Марина Бердс, Асклепий Голубец
Меценат

Часть 1

Глава первая

У прилавка городской столовой возникла пробка и перебранка, грозящая перейти в скандал, а может, и в блюдобол.

– Я последний раз повторяю: «Молодой человек, оденьте маску», – переходя на визг, кричала раскрасневшаяся раздатчица.

– Одеть можно голову, а маски надевают, – отвечал ей «молодой человек» лет 55-ти, маленький, юркий и упрямый.

– Тогда НАденьте. Вы должны, иначе я позову охрану!

– А я тогда заору. Ты не слышала, как я ору? Так услышишь. У меня сосед умер от того, что я на него наорал, хочешь, чтобы и вы тут все, хотя бы, оглохи? Я сказал, не буду, значит не буду. Это столовая, а не общественная прием-ная. Есть я что, тоже в маске должен?

– У нас в обеденном зале установлены боксы с очистителями воздуха. Там можете принимать еду в свободном дыхании.

– Ага, и в каждом боксе по четыре стула. В свободном дыхании будут там есть незнакомые мне лица и в мое лицо дышать своими коронавирусами.

– А это уже нас не касается. Это уже ваше пространство. Не нравится – соблюдайте дистанцию.

– И как ты себе это представляешь? Я должен в маске с подносом стоять и ждать, пока освободится столик от четырех питающихся? А если блюдо остынет? А если я надорвусь? А если другие ожидающие не захотят соблюдать дистанцию и сядут? Я что, до вечера буду здесь монументом?

– Тогда идите в другую столовую

– С радостью. Только другие все закрыты или работают только на вынос. А я на вынос не хочу. И вообще, я хочу понюхать, что тут мне накладывают. Вон тот шницелек явно не первой свежести. А-ну, давай: я надеваю маску. а ты мне заворачиваешь шницелек на экспертизу.

– Ладно. Черт с тобой, иди без маски!

– Это почему-это «без маски»? Для вас что, закон не писан? – сквозь могучую очередь пробрался бравый служитель закона. – А ну, гражданин… О, твою дивизию, да это ж Райкин!

Очередь молча и внимательно наблюдала, как страстно обнимался длинный худосочный полицейский с дебоширом, словно слушали прогноз погоды на выходной. Наверное, пандемия усилила всеобщую толерантность. В былые годы за такие задержки давно бы уже вытолкнули в шею.

– Райкин, ты чего хулиганишь? Надень ты свой намордник, без него тебе вообще на людях пожизненно появляться нельзя. А то ты и укусить можешь.

– А чего она? Я из принципа отстаиваю свои конституционные права.

– А не дешевле будет проявить дипломатию и пойти на компромисс? Спусти ее на подбородок, как поступают умные люди. Глянь, сколько их в очереди стоит.

Райкин огляделся вокруг. Нашел массу подтверждений – и нацепил карман-ную индивидуальную защиту на небритую бороду.

– Вот так, Андрюха, у нас исполняют свой гражданский долг и правительственные указы, – жевал полицейский позавчерашнюю отбивную.

– Не скажи, Санек, – отвечал ему сосед по столику в одном из столовских боксов (остальные двое, уткнувшись в тарелки, настраивали уши на интересный диалог). – Я вот когда с дежурства к себе в Протуберанец еду – а там с электрички люди идут. По полю – три км. Так все в масках. перчатках (даже летом) и с дстанцией метров по пятьдесят друг от друга. На велосипедах так же едут. В машинах сидят – один водитель и больше никого! – и тоже в маске и перчатках. А недавно и мне пришлось на электричке ехать, так в полупустом вагоне сидел дед аж в двух масках из каких-то драпдерюжек, а перчатки у него прорезиненные были. Вышел вместе со мной, снял одну перчатку, снял одну маску, спрятал в баночку, снова надел перчатку – и так и пошел.

– Да… Россия – есть Россия: либо все – либо ничего. Никакого равновесия!

– Да, Санек, никакого. Вот я сейчас в ЧОПе у Горбушкина работаю. Решил поминки устроить – 30 лет развала СССР! Так никто ко мне и не пристроился. Зато дома так нажрались, что в субботу никто на работу, кроме меня, не вы-шел.

– А ты что. Андрюха, на Базе в Протуберанце больше не пашешь?

– Не, Санек, не пашу. Наш Красный командир трагически погиб при исполнении, директор ушел в отставку. Пришла на его место городская баба, всех пенсионеров поувольняла и на наши места молодых трудоустроила. А помнишь, Санек, как мы с тобой банду фальшивомонетчиков накрыли? А частный дурдом у балерины? А шайку гопников из Лихолесья? А лопатников из-под Липягов?

– Э, не говори, Андрюха. И куда мы катимся, если даже организованной преступности нет и не предвидится. Каждый сам по себе. Даже чиновники, и те, уже друг друга не покрывают. Вот приходит на днях один. «У меня. – говорит, – человек пропал с моими деньгами. Мои пробили – сам в Тайланд поехал. И с концами, а бабки в воздухе растворились. Была бы наличка – еще понятно. Так ведь по электронике – и бесследно». «Так, – отвечаю ему, – это уже не первый случай за период пандемии. Кто-то из хакеров на онлайне от безделья натренировался, а ваш курьер его нанял. Пиши заяву. А я твое с теми объединю». А он как заорет (не хуже тебя): «А вот не надо меня ни с кем объединять! Давай мне лучше нормального частного детектива». А где я здесь нормального частного детектива найду, в нашем, так сказать, регионе? То, что я мог бы предложить – это только, чтоб развалить хорошее дело.

– Санек! А ведь у меня есть один интересный друг. Мой сосед по Протубику. Напротив живет. Он сам дом построил. Один построил – от фундамента до мышеловки. У него три высших образования и куча всяких специальностей. Человек-оркестр Большого театра!

– Что, он еще и играет?

– Да, играет. На пианино. В детстве на аккордеон его отдали, но ему не понравилось, и он бросил. А после сорока на музыку потянуло – нанял училку. Так она его еще петь научила. У, как он поет, когда захочет! «Как молоды мы были»! Не хуже покойного Грацкого. А «Плесните колдовства»? Не захочешь – плеснешь. Га-га-га!

– Райкин! Ты кого мне втираешь, за каким кляпом мне твой маэстро? Он что, под свою дудку преступников плясать заставит?

– Вот именно, Санек. Мы с ним как-то на Базе Госзапаса в одной бригаде стрелками работали. Он, как нас на пенсию повышвыривали, он ИП по психологии открыл. У него третье высшее – психология. При самом профессоре Мягкове учился!

– Фи, какая гадость. У них же, у психологов, пятый пункт – «быть психически нездоровым, иначе не поймешь своего клиента».

– Да нет, у него другой. Он того, оттуда, из советской психологии, рациональный. Ну, кое-что из новой, нездоровой, взял, оздоровил – и применяет по полной программе. Да его «Горячий стул» – такая мясорубка, что любую несознанку вспорет в два счета. Хуже Святой Инквизиции.

– Андрюх, а скажи, зачем мне психолог, если нужен частный детектив?

– Да ты ничего не понял, Санек. Он как раз этим и занимается. Он вообще, всем занимается. А этим особенно. И он не просто психолог – он криминальный психолог. А это намного круче, чем частный детектив.

– Чем?

– Да частным сыском, твою дивизию! А знал бы ты, как мы с ним дело в Протуберанце раскрутили! Это, когда Красный командир сгорел. Вместе с капитаном Закислиным.

– Ну-ну. Хорошо же вы раскрутили, если два трупа.

– Больше, Санек, больше, там еще ребенок был и бабка его. Зато шпионку поймали, отравительницу и воровку.

– Ну, и как зовут твоего уникального соседа?

– Коломбо. Не смейся, это его погоняло. Его фамилия Колас. Константин Колас. А это я ему подсоединил «асс» и получилось «Коломбо-асс», что соответствует его фамилии Колас. А еще у него кликуха «Человек-паук». Это потому, что он своими щупальцами, куда хочешь, залезет.

– Ладно. Черт с тобой, как буфетчица сказала. Своди меня со своим Пауком, а я, уж извини, сам решать буду, стоит он или не стоит особой чести.

