# Ольф. Книга пятая

Петр Ингвин

Хотите побывать в голове у парня, на которого свалились сверхвозможности? Что он сделает? Почему? К чему это приведет? Пятая книга шеститомника. Дизайнер обложки Галина Николаиди.

## Часть первая. Альф

### Глава 1

Никакой политики. Сохранять многообразие. Наводить мосты.

Отличная повестка дня на каждый день до конца жизни. Когда не надо заботиться о проживании и пропитании, а весь мир лежит у ног и просит отведать его на вкус, вопрос возникает единственный: не станет ли скучно? Ответ зависел от крылатой спутницы. С ней можно хоть в огонь, хоть в воду, хоть в трубу с крышкой в виде медного тазика. С Эльф мне ничего не страшно, а от предвкушения более тесного сотрудничества ныло в животе.

Утром я долго нежился в постели, Эльф не торопила. Стоило проснуться и открыть глаза, как стены стали прозрачными. Пейзаж за окном изменился. Оказалось, что ночью мы перенеслись в новое место, чертог стоял на россыпи круглых валунов, они усеяли русло и берега извилистой бурной речки, которая протекала среди горных громадин. Громадинами горы казались снизу, от воды, а в реальности не были гигантскими, их верхушки не покрывал снег. Просто горы. Обычные, без экзотического выпендрежа вчерашних скал Хуаншань. Но какие же красивые…

В первую очередь в глаза бросилась не красота гор, она оказалась как бы заднем плане, как фон для главного вида. Везде, насколько хватало взгляда, на горных склонах парили маленькие белые облака, словно пушистые воздушные шарики, привязанные к камням. Сначала я принял их за дым от множества костров, но людей, которые развели костры, не видно, как не видно и огня, источника дыма. И на туман не похоже, он более расплывчат, стелется понизу и по-настоящему напоминает облака. И еще факт: дым и туман унесло бы ветром, а местные белые облачка твердо держались определенных мест, словно были привязаны к ним, будто они деревья, чьи корни вросли в почву и скалы.

Это оказался пар. Из камней били горячие фонтаны, окутанные белым туманом. Вода взлетала на разные высоты, паровые облака пенились и бурлили, где-то похожие на клубы дыма из печной трубы, а где-то на грибы ядерных взрывов. Глаз радовали сочетания цветов: белый пар, полупрозрачные сверкающие фонтаны, яркая зелень травы и коричневые, желтые, оранжево-горчичные и темные, почти черные камни горных склонов. И серо-синяя бурливая река. И белесые валуны вдоль реки.

Когда я встал и привел себя в порядок, первым вопросом к появившейся в проеме Эльф было:

– Где мы?

– В Кроноцком заповеднике.

– Никогда не слышал. Это в какой стране?

– Родину надо знать. Мы на одном из крупнейших гейзерных полей в мире. Каньон реки Гейзерной.

– Камчатка, долина гейзеров? – всплыло в голове однажды слышанное по телевизору. – Странно, что не видно туристов. Погода располагает.

– Сейчас летний «месячник тишины», у животных и птиц начался брачный сезон, заповедник закрыт для посещений. А с посетителями здесь всегда негусто. Попасть сюда сложно, дороги непроходимы, местами их вовсе нет, горячие выбросы опасны, а в пути много шансов встретиться с медведями. Позволить себе экскурсионный вертолет могут единицы. Здесь идеальное место для курорта мирового класса, на небольшой территории собраны уникальные источники, водопады, озера, грязевые котлы, гейзеры с жутким кипятком, фантастические пейзажи, которых не увидишь больше нигде, ландшафты нескольких географических поясов…

Я слушал, восхищенно следя за гейзерами, бурлящими и взрывающимися потоками воды и пара. Величественная панорама.

– В мире осталось мало нетронутых мест, где не пасутся стада сэлфящихся туристов. Я люблю здесь бывать. Тихо, спокойно. Хочешь искупаться в горячем озере?

– А если поджарюсь в кипятке из выбросов? Медведи едят вареное мясо?

– Медведи едят все и всех, но без причины не нападают. И я буду рядом.

– Комары снаружи есть?

– Конечно.

– Тогда отложим купание на следующий раз. Здесь у нас тоже дела? Неизвестные науке камчатские дикие племена? Местные «Агафья Лыкова и компания»?

Эльф покачала головой:

– Захотелось проснуться в красивом месте, в безлюдной тишине. А работать мы с тобой отправимся в Европу.

– Тоже лечить?!

– Как я не раз говорила, чертог лечит только тело. У нас будет другое дело. Увидишь.

Мы полетели в ночь. Через две-три минуты чертог опустился из светлых небес в темноту начинающегося дня. На востоке день давно властвовал как время суток, сверкая над океаном и материками ослепительным солнцем, а здесь едва приближался к рассвету. Мы зависли над незнакомым мне городом. Никаких ориентиров. Увидеть бы какой-нибудь Биг-Бен, Колизей, Эйфелеву башню или другую древность или мировую достопримечательность, и все стало бы на места.

До размеров известных мне столиц городок не дотягивал. Обычный европейский город средней величины, он стоял на слиянии двух широких рек, пересеченных мостами, как тельняшка полосами. Высотных зданий было много, но до звания небоскребов им еще расти и расти.

– Что за город? – не выдержал я.

– Рованиеми.

Ударение в пятисложном слове было где-то в начале, отчего длинное название показалось невыговариваемым набором букв, повторить я не смог бы при всем желании.

– Это где?

– Столица Лапландии. Здесь живет Йоулупукки, финский Дед Мороз.

– Для меня родина Деда Мороза – Великий Устюг.

– Могу перечислить еще с десяток его вотчин в других российских городах, и еще одна есть в Белоруссии, в Беловежской пуще.

– Мы прилетели в гости к Деду Морозу?

– Не совсем, но направление мыслей правильное.

Наш визит должен быть как-то связан с заказом костюмов у старого китайца. А если нет, то новогодняя тематика слишком часто фигурирует в моей судьбе в течение последних суток. Фантазия выдала вариант, что может случиться дальше: Эльф отправит меня, переодетого Санта Клаусом, в усадьбу местного Йоулупукки, где я подменю его, чтобы…

Чтобы что? Выдать себя за сказочного волшебника и, под мудрым руководством Эльф, с помощью чертога творить чудеса? А смысл? Местных деток порадовать?

Глупости в голову лезут. Но изготовленный для меня костюм и посещение столицы Лапландии, несомненно, как-то связаны.

Чертог мягко подрулил к крыше одного из высотных офисных зданий. Высотка не представляла собой ничего интересного. Скучный вертикальный параллелепипед, почти сплошь застекленный. На крыше свободной от непонятных технических конструкций оставалась площадка размером с вертолетную, в ее центре кто-то умудрился поставить железнодорожный контейнер. Чертог завис прямо над контейнером. Судя по тому, как Эльф тщательно всматривалась вниз, она хотела здесь припарковаться. В таком случае, чтобы выйти наружу, придется прыгать вниз, и прыгать придется именно мне. Моя крылатая спутница из чертога почему-то не выходила – за исключением одного случая у окна Любы. В очередной раз возник вопрос: на фига ж ей в таком случае крылья? Слетала бы, куда надо, и не пришлось бы гонять туда меня, совершенно не желавшего этим заниматься.

Освещение мягко мигнуло – не больно для глаз, но достаточно, чтобы заметить.

– Проблемы с энергетической установкой? – предположил я.

Надо бы узнать, на каком топливе работает чертог и как часто ему следует заправляться.

– Чертог не ломается и сам заботится о подпитке энергией, проблемы в этой сфере невозможны. Мигание – введенный в настройки сигнал о том, что обнаружены средства визуального контроля.

– То есть, чертог предупредил, что снаружи включено видеонаблюдение и нас могут запечатлеть?

– Именно. – Эльф объявила в пустоту салона: – Режим подавления. Обстановка номер пять, ангар, под разгрузку.

Чертог раздулся, опустился на контейнер и поглотил его, окружив со всех сторон невидимыми стенами.

– «Режим подавления» – отключение систем слежения?

– Чертог ставит помехи всем направленным на нас техническим устройствам, отключает датчики и видеокамеры, или, как вариант, подает с камер последнюю картинку, которая была до нашего появления, вплоть до того, как мы улетим – это в том случае, если кто-то наблюдает за мониторами прямо сейчас.

Замечательная функция. Спецслужбы мира отдали бы за такое все золото мира.

– А если сюда посмотрит человек, например, спрятавшись где-нибудь там? – Я указал на непонятные кабинки, пристройки и стальные конструкции, выполнявшие в здании роль вентиляции, антенн и еще много чего.

– В режим подавления чертог автоматически применяет Сонный луч ко всем лишним свидетелям. А если кто-то посмотрит издалека, он увидит пустоту, контейнер сейчас находится внутри чертога. Пойдем, нужно физически поработать.

Нашей задачей оказалось быстро перегрузить содержимое контейнера в стенки чертога. Грузом были разноразмерные коробки в праздничной упаковке. Похоже, мы похищали подарки местного Деда Мороза, не зря же Эльф обмолвилась, что упомянув его, я мыслил в верном направлении.

– Воруем? – прямо спросил я, бросая коробки в отворенные стальные створки, где они исчезали в невидимой кладовке.

Интуиция подсказывала, что содержимое контейнера пойдет на благое дело, но то, каким способом оно добывалось, давило на совесть.

– Груз изначально предназначен для нас. Скоро все объясню.

«Изначально предназначенный для нас груз» с неизвестным мне содержимым мы перекидывали в два приема: я стоял в распахнутых створках, Эльф из глубины контейнера бросала коробки мне, я отправлял их дальше в невидимое чрево чертога. Едва последняя коробка перекочевала на борт, Эльф заперла контейнер и скомандовала взлет. Обстановка вернулась к обычному виду, но внешние размеры чертога, наверняка, увеличились, объемному грузу следовало где-то разместиться.

– Пока темно, нужно успеть как можно больше. – Эльф вынула из стены одну из коробок и глянула на бирку, приклеенную поверх яркой подарочной упаковки. – Здесь адреса, нам нужно доставить подарки по назначению.

Вскрылась великая тайна. Не зря дети верят в Деда Мороза. Он существует. Правда, вопреки здравому смыслу, до сегодняшнего дня «он» был «она», роль деда-волшебника играла Эльф. Как в старом анекдоте: «Вы видели Бога? – Да. – Расскажите! – Начнем с того, что Она негритянка…»

– Если ты Дед Мороз, то я, получается, его олень?

– У Деда Мороза нет оленей, он со Снегурочкой ездит на тройке лошадей. Олени и эльфы – спутники Санта Клауса. Теперь скажи, кто из нас двоих больше подходит на роль Деда Мороза?

До сих пор мне думалось только о функции Деда Мороза, но не о нем самом. Стало понятно, для чего понадобился костюм. В таком случае, красавица-Эльф идеально подходила на роль Снегурочки. Крылья спрятать под серебристо-голубую шубку, на голову надеть отороченную белым мехом шапку…

А как Эльф маскировалась под Деда Мороза раньше? Костюм сшит только что, конкретно для меня. Она раздавала подарки в своем истинном виде, как ангел? Или Эльф может обратиться в кого угодно? Невеселый вывод. Надеюсь, он неверный, иначе мне придется многое переосмыслить и еще больше держать в уме при новом развитии событий.

– Переодевайся, – распорядилась Эльф. – Как говорил мой… кхм, как говорил один мой знакомый, корпорация «С Новым Годом!» начинает работу.

Когда в образе Новогоднего деда я вышел из своей половины, Эльф ничуть не изменилась, она не собиралась менять образ или не могла. Повторюсь: хорошо бы правдой оказалось последнее.

Итак, наш истинно сказочный Дед Мороз обойдется без компании, то есть мне придется работать в одиночку.

Чертог отлетел недалеко от Рованиеми, даже к облакам не поднимался. Судя по всему, мы по-прежнему находились над Финляндией.

– Во всех странах, где есть резиденции Деда Мороза и его зарубежных аналогов, в сети существуют особые странички, – говорила Эльф, пока мы медленно снижались к скромному частному дому в затерянном между лесов и озер маленьком городке, – там публикуются детские письма с заявками на подарки. Каждый желающий может выступить в роли доброго волшебника – за свой счет исполнить чью-то мечту. Дети счастливы, а взрослые получают удовольствие от того, что смогли сделать кого-то счастливым. Но не все так просто, как кажется. С библейских времен известно, что людям нужно давать не рыбу, а удочку, иначе они привыкают получать, а не зарабатывать. Среди детей есть много увечных и больных, часть из них больна неизлечимо – с точки зрения современной человеческой медицины. Помочь всем я не в состоянии, и такую помощь люди не оценят. Силу дает борьба, а где нет борьбы, не будет и сил для новых свершений. У тебя есть знакомые параолимпийцы?

– Нет. Параолимпиада – это которая для инвалидов?

Спорт – единственная область жизни, которой я не интересовался и потому не разбирался в ней настолько же глубоко, как во всем остальном. Развивать не голову, а мышцы – очевидная глупость. Так я думал всегда, кроме случаев, когда моей голове доставалось от чужих мышц. Развитый ум может успешно руководить развитыми телами, но в прямом столкновении не может себя от них защитить. Иногда возникала крамольная мысль: если в столкновении ума и мышц побеждают последние, то все ли верно в моем мировоззрении? К счастью, почти всегда ум помогал избежать ситуаций, когда столкновение неизбежно, и задумываться над вопросом настолько глубоко, чтобы сделать новые выводы, у меня не было необходимости.

