Евгений Кузнецов
Жизнь, Живи!

Тысячелетию Ярославля

Первая глава

Сначала скажу всё.

Я – просто я.

А слова эти я узнал потом.

Я в колыбели. И я – словно одно само зрение. Я даже не знаю, что я смотрю через глаза. Я вообще не ведаю, что у меня есть… какое-то тельце… Белые простыни окружают. И лицо, почему-то уже знакомое, – пугая?.. радуя?.. – иногда нависает надо мною.

Слышать, такого не знаю, ничего не слышу – даже, конечно, и крика моего, младенца, тела.

И я – отчетливо:

–– Куда же я попал?!..

Проговорил.

Сам себе.

Спохватился… Воскликнул…

На каком языке?..

Но – первое, что в моей жизни… в жизни моей… первое, что вообще ощутил-подумал-сказал.

С этим настроением – в таком состоянии: куда я попал? – я и живу.

А все и всё вокруг, вижу, лишь отвлекают меня от этой моей исконной озабоченности.

И прежде всего – я сам себя, забываясь.

Я – словно капля, которая капнула тогда в тело, которое и сделалось моим.

Которая капнула – в жизнь.

Вот в эту.

…Страшное самое, как слышу, что меня когда-то не будет? – Но тогда несоизмеримо страшнее казалось бы то, что меня до рождения – не было! Ведь сколько-то, если и впрямь ограниченно, пожив, я (по крайней мере!..) видел солнце, дождь, лес… я дышал, любил, писал…

Но я – я.

Радостно если хоть что-то – так уж одно лишь то, что я это точно знаю.

И – только радость.

Я был всегда.

Как-то.

Где-то же был, раз – попал!

Это и хотел я прежде всего сказать.

Мне.

Обо мне.

То есть, как явно ощущаю, – чему-то разом всему.

ВСЕМУ.

Потому и для того и просилась речь.

-– Жизнь это отдавание!

Вот слово, которое – само.

Пятнышко-то дыхания… среди бела дня… одно лишь и было…

–– Отдавание!

Иначе – а иначе и не бывает.

Глядел и гляжу: красивым, богатым, прославленным мечтает ли кто быть или стать – он жаждет отдавать, он рвётся отдавать!..

Хотя бы и я вот сейчас – бродя всего-навсего по комнатной ночи.

Верно, верно.

Живой каждый и всякий – чем он непременно, беспрестанно и усердно, собственно, занят? – Да отдаванием. Отдаванием всего, что у него в жизни ни есть.

Калорий, денег, времени… движимости той и недвижимости… спермы, гения, пота… волос, зубов, крови…

Ну и самой своей жизни.

Только этим все и заняты.

Вздох за вздохом, пульс за пульсом, миг за мигом…

Кулак за кулаком, поцелуй за поцелуем, крест за крестом!..

Да и всё-то живое, покуда живое, – то же и так же: дерево – лист за листом, птица – взмах за взмахом, ещё – перо за пером, зверь – прыжок за прыжком и клок за клоком.

–– Все вершат Отдавание!

В конечном… бесконечном итоге… безитожном…

Лезет пигмей по стволу; его дело – лезть… Падает плод с кроны; его дело – падать… Барабанит вон интеллект на компьютере… да ещё и томится, опахнутый миновавшими его бёдрами.

Примеры – безумие примеров.

Дыхание то… спасительное!

И будто я теперь – с некоего облака:

–– Живёт, живёт жизнь!..

Девочка та вчера – словно растворена она теперь во всём воздухе, в любом пространстве, будто стала она для меня… ароматом моей комнаты, целого города, ароматом всей Вселенной.

Было, было…

Лицо свое девочка приблизила снаружи к стеклу – и всего-то: я её изнутри магазина вижу, а она меня – нет; и смешно, и тревожно. (Ей безделушку, что ли, какую-то бы на витрине.)

А я – словно очнулся…

Притом – от многолетия и беспутности.

Пятнышко… Родилось на стекле… Кружок полупрозрачный матовый… От её дыхания…

Она – отдавала своё тепло! Отдавала стеклу – и всей Вселенной – свою теплоту… и растворённую в этой теплоте свою влагу.