Глава вторая

– Вы слушаете информационную программу «Новости недели». За минувшие несколько дней из соседнего региона был опять зарегистрирован побег из Детского дома №4. На этот раз подростки (а их было шесть) вновь каким-то непонятным образом проникли в Детский дом №2 нашего региона. Как вы помните, в прошлом месяце было несколько таких случаев. Но, если в прошлых случаях избивали только наших детдомовских детей, то в этот раз был зверски избит директор. Он в тяжелом состоянии доставлен в Областную больницу, сейчас находится в реанимации, и за его жизнь борются врачи. Злоумышленников удалось поймать при попытке сесть в товарный поезд. Ими оказались пять воспитанников Детского дома №4. Мальчики на допросе вели себя странно. Один из них бормотал: «А что они им…», второй – «Благими намерениями уложена дорога в Ад», остальные упорно молчали. Шестого, самого старшего, по-видимому главаря малолетней ОПГ, поймать пока не удалось. Он исчез в неизвестном направлении, а вместе с ним исчезла банковская карта директора, кошелек, печатка и большой золотой крест на большой золотой цепочке. Дорогой костюм директора был варварски порван на куски, а на светлой рубашке черным фломастером написано нецензурное слово. Что этим хотели сказать подростки, пока выяснить не удалось. Есть подозрение, что все это неадекватное поведение – последствие нового штамма ковида, который пока не удалось выявить среди воспитанников и воспитателей Детского дома №4. Но такая версия существует, и туда уже направилась группа экспертов с соответствующим оборудованием. А сейчас – о спорте. Несмотря на бесснежную пока зиму, идет активная подготовка спортсменов к лыжному сезону. Пока…

– Ну, пока, – ответил телевизору Константин, выключил и отложил пульт. Хотелось побыть в тишине. Этот дом в городе он тоже строил сам. Но не полностью, потому что создавал его на заре своей строительной деятельности. Он воздвигнут был на старом участке, рядом со старым, который уже дышит на ладан, и в нем живут студенты-квартиранты. Сначала первый новый дом предназначался для себя. Потом захотелось жить за городом, а это строение отдать дочери и ее семье. Но супруга оставила право на одну комнату, чтобы «помогать детям». За несколько лет такой помощи она так достала заботой и дочь, и внучек, и даже любимого зятя, что они сбежали от нее на съемную квартиру за двенадцать километров от этого жилища, и такую небольшую, чтобы маме-бабушке не было там места хотя бы переночевать. Поэтому Константину приходится иногда приезжать сюда, чтобы проверить, все ли в порядке в его частном владении (надежда на зятя не оправдалась, а частный дом нуждается в постоянной опеке). Здесь, правда, ПМЖ его жены, но нужна мужская рука, а его Ангелина слишком прямо брызжит своей непосредственной женственностью. А чтобы ее визиты в Протуберанец не были слишком частыми, Константин почаще стал приезжать сам, чтобы не приехала она – потому что здесь, на родных местах, он может смыться к друзьям детства или походить по знакомым окрестностям, а в Протуберанце от Ангелины просто некуда деться. Она подкатывает свои небесные (когда-то) глазки и проникновенно, со слезой в голосе, умоляет: «Не оставляй меня одну, я здесь никого не знаю».

– Геля, – обратился он к жене, метающей блины на сковородки, – а вот я что хотел сказать…что хотел сказать… А вот ты слышала сейчас про детдома?

– Конечно, мой Котеночек, – пропела она, роняя блинчик на пол. – Вот, все из-за тебя! Сколько раз тебя просила так меня не называть!

– А я тебя просил не называть меня «Котеночком».

– Ты ничего не понимаешь в моей нежности к тебе, – отскребая блинчик от пола, прокряхтела Ангелина. – В «Котеночке» воплощается к тебе вся моя страсть, и пыл, и страдания. Я тебя называла «Козленочком». Ты попросил – я бросила. «Кабанчиком» – тоже бросила. И даже «Енотика» бросила, а ты все продолжаешь и продолжаешь, несмотря на мои уговоры. «Геля»– это же собачье имя!

– Ну да. А раньше оно было «химическим».

– И химическое тоже. Но собачье больше. У Кузьмича собаку Гелей зовут. А ты хочешь, чтобы и меня…

– Кузьмич собаку в твою честь назвал. Гордиться надо: алабай все-таки, а не какой-нибудь тойтерьер.

– Так ты опять, беспринципный кошак, так и ищешь, как бы меня задеть! Почему-это тойтерьер хуже алабая? Это же намек на мои вкусы, я же сама нашей дочери его подбирала, чтобы на нее похож был!

– Можешь следующего назвать Константином. Я не обижусь.

Нельзя сказать, чтобы Константин не любил свою жену. Конечно, любил. Но странною любовью. С одной стороны, она вроде бы не давала ему своим бесконечным вниманием житья; он быстро от нее уставал, принимал несчастный вид и даже уходил, куда глаза глядят, оставляя дома телефоны. Где-то так минут на сорок пять. А потом возвращался с цветами или цветочками, а в зимнюю пору даже с веточками барбариса из ботанического сада, в который выходил парк его детства. Если вдруг Ангелина не звонила более трех часов, Константин звонил ей сам с потайного смартфона и дышал в трубку, чтобы она тут же перезвонила ему и пожаловалась, что какой-то монстр или поклонник опять ее допекает молчаливыми звонками. О, для таких молчаливых звонков у него было заготовлено аж 12 потайных симкарт! Он умышленно провоцировал жену на скандал, потому что она заводилась с полоборота: глаза от бешенства у нее становились черными, щеки румяными, а губы искривлялись пурпурной дугой. Она убедительно входила в образ негодования, он делал вид, что верит в искренность ее чувств, а она вдогонку делала вид, что она верит в то, что верит он (последнее слово, все-таки было за женщиной!). Так супруги Коласы сохраняли страсть и верность на протяжении тридцати пяти лет.

– На, – раскрасневшаяся Ангелина пихнула под нос мужу тарелку с блинами. – И больше не ешь.

– Ну, конечно, бедного Котеночка голодом морят. Блинчиков жалко.

– Ну вот, видишь, ты, наконец, принял мою бесконечную ласку! – расцвела Ангелина. – Да разве для Котеночка мне чего-нибудь жалко?! Но я боюсь, у тебя опять будут проблемы с туалетом. Ты там в прошлый раз так дулся, так тяжко вздыхал, что у меня сердце разрывалось тебе помочь, а дверь была неотвратимо закрыта.

– Тьфу, весь аппетит своим туалетом испортила.

– Не своим, а твоим. А от твоего тебе аппетит не испортишь. Ты лукавишь. Кушай маленькими кусочками, чтобы было своевременное насыщение. Меня так последний доктор учил от моего пищеварительного поведения. И научил. Видишь, как я похудела? Как это не видишь? На мне уже застегнулась прошлогодняя куртка. Ну, ладно. Ты ешь, а я пойду пока до Ларисы. Закрой за мной дверь на замок и на цепок, а то мало ли кто без меня сюда вломится.

– Тьфу, «цепок», «до Ларисы»! Училка с-пид Россоши! Тебя что, в институте правильно разговаривать не научили?

– Да, с-пид Россоши, – подбоченилась та. – И этим горжусь. А это – наш местный диалект, который историческая ценность, и его надо беречь. И не забывай, что я еще и завучем работала.

– О, вспомнил, что хотел сказать! Вот ты слышала про детдома? А я ведь тех ребят помню. Они в прошлом году у нас в лыжных соревнованиях участвовали. Бежали хорошо, но у наших инвентарь – на два порядка лучше, поэтому все призовые места наши и заняли.

– Вот, – полуодетая в полушубок бывшая училка на полшага вернулась назад и постучала ребром пухленькой ладошки об обеденный стол (так, что над тарелкой запрыгал верхний блинчик), – вот ты и сам ответил на свой вопрос. Это мотив. Мотив для преступлений: зависть. Кто-то наши детские дома обсыпает благотворительностью, а соседняя область прозябает в нищете.

Константин аж поперхнулся:

– Ну, ты, мой Ангел, даешь, – прокашлял он, – вроде дура дурой или дурой прикидываешься, а потом как дашь не в бровь, а в глаз!

– Не забывай, что я была завучем. По воспитательной работе! И сядь ровно, опирайся спиной на сидушку и закрой цепок. А я пошла до Ларисы.

– Слушаюсь, мой генерал! – и, как только захлопнулись за любимой входные двери, принялся за обе щеки уплетать блины, косясь на антресоль, куда та тщательно спрятала остальные. И думая, как бы сподручнее их достать, чтобы ничего не свалилось.