– Можно сказать и так, – кивнула Эльф, – хотя слово «инвалиды» мне не нравится. Параолимпиада – соревнование сильных духом. Инвалидами раньше называли отставных военных, а новое наполнение этот термин обрел позже, «инвалид» стало синонимом человека убогого и, фактически, списанного со счетов. Поверь, на самом деле все совершенно не так. Я знаю множество людей, кого болезнь или отсутствие частей тела не сломали, они начали жизнь заново и добились большего, чем большинство других моих знакомых. Дело не в здоровье и не в количестве глаз или конечностей, дело в нас самих, в том, что внутри нас и что нельзя замерить научным путем или удалить. Человек – с руками-ногами-глазами или без них – сам кузнец своего счастья. С просьбами к Деду Морозу и его иностранным собратьям обращается много детей из тех, кому в жизни, как считают окружающие, не повезло. Подачка подарками в виде сладостей или новых игрушек – это именно подачка, она никого ни к чему не подвигнет и не приведет к нужным мыслям. Она выступит в роли временного заменителя реальности. Подталкивание к уходу из грубой настоящей реальности в прекрасную мнимую равносильно подсаживанию на наркотики. Маленькие люди, еще не знающие жизни, стараниями взрослых убеждаются, что чудес не бывает. А если невозможное невозможно – зачем что-то делать и к чему-то стремиться? Я ломаю неправильную систему и делаю особую и, как мне кажется, чрезвычайно важную работу – доставляю подарки «волшебным» способом, чтобы сохранить у детей веру в реальность того, что все вокруг считают невозможным. Я поставила условием, что подарки должны быть только развивающими и подвигающими узнавать что-то новое, делать усилия… В общем, жить дальше.

– «Поставила условием» кому?

– Работникам благотворительных фондов, которые распределяют подарки.

– Ты им открылась?!

– Правду обо мне знает единственный человек в мире. Ты. А те, кто занимается обеспечением, не знают обо мне ничего кроме главного – что в течение оговоренных нескольких дней подарки исчезают из контейнера, а через некоторое время в соцсетях дети в разных странах мира пишут об осуществлении мечты.

«Правду обо мне знает единственный человек в мире. Ты». Лестно, и все же чистой воды вранье. Правды я не знаю. Меня кормят обещаниями рассказать правду, но не рассказывают.

Спросил я, конечно же, про другое:

– Почему «нескольких дней»?

– Чтобы никто не знал, в какой день и час я прилетала. Контейнер заполняют, закрывают, и конкретный момент, когда из него исчезает содержимое, никому не известен. Ответственные лица вечером идут домой, на выходных и по праздникам отдыхают, на работе периодически сменяют друг друга… Им проще думать, что кто-то забирает груз в их отсутствие. Никому не придет в голову считать, что они имеют дело с чем-то сверхъестественным. Позже я электронным письмом отчитываюсь о сделанной работе. Естественно, не упоминая часть, связанную со здоровьем.

– То есть, ты все же лечишь больных детей?

– Некоторых. Когда сердце не выдерживает смотреть на их муки. И стараюсь не излечивать полностью. Как с туземцами. Бесплатное, повторю в очередной раз, не ценится. Пора вручать подарок, а то время идет, а ночь не бесконечна.

Я взял в руки перевязанную бантиком коробку размером с упакованный ноутбук.

– Просто положить перед домом?

– В этом нет ничего волшебного, под дверью может оставить и почтальон. Каждый раз придется играть спектакль вроде того, как я являлась тебе – с неземным светом и сиянием, чтобы привлечь внимание. Или разбудить, если ребенок спит.

– А если он не один?

– Должен быть один, это одно из условий моей работы: родители и, если есть, другие дети должны жить в соседних комнатах. Я понимаю, что чуда достойны и миллионы других детей, но на всех меня не хватит. Пришлось выставить удобные для себя рамки, в них мне работать комфортно, и я успеваю больше, чем могла бы, если бы попутно решала лишние проблемы. От того, что кажется ограничениями и даже дискриминацией, выигрывают все.

– Кроме больных детей, у которых нет своей комнаты.

– Не дави на мозоль, мне и так не по себе от невозможности разорваться, чтобы успеть все. Если бы я могла клонировать себя и чертог…

– Он такой функцией не обладает?

– К сожалению, нет.

– То есть, ты пробовала, и ничего не получилось? Это ничего не значит, настройки – дело тонкое. Может быть, ты чего-то не знаешь или неправильно формулируешь? Как выставляются настройки?

Выставляются они, скорее всего, голосом, как обычные команды, но догадки – не факты. Мне хотелось конкретики.

Никаких новых знаний ответ Эльф мне не добавил:

– Я знаю достаточно, чтобы понять главное. Главное – это поступать в соответствии с совестью. Совесть заставляет меня брать на себя больше, чем могу унести, от этого мне плохо. И плохо от того, что от чего-то приходится отказываться из-за нехватки времени и сил, а это «что-то» – жизни и судьбы огромного количества людей. Думаешь, мне их не жалко?

Еще немного, и прольется дождик местного значения. Пора сменить тему, а то мои слова станут поводом плохого настроения, причинно-следственная связь запомнится, и в будущем во мне станут видеть источник негатива. Оно мне надо?

– Какие еще выставлены условия, кроме тех, что одариваемые обязаны проживать в отдельном помещении, а подарки обязаны прививать интерес к жизни?

– Это должны быть больные дети, которые не могут ходить или движения опасны для их здоровья. Еще – запрет на слежку.

– Судя по тому, что нам пришлось включать режим подавления…

– Я требовала, чтобы за мной не следили, но всякий раз, когда в резиденциях меняется персонал, каждый новый работник, пришедший на смену уволившемуся, делает попытку заснять разгрузку контейнера. Я сообщаю, что подобное недопустимо и при повторе сотрудничество будет прекращено. Угрозы оказывается достаточно, контейнер с подарками оставляют в покое.

– Это все условия?

– Еще одно – достаточно долгий срок выполнения работы, вплоть до Рождества и Нового года. Иначе кто-нибудь давно догадался бы, что с доставкой что-то нечисто.

– Я тоже собирался спросить на тему сроков: ничего, что до Новогодних праздников еще полгода, а Деда Мороза заставляют работать внеурочно?

– Доставка подарков работает круглогодично, как и сами резиденции сказочного деда.

– Ясно. Вернемся к вопросу о сроках. Я понял, что особой срочности никто не требует и она даже вредна. Почему же ты меня торопишь?

– Мы только что говорили об этом. Совесть. Она умоляет успеть сделать как можно больше. Контейнер загружен несколько дней назад, и если ребенок похвастается подарком сразу же, к срокам никто не придерется, службы доставки переправляют посылки и быстрее.

– Чтобы я сделал что-то правильно и, главное, чтобы понимал, что делаю, мне нужно знать о планирующейся работе все, что возможно. Прости, но задам еще пару вопросов. Как с тобой связываются?

– Со мной нельзя связаться, я – никто, меня не существует для официальных лиц. Некоторые работники благотворительных фондов и Новогодних резиденций знают, что существует тайный добровольный помощник с доказанной хорошей репутацией, но кто он и как работает – никто не в курсе. Связь у нас односторонняя, от меня к ним. Я ставлю условия и определяю сроки. Их принимают, потому что это выгодно. Все довольны.

«Кроме больных детей, у которых нет своей комнаты», – очень хотелось сказать. И добавить про миллионы других, тоже оставленных за бортом из-за непопадания в установленные рамки.

### Глава 2

Всю ночь и рассветные часы мы играли в Деда Мороза – метались по Европе, как закоротившие электровеники. Чертог зависал около дома, который указан в адресе на подарке, Эльф находила комнату больного ребенка, направленным лучом туда посылался яркий свет, после чего я, в образе Новогоднего деда, возникал перед окном – в неземном сиянии, прямо в воздухе, как бесплотный дух, не знакомый с гравитацией.

Языков я не знал, поэтому для подстраховки позади меня появлялась Эльф – в обычном для нее виде, то есть с крылышками ангела и роскошной грудью, что не соответствовало рождественским традициям, но детям от этого, как мне кажется, не было ни тепло, ни холодно. Они глядели во все глаза на чудесное зрелище, я улыбался спрятанным в бороде ртом и показывал коробку с подарком. Эльф что-то говорила на незнакомых мне языках, при этом, наверняка, включая Голос. Объяснив, что подарок будет лежать у двери, мы опускались перед домом, оставляли коробку перед входом, чтобы вышедшие по зову ребенка взрослые принимали наши действия за работу обычной службы доставки, и улетали. Если в доме было включено видеонаблюдение или рядом оказывались лишние глаза и уши, мы активировали подавление. Некоторых детей все же лечили – не до конца, а облегчая страдания, чтобы дальше недавний инвалид работал над собой сам. Чтобы без помех перенести его на чертог для лечения, приходилось пользоваться Сонным лучом, и когда случалось, что Голос не срабатывал, а окна и двери оказывались закрыты намертво, мы отказывались от лечения. Ломать окно, к которому обычному человеку нельзя подобраться снаружи, Эльф запрещала. Наши посещения должны оставлять ощущение чуда, но не его следы. В результате мое недовольство спутницей росло, мне хотелось вылечить каждого, в чьи погасшие или, наоборот, надеявшиеся глаза я смотрел. Мочь, но не делать – разве это правильно?

А что на месте Эльф сделал бы я? Вылечить всех невозможно, для этого действительно надо клонировать себя и чертог. И незачем лечить всех, Дарвин не зря придумал естественный отбор. Выживает сильнейший. Кто у нас сильнейший? Тот, кто хозяйничает в чертоге. Сейчас таких в мире двое – Эльф, как основной участник неизвестной мне игры, и я, как помощник с прицелом на большее, поскольку Эльф – это, скорее, играющий тренер, чем просто игрок. Иными словами, я в настоящее время сижу на скамейке запасных, и, как мне хочется надеяться, достаточно скоро…

Меня кидало из крайности в крайность – от желания вмешаться во все, что вижу, и, соответственно, помочь каждому, до полной отстраненности. Я понимал правоту Эльф: бесплатное не ценится, а помощь может привести к непоправимым последствиям для окружающих. Допустим, поставлю я на ноги больного детским церебральным параличем, а он, обиженный на окружающих, посвятит жизнь мести ненавистным сверстникам со двора, где над ним насмехались, или отравит благополучных детей в садике, куда не получилось ходить самому, или расстреляет колледж, где учатся бывшие обидчики. Чтобы узнать, к чему приведет вмешательство в чужие судьбы, нужно быть Богом, а чертог предоставлял только врачующие и карательные функции, без объяснений что и почему.

Возможно, Эльф знала больше того, что говорила, но не похоже. Она сама едва сдерживалась, чтобы не разреветься и не выдать себя как существо не от мира сего, когда приходилось улетать от очередного больного ребенка.

– Осчастливленные ребята, наверняка, рассказывают на своих страничках в сети и, конечно же, родителям, что подарки доставлены волшебным способом… – начал я, но Эльф перебила:

– Кто и когда верил детям?

Не поспоришь.

– Благотворителям от детей приходят письма с благодарностями, там демонстрируются фото с полученными подарками, – продолжила Эльф, глянув на ярлычок очередной коробки и передавая ее мне, – и с историями, как некоторые подарки изменили жизнь. Письма выкладываются на сайте фондов, это привлекает новых участников-меценатов.

Все это интересно, но понятно даже без объяснений. У меня созрел более насущный вопрос:

– Откуда чертог знает, куда лететь?

Не может быть, чтобы оказалось как в истории с дикими племенами. Вряд ли Эльф дважды посещает одних и тех же детей.

Эльф, державшая в руках очередную коробку с наклейкой, где была надпись мелкими латинскими буквами, объяснила:

– Я читаю адрес, он считывается из моей головы, чертог отправляется в нужное место.

– Сам?

– У меня в голове навигатора нет.

А у чертога, значит, есть. Кхм. Факт, который стоил, чтобы его запомнили.

А теперь кое-что не менее важное:

– Как ты выходишь в интернет?

– Не я, это делает чертог. Смотри. – Одно из панорамных окон помутнело, его матовая поверхность превратилась в большой экран. На экране быстро мелькали имена и адреса. – Все, что мне нужно, у меня появляется само, достаточно мысленного приказа.

Имена и адреса. Разве личная информация не считается конфиденциальной?

– Чертог умеет обходить защиту?

– Созданная людьми киберзащита для него не существует, она как воздух для летящего камня.

Сравнение, конечно, сильное, но с точки зрения физики некорректное.

– Метеорит в атмосфере сгорает, а он тоже камень в воздухе. Значит, что-то подобное может произойти и с чертогом?

– Никогда. Скорее, сгорит воздух. – Эльф улыбнулась. – Всемирная сеть для меня – открытая книга, ничего не спрячется, и если понадобится… Понимаешь, возможность прочитать все – не привилегия, а тяжкая обуза. Интернет – в основном это грязная помойка, она пахнет отвратительно, и ничто, кроме крайней необходимости, не загонит меня туда, куда мне не надо.

– То есть, к примеру, отсюда можно войти во внутреннюю сеть Пентагона?

– Хоть ЦРУ или Агентства по кибербезопасности, и никто не узнает, что я туда заходила. Но какой смысл взламывать секретные файлы? Переиграть мировую политику в пользу других сил? Напомню еще одну вечную истину, как историк ты должен знать ее назубок: перевороты и революции задумывают идеалисты, устраивают фанатики, а плодами пользуются отпетые негодяи. Заодно напомню китайскую мудрость про обезьяну, которая с холма наблюдает за дракой двух тигров. Политика – дело не менее грязное, чем интернет, поэтому «Никакой политики» – первое правило нашего с тобой существования, мы только помогаем, не больше. Помогаем всем в равной степени. Например, вот это, – Эльф кивнула на возникший на огромном экране не менее огромный список, – перечень больниц и клиник с архивом данных на страдающих бесплодием и больных раком. Миллионы имен и адресов. Хочется помочь каждому человеку.

Я вздохнул. Именно. Хочется, но не получается. И не получится ни при каких условиях. Да и не хочется по-настоящему, если быть честным. Первый порыв быстро прошел, представилось количество будущей работы, и я понял, что не стану излечивать миллионы, если придется делать это в порядке очереди. Вот если бы оптом, сразу списком, по взмаху волшебной палочки…

О второй и третьей части моих размышлений Эльф, естественно, не узнала. Зато ей понравилась моя печаль после ее слов «Хочется помочь каждому».

– Приходится чем-то жертвовать, – Эльф с дружеским участием взяла меня за руку, – и сердце обливается кровью из-за того, что «чем-то» подразумевает «кем-то». Но по-другому не получится. Чтобы не потеряться в бесконечном океане работы, приходится думать о глобальном, на первое место ставить не человека, а человечество.

– Любой диктатор расцеловал бы тебя за эту фразу.