–– Я, не видимый всеми, видел!

И сию, ночью, минуту – одарённый – никак не могу обойтись без этого… без этого, которое – это, слова:

–– Бог.

…Шёл потом, дыша, ногами моими по улицам города, смотрел глазами моими на живых людей и на живых собак… Спал потом, наверное – дыша, вот на этой смятой постели… Но всё уже, чувствовал, – с обновлённым сердцебиением.

Загадка загадалась – и этим… разгадалась.

Искалось лишь, ощущал, слово.

И – вот:

–– Жизнь! Это! Отдавание!

Само метание моё теперь по комнате, сама горячность моя в теле, сам порыв меня из меня.

Единственно верное сейчас говорю – будто никогда в жизни ничего не говорил.

И я как-то…

–– Правдиво беспокоен!

–– "Я здесь".

Здесь?..

Да, я как никогда сейчас здесь.

То есть: у самого истока невидимого, но ощутимого разума, Разума.

И – торжественность вокруг.

И торжество – во мне.

…Зашуршал под окном оранжевый осторожный свет такси – кто-то что-то кому-то отдаёт!.. В эти четыре тёмные часа.

В мои, в мои.

–– Я это ясность и новость.

–– "Здесь. Здесь".

Любовь это призыв.

Посылание призыва и восприятие призыва.

В тот вечер я, как всегда на людях, был слегка скованно раздражён.

Говорили о знакомых и о знакомых книгах. То есть, конечно, попросту болтали.

С людьми, прежде всего, скучно. Они всё узнают друг от друга. А не каждый сам от себя.

Поэтому и хорошо, что все пили, – и можно было мне пить.

Как и при любом общении, я затаённо и гневно ощущал своё, моё, обычное: чего-то всем от меня надо!..

Летя привычно в бездну моей искренности, мне, признаться, любому собеседнику и любой аудитории – кто бы знал! – сначала так и хочется выпалить в глаза:

–– У меня всё есть!

А – собеседнице?..

В компании той разбитной она одна… иноземно молчала.

И с ужасом, тем – первым, я ощутил, что она сейчас обо всём, что тут видит и слышит, судит… по моим глазам. И если мы посматривали друг на друга – то словно бы каждый раз знакомились заново.

И казалось мне уже грехом сказать ей, опытно и брезгливо, взглядом:

–– Да с какой стати!

Наоборот: с первого мига её присутствия рядом… не хотелось, по моей природной мечтательности, ни у кого ничего о ней спрашивать.

–– Павел.

–– Даша.

Плавная, осторожная…

Люди когда слишком близко возле меня, состояние моё обычное – стыд и возмущение. Стыд – за то, что у меня есть глаза, уши, руки, желудок и прочие органы и члены… И – возмущение: оттого что они, люди, обо мне полагают, будто это всё – для них!..

–– Но я уже служу.

–– "Занят".

–– Стыдно просить! Стыдно принимать!

–– "Желать. Благодарить".

Ведь если и просят, то, по сути, не меня о чём-то, а – что-то моё!.. Если и предлагают – то не что-то своё, а, по сути, – себя… для чего-то моего!..

Я же, как недавно-то понял, постоянно, всю жизнь, пекусь не о том, что и как у кого взять. А – как отдать. Притом…

–– Невидимому как бы чему-то, но…

–– "Явному".

И я нервничаю, когда общаюсь.

И потому пью.

(Вообще, точнее бы говорить: "Я сказал мне". Вопреки-то общепринятому так называемому. "Я встал на мои ноги". – Как правдиво!.. Разве что, пусть, о рубашке: "Я надел свою рубашку".)

Пил в тот раз, правда, забыв, что пью вино.

–– Неужели?.. Неужели?..

Испуганными – оттого, что я очутился, будто лишь сегодня, на этом свете… большими, как ошалело ощущал, моими глазами… я смотрел сквозь невидимый воздух… на эту женщину… с громким редким стуком изнутри в мою грудь… и, корёжа и улаживая что-то во мне, отнюдь не исподволь понимал… что именно через неё, через эту женщину… я как раз и мог бы пересылать что-то очень ценное моё, даже, может, всего целиком меня… пересылать тому всему-то – всему, Всему!..

