунтами, – ответил я.

– Из какого номера? – заблестели глаза у Эльвиры.

– Откуда же я знаю? Я к ним в номер не заходил, – продолжал я дразнить её, а на душе у меня по-прежнему было гадко.

– Ну ладно, скоро уже награждение, собирайся. За ночлег ты со мной расплатился. После работы я тоже переночую здесь и утром заберу у тебя ключ, а пока мне надо работать, – она подмигнула мне и вышла из комнаты.

Я не спеша привёл себя в порядок и, вспомнив, что завтра мне действительно уезжать, собрал все свои вещи в сумку и бросил её у входа в лабораторию. Ещё раз виновато взглянул на кукол и вышел, заперев за собой дверь.

«Нужно было сегодня ещё раз съездить на вокзал – вдруг нашлись мои документы, а я целый день провалялся, – корил я себя, пока шёл по длинному коридору. – Ну ничего, завтра перед отъездом зайду».

На церемонии награждения были всё те же лица, за дни фестиваля порядком уже мне поднадоевшие. Все спрашивали – почему я такой грустный, я отвечал, что немного приболел.

Мероприятие продолжалось долго – лауреатов было много. Из наших – Евгения Витольдовича Тараканова наградили за вклад в развитие региональной прессы, Валентину Ивановну Матрёнову – от Союза журналистов, остальных – различными профессиональными призами за лучший дизайн, лучшее информагентство и тому подобное. Дошла очередь и до меня – представители Русского музея вызвали меня на сцену, вручив приз за самое оригинальное освещение открытия программы «Россия» в Нижнем Новгороде.

Я поблагодарил их и хотел было уйти, но участники фестиваля, по-видимому, уже так запомнили меня и полюбили, как я пою, что стали скандировать: «Песню! Песню!» Я отнекивался как мог, но поняв, что просто так меня не отпустят, взял протянутую мне ведущим гитару.

– «Волжский блюз»! – крикнула с места Матрёнова.

– «Лунными дорогами»! – возразила ей помощница Тараканова.

Снова разглядев в зале грустную красавицу, как две капли воды похожую на Наталью Водянову, и заметив в дверях наблюдающую за мной Эльвиру, я неожиданно для себя произнёс:

– Сегодня обойдёмся без патетики. Я спою вам простую лирическую песню собственного сочинения.

Зал захлопал, и я запел.

Игорь (Гоша) СКРОМНЫЙ исполняет свою песню «ОДЕЯЛО БЕЗЗВЁЗДНЫХ НОЧЕЙ ОКТЯБРЯ»

Этот день непохож на другие дни –

В нём столько мелодий, увязанных тесно.

Всякий раз, когда мы оставались одни,

Я не думал, что время занять чьё-то место,

Я не думал, что звёзды млели,

Когда мы стремились сцепить якоря,

Укрываясь в своей постели

Одеялом беззвёздных ночей октября.

И так трудно решиться, но легко отказаться,

Когда новые песни поют за углом,

Когда новые лица ночами снятся,

Когда новые травы растут на былом,

Когда ревность изранит ночью,

Когда дразнит мечтой потаскуха-заря,

Когда ветер истреплет в клочья

Одеяло беззвёздных ночей октября!

И чему посвятить наступившую зрелость,

Если выбор упрямо ведёт на чердак?

Если руки, нащупав долгожданную смелость,

Хотят делать добро, но выходит бардак?

И всё же крылья готовы к взмаху,

Пусть полёт угасает, едва воспаря.

Я знаю, ветер швырнёт с размаху

Одеяло беззвёздных ночей октября!

Зрители приняли песню благосклонно, но без оваций, какими я был осыпан накануне. Да в этот день мне совершенно и не хотелось никакой славы!

На банкете после награждения я практически не пил, мне всё было не по себе. Окружающие же опять веселились без удержу. Матрёнова с подружками взахлёб пели народные песни, ребята-информационщики сдружились с однополой парой из Питера, Влад Покров по просьбам коллег из Краснодара вопил на весь зал, имитируя крики оленя в брачный период, Тараканов нализался и снова стал приставать к девушке, похожей на Наталью Водянову, так что её спутнику пришлось взять Евгения Витольдовича за локоть и вывести из зала. Сама «Водянова» по-прежнему была холодна и задумчиво смотрела на Эльвиру, стоявшую в дверях зала. Эльвира внимательно следила за мной.