– Добавь: и любой фашист, подразумевая под человечеством определенный любимый им социум. Но приходится делать выбор, достойный, пожалуй, только Бога – кого лечить, кому дать умереть. Трудно жить с такой тяжестью на плечах.

Под утро мы прилетели к болгарской девочке из сельской глубинки, отчего-то написавшей далекому лапландскому волшебнику. Деревенька больше напоминала хутор, всего пять домов, нужный нам – самый хлипкий. Скорее, хибарка, а не полноценный дом. Жили здесь бедно, и это мягко сказано. Прозябали, а не жили. По глазам бил невероятный контраст с сытой Западной и Северной Европой, где мы носились по городам и поселкам в предыдущие часы. На месте Эльф я добавил бы к условиям составления списков на наши услуги еще один пункт: «только для нуждающихся по-настоящему». Зачем помогать богатым?

Начинаю понимать, почему Эльф предпочитает летать к дикарям. Самый богатый дикарь нескончаемо беднее самого нищего европейца. Если у дикаря случится нечто, что от него не зависит, ему никто не поможет. Только мы.

У меня созрело решение: отдам подарок и попрошу Эльф на время сменить вид нашей деятельности. Подарки легко потерпят до конца года. Срочно захотелось в тропики, к нагим африканкам, которым кроме нас надеяться не на кого.

Эльф заглянула в окно домишки.

– Я же просила… – У нее навернулись слезы.

– Что просила?

Я вгляделся в подсвеченную рассветным заревом темень. Захламленное помещение оказалось до невозможности маленьким, но поставленное организаторам доставки условие здесь было выполнено: уголок с деревянной кроваткой отделяла от соседней «комнаты» фанерная стенка.

Эльф не выдержала, из глаз у нее потекло.

– Я писала им: неходячих – можно и нужно, безногих – нельзя…

У девочки не было обеих ног. В кроватке лежал обрубок, он напоминал не человека, а разобранный манекен с вещевого рынка. Полчеловека. Чертог, как я понимаю, девочке поможет, но как быть с условием тщательно выстроенной конспирации? Наплевать?

Люди – не ящерицы, ноги сами у нас не отрастают. О чуде заговорят, начнутся проверки, слухи дойдут до спецслужб… Девочка, наверняка, получает какие-то пособия, а для этого она должна проходить обследования. Если ноги потеряны в автоаварии или по каким-то жизненно важным показаниям отрезаны в больнице, факт должен быть задокументирован. Если мы вмешаемся, шум будет стоять на весь мир. Как заставить девочку не рассказывать, что новые ноги ей подарил волшебник, которому она написала?

Дать ей ноги, но отрезать язык?

Любое чудо в современном мире – повод для расследования. Не удивлюсь, если во многих странах есть секретные отделы особой тематики, где изучают «чудеса» и делают соответствующие выводы. И, что самое главное, принимают необходимые меры.

Чертог казался всемогущим, он давал ощущение безопасности и безнаказанной вседозволенности, но люди коварны, человеческая фантазия изощренна. Пока одни пашут на лошадях, другие расщепляют атом и летают в космос, это происходит в одно и то же время. Где гарантии, что чертог выстоит в войне с возможностями тайных служб? А если нам действительно предъявят ультиматум – отдать чертог в обмен, скажем, на жизнь моих родителей? Как в таком случае поступит Эльф? Я ничего не решаю, главный у нас – она.

Девочке было лет семь-восемь, не больше. Светлые кудряшки. Тонкие ручки. Сосредоточенное личико с закрытыми глазами.

Если глаза откроются, я пошлю конспирацию к лешему.

Эльф не знала, что делать. Она плакала.

– В богатой семье без ног прожить можно, а в такой, как здесь, это будет не жизнь. – Я погладил Эльф по волосам, и на этот раз она не отстранилась. Похоже, ей хотелось броситься мне в объятия и разрыдаться в голос. Она знала, что делать этого нельзя, и я знал. Но было жаль, ведь я мог бы ее успокоить, даже несмотря на то, что сам не находил себе места. – Девочка еще мала, она сможет начать новую жизнь в другой стране. Выучит язык и со временем станет считать его родным. Найдет новую семью. Давай сделаем из нее полноценного человека и перенесем на другой континент.

– Нет. – Эльф вышла из оцепенения и отстранилась. – Нельзя.

Она вынула из стены тонкий золотой слиток, пальцем пробила дырку в коробке с подарком и запихала слиток внутрь.

– Нельзя, – повторила она. – Подумай о ее родителях, у которых украли ребенка. Они бедны, но дочку не бросили. Помочь материально – это все, что мы можем. Ей купят электроколяску, закажут протезы.

А если родители пьющие? Или наркоманы? На что пойдет подаренное золото?

Но дочку они, в самом деле, не бросили, это внушало надежду.

– Искусственные ноги – тоже ноги, – продолжала Эльф убитым голосом. Верила ли она в то, что говорила? – Мы не имеем права поступить по-другому. Если не думать о безопасности, все рухнет, и тогда мы больше никому не поможем. Даже себе. Мы не имеем права делать то, что делать нельзя. Не ради себя, а ради огромного количества других, кто не выживет без нашей помощи.

По-моему, она убеждала не меня, а себя.

Вспыхнуло направленное в комнату сияние. Девочка открыла глаза. Голубые. Большие. Наивно-восторженные.

Эльф что-то сказала. Голос дрожал.

Я показал коробку. Чертог отлетел от окна и, едва коробка упала на землю перед дверью, унесся из деревеньки в светлеющую высь.

– Подарков на сегодня хватит. – Эльф пришла к той же мысли, что и я.

Она так же эмоционально перегорела. Перед глазами по-прежнему стояло лицо безногой девочки. Маленький носик. Губы, что готовились растянуться в улыбку. Большие, наивно-восторженные глаза.

Тяжела работа волшебника. Нужно быть сволочью и не обращать внимания на чужие страдания, иначе психика не выдержит. Псих со сверхъестественными возможностями – еще хуже, чем волшебник с окаменевшим сердцем.

Мы неслись навстречу солнцу. Под нами мелькали страны и континенты. Солнце быстро оказалось позади, намереваясь вскоре закатиться. Внизу показались острова посреди океана. Как понимаю, Тихого океана.

Когда мы лечили дикарей Меланезии, я спросил, откуда чертогу известны координаты племен. Эльф ответила: «Их заложил тот, кто был до меня». То есть, чертог ей достался, скажем так, в наследство. Может быть, она – «тот, кто был до меня» для меня, и я стану следующим владельцем?

А если нет? Вечно быть мальчиком на побегушках?

Если чертог можно передать, то его можно и забрать. Силой. Или хитростью. Все что мне нужно – пульт.

– Пульт от чертога – твой кулон? – спросил я, прямо глядя в глаза Эльф.

Однажды она ушла от похожего вопроса. Сейчас я воспользовался ситуацией. В расстроенном состоянии спутница могла сказать больше, чем обычно.

Эльф ответила не сразу.

– Ты очень наблюдателен. – В голосе чувствовались волнение и некая душевная борьба. – Это хорошее качество, оно нам пригодится. Смотреть могут все, видеть – немногие, делать выводы – единицы. Я в очередной раз убеждаюсь, что сделала правильный выбор.

«Сделала»? Еще одно свидетельство, что Избранным я стал именно по ее решению. То есть, никаких других высших сил за моим назначением не стоит.

Если так, то обидно. А с другой стороны… Эльф говорила, что она одна в своем роде. Похоже, дело и вправду идет к тому, чтобы нас стало двое. Крылатый альтруист, спаситель человечества – вот будущее, которое мне светит. Радоваться или огорчаться по этому поводу, я подумаю позже, когда информации станет больше. Сейчас меня устраивало настоящее.

– Можно посмотреть? – Я протянул руку к кулону.

Дубль два. В прошлый раз я просто спрашивал. Мне отказали. Сейчас я настаивал.

– Попробуй, – ответила Эльф.

Стоило пальцам приблизиться к висевшему на ее груди пульту, как чертог принял меры. Мышцы у меня одеревенели, тело отказалось слушаться, я рухнул на мягко принявший меня пол.

– Прости. – Эльф помогла мне подняться. – Мне показалось, что лучше продемонстрировать, чтобы запечатлелось в мозгу, чем раз за разом повторять на словах. Пульт нельзя передавать, это опасно для всех – как для передающего, так и для принимающего. И для всего человечества.

Сама того не понимая, Эльф совершила непростительную ошибку – сказала больше, чем собиралась. Минуту назад за мной признали умение глядеть в суть, и вот, пожалуйста, я использовал его на полную катушку. Сказанное последним привело к любопытному выводу. Получалось, что миниатюрный укротитель чертога, как ключ от автомобиля, передать другому все же можно, несмотря на заявление, что «Пульт передавать нельзя». Фраза «Это опасно для всех» перечеркивала первую часть сообщения.

Мы с Эльф занялись прежним занятием – лечением тех, кто не такой, как мы. Выполнялась вторая часть триединой задачи, «Сохранять многообразие». Про «Никакой политики» недавно мы опять говорили, и я полностью согласился с опасностью лезть в идеологические дрязги и межгосударственные дела, согласился как внешне, так и внутренне, что бывало со мной нечасто. Доводы были сокрушительными. По-настоящему убийственными. Для всех.

Третья часть задачи – «Наводить мосты». Имелись в виду цивилизационные, чтобы развившееся многообразие в очередной раз не устроило войну за приведение планеты к обожаемому любой властью однообразию. Для меня же, приглашавшему к алтарю очередную туземную красотку, в требовании «Наводить мосты» виделся и другой смысл. Будь моя воля, я навел бы своеобразный цивилизационный мост с каждой смазливой аборигенкой, тем более, что некоторые были не прочь взаимно цивилизоваться. Стремление перекинуть мостик было обоюдным.

К сожалению, рядом со мной находилась Эльф, и мне приходилось держать мысли и желания при себе.

Про доставку подарков Эльф больше не вспоминала. И хорошо. Я тоже.

### Глава 3

До позднего вечера мы посещали отдельные семьи на россыпях островов, разбросанных в Тихом океане. Сверху маленькие кусочки суши напоминали редкие песчинки на паркете бального зала, их было легко не заметить. Между группами островов (а иногда от одного острова до другого) пролегали тысячи километров волнующейся водной глади.

– Не так давно у островов было неофициальное второе имя, их называли Благословенными, – рассказывала Эльф. – В прошлые века сюда убегали от тягот и лишений европейской жизни, от докучливой викторианской морали и религиозных ограничений, от надоевших жен и отсутствия денег. В раю деньги не нужны.

Новые впечатления притупили и вытеснили недавний кошмар, настроение если не поднялось, то немного выровнялось, лечение туземцев с параллельным просвещением моей скромной персоны отвлекали нас обоих от ненужных мыслей. Мы посещали микроскопические, состоявшие из нескольких хижин, деревеньки, где жители придерживались старинных традиций. На островах, где мы останавливались, не было ни городов, ни других поселений знакомого нам вида. Современная цивилизация существовала где-то далеко, сюда ее веяния добирались в виде посуды и предметов первой необходимости. Островитяне жили в овальных хижинах с глухими стенами из бамбука и двускатными крышами из сплетенных листьев кокосовой пальмы. Хижины располагались далеко друг от друга, все жители были родственниками разной степени, связанные между собой сложной системой взаимоотношений с перекрестными обязательствами, основанными на хитросплетении местной обрядовости.

Сейчас чертог, в котором из видимого остались только алтарь и мы с Эльф, стоял на белейшем коралловом песке, неподалеку шуршал о берег пенистый прибой. По другую сторону от океана на пригорке среди кокосовых пальм виднелись крыши двух хижин, за ними высилась скала, обрамленная поясом густого леса. Ровно посередине между хижинами и чертогом стояли местные жители – одиннадцать взрослых и столько же детей. Дать им мячик, и можно проводить футбольный матч.

Лечение шло обычным порядком, я приводил и уводил темнокожих очередников, Эльф говорила мне монотонным голосом, со стороны походившим на чтение заклинаний:

– А вот так местную жизнь описывали добиравшиеся сюда европейские путешественники: «Под сенью хлебного дерева между хижин живописными группами сидели мужчины и женщины, они распевали песни или беседовали друг с другом. По утрам женщины, будто знатные европейские дамы, много часов тратили на свой туалет. Проснувшись, они прыгали в море или ближайшую речку и часами ныряли, плавали и играли в воде. Наконец, выходили на берег, чтобы ветер обсушил их тело и длинные волосы. Особенно они пеклись о своих черных мягких волосах, восхитительно красивых. Они заплетали две косы и натирали их "монои" – кокосовым маслом с благовониями. Завершая свой туалет, женщины собирали в лесу дикие цветы и сплетали из них венки и гирлянды»… Просто идиллия. За вдохновением и славой сюда приехал из Франции знаменитый художник Поль Гоген. Прижизненной славы он не добился, зато обрел здесь новую семью. Ему сосватали девочку, по таитянским понятиям вполне созревшую для замужества. Ей было около тринадцати лет, ее звали Техаамана, у нее были черные волосы по пояс, полные губы, большие выразительные глаза, плоский нос, крупные руки и ноги – внешность чистокровной полинезийки. Но Техаамана была удивительно красива даже по европейским меркам. По местным обычаям, спутников жизни детям выбирали родители. Дети, как правило, не возражали. А зачем, если брак не закреплялся никаким гражданским или церковным актом? Разводись, когда захочешь. В случае с Гогеном мать юной невесты попала впросак, она считала выгодной партией любого европейца, а будущий знаменитый художник, которому в то время было за пятьдесят, оказался беден и совершенно незнатен. Зато Гогену страшно повезло. В письмах друзьям он писал: «Я снова начал работать, и мой дом стал обителью счастья. По утрам, когда всходило солнце, жилье наполнялось ярким светом. Лицо Техааманы сияло, словно золотое, озаряя все вокруг, и мы шли на речку и купались вместе, просто и непринужденно, как в садах Эдема, фенуа наве наве. В ходе повседневной жизни Техаамана становилась все мягче и ласковее. Таитянское ноаноа пропитало меня насквозь, я не замечал, как текут часы и дни, я больше не различал добра и зла. Все было прекрасно, все было замечательно». Упомянутое им «Ноаноа» означало «благоухание», «наве наве» – чувственное наслаждение, сладострастие. Дальше он добавлял о молодой жене: «Она – Ева, которая пережила грехопадение, но все равно без стеснения может ходить без одежды, такая же чувственная и прекрасная, как в день творения». Сначала Гогена обескуражило, что местные жители не похожи на диких обнаженных перволюдей, для встречи с которыми он обогнул земной шар в мечтах писать с них картины и разделить с ними райскую жизнь. Для женщин миссионеры как норму одежды ввели длинные широкие платья-мешки, скрывавшие фигуры, мужчин обязали носить что-то вроде юбочек из цветастого набивного ситца и белые рубахи навыпуск. Местных жителей не смогли приучить только к обуви.