Чего постоянно, кстати, и ожидает от меня это самое Всё.

И это, сию минуту, требовательная реальность.

–– Неужели… придется?..

Я, моим телом и самим мною, ощутил: она – это вот её кожа, цвета кожи загорелой, сколько-то прозрачная, видная только на её лице, шее и кистях рук… и спрятанная под этой кожей собственно она сама, которая лишь выглядывает из-под этого покрывала… Её доступные пока только… дышащие глаза, видящий рот, слышащие ноздри… говорили мне, что они – до меня!.. До меня!..

И я разоблачённо вспомнил, что ведь и у меня есть пальцы рук – если бы для её кожи, и глаза – для её глаз…

Гам и толкотня вокруг были – где-то.

И говорилось из близкого пространства мне: вот ты, вот я, вот я, вот ты, и уже нельзя сказать (сколько бы я ни пил), что эти самые "вот" и "вот" не какие-то особенные.

И слышалось мною:

–– Я красива и свободна. И ты это знаешь. Так в чём же дело?.. И ты то же и так же. Я ведь это знаю. И ты знаешь, что я знаю. Так в чём же, наконец, дело?!..

Потом – шли. Уже вдвоём.

И брались откуда-то на мой язык глупости.

Проводил, то есть, её домой по-настоящему.

Шёл ночью к себе как-то особенно легко и трезво!..

Я, прежде всего, да, я… Я, далее, прежде всего, живой. И не признаешь, что ты не живой и что не желаешь состоять живым… Я, далее сразу, – мужчина!.. И не признаешь, что, значит, есть ещё и женщины и что они – по поводу меня…

Даша… Или как её?.. Даша.

…И – пришла.

Сама! Сама!

Ко мне. В комнату. На следующий же день вечером.

Снимать с женских плеч пальто – словно бы… на что-то решаться.

Мне страшно захотелось выпить.

А она сразу и выставила.

По первой выпили торопливо: стоя и смеясь.

Вчерашний вечер словно бы продолжился.

Даша, хотя тут впервые, смело нашла в транзисторе музыку, которая бы – для неё.

Танцевала. Она. Передо мною. С улыбкой.

Вся – стройная, плавная.

И выпивали мы сейчас, повторяя, значит, для её танца…

Я ощутил, что краснею… от банальности замеченной действительности.

Но – словно нитка в иголку была уже вдета. Самим мною. Признавшим: именно через неё будешь отдавать!..

Все-то меня сватают и сводят. И друзья, и ситуации.

Но: пусть красивая и умная, добрая и чистая – прихотливо ёжится во мне моя свобода:

–– Не желаю жить даже избирательно!

Если… предрешено.

Почему я должен её видеть? Тем более – на неё постоянно или хотя бы часто смотреть… Почему я должен к ней прикасаться, тем более – с нею целоваться? Почему я должен прижимать её голое тело к моему голому телу? Почему я должен… влагать в неё?..

Почему – именно её, на неё, с нею?!..

Вообще, вообще – почему я должен быть так?..

Зачем – зачем, в конце концов, мне жить так? Тогда как я ощущаю, что призван быть и жить…

Жить и быть – поражённым: пойманно и посланно призванным!..

–– А сию минуту… разве не это?..

Я, радостно тоскуя, что у меня в будущем теперь уже не будет… очередной большой доли целомудренного будущего… почему-то для чего-то выпил ещё…

А она – всё она…

Я терпеть не могу танцевать. Шевелиться условно для меня постыдно. (Она словно бы знала об этом заранее.) Мне спокойней двигаться как угодно содержательно, а не фигурно. Но смотреть на танцующих умело – моё наслаждение.

Танцующий – словно он, с первого взмаха рук, ощутил и признал вокруг себя некий невидимый мир, вошёл, запрыгнул в него – и, двигаясь небуднично, шарит, разведывает в нём о нём… и, заодно, о самом себе.

Я видел её, танцующую, всю, хотя и смотрел только в её глаза.

Она же – только в мои.