По сути это был предпоследний день всероссийского фестиваля журналистов в Ульяновске: официально он закрывался в субботу, но многие, как и я, разъезжались уже завтра – в пятницу. Поэтому не видевшиеся много лет или сдружившиеся только здесь люди в этот вечер были особенно романтичны, раскрывали друг другу души, прощаясь на год, а то и больше. Вот и ко мне, отвопив брачным оленем, подсел Влад Покров, подошли ребята из «кубанского хора», коллеги из Татарстана, представители Русского музея, Матрёнова и её верные газетчицы, информационщики со своими друзьями, среди которых число геев росло в геометрической прогрессии… Они всё-таки уговорили меня с ними выпить, и наш разговор о профессии стал понемногу перетекать в ночь.

В какой-то момент ко мне подошла Эльвира, шепнув на ухо:

– Ну ты идёшь? Я давно освободилась.

Идти мне никуда не хотелось, поэтому я ей ответил:

– Слушай, я ещё посижу с друзьями. А ты иди, я подойду чуть позже и отдам тебе свой ключ. Я же с тобой полностью расплатился.

– Ну как знаешь, – раздражённо бросила она. – Импотент, любитель кукол!

Я поморщился, и она ушла.

Через некоторое время я обратил внимание на то, что Тараканова со своей помощницей среди нас так и не было, а красавица, похожая на Водянову, по-прежнему молчаливо сидела одна в стороне, хотя к ней периодически пытались приставать подвыпившие кавалеры. Впрочем, мне это было всё равно.

Засиделись мы до утра – уже светало, наступила пятница. Я сказал, что мне пора, так как еду домой сегодня. Остальные нижегородцы дружной компанией уезжали на междугороднем автобусе в субботу. Влад Покров поведал, что вместе с народами Севера тоже отбывает сегодня, но поздно вечером – они летят через Москву. Мы с ним тепло попрощались, я сказал своим землякам (Тараканов с помощницей, видимо, давно уже спали в своей гостинице где-то поблизости):

– До встречи в Нижнем. Про долги́ я помню – до́ма обязательно верну. Спасибо за всё!

Взяв подаренную мне статуэтку, я направился в свой номер. По пути похвалил себя за то, что заранее собрал вещи в обратную дорогу и теперь не нужно будет лишний раз суетиться: «Сейчас немного вздремну – и на вокзал!»

Я не спеша шёл по длиннющему коридору, представляя, как увижу в комнате спящую Эльвиру, которую мне отчего-то совсем не хотелось видеть.

Иногда мне мерещились за спиной какие-то шорохи, будто кто-за крался за мной. Я оборачивался, но никого не видел. «Пьяные галлюцинации», – решил я, хотя в этот день выпил как раз немного.

Спустившись по полулестнице к двери, я открыл её, вошёл в комнату и к своему удивлению обнаружил, что Эльвира уже не спит. Она сидела на диване в одной сорочке и сразу же зло бросила мне:

– Давай сюда свой ключ!

Не спеша засунув статуэтку от Русского музея в лежавшую у порога сумку, я попытался было затеять с Элей разговор:

– Ты не спишь?

– Гони сюда свой ключ, шля́льщик! – ещё более злобно крикнула она. – Им тут помогаешь, а они!

Я подошёл к дивану, протянул ей свой ключ и заметил:

– Помогала ты мне, допустим, за деньги. Думаю, и всё остальное обошлось бы мне далеко не бесплатно! – сказав это, я повернулся и направился в туалет.

Не успел толком расстегнуть брюки, как услышал – громко хлопнула входная дверь:

«Я же её не закрыл, а сразу отдал ключ Эльвире! – осенило меня. – Сейчас она из мести запрёт меня здесь – а я без ключа и у меня поезд сегодня!»

Быстро натянув штаны, я выскочил из туалета и увидел страшную картину. Оказывается, в моё недолгое отсутствие через незапертую дверь в номер вошла женщина, как две капли воды похожая на Наталью Водянову.

Схватив с барной стойки нож, которым я резал лимоны и груши, она подскочила ко всё ещё сидевшей на диване в одной сорочке Эльвире и, как заведённая монотонно повторяя слова «Хозяин говорил – нельзя сюда никого приводить!», с силой стала тыкать её ножом в грудь и живот, так что из каждой раны струями брызгала кровь.