Сейчас навязанный островитянам европейский костюм, и соответствующая климату исконная одежда, больше напоминавшая ее отсутствие, канули в прошлое, местные мужчины и женщины одевались в яркие парэо – пару метров материи, которой оборачивались вокруг тела. Внешне полинезийцы разительно отличались от посещенных нами ранее меланезийцев. Они были высокорослыми, с волнистыми волосами и смуглой кожей с желтоватым оттенком. Я знал, что ученые даже выделяли их в отдельную малую расу, промежуточную между австрало-негроидной и монголоидной.

– Здесь еще придерживаются традиционных верований в духов, – рассказала Эльф, – а на большинстве островов полинезийцы смешивают древнюю веру с христианством, и в их сознании два несовместимых мировоззрения прекрасно уживаются. Между религией и моралью местные жители не видят связи, они уверены, что достаточно выполнять ритуалы и читать положенные молитвы, чтобы долг перед Всевышним был исполнен, после чего можно поступать так, как век за веком поступали предки. Один путешественник оставил описание религиозных чтений. Несколько островитян сели, скрестив ноги, на циновках, один из них, учившийся в городе, вслух зачитал отрывок из Библии. Началось обсуждение сцены изгнания из рая. Грамотный туземец произнес слово «яблоко», его спросили: «Яблоко – это что?» Он говорит: «Плод вроде нашего ахиа». «Значит, Бог прогнал Адама и Еву из-за яблока? – Да. – Почему? – Если бы их не прогнали, они съели бы все яблоки, и Богу ничего не досталось бы».

Я поморщился:

– Путешественник, который оставил записки, был европейцем, поэтому аборигены выставлены у него идиотами. Чтобы такое сочинить, не обязательно посещать Полинезию, можно сидеть где-нибудь в собственном поместье перед камином, курить трубку и клепать «записки путешественников» в любом количестве на любой вкус.

– Еще нужно знать слово «ахиа», – Эльф едва не улыбнулась. Ее голос быстро выровнялся и вновь зазвучал монотонно. – Тебе знакомо понятие «мана»?

– Я играл в компьютерные игры.

– Термин «мана» произошел отсюда, это важнейшее понятие местных верований, магическая сила. А красивое слово «манава», которым нас приветствовали, означает готовность открыть гостям дом и сердце. Местные языки звучат как песня. Замечу, что языки полинезийцев настолько близки, что таитяне, например, легко понимают гавайцев, хотя их разделяют тысячи километров. Еще интересно, что правящий класс на местных языках именуется «арии». Намек на владычество древних арийцев? Альтернативные историки были бы счастливы.

Эльф умолкла, я проводил излеченного туземца и привел на алтарь очередника. Рассказ продолжился:

– Европейцы считают островитян лентяями. Доля правды в этом, наверное, есть, хотя лучше бы местный образ жизни назвать собственным взглядом на жизнь. Куда спешить на острове размером в несколько квадратных километров? Торопиться просто некуда, и безбрежный океан располагает, скорее, к задумчивой медлительности, а не к суете. Я бы здесь никуда не спешила.

– Что тебе мешает поселиться здесь и никуда не спешить?

– Совесть.

– Прости, я имел в виду не сейчас, а потом, когда эстафету примет другой… эльф. Эльфы выходят на пенсию?

Эльф снова едва сдержала улыбку.

– Скоро ты узнаешь все, потерпи еще немного. Ты не устал?

– Даже если я устану, совесть не даст мне сказать об этом.

Ответ правильный. Он полностью удовлетворил Эльф.

– Если я когда-нибудь выйду, как ты говоришь, «на пенсию», – продолжила она с ноткой мечтательности, – то поселиться на Благословенных островах было бы высшим счастьем. Здесь можно пить воду из любых источников, здесь не надо бояться хищников и ядовитых насекомых, которых просто нет. Посмотри вокруг. Невероятные горные пики, фантастическая растительность, роскошные водопады, черный и снежно-белый песок побережий, пестрое изобилие флоры и фауны… Легко согласиться с Гогеном в том, что на южные острова сложно приехать, но уехать отсюда неизмеримо сложнее. Он любил эту, как писал в письмах, «страну, где нет зимы, где островитянину достаточно протянуть руку, чтобы сорвать плоды и насытиться». По словам Гогена, для местных жителей «жить – значит петь и любить». Знаешь, как великий живописец-импрессионист закончил свои дни?

– Если когда-то знал, то забыл.

– Он исполнил свою мечту – переселился на Благословенные острова, но здесь, на просторах Тихого океана, его ждали разочарование, сифилис и смерть. У островитян не было иммунитета к большинству завезенных болезней. Грипп, корь и ветрянка выкашивали целые народы. Еще более страшные последствия произвел сифилис, которого до прихода европейцев здесь тоже не знали. Местные нравы способствовали быстрому распространению заразы. До вступления в брак молодежь не ограничивала себя в интимных отношениях. Верность здесь ценилась, но неверность не осуждалась. Французский мореплаватель Бугенвиль называл местные острова «новой Киферой». Кифера у древних греков была царством Афродиты, страной любви и наслаждений. Вернувшийся в Великобританию Джеймс Кук поведал, что «в танце островитянки изображают совокупление», а плававший с ним биолог Форстер добавил, что «местные жители без конца тешат друг друга нежностями и ласками». Польский исследователь Малиновский жил в палатке посреди туземной деревни, он оставил запись: «Целомудрие – неведомая аборигенам добродетель». Он описал, как достигшие брачного возраста юноши и девушки уходили заниматься нескромными играми в специальное строение в стороне от родительского дома, оно называется букуматула. Еще одна давняя традиция – девушкам всем вместе ходить в соседнюю деревню, чтобы провести ночь с тамошними парнями. А незамужние женщины по обычаю гостеприимства должны были накормить пришедших издалека мужчин и отдаться им.

Мне вдруг тоже захотелось жить на Благословенных островах. Если описанные традиции сохраняются до сих пор, то я знаю, куда отправиться в отпуск, а гораздо позже, возможно, и на пенсию. Надеюсь, уроженец северной страны подходит под определение «пришедшего издалека мужчины»?

Понятно, что такие мысли я держал при себе, а на лице изображал хмурое недовольство местной распущенностью. Эльф бросала на меня быстрые взгляды, мой вид ее радовал, она продолжала:

– Здесь, на островах, существовала, пожалуй, самая шокирующая традиция отмечать свадьбу. Брачную ночь молодожены проводили не наедине друг с другом, а в кругу друзей. Женщины под пение песен танцевали вокруг мужчин, а те, как считает местное поверье, изгоняли демонов из тела новобрачной – самым безобразным образом. Невеста лежала головой на коленях без пяти минут мужа, и «демона» из нее изгоняли по очереди все мужчины, от самых уважаемых до, собственно, жениха в финале. А что творилось во время возделывания садов, чтобы урожай не подвел…

Я еще раз поменял очередника на алтаре на другого, теперь это была очередница. Высокая, выше меня на полголовы. Статная. Стройная. С широкими бедрами и острой грудью. Ее взгляд прыгал с меня на Эльф и обратно, рука судорожно схватилась за мою и крепко сжала. На крылатое чудо островитянка глядела восхищенно-испуганно, на меня – с чувственной поволокой, словно облизывая мороженое в жаркий день. После рассказа о местных нравах очень хотелось уединиться с ней в каком-нибудь букуматула, где нас не увидит Эльф и, желательно, где нет сородичей прекрасной туземки. А то, не дай Бог, примут за жениха.

Чтобы глаза не выдали настроя, я опустил взгляд в прибрежный песок. Честно говоря, в голову все чаще лезла крамольная мысль, что под бочком у Маши было лучше, чем, высунув язык, скакать по планете дрессированным супербобиком, чтобы в далекой перспективе стать неким Избранным. Каждый новый день показывал, что, кроме тяжкого труда во благо человечества, участь Избранного ничем не примечательна.

Пожизненная работа в поте лица – не то, о чем мне мечталось. Такая работа, если она не приносит радости, называется другим словом. Рабство. Кто хочет стать Избранным-рабом? Ау, люди, к вам обращаюсь! Не вижу очереди.

Если ситуация не переменится в ближайшие дни, я потребую вернуть меня домой. Или пусть мне тоже дадут пульт от чертога. Или, в крайнем случае, пусть Эльф не строит из себя недотрогу, отменит разделение чертога на половины и конкретными поступками докажет хорошо известный мне факт, что ее тянет ко мне физически, как она ни старается скрыть появившееся с момента встречи странное влечение. Тогда чудесные ночи придадут сил посвящать дни другим людям.

– Европейцы считали островитян распущенными, их нравы – аморальными, – продолжила Эльф повествование о местах, куда нас занесло чувство долга у одного члена команды и желание быстрее получить повышение у второго.

– Наверное, туземцы о европейцах тоже были не лучшего мнения, – буркнул я.

– Мягко сказано. Но полинезийцы никогда не были воинственными, они привыкли жить в райских условиях и любого встречного считали посланным небесами желанным гостем. Про аморальность можно говорить, если бы в мире существовала единственная мораль. В библейском раю тоже не было одежды, но никто не назовет живших там Адама и Еву аморальными личностями. Любое человеческое сообщество существует по своим правилам, традиции полинезийцев не лучше и не хуже европейских, они просто другие. Те правила, что установлены здесь, соблюдаются намного строже, чем в той же Европе соблюдаются собственные. Как бы ни обвиняли островитян в половой распущенности, но, например, брат и сестра с детства лишены возможности вместе играть и даже разговаривать друг с другом. Кстати, слово «табу» в большой мир пришло тоже отсюда. Среди традиционалистов Полинезии табу выполняется строго, а в «цивилизованном» мире выгода и удовольствия выходят на первое место, там даже придумали невероятное по цинизму оправдание: «Если нельзя, но очень хочется…»

Последний очередник отправился к сородичам, мы распрощались и покинули деревню, несмотря на то, что нас активно приглашали остаться посмотреть местные танцы. Я бы, конечно, не отказался, но я отказался – вместе с Эльф. Так было надо, если мне хочется перейти на следующий уровень, чем бы тот ни был.

Солнце клонилось к закату, лететь куда-то и собирать на лечение еще одну деревню мы не успевали. Чертог перенесся через простор океана куда-то, где росла тропическая зелень, а пейзаж состоял из гор и озер несусветной красоты. По глазам били дикие сочетания цветов: изумрудные и лазурные воды в обрамлении красно-коричневых, оранжевых, желтых берегов и серо-белых камней.

– Мы на северном острове Новой Зеландии, – ответила Эльф на мой немой вопрос, – на вулканическом плато рядом с городом Роторуа и одноименным кратерным озером. Что ты знаешь о Роторуа?

Ротор – вроде бы что-то из техники. Я пожал плечами:

– Слышу впервые.

– Роторуа – одно из красивейших мест на планете, воплотившаяся в жизнь игра воображения дизайнера инопланетных пейзажей. Невероятные цвета камням и воде придают разноцветные туфовые отложения и минеральные инкрустации. Кипящие грязевые ямы, туфовые террасы, фонтанирующие гейзеры, термальные источники, парящие участки, горячие озера… Чем-то напоминает Долину гейзеров на Камчатке, но здесь достопримечательности разбросаны по большей территории, а доступность для туристов, к сожалению, перечеркивает, как минимум, половину прелести этих мест. В нескольких километрах отсюда находится гейзер Похуту. – Эльф указала левее и медленно повела чертог в том направлении, чтобы я успел насладиться видами. – Пятнадцать раз в день он стреляет водой на высоту под тридцать метров. Около него ежедневно проходит бесплатное представление для туристов, маори исполняют национальные песни и танцы. Однажды я посмотрела. Выглядит зрелищно, но ничего общего не имеет с настоящими песнями и танцами местных жителей. То, что показывают на таких представлениях – не часть традиции, а обычная «жвачка для глаз» ради денег приезжих любителей экзотики. Деньги портят людей. Одних – своим отсутствием, других – количеством. – Чертог, следуя за рассказом, достиг расположения гейзера и завис над тем местом, куда указывала Эльф. Внизу ничего не происходило, там были просто вода и камни, хоть и поражавшие природной красотой. Дожидаться водяного выброса мы не стали, чертог снова переместился. – Совсем неподалеку находится терраса Варбрик. Кажется, что она состоит из жидкой породы. Смотри.

Здесь было на что посмотреть. Я глядел во все глаза, Эльф продолжала давать попутные пояснения:

– Поразительная волнистость появилась после извержения вулкана, а особый состав получился от сочетания водорослей и химических соединений. Это создало буйство красок, знакомых, пожалуй, только по работам художников-импрессионистов. В природе такое практически не встречается. Окрестности Роторуа – редчайшее исключение. – Чертог опять сместился на небольшое расстояние. – Изумрудные пруды образовались тоже в кратере вулкана, извержение произошло сравнительно недавно, в конце девятнадцатого века. В неестественный ярко-зеленый цвет воду окрашивают сфагновые мхи. Летим дальше. В нескольких километрах от Изумрудных прудов находится термальная зона Вайотапу с источником «Шампанское».

Откуда взялось название, объяснять не требовалось, в вулканическом кратере под нами сверкали и переливались оттенками золотого, желтого и оранжевого цветов неповторимые по красоте величественные пруды.