Глава третья

– Алло, Костян, это Райкин. Ты один дома или как? А где: дома в здесь или дома там? О, значит, в городе. Это хорошо. Я сейчас к тебе заскочу. Вместе с другом. Ну, мент, конечно. Нет, не бывший. Действующий. Это я бывший. Что говоришь? Бывших ментов не бывает? Га-га-га! – Райкин отключил мобильник. – Эй, официант! Убери за нами посуду. И принеси что-нибудь покрепче.

Раздатчица, гневно сверкая поросячьми глазками и бурча «У нас тут нет официантов, каждый уносит сам», прибрала на поднос грязные тарелки и, со словами «У нас здесь не ресторан», пошла за бутылкой водки, спрятанной для вип-клиентов.

– Ну вот, – Райкин опрокинул стаканчик и закусил соленым помидорчиком. – А-а, хорошо пошла! Допиваем и поехали. Коломбо ждет. Эй, красавица! Подавай нам такси! Бояре отъехать желают.

Раздатчица зло зашипела и послушно направилась к служебному телефону.

– Ну, вот мы и подружились, га-га-га! А ты говорил, что я тут набезобразничал!

«Коломбо» копался в папке Санька и изо всех сил теребил левое ухо.

– Э-э, Костян, ты его сейчас оторвешь.

(«Котеночек, не три ушко», – раздался голос всевидящего ока из соседней комнаты).

– Ага, – продолжая членовредительство, наконец, изрек криминальный психолог. – Похож, что-то начинает проясняться. Значит, гражданин, или как его, господин Мерзавкин…

– Мерзликин, Кость: Мерзликин.

– Пусть будет Мерзавкин. Мне так проще проникается в суть. Значит, Мерзавкин хочет найти деньги и курьера, который их украл. А он уверен, что это он украл?

– А кто ж? Если он в Тайланд удрал, а денег нет.

– А вы проверяли, что он действительно улетел?

– О, да за кого ты нас принимаешь? Конечно, проверяли. Улетел. И в числе тех, кто сел, и в числе тех, кто в Тайланде вышел.

– И кто в Тайланде вышел?

– Так он и вышел. Тот самый курьер, Коля Штрехтенбрехт.

– Да, почти что «Асклепий Голубец»… А почему Коля? Может, все-таки Николай?

– Нет: Коля Буддинович Штрехтенбрехт.

– Да, гремучая смесь отдыхает… Ну, так вы проверяли, тот ли это Брех или не тот?

– Это как?

– Да так: Бреха ограбили, убили, на его паспорт наклеили другую фотографию и с деньгами слиняли за кордон.

– Да нет, а как проверить? Да и не с деньгами. Деньги он куда-то перевел заранее, за четыре дня до побега. Но не на Кипр. У Мерзликина там свои люди – никто из наших мест за последние пять месяцев в офшоры Кипра ничего не сливал.

– Угу, – задумался Константин и перешел с левого уха на правое. – Значит так. Видите ли в чем дело: прежде всего надо удостовериться, действительно ли этот Брех летел или другой. Поэтому сначала надо просмотреть камеры наблюдения. Потом – опросить стюардесс. В любом случае, нам надо знать, если это он, ничего ли не было подозрительного в поведении Бреха.

– Коломбо, да опроси хоть массажисток в Тайланде – Мерзликин все оплатит, у него еще не все деньги сп … украли. Надо ему посоветовать обналичить, что еще осталось. Га-га-га!

– Да он уже.

– Что, Санек, «уже»?

– Обналичил. А что это ты так запнулся, когда правильное слово хотел ска-зать?

– А это, Санек, в память нашему Красному командиру: он сам матом не ру-гался и нам не давал.

– А, а я уж подумал, что ты вступил в какую-то секту.

Глава четвертая

– Коломбо, ты нас уже достал, – зевал полным ртом Райкин на посту главного наблюдающего аэропорта. – «Вырежи то, вырежи это!» Отстань от мальчонки, у него уже сахар в крови упал. Пять часов туда-сюда гоняем порожники. Везде он в маске, хрен поймешь, он это или не он.

– А вот поймешь, – не унимался «Коломбо». – А мы все камеры просмотрели или не все? А в санузле их нет?

– В санузле их нет! – чуть ли не навзрыд отвечал измученный айтишник. – Там их ставить не разрешили из этических соображений.

– Ну, а на паспортном контроле? Вы же должны там снимать всех, кого идентифицируют по паспорту.

– Должны. Но ничего не увидите. Там освещение так сделано, что лица в зайчиках получаются.

– Тоже из этических соображений?

– Может быть, их еще до меня ставили, а мне не доложили. Ничего не увидете.

– Нет, давайте посмотрим.

– Ладно, сейчас поищу, – айтишник куда-то вышел, где-то порылся и вернулся с пустыми руками. – Не нашел.

– Да тебе что, пацан, работа здесь надоела? Так я тебе сейчас устрою каникулы за потерю государственно важной информации! – взревел Санек, обеспечивающий доступ к секретным материалам.

– Да ладно, Санек, не кипятись, пусть лучше покажет, как там оно сейчас, – заступился Райкин.

Показал. Действительно ничего не понятно – лица, как Ангелиненские блинчики с вареньем, только немного неодинаковых размеров.

– А вот я что хотел сказать… А вот ты можешь по компьютеру отсюда лицо этого Бреха, как там у вас, почистить, да? А потом сравнить с фотографией реального Бреха.

– Константин Сергеич! Да на этих блинах любой комп заглючит так, что все программы полетят.

– Ну, а если обнажить лицо от маски?

– Неужели вы думаете, что наша техника имеет такие возможности, как по-казывают в фильмах? Но попробовать, конечно, можно.

Целый час айтишник пытался «обнажить лицо Бреха», но бесполезно.

– А ты попробуй на других, – не унимался Константин.

Айтишник снова ушел в свой комп, бегая мышкой по экрану.

– О, а это получилось, – ткнул он в монитор белым худосочным пальчиком. – Вот чел в маске, а вот мы с него сняли. Ой, а у него под носом шрам. Наверное, от удара ножом.

– Это заячья губа, недоросль. А давай еще кого-нибудь. Штук десять, для статистики.

Опять получилось. Еще и еще, еще и еще. Опять «Бреха».

– Не понял, пацан, ты издеваешься над нами? Почему всех ты можешь раздеть, а нашего нет? Он что, заколдован?

Запуганный юноша пожал узкими плечиками:

– Не знаю.

– Зато я знаю, – откашлялся Константин. – У меня первое образование по электронике. Еще тогда можно было создать устройства, которые электронная техника не читает. В маску этого хрена вмонтировано что-то наподобие антирадара. Это, конечно, версия, но имеет место быть. Но у меня есть еще две. Александр, а можно сейчас к Мерзавкину поехать и показать ему эту флешку, на которую куски видеонаблюдений перебросили?

– Да почему нет?

Мерзликин, покусывая толстые губы, тупо пялился в видеозапись, не понимая, чего от него хотят.

– Но ведь он же везде в маске, – простонал он тоненьким, не подходящим под стан, голосочком, – а по глазам ни хрена не поймешь, он же в очках!

– А очки он всегда носил?

– Конечно, нет. В бане снимал…

– А маску? – пытал «Коломбо».

– Ну, в общественных местах, наверное, всегда. Во всяком случае, нарушений масочного режима за ним я не замечал.

– А как он носил маску? Может, как-то по-особенному?

– Да нет, как все – на подбородке.

– Вот! – просиял Константин. – Вот именно. А здесь он везде упакован в маску под самые очки, а уши затянул под шапочку. Он шапочку часто носил?

– Да нет. Не знаю, мы с ним больше в помещениях общались, а до машины он шел с непокрытой головой. Но ведь он же бежал от правосудия, поэтому и мог гриммироваться.

– Допустим. А походка? Походку он тоже сменил для конспирации? Как он ходил, вы это помните?

– Да никак.

– Что, совсем не ходил?

– Да не знаю, я не обращал внимание.

– А записи с ваших камер с ним сохранились?

– Ну да.

– Давайте посмотрим.

Мерзликин гаркнул секретутке принести материал.

– Вот, – принесла через час заказ классическая блондинка.

Райкин с нетерпением воткнул в нужное место флешку, и все замерли в ожидании чуда. Вот Штрехтенбрехт выходит из мерса, вот подходит, семеня, к парадному входу, вот он мелкими шажочками чешет по коридору…

– Костян, да у него не только походка не такая (ее же тоже можно сменить), у него и фигура не та. А фигуру за два дня не поменяешь. У того задница больше, чем плечи, а у этого наоборот. Костян, да ты гений! В аэропорту был не Брех, а Лже-Брех. Так, господин заказчик?