Я был настолько ошарашен увиденным, что только и смог издать испуганный крик. «Водянова» обернулась на звук и, как всегда безразлично глядя на меня, размеренными шагами двинулась в мою сторону, вытянув перед собой окровавленный нож. Я бросил взгляд в сторону биороботов – они, покачиваясь, с беспечным любопытством наблюдали за происходящим.

«Водянова» была уже совсем близко, я еле успевал уворачиваться от её ударов. Пятясь к кухонному сектору, я машинально схватил со стойки большую тяпку для рубки капусты или мяса и, отбиваясь от нападавшей, со всей силой маханул ей по шее.

Рана получилась большой, но к моему удивлению, из неё хлынула не кровь, а потекла розоватая жидкость. Голова «Водяновой» немного накренилась, но быстро выправилась, и красавица опять двинулась на меня, размахивая ножом.

Следующим ударом я выбил оружие из её руки и со всей силой снова рубанул тяпкой по шее. Кожа на её горле лопнула, из-под неё вырвались какие-то трубки и проводки, и снова потекла розовая жидкость.

«Это тоже кукла! – вмиг догадался я. – Только без защитного поля!»

Голова на шее «Водяновой» заболталась, но было видно, что робот старается рассмотреть, куда выпал нож.

В крайнем исступлении я с силой пнул куклу ногой – она упала. Подскочив к ней, я со всего маху несколькими ударами тяпкой полностью отсёк ей голову.

Внутри головы и туловища куклы я увидел великое множество мелких проводков и крупных трубок, из которых сочился розоватый раствор. Я пнул голову поверженного биоробота словно футбольный мяч – она покатилась ко входной двери.

Я бросился к Эльвире, она вся хрипела, изо рта у неё текла кровь, на теле было семь или восемь глубоких ножевых ран. Взяв выпавший из её руки ключ от помещения, я обернулся и увидел ещё более страшную картину: обезглавленное тело куклы Водяновой уже успело встать на колени и на четвереньках медленно двигалось в сторону находившейся у двери головы.

В ужасе я подскочил к ползущему безголовому биороботу, с силой пнул его, так что тело снова повалилось на пол, перепрыгнул через него и бросился к выходу.

Обернувшись, я увидел, что туловище вновь поднялось на карачки и неуверенно движется в мою сторону. Тогда я схватил голову, запихнул её в мою заранее собранную сумку и выскочил из комнаты, заперев её на ключ.

Пятясь по лестнице от двери, я услышал, как в неё стали раздаваться мерные глухие стуки. Догадался, что это туловище куклы по зову своей отсечённой головы упёрлось в дверь и упрямо тычется в неё.

Бегство

Закрыв сумку на молнию, я стремглав бросился прочь. Длиннющий коридор пролетел за пару минут. Выскочив из отеля, я понял, как мне повезло: у дверей уже стоял самый ранний шаттл до вокзала, и я был первым, кто вбежал в него.

Десять минут до отправления автобуса, пока в него не спеша зашли ещё пять-шесть пассажиров, показались мне целой вечностью. Мне всё мерещилось, что сейчас из дверей выползет безголовая кукла и бросится за мной и за своей головой к шаттлу.

Но нет – автобус тронулся, а кукла так и не появилась.

Пока ехали до вокзала я немного отдышался и собрался с мыслями. Я боялся открыть сумку, потому что не знал, как ведёт там себя голова «Водяновой». Но всё вроде было тихо.

Уже на вокзале я понял, что до отхода моего прицепного вагона оставалось ещё часа четыре. Я пробрался в зал ожидания, положил сумку на соседнее кресло, склонил свою голову на колени, притворившись спящим, на самом же деле без конца прокручивал в мыслях жуткую ситуацию, в которую вляпался. В номере отеля, из которого я сбежал, остался труп натуральной женщины – дежурного администратора отеля «Древо Хитрово», гражданки Российской Федерации Эльвиры Улябиной, о личной жизни которой я практически ничего не знал, и тычущееся в дверь туловище биоробота, которое без головы никак нельзя идентифицировать с Натальей Водяновой. На ноже, которым была убита Улябина и которым я резал лимоны и груши, сто процентов есть мои отпечатки. В убийстве человека, безусловно, обвинят меня. Что будет дальше – легко предугадать.