– Вода в них горячая, – сообщила Эльф, отправляя чертог дальше. Мелкие озера остались позади, впереди раскинулось огромное горное озеро, не меньше десятка километров в диаметре. – Озеро Роторуа. Оно дало название всей местности. Переводится просто как Кратерное озеро. Посреди него находится священный для аборигенов вулканический остров Макойя. По древней легенде, Хинемоа, прекрасная дочь вождя, влюбилась в красивого и статного воина Тутанекаи, чувственно игравшего на флейте на одном из пиров ее отца. Отец объявил дочери, что она дочь вождя и замуж выйдет только за вождя, а Тутанекаи убьют, если тот еще раз приплывет со своего острова. Долгое время Хинемоа слушала доносившееся с острова пение флейты, но не могла переправиться, отец приказал спрятать все каноэ. Тогда Хинемоа обвязалась пустыми тыквами и поплыла навстречу судьбе. Вода была ледяной, Хинемоа не смогла плыть и уже почти погибла, когда ее окутало теплом и вынесло прямо на берег к заждавшемуся избраннику.

Я знал множество похожих легенд.

– Некий добрый дух поспособствовал?

– Местные жители тоже так думают, а на самом деле все гораздо прозаичнее. Хинемоа спасло теплое течение из глубины озера. Я уже говорила, большинство источников и озер в этих краях – горячие. Здесь даже пищу готовят особым способом, у маори он называется ханги. Ингредиенты кладут в вырытые ямки, и блюда готовятся на пару.

– Местных маори тоже будем лечить?

Эльф на миг поджала губы.

– Здешние аборигены недостойны, чтобы мы тратили на них время, они испорчены цивилизацией, живут за счет туристов и на пособия от государства. Нам интересны только те, кто о захватившей мир технической цивилизации не догадывается или воспринимает ее как нечто далекое, чуждое и враждебное.

– То есть, сюда мы прилетели просто на экскурсию?

– Захотелось остановиться на ночь в красивом месте. Люблю красивую необычную природу.

Некая особая интонация вновь разбудила ощущение, что голос Эльф мне откуда-то знаком. Где же я слышал его, откуда знал? Вопрос не давал покоя, память билась над ним давно.

Вдруг озарило. Это же…

### Глава 4

Мелькнувшая тень узнавания оформилась в уверенность, перед глазами возник конкретный образ. Голос крылатой эльфийки походил на голос сокурсницы Элины – той самой, возможные отношения с которой не сложились из-за жуткого ожога у нее на носу. Наши жизненные цели и ценности совпадали, во мне она видела отрицаемые другими достоинства, а в ней меня восхищало то, что отсутствовало у большинства других – красивая душа. До тех пор, пока в мою жизнь не пришла Люба, именно Эля была идеалом, но я боялся, что смириться с ее внешностью у меня не получится. Провожают, как известно, по уму, но встречают-то по одежке. Пока я привыкал к ожогу и убеждал себя, что внешность – не главное, Эля вроде бы по семейным обстоятельствам перевелась в другой институт. Естественно, искать ее в сети я не стал, как и она меня, наши пути разошлись, больше мы не встречались. Но некоторые сожаления по несбывшемуся периодически портили настроение. И сейчас, припоминая внешность и поведение Элины, я все больше убеждался: сходство просто поразительное. И некоторые жесты-позы-ужимки те же, и мимика тоже похожа, не говоря о практически идентичном голосе…

Но: рост, фигура, женские прелести, крылья…

Допускаю, что я ошибся, и Эльф не имеет к Элине никакого отношения. Люба-номер-два тоже напоминала Любу, какой та станет в будущем. При желании каждый человек на Земле может найти себе если не абсолютного двойника, то очень похожую личность. Меня в институте тоже кое с кем путали, я так и не узнал с кем. И на многочисленных фото в сети, и на экранах кинотеатров даже среди известных актеров я часто вижу черты знакомых людей. Некоторая похожесть ничего не значит, все объясняется простым совпадением. И все же…

Нахлынули недавние мысли, что кто-то роется в моей голове, вытаскивает знакомые образы и меняет реальность, выстраивая в моем сознании нужную (кому?!) картинку.

Время узнать правду пришло, терпеть дальше я не смогу.

– Твой голос мне знаком.

Эльф замерла, на лице за мгновение сменилось множество эмоций, от тревоги и сомнений до внезапной решимости, после чего прозвучало:

– Только голос?

Я остолбенел: крылья исчезли. Только что были – и нет их. С отвисшей челюстью я поднял в сторону спины Эльф указательный палец:

– Э-э…

Одновременно исчезло фантастическое внеземное сияние, для описания которого в человеческих языках не существует слов. Недавняя ангельша на глазах превращалась в обычного человека – в девушку с очень знакомыми чертами.

– Отвернись.

– Нет, – жестко ответил я.

Пропустить такое зрелище? Ни за что на свете. Я давно не тот пай-мальчик, который робел перед девочками, не зная как к ним подступиться, и покорно отводил глаза, попадая в нескромную ситуацию. Пришло время девиза «Все или ничего». «Ничего» отныне меня не устраивало, я собирался сразу получить все, что возможно, и, чуть позже, остальное, то есть невозможное.

Через миг передо мной стояла Эля. Та самая. В футболке и обтягивающем трико телесного цвета, босая. Похожа на балерину на тренировке. Без ожога на лице, но…

Я ощутил легкое разочарование. Грудь Эли оказалась меньше, чем была у нее в образе ангела, крыльев не было совсем, фигура уменьшилась не только в росте, но и во всех приятных мужскому взгляду местах.

Зато теперь она была настоящая. Надеюсь.

– Эля?

– Как видишь. – Она вынула из стены ярко-красный длиннополый халат и закуталась в него.

– Получается, я «избранный» в том смысле, что избран тобой как обычным человеком?

– Прости. Нам надо поговорить.

Еще бы.

– Надо. – В текстах мне неоднократно встречалось выражение «похоронный тон», сейчас я понял, что такое. Я им говорил. Не специально, но по-другому не получалось.

Чертог вознесся за облака.

Мои мечты катились псу под хвост, воздушные замки рушились, и нестерпимо хотелось ругаться нехорошими словами, что, вообще-то, для меня противоестественно. Все оказалось не так, как казалось. Лучше или хуже – покажет время. Главное, что реальность, как выяснилось, была не той, какой хотелось. Волшебная спутница оказалась обычным человеком, давно мне знакомым. Теперь, как в известной сказке, на очереди – чертог? Во что обратится он? Карета Золушки превратится в тыкву, а от самой Золушки, которую все принимали за высокую особу, останется одна хрустальная туфелька. Или ничего не останется. Одна туфелька, даже хрустальная, ничего не стоит, туфли ценны только в паре.

Расколдованная Золушка и возомнивший о себе Хлестаков. Чудесная компания.

Голова гудела от мыслей. Не надо забывать, что зачастую все оказывается не так, каким кажется на первый взгляд. Возможно, дело обстоит с точностью до наоборот, и крылатое существо с говорящим именем Эльф училось в институте под видом обычной девушки, а не Эля выдала себя за потустороннюю силу.

Стены чертога исчезли полностью. Мы с Эль… с Элей стояли на продуваемой ветром снежной вершине, дыхание перехватило, лицо забило ледяной крошкой. Вокруг, ниже нас, насколько хватало взгляда, высились горные пики и хребты, тоже сплошь белые от снега. И так вплоть до горизонта, тоже состоявшего из смеси неба и снежных вершин. На какой мы высоте? И, вообще, где мы?

Ревел ураган, сдувая нас к чертям собачьим. С такой силищей проходилось не просто мириться, а подстраиваться, иначе действительно сдует.

– Где мы? – В ушах так сильно выло и шумело, что приходилось кричать, наклоняясь друг к другу.

– На вершине мира. Повезло с погодой.

– «Повезло»?! – Я обвел взглядом бушующую панораму.

– Будь сейчас тихо и солнечно, снизу сюда тянулась бы очередь альпинистов, пришлось бы искать другое место.

Если Эля считает, что пронизывающий ледяной ветер – «повезло», то у нас с ней разное понятие о «хорошо» и «плохо». Достаточно одного резкого порыва ветра, и обоих унесет в пропасть. Ради безопасности я согласился бы потерпеть присутствие туристов, чертог мог сделать нас невидимыми для них.

Или…

Внутри похолодело больше, чем снаружи:

– Чертог тоже исчез?

А как же давление? Чтобы дышать на высоте нескольких километров, альпинисты много дней адаптируются в лагерях на промежуточных уровнях.

Дышалось как обычно. Чудеса продолжались, а это значило, что чертог никуда не делся, он продолжал нас защищать.

– Я приказала частично пропускать ветер и звуки, чтобы ты ощутил, насколько мы малы и беспомощны перед силами природы. Люди – пылинки на картине мироздания, но мы тоже кое-что можем.

Мысль застопорилась на фразе «Частично пропускать ветер и звуки». Частично?! Ощущение создавалось, что нас легко сдует с заснеженной площадки. Если то, что проникает внутрь, это «частично», то страшно представить реалии за прозрачной стенкой.

А еще Эля обмолвилась: «Люди… мы». Она все же человек, а не ангел-бес-демон-эльф или кто-то еще под личиной моей бывшей сокурсницы. Крылатое существо – такая же обманка для глупых мальчиков, как выдача себя за доброго духа во время лечения диких племен. Получалось, что меня приравняли к дикарям. Земли, на которых ныне находится Нью-Йорк, были расположены в очень удобном месте, хитрые голландцы обменяли их у индейцев манахаттоу и канарси на бусы ценой несколько долларов. Правда, позже территорию у хитрых бесплатно отобрали наглые и более сильные. Так всегда бывает, на каждую гайку находится свой болт, на хитрость – сила, на силу – очередная коварная хитрость, и далее по кругу до бесконечности. У меня нет ничего ценного, ну, кроме бессмертной души, и взять с меня больше нечего. Во всяком случае, мне так кажется. Эля-Эльф думает иначе, иначе не состоялась бы история с назначением меня Избранным и изъятием из привычной среды обитания.

Пока я метался в поисках ответа, что жеот меня потребует непонятная спутница и как реагировать на будущее предложение (а оно, несомненно, будет, если я что-то понимаю в жизни), Эля заговорила:

– За время наших с тобой путешествий я часто повторяла: «Придет время, и мы поговорим обо мне и чертоге подробней». Время пришло. Я не раз представляла этот день, этот разговор. Чтобы прочувствовать важность момента, чтобы рассудить трезво и чтобы принять правильное решение, нужна соответствующая обстановка. Хотя бы для начала. Поэтому я привезла тебя сюда. У нас эту вершину знают как Эверест, по-тибетски она называется Джомолунгма, по-китайски – Шенмуфэн, по-непальски – Сагарматха. Вершина мира. Выше – только небеса.

– Девять километров – тоже небеса, – сказал я.

Упадешь – мало не покажется, люди погибают даже падая со второго этажа. Если Эля сделает предложение, которое мне не понравится, у меня есть шанс пролететь несколько километров без помощи летательных средств. Или чертог просто аннигилирует ненужного свидетеля?

– Место словно создано для парковки компактного летательного аппарата, – не удержался я от комментария.

Говорливость – признак страха. Надо молчать. Пусть говорит Эля, а мое дело – искать бреши в ее логике и находить оптимальные для себя решения.

– Такая идея приходила в голову многим из тех, кто сюда забирался, и она уже воплощена. В начале двухтысячных сюда приземлялся вертолет.

Вершина мира представляла собой двухметровую снежную шапку поверх небольшой вытянутой площадки. Вокруг, куда ни посмотри – горы, горы, горы. Как дюны в пустыне, только остроконечные, с черно-белыми боками. Сам Эверест – неровная трехгранная пирамида, один из склонов которой был более крутым, на нем и на ребрах снег не задерживался, из сверкающей белизны выпирали серые камни.

– На такой высоте должно трудно дышаться, – вопреки желанию повторилось у меня недержание языка за зубами.

Наверное, Эля понимала, что мне не по себе, но она не спешила. Скорее всего, тоже собиралась с духом, подбирала нужные слова. Вскрывшаяся правда взвинтила нервы не только мне.

– Выше восьми километров начинается так называемая мертвая зона, – ответила Эльф на мое замечание вместо разговора о том, что волновало обоих. – Из-за разреженной атмосферы кислорода не хватает для дыхания, его концентрация падает до смертельных значений, тело начинает медленно умирать – клетка за клеткой, незаметно и неотвратимо. Из-за кислородного голодания организм усиленно вырабатывает гемоглобин. Кровь становится густой. Увеличивается нагрузка на сердце, а это приводит к инсульту. Или начинается отек легких, из-за которого люди задыхаются так, что от приступов кашля трескаются ребра. Ощущаются слабость и тошнота, начинаются головокружение и рвота, потом отекает мозг, отказывая человеку в возможности думать. Из-за «снежной слепоты» исчезает зрение. Возникает так называемый высокогорный психоз, когда человек теряет связь с реальностью. Начинаются галлюцинации, люди срывают с себя одежду, разговаривают с воображаемыми друзьями… Сейчас не заметно, замело снегом, а в хорошую погоду хорошо видно, что склоны Эвереста усыпаны заледеневшими трупами и напоминают кладбище или поле битвы. Индуса Цеванга Палжора даже сделали ориентиром под названием «Зеленые ботинки», они торчат из снега на отметке восемь тысяч пятьсот метров. Людей здесь убивает не только недостаток кислорода. Не меньшую опасность представляет мороз. Сейчас за бортом около минус пятидесяти, из-за сумасшедшего ветра они ощущаются как сто. Если полностью отменить защиту…

У Эли была та же проблема, что у меня, ее тоже тянуло говорить многословно и совсем не о том, что волновало в первую очередь. Если словоизвержение не прекратить, мы никогда не подойдем к главной теме. Я переборол нервозность:

– Об Эвересте мне теперь известно достаточно, давай поговорим о тебе и обо мне.

– Ты правильно сказал – о тебе и обо мне. Это и есть главное. – Эля помолчала, собираясь с силами. – Не знаю, что ты чувствовал по отношению ко мне как к сокурснице. Я расскажу о своих чувствах. – Она еще на пару секунд умолкла, слушая рев ветра. – Ты был единственный, кто жил по правилам и говорил правду в лицо, чего бы тебе ни стоило. Это нельзя было не оценить. Я выделила тебя из толпы, ты возвышался над ней, как Эверест над остальным миром. Не перебивай, – Эля вскинула руку, заметив, что я собираюсь что-то сказать, – это не признание в чувствах, они здесь вообще почти ни при чем, просто дальний фон, почти незаметный, он не играет никакой роли. Я решила, что после долгих поисков наконец-то встретила эталон – человека, у которого хватало воли поступать лучше, чем могла позволить себе я. А я, между прочим, тоже старалась, изо всех сил. У меня так не получалось. Ты стал моим тайным героем. Я даже – прости за признание, но между нами не должно остаться недоговоренностей – следила за тобой, чтобы как можно больше узнать о тебе, как о человеке.