– Та-ак, – протянул ошеломленный Мерзликин. – Как же я сразу не заметил… А куда же этот гад дел моего Колю? И с кого мне теперь отжимать мое бабло?

– А вот это нам как раз и предстоит выяснить. А сейчас – поехали к стюардессам.

– Вот, все-таки какие сволочи все: маски на подбородке носят, а кто нормально носит, может быть потенциально опасен возможной преступной ориентацией. Никакой гражданской совести! Куда мы катимся? Как опустился мир! Как можно использовать несчастье других для своих корыстных целей! Какой регресс!

– Да не скажи, Александр. Если даже для преступных целей используется творческая жилка – значит, мы еще существуем, значит, не все потеряно, потому что еще способны думать и изобретать. «Я мыслю – значит, существую!». Просто их, этих изобретателей, надо повернуть в другую сторону.

– Коломбо, ты вроде с кучей образований, даже педагогических, а тупой, как мои кроссовки: как ты можешь повернуть преступника? Он поэтому и преступник, потому что преступил черту (даже самую малую), а значит – сломался, и обратной дороги нет. Все! Восстановлению не подлежит! Их не поворачивать, их мочить надо.

– Ох, Райкин, Райкин! – вздохнул Санек. – А что ж тогда с тобой делать, если ты у Горбушкина из шкафчика водку тиснул, а у Коласа пол- «КАМАЗа» песка к себе втихаря перетаскал. И это только то, что ты сам успел мне доложить. А уж что не успел, а уж что совсем в несознанке…

– Га-га-га! – саргументировал Райкин.

В тот вечер не удалось опросить стюардесс, чему сильно обрадовался Райкин, которого Константин «достал». Только на третий день весь летный состав готовился к рейсу и собрался в порту в полном составе. Райкин «вкалывал» на дежурстве у Горбушкина (играл в «Морской бой» с напарником до посинения), Санька вызвали на объект. Пришел только Константин. Старшая из стюардесс встретила его недружелюбно.

– Если бы не Александр Павлович, сроду бы вашими глупостями не занималась, – проворчала она и недовольно указала Константину на свободный стул. – Давайте, спрашивайте, что надо – у меня времени в обрез.

– Наши глупости интересуются вот этим пассажиром, – Константин протянул ей две фотографии: «Бреха» и «Лже-Бреха». – Он летел вашим рейсом…

– Вы что, нас за жестский диск принимаете? Мы что, должны всех запоминать? Да их миллионы через нас проходят.

– Ну, ведь некоторых все-таки не запомнить нельзя. Например, гражданина Чепикова, который знаменит на весь мир, как упустил во время полета контрабандного крокодильчика. Может, человек на фотографии тоже чем-то вас удивил?

– Любка! – гавкнула главная молоденькой дамочке в униформе. – Посмотри, ты напитки разносила.

Любка взяла фотографии.

– Вот этого не помню, – указала она на «Бреха», – а этот летел. Да, я его хорошо запомнила. Он долго не снимал маску. Правда, у нас нельзя снимать маски, но мы разрешаем, а то от кислородного голодания начинают рыгать. Ну, с этим так и получилось. Да он еще, видно, с аэрофобией. Когда заходил, трясся, как макароны в дуршлаге, а на снижении, я думала, что сердечный приступ будет. Аж позеленел.

– Вспомните еще. У Вас очень многогранная память!

Любка зарделась от комплимента и подняла глаза влево-вверх.

– Еще, когда я ему терла виски нашатырем, ну, чтобы рыгал не очень сильно, заметила, что он злоупотребляет мужской косметикой. У меня вся салфетка была коричневой от тональника. А еще он сказал, как бы промеж себя: «Знал бы – ни за какие деньги… Больше ни за что, лучше назад пешком…». Как тут не запомнишь. Тем паче, что это было на прошлой неделе.

– А часто Вам попадались мужчины, которые пользуются тональным кремом?

– Да мало ли каких придурков нам приходится перевозить! В быту? Ну, у меня муж без косметики даже мусор не вынесет. Конечно, придурок. Я еще до свадьбы в этом была уверена. Иначе он бы на мне не женился.

– Константин, – кричал в трубку Коласу Санек. – Я приехать не смогу, у нас ч.п. опять с детдомовцами. Но Мерзликина я поднапряг по связи. Он говорит, что его Коля летал на самолетах, как на собственных крыльях, и никогда не пользовался ничем, кроме какого-то импортного одеколона, я в них не разбираюсь. Так что, летел точно не он, и эту ветку нужно отрубить. Давай, ищи Колю, надо его брать за жабры, он явно причастен, потому что его никто не может найти.

– А я думаю, Александр, что за жабры нужно брать Мерзавкина. От него ветер дует. И зловонный. И фамилия мне его не нравится. Сведи меня с ним непосредственно, чтобы я один был вхож в его хоромы, без твоего сопровождения. Ну, мне так удобнее, чтобы не отвлекали.

Глава пятая

«Мерзавкин» ерзал на своем троне, а трон скрипел под натиском своего короля.

– Да нет у него никого в этом городе, кроме меня. Какой курьер? Что за старорежимные понятия! Вы еще скажите, что он связист. Все связи я прекрасно знаю, все его связи – это я. Он был мне как сын.

– Да что Вы говорите! – поднял брови «Коломбо». – А как, что он моложе Вас всего на пять лет?

– Ну, я не так выразился. Ну, правая рука, ну, друг, ну, самый дорогой… человек…

– Вы были с ним в половых отношениях?

Мерзликин понял, что сказал лишнее и покраснел.

– А что тут криминального? Это не Сталинские времена! И вообще, если Вы попытаетесь об этом кому-то рассказать, особенно моей жене и детям – я Вас уничтожу.

– Ну, о таких вещах никак нельзя рассказывать, даже Вашей жене и детям. Можете быть спокойны. Только я не понимаю: у Вас и жена, и секретарша, и баня, а тут еще и Коля…

– На что Вы намекаете? Да, я полигам. И это тоже не для распространения слухов.

– Скажите, а Вы своему Коле не подавали повода для ревности?

– О, нет. Никогда! К моим увлечениям женщинами он относился, как к легкому массажу. А на других, кроме Коли, я смотрел не лучше, чем сейчас смотрю на Вас. И Вы это никогда не поймете: когда сближаются особи не только одного вида, одной крови. но и одного пола – это абсолютное единение двух душ. Мы – как два в одном. Мы – единая монада.

– Понятно, правда, не очень. Ну, и как же Вы упустили половину такой монады? Когда и почему?

– Ну, мы отрывались иногда, чтобы напитаться новыми впечатлениями. Вот и тогда, в тот злополучный день, Коля попросил меня оставить его до завтра, чтобы он побыл один и набросал несколько строф.

– Он писал стихи?

– О, да еще какие! «Мой странный гений меж холмов летающий порыв хватает; скажи, чего мне не хватает, когда я в поисках твоих долгов»…

– Он что, Ваши долги выбивал? По внешности не очень похоже.

– Какой Вы неотесанный человек! Он писал о высоком моральном чувстве долга!

– Так все-таки: где и когда Вы последний раз контактировали с Колей?

– В тот день я отпустил его после длительного разговора о предстоящей поездке на острова. Это было пятого в начале пятого. Коля отправил водилу и сел сам за руль. Я же еще немного позанимался медитацией и поехал к садистке.

– Куда-куда?

– К садистке. Массаж мне по возрасту уже не показан, даже легкий, но ведь я должен как-то снимать недельную телесную усталость!

– Я думал, что эти оздоровительные процедуры потеряли свою популярность еще лет пятнадцать назад.

– Популярность – быть может. Но не актуальность. Просто в рекламных акциях этот вид услуг больше не нуждается – у каждого специалиста своя постоянная клиентура, а молодежь туда не стремится, потому что это тяжелый физический труд, а молодежь совершенно не приучена к физическому труду. Разве что секс по смартфону, а физических оздоровительных процедур от этого не получишь. Так вот. Когда я вернулся, сразу же позвонил Коле спросить, когда он сможет выйти на скайп, чтобы прочитать в лицах свой новый стих. Он не ответил. Я решил, что творец находится в творческом раздумье, и больше не стал его беспокоить. Он, чтобы войти в созидательный экстаз, отключает все средства связи.

– И видео-наблюдение тоже?

– Почти. Он включает обратную связь: если кто-то решает к нему наведаться, на воротах включается плазма, и оттуда Чебурашка страшным голосом говорит: «Пошел на… Коля с Музой вошли в шлюзы».