Танец её, между тем, стал таков – что в ладони её оказалось чайное блюдце… потом в обеих оно её ладонях… в другой оно ладони… Высоко над её головой блюдце замедлилось и… сделалось атрибутом танца… оригинальным…

Блюдце стало самостоятельно!.. Очень недолго.

Звук осколков всегда возмутителен.

А она всё танцевала. Правда, чуть медленнее.

Под нетерпеливую свою… её музыку.

Блюдце, целиковое, опять было над её головой…

Дверца моего посудного шкафчика, что на стене над моим холодильником, была открыта.

Музыка, не меняя мелодии, сама сделалась злая и будто бы даже в другой комнате… так как тут были… совсем другие звуки.

Блюдце, снова целое, было над нею…

Я вмиг – поняв, что это нужно сделать именно вмиг, – перепроверил себя, меня: походка обычная моя – простая и лёгкая, и если б я пошёл куда глаза глядят, то всё бы шёл и шёл и никогда не устал… настроение обычное моё – простое и… не "и", а – «но»!.. но самостоятельное… чуть же рядом любой кто…

Блюдце – словно бы было всё одно и то же и уже ко всему… привыкло.

–– Да с какой стати?!..

Я, одарённый, встал.

Сам. Сам!

Со слезами.

Она, дождавшись, опустила руки.

С тех пор люблю её и целовать её.

В ту же полночь приступил так.

–– Природе потребовалось зачем-то, чтобы она, Природа, была… и чтобы в ней были люди… и даже мысли людей… о… о важности… времени…

От страха – так я тогда был на пределе искренности.

–– "И не введи во искушение…" Но… разве в искушение вводит… Он?!..

Её голос был новый, домашний… Вернее – настоящий… Такой, что потом уже не сказать, что его не слышал.

(Слушает ли она меня, я не знал… Не помню, конечно, ни единого её слова, кроме смеха…)

Мы оба уже были… целиком чистые.

–– И почему просьба… к Нему?.. Вот Он сотворил всё… Всё!.. И вдруг… явился дьявол… Его-то в таком случае… кто сотворил?!..

Самое время было, значит, это всё понимать…

И я, чтобы стать ещё свободнее, стал ещё свободнее.

(Авторучку – это первое, что она мне вскоре подарила.)

Легче мне бывает, если я вижу, что меня оскорбляют намеренно.

А то ведь недавно:

–– Как жизнь?

Будто я что-то от кого-то таю… будто кто-то стоит того, чтобы я от него чего-то таил… будто я хочу или должен усиливаться, чтобы что-то от кого-то таить!..

Тем более: он мне давнишний добрый приятель.

Я сказал подчеркнуто доверительно:

–– Мои родители тебя любят.

Он и на самом деле, оказалось, видел во внешности лишь внешность.

Дёрнул головой, лицо к потолку, – отстранённо и как бы глянув на огромной-то площади через бесчисленные головы; инстинкт уж, значит, быть начеку, чуть что касается его как депутата Госдумы.

Он изменился!..

А именно: изменил себе. А именно: счёл необходимым себя изменить.

Впрочем… стал или был?..

Смотрю.

Сжатыми кулаками крутит у груди одним вокруг другого – говоря или готовясь сказать.

–– Валяюсь в снегу! – ответил я наконец по существу. И уже – безоглядно раскованно.

–– В смысле?

–– Когда в деревне парюсь в бане.

–– А-а!..

А он на что продумал?..

И главное – новая привычка: он неожиданно и как-то истово глазами его вытаращенными… вперивается вдруг в мои глаза… на несколько мгновений…

Это было, по мне, даже чуть забавно: словно я призрак, который вот-вот растает.

На самом же деле – в конечном счёте взгляд его такой, полуиспуганный, выражает:

–– Стоишь ты тут передо мной, говоришь вот со мною… А признаёшь ли ты, что я в жизни что называется добился?! Добился всерьёз. Безусловно. Добился того, чего вообще редко кому удается добиваться. Всё остальное в жизни, кроме этого моего достижения, всего-навсего разговоры, пусть хоть какие заумные. То ли дело: добился! Добился я заслуженно, честно. Признаёшь ли ты это?!..