– По-моему, это называется «влюбилась».

Тон получился жестким, мне хотелось как можно больнее уколоть Элю, разбившую мои надежды. Ведь получалось, что ни гены от биологического папаши, которого с некоторых пор я воображал королем эльфов или кем-то не менее значительным, ни мои личные знания и умения не имели значения, роль сыграла простая человеческая симпатия. То есть, сам я из себя ничего не представлял. Пустое место, каких миллиарды.

Из князи в грязи, перефразируя поговорку. Мою Избранность растерли в порошок, растоптали и развеяли по ветру.

Эля смутилась.

– Не стану скрывать, ты мне нравился. Но чувства, повторюсь, были фоном, мне важны были твои высокие личные качества. Ты не обращал на меня внимания, да и не обратил бы при той моей внешности с ожогом на пол-лица. Я держалась в тени. Когда в моем распоряжении оказался чертог…

– Погоди, – перебил я. – Давай по порядку. И, мне кажется, здесь нормально не поговоришь, приходится кричать и вслушиваться. Может быть, сменим обстановку?

По мысленному приказу Эли чертог закрылся от ветра и снежной пурги и понесся куда-то над сверкающим белым безмолвием.

В пути Эля молчала. Я тоже. Место, выбранное для продолжения разговора, оказалось сравнительно неподалеку, под нами открылись очередные невероятные виды, они словно бы сошли с рекламы экзотических мест планеты. Опять горы, но не столь высокие, как Гималаи, а походившие на те, что мы видели на Камчатке вокруг реки Гейзерной. Окруженные горами со всех сторон, мы находились где-то посередине между вершинами и раскинувшейся далеко внизу зеленой долиной. В долине среди массы деревьев прятался поселок, к нему спускалась цепочка людей в разноцветных куртках. Наверное, это туристы, посетившие сказочное по красоте место и спешившие до темноты вернуться к автобусам и под крыши гостиниц. Вместо гейзеров здесь главной достопримечательностью были нереально белые ступени известковой террасы. Похоже на древнегреческий амфитеатр, вывернутый наизнанку – горные ручьи наполняли круглое озеро на вершине белой пирамидоподобной террасы, из озера по расширяющимся ступеням вода стекала в нижние бассейны и далее, как по цепочке, до самого низа. Выглядело это так, словно в выстроенную на столе пирамиду хрустальных бокалов сверху осторожно наливают шампанское, а сам ступенчатый склон с водопадами будто бы вырезали из белоснежного мрамора и посыпали кристалликами сахара. Особенно здорово белое чудо смотрелось на фоне темной зелени лесов на горных склонах и ярко-изумрудной воды верхнего озера. Что-то похожее я видел на фото у знакомых, когда они вернулись из Турции.

– Памуккале? – вспомнилось название необычной местности.

– Немного похоже, но сейчас мы в Китае, это терраса Байшуй. Прогуляемся?

– Ты тоже?!

До сих пор, за единичным исключением, когда Эля помогла мне в квартире Любы, она не выходила за порог чертога. Вспомнились ее слова в ответ на приглашение поплавать в океане вместе: «Я с удовольствием искупаюсь с тобой позже, когда ты освоишься в чертоге и будешь принимать самостоятельные решения». Еще она добавила в тот раз: «На первом месте должна стоять безопасность». Получалось, что я освоился достаточно, и с безопасностью сейчас все нормально. Если связать оба факта вместе…

Выходит, раньше Эля боялась, что я отберу у нее кулон-пульт! Пример с обездвиживанием, «чтобы запомнилось», показал последствия, теперь на этот счет Эля была спокойна.

Если интуиция не обманывает, новое положение вещей даже лучше того, о чем мечталось. Конечно, обидно, что небесный ангел оказался обычным человеком, но чертог остался чертогом, его возможности не изменились, а работать, путешествуя по миру вдвоем с девушкой, которая ко мне неровно дышит, намного приятней, чем «под каблуком» всемогущего существа.

Мы вышли на берег озера с нереально зеленой водой. Темнело. Долгий день, начавшийся еще в Долине гейзеров и, кроме лечения полинезийцев, включавший в себя «Новогоднюю» ночь в Европе, заканчивался, а самое интересное только начиналось. Как уснуть, когда столько вопросов могут получить ответы?

Элю не волновало, что она идет босиком и в домашнем халате. Мне так же было все равно, что на мне «древнее» одеяние, поскольку переодеться после лечения туземцев было некогда, завертевшиеся события не оставили времени на такую ерунду. Какая разница, кто как выглядит, если каждый оказывается не тем, кто он есть на самом деле. Я тоже не тот, за кого себя выдаю. Ударник-труженик на ниве спасения человечества? Как бы не так. Себя можно не обманывать, на самом деле я – корыстный любитель приятных ощущений, ради новых порций согласный сказать что угодно и сделать что угодно. Даже долго и упорно спасать человечество. А если впереди мне ничего приятного не светит – извините, господа и дамы, я – пас.

– Откуда взялся чертог и что он, вообще, такое? – Нельзя было дать Эле уйти в ностальгический рассказ о девчоночьих чувствах и мечтах, пока главное оставалось загадкой.

– Ты только что просил рассказывать по порядку.

– Сначала про чертог. Хотя бы пару слов.

Эля вздохнула.

– Чертог – древнее творение иных сил, для которых люди – муравьишки в лесу. Насколько мне известно, он в мире один, других нет. Он существует очень давно. Пульт периодически переходит от одного владельца чертога к другому, ведь человеческая жизнь ограничена, а желания людей, к сожалению, со временем меняются, и в начале жизни у нас другие понятия о долге и правильности некоторых действий, чем в конце. Теперь можно продолжить?

Вопросов осталась масса, но Эля права, информацию надо усваивать постепенно и системно. Вечный пример с первоклассником и первокурсником: что поймет второй, ни за что не поймет первый, а если решит, что понял, то глубоко ошибется.

– Можно, – разрешил я.

– Спасибо. Каким образом в моем распоряжении оказался чертог, я расскажу чуть позже, но когда это случилось, первый человек, о котором я подумала, был ты, только тебе можно было доверить тайну.

– Тайну – ту, что такое чудо, как чертог, существует, или тайну его предназначения?

– То и другое. Для чего он нужен ты прекрасно знаешь: помогать людям, придерживаясь правил «Никакой политики, сохранять многообразие, наводить мосты». Я пробовала справляться в одиночку, это возможно, но невероятно трудно. Без помощника эффективность падала в разы. У прежнего владельца чертога тоже был помощник, и я примерно представляла, как построить будущую совместную работу.

– Случайно, не ты была помощником твоего предшественника?

После последней фразы Эли подумалось почему-то именно так.

– И я в том числе, поэтому мне было проще. Но я опоздала. Ты встретил Любу, у вас все было хорошо. Я не стала мешать твоему счастью.

Счастью, ага. Ну, как говорится, все хорошо, что хорошо кончается. Люба осталась в прошлом, а Эля дождалась нужного времени и вернулась.

Она будто прочла мысли и заговорила именно об этом:

– Я нашла твоих родителей и однажды пересеклась в ними в городе, когда они шли с работы. Я представилась бывшей сокурсницей, поинтересовалась, все ли у тебя в порядке, как идет учеба. Мне сказали, что ты уехал в другой город, учишься заочно и работаешь. Все ждали твою назначенную на лето свадьбу. Казалось бы, что о возможности работать совместно можно забыть, но прошло время, и выяснилось, что свадьба не состоялась. Обычно поссорившиеся пары через некоторое время мирятся. У вас с Любой этого не произошло. И я решилась. Прости меня, ведь получается, что я воспользовалась ситуацией, но никого другого, кто хоть немного походил бы на тебя в моральном отношении, я не встречала. Как только мне сказали, что вы с Любой больше не вместе, я прилетела. Еще раз прости. Если я намечтала себе чего-то, а ты не сказал всей правды и на самом деле твое сердце занято – все можно переиграть…

### Глава 5

Переиграть? В момент, когда до равноправных отношений с нынешней хозяйкой чертога остались считанные часы, если не минуты, отправиться домой ради… ради чего?!

Ничего хорошего меня там не ждет. Кроме прелестей Маши, конечно. Но, скорее всего, она меня тоже не ждет. Она, как говорится, из другого теста.

Ни Эля, ни, тем более, я не обращали внимания на окружающую красоту. Эля, наверняка, бывала здесь раньше и в разных вариациях видела нечто подобное в других местах. Мне было просто не до природы, как бы потрясающе ни выглядели окружавшие меня ландшафты. Терраса Байшуй, так, кажется, Эля назвала это место. Надо запомнить и однажды вернуться сюда в лирично-созерцательном или романтическом настроении. Впечатления будут совсем другие.

Я заговорил суровым тоном, чтобы показать не мгновенную капитуляцию, а тяжкие сомнения и раздумья, ведущие меня к некому, вроде бы еще непринятому, решению:

– Несколько дней назад вождь одного племени отдавал мне в жены свою дочь. Помнишь, что я ответил?

– Что тебе достаточно моего общества, и будь здесь мой папа, ты попросил бы у него моей руки. – Эля боялась поднять на меня взгляд. – Такое не забывается.

– Сейчас я хочу сказать: мое сердце занято, уже несколько дней я не говорю тебе всей правды. Теперь расскажу. Однажды в мое окно постучался ангел. Я увидел в нем что-то знакомое, но не понял, что именно. Ангел показал мне, что жизнь может быть потрачена не впустую. У меня появился смысл жизни. Сейчас я узнал, что ангелом был человек, с которым я давно знаком и личными качествами которого тоже восхищался во времена учебы. Последний пазл лег в картину, все встало на места. В ответе вождю племени в моей речи присутствовала частичка галантной игривости, по-другому было нельзя. Мне хотелось показать, что ангел нравится мне не только в качестве соратника, но и как женщина, с которой хочется провести жизнь, но в то время я не имел права претендовать на большее, чем быть просто соратником. Человек ангелу не пара. Сейчас я повторю прежний ответ с полной серьезностью и откровенностью. – Я прокашлялся, хотя в этом не было никакой необходимости, но среди ораторов почему-то принято прокашливаться перед важным сообщением. – Эля. Ты перевернула мою жизнь, ты заставила меня взглянуть на мир другими глазами и переосмыслить все, что происходило со мной до сих пор. Ты научила меня главному – жить по совести не для себя, а для людей, это оказались разные вещи. Мне больше никто не нужен, и будь здесь твой папа, я попросил бы у него твоей руки. Но его нет, поэтому я спрашиваю тебя: согласна ли ты быть со мной в горе и в радости и что там еще говорится в таких случаях? Прости, я не знаю правил, как поступают, когда говорят настолько важные слова. Наверное, нужно встать на колени и подарить кольцо в открытой бархатной коробочке, но у меня нет кольца, иначе я так и сделал бы.

Щеки Эли пылали, цветом догоняя ярко-красный халат.

– Мне очень хочется ответить «да», но я так не поступлю. Все происходит слишком быстро. Так нельзя. Давай отоспимся, все обдумаем и утром, на свежую голову, поговорим. Когда я представляла, как сложится разговор, мне не могло прийти в голову, что все случится так быстро и будет так просто. Сложное чаще всего оказывается простым, но простое, как правило, несет в себе подводные камни, оно окружено смертельными рифами как военно-морская база минными полями и электронными датчиками.

– Отоспаться в таком состоянии? Шутишь?

– Ты же понимаешь, под «отоспимся» я в первую очередь имела в виду «все обдумаем». Сегодня на нас обоих свалилось слишком много.

– Я не смогу заснуть. Утром голова будет не свежей, а никакой.

– Поверь, чертог поможет тебе справиться с нервами и волнением, утром ты будешь готов на любые подвиги.

Знала бы она, о каких подвигах мне мечтается. Я попросил:

– Давай поговорим еще. Расскажи, как ты стала хозяйкой чертога.

– Он перешел ко мне по наследству, в прямом смысле, от папы. Мои папа и мама поженились сразу после окончания школы, у них родилась я. Родители мамы были против брака, они считали папу никудышным бесперспективным мечтателем, который ничего не добьется в жизни. Когда к нам в гости приезжали мамины мама и папа, в доме звучали слова, которых я, маленькая, не понимала: маниловщина, обломовщина… В то время мой папа действительно был таким. Он постоянно мечтал: «А вот бы все летали, куда захотели…», «А вот бы люди не болели, а выбитые зубы и оторванные пальцы отрастали…», «А как хорошо в нужный момент оказаться невидимым…» Окружающие принимали его за блаженного, а он не мог сказать правду – держал слово. Слово, которое он дал своему дедушке – моему, соответственно, прадедушке. Впрочем, однажды я слышала, как он вроде бы в шутку говорил, что дедушка у него настоящий волшебник.

Я перебил:

– Кстати, вспомнил. Однажды, когда среди сокурсников зашел разговор о родителях, ты сказала: «Вы будете смеяться, но мой папа – волшебник». И все над тобой посмеялись.

– Кроме тебя.

– Но я тоже не поверил. В такое невозможно поверить.

– Теперь веришь?

– Теперь я сам стал волшебником. Это лучшая работа на свете.

– И папа так говорил. Но еще до того, как чертог перешел к нему, мама ушла к другому мужчине. Меня она, конечно, забрала с собой. Мне в то время было четыре года. У меня появился отчим, видеться с папой мне запрещали – развод прошел со скандалами, отношения искрили, папа ругал маму, мама – папу. Несколько лет я ничего не знала о своем папе, а на мой одиннадцатый день рождения в окне вспыхнуло неземное сияние… Это был лучший день в моей жизни. За ночь мы с папой побывали на Северном полюсе и на экваторе, купались в теплом океане и глядели на мир с высоты заснеженных вершин. Папа рассказал мне непредставимую правду о себе и моем прадедушке и тоже взял слово никому об этом не говорить – все равно не поверят, а он, если я проболтаюсь, больше не прилетит. На таких условиях любой будет держать язык за зубами, даже ребенок.