– А охранники, наемный обслуживающий персонал?

– Да что ты, Коломбо, наивный, как носок! У нас не Москва и даже не Питер. У нас спокойная жизнь. И не такие деньги, чтобы рисковать здоровьем – лезть через трехметровый забор со стеклышками и ловить собачьи зубы на ягодицы. У Коли маленький домик, квадратов триста, не больше. Для одного человека хватит. Да, он живет один. И никаких чужих людей не подпускает. И я тоже. Нам противно, когда к нашим интимным вещам прикасаются чужие руки. А дом – это и есть интимная вещь. Как убирает? Да он и не сорит. Ну, раз в месяц приходит генералить Галина. Это его многолетняя гейша, а заодно и моя сестра. А в ней я уверен, как в себе: мы вышли из одного чрева в один день и даже в один час.

– Да, сложная система. А позвольте поинтересоваться, а у Галины тоже есть что-то наподобие Вашего Коли?

– Не «что-то», а «кто-то». Конечно, есть, мы же с ней близнецы.

– Да-а, – протянул Райкин на отчет Константина на следующий день. – Тя-желый случай. А что Санек, молчит?

– Нет, не молчит. Он между делом поручил своим подростковым операм по возможным камерам проследить весь последний путь Бреха. Даже с его личной камеры, пока он ее не перезапустил наизнанку к плазме. Ничего: как вошел, так больше и не вышел. Но, однако, мы не знаем, что было дальше: наружки все отключены.

– А «внутрюшки»?

– А вот это пока не проверяли. Официально же в розыск никто не подавал, а проникать в чужую собственность незаконно. За это и схлопотать можно.

– А надо бросить клич, чьи машины с регистраторами стояли так, что могли что-то подозрительное записать. Звоним Мерзавкину!

– Да ребята, да что вы прямо обижаете! – надулся но том конце связи Мерзликин. – Колин дом стоит так, что ни одна собака ближе, чем на полкилометра, туда не проедет. И шлагбаум там только на Колю настроен. Да, в глуши он, в глуши! И я в глуши. Только в другой. Тишины нам в преклонном возрасте не хватает, вот почему! Сами такие же, понимать должны.

– Иван Емельянович! – обратился к Мерзликину Константин. – А вот не слабо под Вашим чутким руководством нам всем посетить этот домик в деревне? Вдруг там что-то есть для наших расследований. У Вас есть ключ. Если что – Вы забеспокоились о своей «правой руке», потому что она не выходит на работу и не выходит на связь: вдруг с ней что-то случилось, вдруг стало плохо, вдруг там уже труп.

– Что Вы такое говорите?! – Константин с Райкиным почувствовали, как на той стороне связи Мерзликин вспотел. – Ах, я старый бегемот, я же даже и не подумал проведать его на дому! Наверное, у меня начинается старость. Конечно, нужно ехать к Коле! Немедленно! Сейчас!

Мерзликин приехал один («Шифруется», – шепнул Константину Райкин). И тщательно осмотрелся: нет ли за ним «хвоста». Снаружи все следы были тщательно уничтожены дождем. Внутри не нашлось ни трупа, ни следов преступления.

– Здесь должны поработать специалисты, – сказал Константин. – Собрать отпечатки, может, еще что-то обнаружат. Мы не имеем таких полномочий, и у нас глаз не наметан на такие дела. Почему Вы не хотите этому делу придать официальный ход, ведь все-таки пропал человек, прошло уже намного больше трех дней? Пора бить тревогу!

– Не надо, – зажеманничал заказчик, опустив крашенные реснички. – Ну, не надо! Я же могу упасть в своих собственных глазах.

– Это как?

– Это так, если это так, то значит, что я не смог обойтись своими собственными средствами защищенности.

(«Боится, что ему придется рассказать про единение душ», – шепнул Константину Райкин).

Глава шестая

– Если ты мне не нальешь еще супчику, я от тебя уйду. К Яцких пойду, у него жена тоже хорошо готовит. И на тебя пожалуюсь.

– Ладно, Котеночек, на, кушай. Только не обижайся, когда опять разжиреешь, что я тебя снова «Кабанчиком» называть буду.

– А я от тебя тогда совсем уйду, – хлебал третью тарелку солянки «Котеночек». – Поменяю ориентацию и уйду в монастырь.

– Хо! Да я тебя и там достану. Куда ты денешься от моей страстной любви, которая тебе нужна, как ангел-хранитель?

– А вот денусь. Ладно, так и быть: давай свои пельмени с утятиной, а то у меня умственное голодание, и мой мозг нуждается в калориях.

– С гусятиной, что же ты никак не можешь запомнить! Ну, если голодание – тогда другое дело. А может, я могу разделить твои когнитивные сверхнагрузки?

– Не можешь. Обойдемся без сопливых.

По телевизору опять пошла сводка новостей:

– Полиции удалось поймать главаря преступной группировки, которая же-стоко избила директора Детского дома №2. Им оказался воспитанник этого же детдома, десятиклассник Артем. На вопросы представителей следственного от-дела он не отвечает. Попытки нажать на совесть у полицейских не увенчались успехом, а применять меры физического воздействия для установления истины строго запрещено законом. Видимо, это дело, как и другие последние случаи более чем за полугодовалый период, останется без логического конца. Но, скорее всего, не без продолжения. Виновников, конечно, накажут, как и тех, кто участвовал в подобных избиениях и до них. Но вопрос остается открытым: почему внезапно так ожесточились сироты? Что толкает их на противоправные действия? И кто является кукловодом в этом театре кукольных миниатюр? Наверное, это все-таки последствия коронавируса – ведь раньше такого количество таких вопиющих физических расправ в одном и том же регионе не случалось.

– Эта дикторша лучше, чем та, плешивая, – «Котеночек», наконец, насытился и приступил к оценке насущных событий.

– Котеночек, – состроила глазки мужу Ангелина, – я думаю, что тебе нужно как психологу подключиться к этому странному поведению подростков. Ты не находишь, что с твоим пропавшим человеком здесь есть очевидная связь?

– Ангелин, какая связь? Дети похитили Бреха и обналичили миллионы Мерзавкина? Или открыли в Антарктиде новые офшоры и перекинули их туда?

– Ну, это вряд ли. Однако, в нашем тихом недружном городке последнее се-рийное правонарушение было аж в начале века, когда ловили маньяка Пичуш-кина. А здесь сразу два сериала по разным каналам: и с детишками, и с твоими пропавшими людьми с деньгами. И в один временной период. Не кажется ли тебе это подозрительным?

– Александр, я вот что хотел сказать… что хотел сказать…это… Вот сколько было случаев пропажи людей с деньгами за последний период?

– Шестнадцать эпизодов с марта этого года.

– Ага, Гелькино предположение подходит.

– Это как?

– Ну, вот смотри. В прошлом году я судил лыжные гонки детдомовцев (пригласил мой бывший директор спортивной школы; это не в первый раз – у них судей не хватает: зарплаты урезали, так тренеры разбежались почти все). Так вот. Соревновались детдома трех областей – нашей и двух соседних. Инвентарь у наших был раз в двадцать дороже и лучше, чем у других – и наши выиграли все медали с большим отрывом. Я еще тогда поинтересовался, почему у наших такая экипировка, мы же не Москва. Откуда в нашем городе, где не хватает денег положить полноценный асфальт, такие возможности обеспечить то, на что раньше никто внимания не обращал, даже в самые лучшие времена? Никто ничего вразумительного не ответил. А моя жена как хороший знаток школьного возраста считает, что этими проступками мотивирует зависть. Я бы хотел в этом утвердиться и узнать, откуда веет такой золотой бриз. Поэтому я предлагаю съездить сначала в СИЗО, где сидит этот последний из группировки, а потом – в детский дом. Может, и не в один.

– Расслабься, Коломбо. В СИЗО никто не сидит. Этот, как ты говоришь, «последний из группировки» сидит за школьной партой своего интерната и пишет контрольные работы за полугодие. Директор его простил, поговорил с ним по душам и замял это неприятное дело.

– Как простил? Он же в реанимации?

– Ой, да ты наслушался глашатаев «желтой» прессы! Какая там реанимация – фонарь на морде и одно ребро. Он уже давно на рабочем месте. Правда, с заклеенным глазом. Но и там уже почти все рассосалось. Поэтому – уймись, займись нашим делом, за которое нам платят немалые бабки, и не лезь в чужие. А бабки пока мы получаем за хвост собачий: Бреха-то не нашли.

«Коломбо» отложил мобильник и принялся тереть подбородок, что означало одно: он задумал не послушаться данному ему совету. Поэтому сначала он поехал в детдом прямо к директору.

– Так Вы психолог-волонтер? – прошепелявил директор (у него, оказывается, кроме фонаря, были выбиты керамические зубы, сквозь которые проглядывались признаки былой мужской, несколько демонической, красоты). – Судя по Вашим сертификатам, у Вас очень высокая квалификация. Но я думаю, что не стоит Вам тратить свое драгоценное время на то, что уже было сделано до Вас. Посылкин полностью осознал свой проступок и полностью адаптирован после стресса нашим психологом. Так что, в дополнительных Ваших мы не нуждаемся. Извините, у меня много работы.

Константин задумчиво вышел и снова принялся за свой подбородок. Мимо проплыла дама то ли бальзаковского, то ли неопределенного возаста, с шикарным бюстом, напоминающая в профиль традиционное пианино. В руках до подмышек она держала классные журналы и элегантную синюю папочку.

– Разрешите обратиться, мадам. А как мне найти вашего психолога?

– А зачем он Вам?

– Я тоже психолог, но другой и с большим жизненным опытом. У меня ведется со студентами серьезная научная работа по делинтквентному поведению подростков как противостояние аутсайдерству, являясь аддиктивным эквивалентом за неимением средств на использование перспективных психофизиологических средств.

– А?., – глаза мадам разошлись в разные стороны, а нижняя губа выразительно отвисла.

– А Вы, случайно, не завуч? У меня жена тоже завуч, была, но бывших завучей не бывает, как и бывших ментов.

На последнем слове собеседница вздрогнула, вышла из этого транса и вошла в другой:

– На втором этаже, кабинет 204. Скажите, что от Мариэтты Васильевны.

Пока Мариэтта Васильевна остывала, Константин с ловкостью внезапно помолодевшего пенсионера в два прыжка преодолел доперестроечную лестницу и без стука ввалился к психологу (это тоже была часть его коварного плана – застать коллегу врасплох, чтобы, не успев опомниться, он выложил самую суть интересующего следственного вопроса). Большой человек в белом халате на солидный облегающий комбинезон стоял к нему спиной, к лесу за окном задом и сортировал листочки с рисуночными тестами.

– Я – ведущий психолог с серьезным опытом, тремя высшими образованиями, явился к вам с неформальной проверкой квалификационного соответствия по распоряжению Внутренних Органов нашего города и лично господина Мерзликина Ивана Емельяновича, достойного гражданина Российской Федерации. Какие меры пресечения и педагогического воздействия были использованы в резонанс с неадекватным поведением воспитанника вашего детского дома Посылкина.., – «Коломбо» осекся: психолог повернулся и расплылся в открытой улыбке настоящей русской женщины, которая не только коня на скаку остановит, но и построит по струнке бригаду стрелков Базы Госзапаса Федерального Значения.

– Наталья! – обомлел он. В памяти мгновенно пронеслись и годы студенческой жизни на физвозе и психологии, и двухлетнего срока давности криминальные события в Протуберанце.

Наталья спортивной походкой метательницы ядер и дисков направилась к Константину, раскрыв для объятия мускулистые руки.

– Только не обнимай, – пролепетал «Коломбо», – пожалуйста. Просто поцелуй меня в щечку…

– Да.., – сказала Наталья, выслушав всю страшную историю во всех деталях, не исключая родство душ Мерзликина с его Колей. – Костян, а ведь это судьба. Ты, конечно, очень классный и умный мужик, но один не потянешь. Здесь нужен целый НИИ, чтобы работать в разных направлениях. НО! Его свободно заменит наша бывшая бригада, наша «звездочка» – наш маленький психологически совместимый коллектив.

– Бывших ментов не бывает. А, расследуя дело Протуберанца, мы все спонтанно стали ментами. Только Вениаминович погиб. Но ничего! Его заменит майор Александр Тумаков.

– Эх, Коломбо, – Наталья постучала ему двумя пальцами по лбу (от чего у того слегка выступили слезы). – Вот мне ты никогда не соврешь, что в ювенильный период ты никогда не играл в сыщика. И я тоже. И все наши «октябрята». Поэтому сейчас разыскиваем Митрофаныча, выкладываем ему материалы нового дела, собираемся всеми в Протуберанце (по старой памяти) – и вперед! Но твоего Тумакова повременим привлекать, пока он не пройдет боевое крещение. А Посылкина я тебе приподнесу, как форель на блюде. Я верю, ты со своей обалденной мясорубкой сможешь его расколоть. Но не сейчас – пусть забудется, что ты сюда приходил. А то они на всякий случай кинутся нам помогать и готовить Посылкина, спугнут – и тогда уж точно ничего от него не добьешься. И все это мы пока должны делать у твоего майора за спиной. Пока. А там будет видно.

– Слушай, Наташ! А почему у этого парня такая фамилия – «Посылкин».

– А, да это детдомовский обычай: если не известны у сироток фамилии, их дают в связи с событиями, которые выделялись в момент их обнаружений. Когда подкидывали Посылкина, ворота детдома были уже закодированы и на сигнализации. А уже зима. Так вот. Благодетель, который привез этого ребенка на санях, позвонил в домофон и сообщил, чтобы забирали посылку.

– А разве по его лицу через домофон нельзя было узнать источник?

– Бесполезно. Он стоял к домофону затылком.

Глава седьмая

Ни свет, ни заря разбудил Константина настойчивый телефонный звонок.

– Отстань со своей мясорубкой, – спросонку ответил Константин, продолжая блуждать в сновидениях.

– Какая мясорубка, Костян, ты рехнулся? Это я, Райкин, Рай-кин. Ты что, с похмелья?

– Нет, – приободрился Костян, – не с похмелья. Просто я вчера Наташку видел. Теперь, вот, приснилось что-то…

– Слушай, Коломбо, мне позвонил только что Санек. Мерзликин исчез. Звонила его жена. Она не могла всю ночь ни до него дозвониться, ни до его кореша, с кем он вчера парился. Позвонила водителю. Потом позвонил кореш и сказал, что Мерзликина похитили. Огласке пока она придавать не хочет, сериалов насмотрелась, как там: «В полицию не обращайтесь, платите выкуп». Так что, дуй туда, только за мной заедь на работу, а то у меня что-то машина не совсем на ходу.

– Куда «туда», Андрей? Ты хоть адрес назови.

– Да я и сам не знаю. Ну, ты за мной собирайся, а я пока у Санька уточню.

Дача кореша Мерзликина находилась, как и следовало ожидать, в глуши. Как выяснилось, это был действительно кореш, а не еще одна «правая рука»: с ним он принимал сауну в окружении прекрасных дам. К моменту приезда наших сыщиков девочки по вызову уже давно разбежались, и их встречал сам хозяин, обескураженный до мозга костей (ибо другой мозг у него был задействован в последствиях крутого возлияния).

– Вот здесь мы заходили в парилку, вот здесь у нас душ, здесь бассейн холодный, там – теплый. Комната для, так сказать, отдыха. Вот еще две. Туалетов – четыре, в разных концах света, чтобы не п…присоединялись…

– Чтобы что?

– Чтобы не п…присс…оединялись.

– А это как?

– А это чтобы не с…слыш-шали друг друга, когда того…

– Да-а, – протянул «Коломбо», прогуливаясь по отсеку дачи, отведенному под банные дни.

– А Вы эту сауну в аренду не сдаете? Или клиентов имеете, подрабатываете, так сказать?

– Да ты ч-чё, командир?! Шоб я в свои хоромы чужих людей запускал? Ни-ни! Подрабатывать! Ха! Это на наших спинах здесь п-подрабатывают.

– Ну, и не только на спинах, – вставил Санек.

– Майор, да ты чё? Мы же с Емельянычем верные с-семьянины. Да как можно?

– Ладно, Кретинин, не заливай, знаю я вашу мужскую верность. Ты лучше скажи, откуда бабочки прилетали?

– Да все оттуда. Из цветочных клумб.

– Понятно. И они же навели.

– Да какое «навели»! Это их Бабка Ежка нам выдала. А у Бабки Ежки все девочки – родня, и через ее контроль, скажем даже, мультифильтровальную сеть, ни змея не проползет, ни бронепоезд не промчится. Там такой у нее но пасаран стоит – так что мы ей доверяем, как подтверждает наш многострадальный парильный стаж…

– А расскажите нам, господин Кретинин.., – начал было Константин, но Санек его перебил:

– Костян, не изобретай велосипеда. Я здесь все прошерстил – чисто. И, увы, снаружи тоже чисто. Всю ночь шел привычый предновогодний ливень, и даже то, что могло бы оставить следы, смыло, как в Кретининских независимых туалетах.