– Но ты же проговорилась?

– В ничего не значащем разговоре назвала папу волшебником? Я не раскрыла никаких деталей. Мне, естественно, никто не поверил. А он и без того больше не прилетал. Твой папа умеет показывать фокусы?

– Ну, кое-что…

– Значит, он тоже волшебник. Если переодевался на Новый год Дедом Морозом – тоже. И если устраивал сюрпризы. И если дарил подарки, о которых ты мечтал. И…

– Почему твой прадед отдал чертог?

Эля вздохнула.

– Чертог – это большие обязанности. Я ни разу не видела Пантелеймона Лаврентьевича, так звали прадедушку. Только на старых фотографиях. Он ни с кем не общался, кроме папы. Все думали, что прадедушка давно умер. Он устал и пусть даже выглядел, по словам папы, очень молодо, захотел нормальной жизни и смерти.

– Чертог дает бессмертие?!

– Здоровье и некоторое долголетие, не больше. Папа рассказывал о прадедушке мало.

– Где сейчас твой прадед?

– Умер несколько лет назад. Без могущественной поддержки чертога здоровье быстро пошло на спад, защита организма ослабла, скопом набросились болячки, характерные для его солидного возраста. Но несмотря ни на что, прадедушка умер счастливым. Он передал чертог в достойные руки и знал, что папа сделает все как надо, даже лучше. Папа действительно с головой погрузился в обязанности, которое налагало обретенное им могущество. День за днем он трудился на благо человечества во имя общего счастливого будущего, а по выходным, в дни, когда моя мама, стюардесса по профессии, была в рейсе, прилетал ко мне. Отчим в такие ночи всегда «дежурил» на своей работе, как он говорил. Или у друзей «играл в преферанс». Теперь я знаю, что он изменял маме, позже она узнала о второй жизни отчима, поэтому долго они вместе не прожили. Но это было после, а в те дни папа забирал меня на всю ночь. Мне сшили костюмы вроде тех, которые теперь есть у тебя. Все, что мы с тобой делали и будем делать, как слаженную работоспособную систему наладил мой папа. Пока я была ребенком, мы с ним летали к детям и исполняли их желания – больных вылечивали, неблагополучным помогали. Помочь всем невозможно, говорил папа, но не помочь тому, кому можешь помочь – это преступление. Он так считал. На нашу беду, исцеления не остались незамеченными, в прессе поднялся шум. Пришлось менять тактику. С тех пор – только облегчение страданий, иначе завтра у нас заберут чертог, повод спецслужбы придумают легко. Наша тактика поменялась, но стратегия осталась прежней. Если не принимать мер, однажды мир погибнет, все идет по худшему из сценариев. У владельца чертога есть два пути: помогать всем или только себе. Помощь близким и знакомым относится ко второму варианту, корыстному, он ведет в никуда. Одиночные особи в сложных условиях не выживают. А первый вариант, альтруистический, имеет свои подводные камни. Помочь всем невозможно, бесплатное не ценится, в итоге получалось хуже, чем было до помощи. Люди – общественные животные, как, например, и крысы. У крыс, как выяснили исследователи, есть разведчики, они ищут новые возможности, и когда пища или новые безопасные территории обнаруживаются, толпа крыс устремляется туда, затаптывая по дороге своих благодетелей. Папа не хотел оказаться в роли такого разведчика, хотя мечтал о счастье для всех людей. Только что мне насчет крыс пришла интересная мысль: возможно, если с тонущего корабля сбегут все крысы, он не утонет. Это я не про крыс. Но вернемся к нашим вариантам. Помочь себе можно только помогая другим, и другого реального пути, чтобы что-то изменить, просто нет. Никто не может помочь всем, но каждый может помочь кому-то. Нужно определить приоритеты, чтобы не надорваться и не распылять силы. Лучше довести до конца одно дело, чем начать и не закончить несколько, насколько бы ни были они благородны и жизненно необходимы. Вместе со мной папа в основном доставлял новогодние и рождественские подарки, он изображал Деда Мороза, я переодевалась в эльфа. С тех пор имя Эльф стало моим прозвищем, оно созвучно с настоящим именем и, как говорил папа, очень подходило мне. Время шло, я подросла и в странах, где знали пару Деда Мороза и его внучки, стала Снегурочкой.

– Теперь понимаю, почему у людей так сильна и неистребима вера в Деда Мороза. Многие помнят его из детства, для них это не сказка, а реальное прошлое.

– Точно. Под Новогодние праздники мы с папой работали сказочными дедушкой и внучкой, в остальное время года я была эльфом, а папа – добрым волшебником. Это были счастливейшие годы жизни. Потом папа исчез. К тому времени я привыкла, что любая рана и ссадина на теле заживают, а болезнь уходит. Я ждала, что так же исчезнет на алтаре чертога случайно полученный ожог, но алтарь вместе с чертогом перешли в разряд невозможных чудес, я стала такой же, как все, и, к тому же, уродиной. Сказка закончилась. В тот год папа не прилетел. И на следующий. И на третий тоже. У меня от страха тряслись поджилки, мне представлялось, что папу поймали и что чертог перешел в чужие руки. Ничего ужаснее в жизни я не испытывала. Казалось, что стоит прочесть новости, и каждая строчка закричит о новом переделе мира, и человечеству больше ничто и никто не поможет. Позже выяснилось, что перед исчезновением папа оставил мне письмо, где извинялся, что не сможет меня навещать, но однажды обязательно прилетит и все объяснит. Письмо нашла мама и спрятала от меня. Она не хотела, чтобы мы с папой общались, она не простила его. Слово «прилетит» в письме она, скорее всего, поняла как «на самолете из другого города». Мне мама ничего не сказала, о письме рассказал папа, когда прилетел через несколько лет. Прилетел с судьбоносными новостями. Даря счастье другим, он встретил собственное, и волшебником для всех быть больше не мог. Папа встретил женщину, которую беззаветно полюбил, он взял ее на борт, она стала его помощником вместо меня. Но избранница оказалась не такой, как сам папа. Ее впечатлили возможности и обрадовали права, но обязанности тяготили. По-своему она, конечно, была очень хорошим человеком, просто ее мечта оказалась другой. Не зря же, когда я прилетела к тебе в квартиру, вопрос о смысле жизни прозвучал в первую очередь. Для папиной спутницы важнейшим в жизни оказались семья и дети. Папа к тому времени устал от «борьбы с ветряными мельницами», как он бросил сгоряча в разговоре со мной. Он, конечно, понимал, что в далекой перспективе отдача от его труда проявится, но именно сейчас вокруг него ничего не менялось. Люди оставались такими же, какими были, и упорно толкали человечество в бездну. Душа выгорает, когда видишь, что твоя помощь не меняет мир в целом, руки опускаются, хочется от терапии перейти к хирургии, а она – еще более быстрый путь в пропасть, чем любой другой.

Я внутренне согласился, что если результат труда размыт и незаметен, от терапии хочется перейти к жесткой хирургии. И как историк, пусть недоучившийся, я прекрасно понимал последствия хирургии. Но ведь современная цивилизация живет по принципу «Если нельзя, но очень хочется, то можно»…

И все же – нельзя, категорически. Поймет любой, у кого на шее голова, а не что-то литое или пустое.

– Владение чертогом перешло ко мне, – продолжала Эля. – Папа провел обучение, я узнала правила и получила пульт. Папа с новой женой купили поместье в маленькой европейской стране, завели счет в банке, приобрели акции нескольких крупных предприятий. На жизнь хватит с избытком. Папа жалел, что оставляет дело своей жизни, но его избранница была непоколебима, а он любил ее сильнее всего на свете. На вопрос, что в жизни главное, он тоже стал отвечать «семья и дети». Правда, добавил третью составляющую: «И дом».

– Семья, дети, дом. Очень правильный набор. Не исключаю, что однажды и я приду к тому же.

Эля преобразилась на глазах – расцвела, зарумянилась, расплылась в счастливой улыбке.

– «Однажды», то есть «когда-нибудь» – это само собой, но сейчас твой ответ еще не изменился?

– О смысле жизни? – Я обвел Элю плотоядным взглядом, с головы до ног, нарочно вгоняя в краску притормаживанием на женских отличиях. – Он не изменился, но немного поколебался. В нем появилась эгоистическая нотка. Нет, «эгоистическая» – неверное слово, счастье двоих – не эгоизм. Или я ошибаюсь?

Я бил в женское начало Эли, которое у любой девушки должно откликнуться на такие слова не только словами.

Эля – крепкий орешек. Она улыбалась, но в объятия не бросалась, целоваться не лезла, к встречным действиям не подталкивала, и причиной была не застенчивость, которая, вообще-то, была тоже. Для Эли смысл жизни оставался в помощи людям, остальное уходило на второй план. К тому же, мы с ней, можно сказать, только сейчас по-настоящему познакомились. Проживающие под одной крышей Эльф и Избранный – это одно, а Эля с проходимцем Аликом, о котором она, в сущности, ничего не знает, – совсем другое. Эля представляла меня прежним, каким знала несколько лет назад. Насколько сильно можно измениться за столь короткое время, она не догадывалась. Дай Бог ей оставаться в блаженном неведении подольше.

– Уже поздно, день был тяжелый, у меня не только ноги, а даже мысли заплетаются. – Эля устало вздохнула. – Давай отдохнем. Мне нужно прийти в себя.

– Мне тоже, но сначала еще пару вопросов. Как ты научилась говорить на всех языках мира?

– Это умение – вроде подарка свыше, оно приходит само. Я не знаю точных причин почему и как, у меня умение появилось не сразу, а примерно через полгода владения чертогом. Папа тоже говорил на всех языках, у него знание языков исчезло, едва он передал пульт от чертога мне. Скорее всего, языки – неизвестная нам настройка чертога, она включается и выключается самостоятельно. Чертогу же нет дела, на каком языке думает владелец пульта, приказы выполняются в любом случае. Каким-то образом чертог передает свое умение владельцу.

С языками все стало ясно, мне такое умение светит не скоро, если не разберусь с настройками лично. Идем дальше. В день знакомства с Элей как ангелом она говорила: «Ты сможешь навещать родителей когда захочешь, но в твоих же интересах только видеть их, только узнавать об их проблемах и, если получится, помогать, а они тебя видеть не должны». Встречается ли она с ними сама?

– Ты поддерживаешь отношения с папой?

– Мы договорились, что под Новый год я буду показываться в окне, и если у папы все нормально, он приветственно махнет мне рукой, а если требуется помощь или понадобится поговорить, то жестом пригласит в дом.

– А как дела у твоей мамы?

– Я помогла ей материально, сейчас у нее тоже все хорошо.

Еще один вопрос временно снят. Временно – поскольку я не знаю, правду ли мне говорят. Безупречная мимика, искренний тон и красивые слова – не гарантия честности. По себе знаю.

– Что твой папа говорил о чертоге – что он такое и откуда взялся?

– Папа считал, что некие высшие силы наблюдают за человечеством и проверяют его, а чертог – нечто типа развивающей игрушки, вроде той, которую дают маленьким детям или животным, чтобы понять, насколько те сообразительны. Владелец пульта раскрывается перед наблюдателями полностью, показывает свою сущность во всей красе. Ни одной гадкой и самой захудалой мыслишке не пройти незамеченной. И все же, мысли и намерения вторичны, главное – поступки. «Да воздастся им по делам их».

– Ты веришь в такие высшие силы?

– Кто-то же создал чертог. Его создатели явно не были людьми.

– Они могли быть людьми далекого будущего, в котором время покорилось человечеству, или, к примеру, они были могущественной цивилизацией прошлого – их мегалитические постройки до сих пор внушают трепет из-за того, что способы строительства не поддаются объяснению.

– Вопросы о чертоге сродни разговорам о возникновении Вселенной. Тебе интересно, кто создал чертог? А кто создал наш мир? Возможного Творца мы называем Богом. Бога знают под разными именами и верят в Него по-разному. Как определить истину? По-моему, никак. Нужно смотреть на дела тех, кто верит, и делать выводы. А что делать, если выводов еще нет? Ответ прост. Нужно жить по совести. Помогать людям. Думать, что делаешь, и делать, что думаешь. – Эля сделала шаг назад. – Спокойной ночи, Алик.

– Еще минуту! Скажи пару слов про интернет. Всемирная сеть изобретена не так давно, отсюда вопрос: кто ввел нужные настройки в чертог и как он это сделал?

Эля ничего важного в вопросе не увидела.

– Интернет появился сам, когда понадобился. Наверное, настройки предыдущих владельцев позволяют чертогу подстраиваться под новые обстоятельства.

– А крылья, сияние, небесный свет, изменение образа…

– Эта функция называется Костюм. Алик, я в самом деле устала. Отложим другие вопросы на завтра?

– Хорошо. Спокойной ночи, Эля.

Проем затянулся.

«Спокойной», ага. Интересно, у кого получилось бы заснуть после таких событий. Я смотрел в мерцающий потолок и перебирал в уме разговор. Как же много осталось «за кадром». Например, Эля сказала: «Чертогу же нет дела, на каком языке думает владелец пульта». Но прадедушка Эли, ее папа, она сама – все они говорили и думали на одном языке. И я, взятый в чертог помощником, тоже. Тогда, вторая жена отца Эли – иностранка? Неужели ей доверяли пульт, учитывая ее отношение к миссии?

Еще множество других вопросов из-за отсутствия ответов создавало бесчисленные новые вопросы. И не давал покоя факт, что за тонкой перегородкой лежит девушка, которая, прямо скажем, в меня влюблена. С этим нужно было что-то делать.

Вспомнилось: «Проем между нашими половинами откроется при необходимости, но никогда не пропустит со злыми намерениями». Я поднялся и подошел к глухой зеленоватой стене. У меня были определенные намерения, и они не были злыми. Какими – не скажу точно, но не злыми, однозначно. Мне хотелось сделать счастливыми двух конкретных человек.

Проем открылся.

### Глава 6

Утром Эля рассказала о функции «Костюм».

– Фикция, обман глаз. Люди видят не то, что существует на самом деле, а то, что им приказывают видеть. Можно вырастить виртуальные крылья или несколько лишних рук, можно закутаться в облако и окружить себя неземным сиянием, можно придать себе роста вплоть до великанского или, наоборот, уменьшить его до гномьего, и никто ни о чем не догадается.