– И все-таки, пусть теперь мне расскажет: не было ли чего подозрительного в поведении Мерзавкина, то есть, господина Мерзликина, может, он чего-то боялся?

– Да ничего он не боялся. Был как всегда: пил, жрал, ржал. Парился мало, но в бассейн плюхался. И щупал баб.

– А как он пропал?

– Непонятно. Был-был, потом – раз! – и нету.

– А кто-нибудь из вас во время его исчезновения никуда не отлучался? Может, обслуживал кто вас, может, домработница или сторож?

– Да никто нас не обслуживал, кроме наших красавиц. И ворота заши-ши-шифрованы. И собак нет. И машины, и байки здесь не проезжали, даже если мы их бы не за-заметили – застряли бы в грязи по самый хвост. Асфальта-то тут до сих пор и нет. А обещали, сволочи. А если обещали, зачем я буду за свои кровные его проложить…

– То есть, Вы хотите сказать, что неожиданно пропавший испарился прямо из ваших тесных дружеских объятий?

– Ну да. Был-был, ел-ел, а потом – трык! – и куда-то побежал. И исчез прямо в п-п-по-оростынях…

– А что Вы имели в виду под словом «трык»?

– Да не знаю. Подумалось, что «трык».

Райкин за рукав потянул Константина в сторонку:

– Костян. что ты к нему привязался? Трык, не трык – видишь, у человека голова болит, ему похмелиться надо. Да и я б не отказался, чтобы сонливость сбросить.

– Видишь ли в чем дело, – затеребил левое ухо Константин (что означало математический анализ свершившихся событий), вот если применить метод свободных ассоциаций (да, Фрейд; но я и у Фрейда кое-что взял для своей рациональной психологии!), то спонтанно выскочившее слово «трык» здесь имеет важное значение! Тебе хорошо знакомо это слово. У нас оно было на слуху, когда мы все работали на Базе вместе с Митрофанычем. Когда он говорил слово «трык»? Во-от: когда рассказывал, как его опять настигла врасплох фобическая диарея. А здесь мы имеем что: Мерзавкин «ел-ел, а потом – трык». Предположим, что у него характерно (от пережора) забурлило в животе. Кретин это услышал, и у него это отложилось в подсознании. И, если действительно у Мерзавкина возникли непреодолимые позывы (а он, судя по интерьерам, эстет), он должен был просто спасаться бегством. чтобы не опозорить себя и не испортить аппетит собравшимся. А так как предбанные туалеты, что как в компасе по четырем сторонам света, оказались по воле случая не слишком далеко от пункта питания или заняты. Значит, он должен для утилизации искать другое и, по-видимому, более отдаленное место. Но поджимает! А значит, медлить нельзя и переодеваться некогда. К тому же, разогревшись после парной, выскочить в простыне на свежий воздух не составляет труда. Скажите, господин Кретинин! Кретинин, Вы где? А, опохмелиться сходили. Ну, это свято. Так вот. Скажите: у Вас на дачном участке есть надворный туалет?

– Обиж-жаешь, командир. – Кретинин уже почти не стоял на ногах. – Ну, конечно! И надворный, и задворный – все есть. Да ты иди сюда! Гля, сколько их здесь. О, было четыре, а стало восемь … Размножаются… Выбирай любой, какой тебе улыбается…

– Кретинин! Мне туалет нужен для другой цели.

– А для какой? Хочешь купить? Так не продается…

– Не хочу. Мне его осмотреть надо.

– И чего ты там хочешь увидеть? Да ладно, ладно, он во-он там. Но я не пойду. Вернее, не дойду. Я пошел баюшки, а вы уж лучше как-то сами. Я вам доверяю, твою мать, – хозяин ударился о дверной косяк и, челночным бегом достигнув софы в одной из комнат отдыха, рухнул поперек софы и отсекся от окружения.

«Надворный» тулет был построен в стиле «Ретро», похоже, еще при прошлых хозяевах и никакими признаками не убеждал, что кто-то в него заходил или не заходил в последние несколько дней. Грязь от дождя это убийственно подтверждала. В самом, так сказать, помещении, валялись потускневшие осенние листья, которые чьи-то ноги принесли сюда и затоптали в неизвестный период.

– Да, в это очко Мерзавкин провалиться никак не мог, слишком узко, – разочарованно промолвил «Коломбо». – Хотя, постой. Я кое-что увидел: свежая грязь на пороге.

– Да это я, – смутился Санек. – Вы там пока любовались обстановкой…

– Нет, Александр, тут что-то не то. А ну, принесите-ка мне что-нибудь подстелить и что-нибудь вроде отвертки или гвоздодера. И перчатки. Лучше рукавицы.

Райкин зашлепал в дом, а Константин с Саньком остались созерцать дырку. Райкин пришлепал назад и протянул все, как просили.

– Надо же, Андрей, не прошло и пяти лет, как ты стал отличать гвоздодер от хоккейной клюшки. Если так и дальше пойдет, годика через три сможешь сам забивать гвозди. А теперь дай мне свою маску. Да не волнуйся, не обслюнявлю – я поверх своей надену, как твой дед из электрички. Все-таки индивидуальные средства защиты дыхательных путей – хорошее изобретение!. И многофункциональное, ух, – поднапружинился Константин, и доска с очком легко спрыгнула с устоявшегося места от одного лишь прикосновения гвоздодера. Под ней на глубине метра полтора красовалась обнаженная многолетняя гадь и испачканная нечистотами простыня, из-под которой торчала пухлая кисть мертвеца.

– А вот теперь без официальной части уже не обойтись. Александр, вызывай своих полицаев. Придется им рассказать все (ну, можно без интимной части про монаду; а можно и с ней – все равно обижаться уже некому). Заодно закинем и про дом этого Бреха.

– Пропали наши денежки! – расстроился Райкин.

– Да не переживай! – успокоил Санек. – Остается еще вдова Мерзликина. У нее явно в запасе миллиончиков пятьдесят еще есть. Ей же интересно будет узнать, кто утопил ее мужа. Заодно можно намекнуть, что, мол, если не найти убийцу, ее может постичь подобная участь. Она, хоть баба и крепкая, возможно, самой смерти и не боится, но смерть для нее должна быть красивой, а не последние часы в чане с г.., да еще с чужим. Если даже не так – Коломбо ее убедит. Он же рациональный психолог! Так что, заказ обеспечен. А мы уже себя отчасти проявили – мы же нашли тело.

– В крайнем случае, он проведет с ней «Горячий стул», – добавил Райкин.

– Да я и так буду продолжать, – пробурчал Константин. – Я не могу бросать начатое. Пусть даже бесплатно.

– Нельзя быть таким бессеребренником, Костян! Любой труд должен оплачиваться. Иначе будет, как с детдомами.

– Это как с детдомами? Кто-то позавидует, что мы бесплатно в выгребные ямы заглядываем?

– А все-таки, Костян, как ты догадался что Мерзликин побежал в надворный туалет?

– Да это очень просто: я поставил на его место себя.

Глава восьмая.

Собравшиеся устроились в Протуберанческом доме Райкина (у него еще в городе была квартира старшего сына, который уехал на заработки в Алжир). И, хоть стояла серая мгла, сад облетел и был весь в коричневом колорите, все равно ощущалась красота и свежий воздух чудного курортного уголка загородого расположения и близости к природе. Луну заменяли множественные уличные фонари, и при них волшебной таинственностью блестели лужи на вымощенных плиткой тротуарах и черном асфальте еще неубитых дорог. Им вторили совсем неслабые по архитектуре и качеству исполнения частные дома с разноцветными окнами и скоропостижно разнаряженные в новогодние атрибуты ели, туи и даже кипарисы. У Райкина здесь было сразу два участка. Он их купил из жадности, чтобы потом, когда вырастут цены, их выгодно продать. Потом из жадности он не стал их продавать, потому что там посадил сад (а где еще не досадил – будет «досаждать»). А потом пришла третья бывшая жена, которая развелась со своим вторым мужем и нажала на больное место первого бывшего: «Андрей! У нас с тобой такие чудесные близнецы, и ты их так любишь! Как тебе будет хорошо с ними жить и видеть их каждый день! Но маленькие дети не смогут жить без мамы. Поэтому отдавай мне половину участка (у тебя все равно их два), а я возьму кредит. Я работаю в банке – мне не откажут. А потом мы вместе вскладчину этот кредит отдадим». Участок был поделен мысленно – без забора по меже, дом воздвигнут за один сезон. Вспомнив почему-то поговорку «Скупой платит дважды», Андрей закусил губу, затянул потуже ремень и принялся работать на две ставки с посильными подработками в разных сферах и частях города и области. В его, так сказать, старый дом, завидя соперницу, стала все чаще наведоваться его вторая бывшая жена и оставаться по неделям там жить вместе с их общим (третьим у Райкина) ребенком – четырнадцатилетнним Олегом. Когда приезжает его первая бывшая жена, Андрей выставляет вторую, а Олега переселяет в дальнюю комнату, чтобы в ближнюю поселить своего второго ребенка – дочь Варвару. Потому что ближняя ближе к папе, а дочь боится темноты.

– Да, когда мой батя служил в космической связи, а я служил в космической разведке, до такой пошлости никто не доходил, – Митрофаныч хлебнул диетического молочка и продолжил: – Люди были высоко нравственными. Если убивали, так пистиком или финкой. На худой конец – свинорезом.

– Да не гони, Ныч! Еще как бывало. Соседка мужу лопатой череп раскроила. А Чикатило? А сколько мы с Саньком, когда операми были, жутиков насмотрелись? А бабки в послевоенные годы немецкое мясо на рынке продавали?

– Стоп! – отрезал Константин – и воцарилась тишина. – Дежурная бригада у Бреха, говоришь, все прошерстила, и ничего нигде не нашла? В туалеты к нему слазили! Давай Санька на связь. Пусть разрешение берет, а мы пойдем и кое-что проверим.

– Ребята, не светите по окнам: дом-то, все-таки опечатан. Засекут – мне пер-вому по голове достанется, – зашептал Санек в мрачном замке исчезнувшего Коли. Конечно, ни у кого он разрешения не спрашивал, только сигнализацию вырубил и по-хамски: перервал на столбе провода. Перерезать не стал – «вдруг догадаются, а это вроде как ветер» («Ну, ты и тупой, Санек!» – не удержался Райкин). – И куда ты, Коломбо, попрешься, если здесь каждый сантиметр…

Фонарики, поставленные на слабый свет, побежали впереди Константина.

– Куда тебя понесло, эй! – заверещал в негодовании кто-то из мужской части состава.

– Отстань от Костика, – громыхнула Наталья. – У него интуиция.

– У него интуиция, а я темноты боюсь. Вдруг расшибемся, здесь так много лишних вещей! – засуетился Райкин.

– Так! Вы мне начинаете мешать, – проговорил предводитель сыскной стаи. – Оставайтесь здесь все, а я пойду один.

– Куда?! – хором вспыхнули остальные.

– Искать подвал.

– Он не здесь, он на террасе. Вход слева. Я там уже был.

– А я, Александр, там еще не был.

Четверо незваных гостей расположились в каминном зале: все в темных одеждах и перчатках, как в кино.

– Не понимаю, зачем они отключили отопление.

– Баран ты, Андрюха. Это не они, это мы отключили. Точнее, я. У Коли здесь все на электричестве.

– И отопление? Это же так дорого, я пробовал. Аж три года, пока счетчик электронный не поставили. И как ловко поставили, гады: на самую макушку столба, и с центральным слежением, и с каким-то хитрым устройством, что и пультами не остановишь, как в прежние времена. Так я и с левой проводкой за свои жалкие сто квадратных метров по восемь тыщ платил, а у этого аж триста. Это, как минимум, двадцать четыре.

– Для него двадцать четыре тыщи, как тебе двадцать копеек. Электричество воздух не сушит, как газ, а у него цветов – полная оранжерея. И безопаснее. С газом – мало ли что, если без присмотра, а он по командировкам и турпутевкам таскался то и дело. Вот и весь секрет. И ничего не холодно, не бряцай. Времени мало прошло, еще остыть не успело. Это ты, Андрюх, от страха трясешься, а не от холода.

– Да ты что на меня наговариваешь? Не помнишь, в каких передрягах мы с тобой бывали? Я сроду никогда ничего не боялся.

– Сам сказал, что боишься темноты.

– Сам ты темнота. Я боюсь по темноте двигаться. Наткнуться боюсь и трамироваться, понял?

– А привидений не боишься?

– Представь себе, не боюсь. Потому что их нет.

– Ребята, кажется, кто-то идет…, – замогильным голосом проговорила Наталья.

Откуда-то сверху послышались едва уловимые шаги. Кто-то шел медленно и крадучись, скрывая звук. Но этот звук все-таки прорывался наружу и становился все ближе.

– А-а-а!!! – заорали друзья-товарищи по прошлой оперативной службе, забыв о конспирации и глядя на высвечиваемый взошедшей луной узорчатый витраж у входящей в холл прямой лестницы. Там четко очерчивалась гигантская фигура без лица и без признаков жизни.

Глава девятая

– Вы что, того, – сказала фигура голосом Константина. – Вы что орете? Вдруг где-то здесь спрятаны электронные «жучки».

– Костян, сучий потрох, мы уж подумали, что это призрак Бреха. Ты почему с другой стороны, без фонаря и сам такой большой и страшный?

– У страха глаза велики. С другой стороны, потому что подвал имеет еще один выход. Ты, Александр, говорил, что все здесь знаешь, как же ты это не просек? А без фонарика – потому что он сел. Еще вопросы будут?

– Будут. Что-нибудь, кроме второго выхода, там есть?

– Есть.

– Ты что, нашел там замурованного Бреха или связанного его по рукам и ногам?

– Первое ближе к истине. У вас фонари посильней, пошли… для уточнения.

– И все-таки, во избежание травм, я останусь здесь. Я в темноте, как хмельной, – попытался сфилонить Райкин.

– Тогда отдавай нам свой фонарь.

– Ну, уж нет! Лучше я пойду с вами. Но, если я все-таки сломаю ногу или чего-нибудь еще, ты, Костян, отдашь мне свою часть аванса!

Подвал был большой и затаренный компотами, маринованными овощами, грибами и массой еще каких-то консервированных деликатесов.

– Ну, и что? – поджал скептически губы Райкин.

– А вы ничего странного не замечаете?

– Не замечаем.

– И вообще, Костян, хорош говорить загадками, а то у нас тоже фонарики издохнут.

– Ладно. Смотрите сюда: вот все баночки покрыты тонким слоем пыли. Видите? Но при внимательном осмотрении оказывается, что не все. Вот эти банки – а их девять штук (и все трехлитровые) – свежие, на них пыли нет. И они, в отличие от остальных, с тушёнкой. И больше тушёнки нет. Спрашивается: а почему больше тушёнки нет и почему этому богатому человеку понадобилось не свежее мясо, а этот полуфабрикат?

– Да может, он ее любит.

– А я терпеть не могу. Поэтому мне это стало непонятно. И я решил посмотреть более внимательно. И вот что увидел, – Константин посветил поверх банки, рядом с крышкой. – Видите?

– Нет, – хором ответили остальные.

– Здесь верх, как и положено, залит жиром. Во всех тушеночных банках есть такой жир. Я когда-то увлекался тушёнкой, и на сборах ее ели. С перловой кашей (с тех пор я как раз и возненавидел и ту, и другую). Так вот. Я никогда не видел, чтобы в тушеночном жиру попадалась зернистость.

– Ну и что?

– А то, что это не свинина, не говядина, не баранина и даже не птичья эта гадость. И, скорее всего, это законсервированное человеческое мясо.

– Ты хочешь сказать, что наш Коля был каннибалом?

– Я хочу сказать, что он не был каннибалом, а в этих баночках как раз и находится в тушёном виде тот, кого мы так тщетно ищем.

– Коломбо, ты в конец охренел! Да если ты нашим ментам такое выдашь – они сами тебя в баночку закатают! Надо ж такую нездоровую фантазию отрастить!

– А давай одну возьмем – и на экспертизу.

– На какую экспертизу?! Нет, ты определенно свихнулся от своих образований.

– Ну, хотя бы ты эту баночку продегустируешь сам. С картошкой. Или намажешь на хлеб.

Даже при тусклом свете аккумуляторных фонариков было заметно, как майор побледнел.

– Да от твоих ужастиков я сам больше тушонку в рот не возьму, – давясь подступающей тошнотой, процедил он.

– Тогда давай искать кости.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.