Мы лежали в постели. Чертог с открытыми стенами стоял на берегу океана, пахло морской водой, рыбой и нашим с Элей ночным потом. Обнаженные тела овевало влажной свежестью ветра, до лиц долетали брызги волн, набегавших на кристально-чистый пляж маленького острова с пальмами. Как всегда, остров был выбран необитаемый, нам никто не мешал. Моя ладонь чувствовала, как под ней бьется чужое сердце, душа переполнялась жгучим, пронзительным, ликующим удовольствием.

– Не понимаю, – признался я. – Руки обмануть нельзя. Я же дотрагивался до тебя, когда ты была в образе эльфа.

– Обмануть можно любой рецептор организма, осязание – такое же чувство восприятия себя и внешнего мира, как зрение, слух, обоняние и прочее. Сигналы от рецепторов идут в мозг, чертог воздействует на него напрямую. При включенном Костюме люди видят и ощущают не то, что есть, а то, что им показывают. Допустим, в реальности твоя рука выдвинется на полметра, а обманутый мозг уверит, что до меня всего десять сантиметров. Рассудок не заметит несоответствия. Как во сне. Кстати, я принимала образ ангела, а не эльфа, как ты сказал. Для эльфа у меня другие костюмы.

– «ДругИЕ»? Не один?

– На разные случаи жизни. Например, Эльф лесной и эльф новогодний.

– Какие еще есть образы?

– Могу выглядеть типичной инопланетянкой – с точки зрения среднестатистического землянина.

– Покажи!

В один миг Эля перевоплотилась. Рядом со мной в зеленоватом нечеловеческом интерьере лежал нечеловек.

Большая лысая голова на тонкой шее. Заканчивавшиеся почти на висках огромные глаза, раза в четыре больше чем у анимешных персонажей. Низко расположенная прорезь рта с тонкой полоской губ. Предельно плоский нос, фактически – только ноздри. Зачатки ушей. Или жабры? Возможно, два в одном.

Далее. Тонкие плети рук, на каждой – по четыре пальца. Бедра узкие. Ноги короткие, тоже тонкие. Между пальцами рук и ног – кожистые перепонки. Отливавшая серой сталью кожа без единого волоска, вся из гладких ячеек, будто покрытая сросшейся чешуей. Кожу покрывали мерцающие витиеватые узоры, вроде человеческих вен, но здесь они играли роль украшения, то есть были чем-то вроде татуировок. Грудь небольшая, плотная. Пупка нет, словно лежавшее передо мной создание родилось другим способом, к примеру – вылупилось из яйца. Глаза, губы, соски – черные. Впрочем, в глазах – подсвеченные внутренним огнем вертикальные зрачки, а веки – прозрачные, как у рептилий. Рептилоид? Да хоть инсектоид, арахноид или любой другой оид, вплоть до андроида. В чуждом образе прятался человек, я знал это, пусть глаза и заставляли меня сомневаться. Ролевые игры, как говорится, рядом не стояли, и лучший в мире грим – тоже фуфло, и даже компьютерная графика, воплощенная в голограмме – отстой по сравнению с тем, что было передо мной. Я протянул руку, пальцы ощутили холодную шершавую плоть. Мозг знал, что его обманывают, но не верил.

– А ты точно моя сокурсница Эля в образе инопланетянки? Не наоборот? Сейчас ты выглядишь более правдоподобно, чем минуту назад.

– Спасибо. Я долго работала над этим костюмом.

В самые первые секунды организм не знал, как реагировать (я видел женщину, но не человеческую, но женщину…), а дальше он действовал за меня. Разговоры? В прошлом. Только действия. Жаркие, жадные, жесткие. Нечеловечески выглядевшая партнерша извивалась и содрогалась подо мной, голова откидывалась и металась из стороны в сторону, взгляд иногда, на краткий миг, возвращался из восторженного небытия и опять проваливался в него. Холод кожи подо мной испарился, будто не было, мои руки и прочие части организма чувствовали одновременно дикий жар и освежающую приятную прохладу. На контрасте ощущений впечатления, как говорится, зашкаливали. Тугая грудь «инопланетянки» в размерах настолько же проигрывала созданным природой мягким прелестям Эли, насколько ее реальная грудь было меньше демонстрировавшейся мне ранее роскоши «ангела». Кстати, грудь и соски – признак млекопитающего. У рептилоида выпуклости на грудной клетке могли бы играть какую-то свою, неизвестную науке, специфическую роль, но соски на ней… Недоработочка, однако. Надо рассказать о ней Эле, когда вернется время разговоров. Впрочем, зачем? Теперь, когда мы вместе, я не позволю ей раздеваться перед кем-то даже в личине пришельца из иных миров, поскольку образ инопланетянки у нее получился до чертиков соблазнительным. Сейчас я пользовался ее образом на полную катушку. Хорошо, что кроме внешних форм, иной фактуры кожи и температурных перепадов других сюрпризов инопланетная искусительница не преподнесла. Оно и понятно, внутри насланного мозгу морока – обычная девушка. На месте Эли я проявил бы в конструировании Костюма больше фантазии. Возможно, придет время, когда мне представится такая возможность. В моем исполнении инопланетянин будет еще более настоящим, чем тот, что бился подо мной в конвульсиях, рычал, страстно лизал раздвоенным языком мою оглаживающую руку и неестественно выгибался. Неестественно – это хорошо, здесь воображение не подвело. И все же, по-моему, в целом можно было сделать лучше.

Мой палец попал в плен тонких жестких губ, за ними оказалось влажно и горячо, и внутренние ощущения перевесили внешние. Оказалось, что я тоже умею неестественно выгибаться, а мой утробный рык с басовыми нотками, уходящими в инфразвук, гораздо больше походил на инопланетный, чем гортанное верещание Эли.

Она была чудесной партнершей. В интимной баталии Эля жила полной жизнью, ей фантастически нравилось то, что происходило, и она не скрывала ни чувств, ни желаний. Было так здорово не задумываться над своими мыслями и, тем более, действиями, а просто быть собой, не сдерживаться и делать все, что хотелось. Мне нравилось то, что я делал, партнерше нравился я и нравилось все, что я делаю, и мне до безумия нравилась раскручивавшаяся по спирали и уходившая в бесконечность мысль об этом. Особенно же нравилась непредставимость происходящего. Уважаемые леди и джентльмены, если вы представляете то, что я рассказываю – значит, все было еще круче. Представить такое невозможно. Постельные безумства с инопланетянкой – это нечто. Тем, кто пробовал ролевые игры с переодеванием, ответственно заявляю: мелко плаваете, господа!

К разговору о Костюме мы с Элей вернулись не раньше момента, когда, как показывают в телесериалах, где по цензурным соображениям запрещены некоторые сцены, запыхавшиеся потные герои с растрепанными волосами откидываются на подушки. Солнце стояло высоко, песок на пляже почти плавился, отчего в воздухе колыхались и расплывались, будто в мираже, зеленые пальмы и синий океан. Чертог не пропускал жару внутрь, но здесь и без того было жарко. В постельных игрищах прошли ночь, утро и половина дня. Чертог придавал сил, от количества и мощи которых я был в восторге. Мне не требовалось отдыхать, организм восстанавливался мгновенно, как по щелчку пальцев. И очень понравилась особенность, о которой Эля шепнула еще ночью, в моем первом порыве страсти, когда трещины тектонических плит сознания грозили организму извержениями и нашествием цунами. Оказалось, что внутри чертога можно не заботиться о контрацепции, настройки ликвидировали незапланированные последствия, если оба партнера (непременно оба) вслух или мысленно не сообщат, что им нужен другой результат. Если же нужен именно другой, а у партнеров не те дни или не в порядке со здоровьем, чертог тоже поможет. Достаточно человеческим пестику и тычинке произвести опыление, как, словно по волшебству, завяжется новый цветочек. Итого, сделал я вывод, в трех словах, чертог – это мужской рай. Будь он моим, я нашел бы ему более разумное применение. Недавно Эля показывала перечень больниц и клиник с архивом данных на страдающих бесплодием, миллионы имен и адресов по всей планете. Я мог бы лично помочь каждой симпатичной особе. Несимпатичной, конечно, тоже помог бы, но не столь радостно и, само собой, другим способом, то есть обычным лечением на алтаре. А если при «лечении» красавиц надеть личину инопланетянина…

Что-то фантазия разыгралась. Брысь, нескромные мысли по отношению к человечеству, у меня под боком свой человечек в нечеловеческом образе. Как говорил кот из старого мультика, «Таити, Таити… Нас и здесь неплохо кормят».

– Это нечто! – позитивно, но предельно неконкретно обрисовал я ощущения от обмана чертогом моих глаз и осязания. – Когда у чего-то видны сплошные плюсы, это напрягает, потому что означает, что минусы хорошо замаскировались и вылезут в самый неподходящий момент. В чем подвох функции «Костюм»?

– Небольшое расстояние действия. – Эля вернула себе человеческий облик. Меня это почему-то расстроило, хотя мягкому теплому телу и увеличившемуся объему женскости мои руки и глаза тоже обрадовались. – Чертог подменяет то, как посторонние воспринимают объект в Костюме, только если тот находится внутри стен или на минимальной дистанции от них, иначе «волшебные» чары исчезнут, а дальше все будет как в известной сказке про Золушку. Достаточно отойти на пару метров, и вместо принцессы окружающие увидят замарашку.

– Поэтому ты не выходила наружу, – догадался я.

– Было нельзя. Теперь не просто можно, а нужно. Искупаемся?

Вместе?! Видимо на моем лице отразилось такая радость, что Эля со счастливым хохотом схватила меня под руку и потащила к океану.

Не меньше двух часов мы, как дети, играли в воде, хотя часть игр получилась совсем не детской. Попутно я выпытывал дополнительные подробности.

– Ты сама проектируешь костюмы или пользуешься готовым каталогом?

– Сама. Чертог предоставляет «зеркало» – манекен, на нем нужно представить желаемый костюм и видоизменять его, придавать ему нужные формы, подправлять каждую деталь, пока не получится то, что хотелось. Конечному результату присваивается номер. Костюм под нужным номером вызывается обычным распоряжением, и со следующей секунды окружающие увидят тебя другим.

– Только окружающие? А как в Костюме видишь и ощущаешь себя ты сама?

– Никак не ощущаю, потому что не вижу его. По команде «Костюм номер такой-то» надевается личина для окружающих, она даже не отражается в зеркале.

– А ты не пробовала сделать фотографию?

– На ней получаюсь обычная я. Чертог меняет внешность хозяина для других, но не для него самого. Чтобы увидеть себя в Костюме, вместо зеркала, как я уже говорила, используется специальный манекен, он покажет, как тебя видят другие.

Эля вспомнила что-то и вздохнула. Не люблю, когда не договаривают.

– Расскажи, что вспомнилось.

– История про манекен. Я использовала его и в других целях. Мне очень стыдно.

У меня, понятное дело, разыгралась фантазия.

– Не расскажешь?

– Придется. Это связано с нашей работой. Я не знала, как подступиться к некоторым племенам, где верили в духов, и манекен помог мне в разговоре с ними. Дикари убивали посланного к ним «злого духа» в лице страшного манекена и освобождали «доброго духа» – меня, а я в ответ помогала им лечением. Бывали случаи, когда другими способами войти в доверие не получалось, и целые племена могли исчезнуть из-за новых вирусов «благодаря» беспечным туристам и ученым. Ложь во спасение. Мне не нравится так поступать, но иногда другого выхода не остается.

«Убивали посланного к ним "злого духа"…»

– Манекен – он, что ли, живой?!

– Когда вернемся в чертог – покажу.

Чувствовалось, чертог преподнесет еще немало сюрпризов.

– С какого расстояния виден Костюм?

– С любого. Ограничение есть только на уход в Костюме далеко от чертога.

– Можно придать себе любой вид, какой захочешь?

– Какой сможешь представить и в котором будешь чувствовать себя органично. Сможешь управляться тремя парами рук – пожалуйста, ходи шестируким, нет проблем.

– А можно вторую пару рук или еще что-нибудь сделать мне? Давай попробуем, это должно быть интересно. Ты же понимаешь, дополнительные руки и другие необычности нужны мне не для себя… – Я плутовски прищурился.

Эля развела руками:

– Функция «Костюм» доступна только владельцу пульта.

– А если, например, пока мы будем создавать костюм для меня, я надену пульт, а потом…

– Это невозможно. Пожалуйста, не предлагай больше ничего в этом роде, пульт не должен покидать шею хозяина. Считай это еще одним правилом чертога.

Что ж, не прошло. Позже попробую в другом виде, под другим соусом. Надо бы для размягчения сознания предложить Эле услугу «Нежные руки мастера Джавы». Эле будет приятно и полезно, а эти два понятия совмещаются так редко… Полезное большей частью неприятно, а приятное не просто бесполезно, а даже вредно. Разве можно упустить такой случай?

Но я промолчал. Не хотелось вытаскивать на обозрение историю обретения славы «мастера Нежные Руки», а пришлось бы, чтобы доказать умения, когда буду предлагать, или чтобы оправдать их появление, если уговорю.

Некоторое время мы просто веселились – плескались, ныряли, играли в «догонялки», валялись в песке и снова купались. Невыносимо яркое солнце плавно текло вниз по раскаленному безоблачному небосводу. Еще несколько часов, и наступит вечер, и мы снова будем искать на глобусе место для ночлега. Может быть, остаться здесь? Зачем куда-то лететь, если можно никуда не лететь? Замечательная формулировка, на будущее возьму на вооружение. Только Эле ее нельзя подать в таком виде, а то опять надавит на совесть и обидится за очередные недолеченные племена или за детей, недополучивших подарки. Или еще за что-то. Молодой девушке, которая путешествует в компании парня, всегда найдется, за что на него обидеться.

Можно представить ей дело таким образом: у нас с тобой, дескать, медовый месяц, и неплохо бы провести его вдвоем вдали от всех, то есть, например, здесь, на необитаемом острове. Посторонним в этих местах делать нечего, здесь нет ни достопримечательностей, ни даже питьевой воды, а нас едой и водой вдоволь обеспечит чертог.