Прочитав его такое выражение, я понял вмиг: мне у него… нечего спросить и не о чем узнать. Всерьёз-то. И если встреча наша хороша, то тем, что коротка.

Я, не отводя, однако, ни на секунду глаз, продолжал вести себя с ним подчёркнуто заправски.

–– Раз встретились, вот тебе моя книга.

Машинально, как всегда, махал автограф.

Он взял – принял церемонно.

–– Спасибо. Отдам Зое. Она так. Прочтёт и скажет. Вещь или не вещь.

Чуть не брякнул я вслух: "Ай да!.."

И, забывшись-таки, продолжительно проговорил ему глазами в глаза:

–– Да уж, без Зои Батьковны Воробьёвой Павлушке Серафимову никуды!

Что же: как и всегда, не боялся, кто что поймет.

Жену его я, и правда, никогда не видывал.

Был он когда-то, Саня, для всех, Воробьёв, исправный сотрудник районной газеты; ходил (как и я тогда) в "начинающих". Но был каким-то, по слухам, ретивым: якобы, аж "на крючке", как в те времена изъяснялись, у "абэвэгэдэ"!..

Очарователен же тогда был искренно и отборно: приветливый, доброжелательный, чуткий, даже нежный; одно его, помню, присутствие, даже одно его имя: Саня, Саня! Воробьёв!.. – всех ободряло и умиротворяло.

Встреча теперешняя была беглая. Ценная лишь для случая и времени.

И я – уже ждал…

–– Что ты думаешь о вступлении в нашу партию?

Вот: нападение на мой дух!..

–– Я сам партия.

–– В смысле?

Глаза его были… по-прежнему безнадёжны.

Пауза стала противоречивая.

В "нашу"!.. А партий в стране, говорят, не один десяток!.. "Что ты думаешь?"!.. Будто я уж обязан думать непременно на эту тему, да ещё именно о партиях, да ещё именно о какой-то "нашей"!..

Вслух я повторил:

–– Писатель настоящий сам суть партия.

–– В смысле?

–– В смысле: со знаком восклицания.

–– Э-э… В смысле?..

–– Победа.

–– А-а…

Я, возбуждённый, даже увлёкся:

–– И ещё: версия реальности.

–– Ага!

Понял не понял?..

Такова была на этот раз замеченная мною действительность.

Реальность же, которой не было, – то есть которая была, но её никто явно не видел, так что её как бы и не было, – была такова.

–– Я, депутат, да ещё и с дипломом журналиста, да ещё кто в гуще политики, понимаю – понимаю, что если партий несколько, притом – много, и все – столь разные, то не может же быть, чтобы все они до единой в самом деле желали всему населению страны, столь же разному, добра… а если – даже если все того желают, то не может же быть, раз партии такие разные, что все их цели одинаково верны и достижимы… И я, член фракции такой-то партии, понимаю – понимаю, что не может же быть так, что именно цели нашей партии в самом деле и благие, и верные, и достижимые… Я понимаю и то, что всякий из населения это понимает или, если захочет, сможет понять… И я, гражданин самый обычный, понимаю – понимаю, что будь я членом какой другой партии, я бы, возможно, – в чем и суть! – не стал в ней одним из лидеров, как теперь в нашей, и не был бы, значит, депутатом в Думе… Был бы я, человек самый обыкновенный, сотрудником обыкновенным каким-нибудь газеты какой-нибудь… с зарплатой какой-нибудь и с именем каким-нибудь… Я это всё понимаю, понимаю, понимаю!..

Но – это была реальность, которой не было.

Мне стало жаль… каких-то других, многих…

Я, однако, всего лишь миролюбиво заземлился:

–– Мне на политическую тему нечего сказать.

–– Разве?

–– Разве одно! За свободу я благодарить никого не обязан, а за отсутствие свободы имею право кого стоит проклясть.

–– Ого!

–– Притом если ещё будет у меня таковое настроение.

–– Вот! – подхватил он.

Закрутил кулаками – будто гнул тугую проволоку.

–– Ты устранился!

–– Да как сказать…

–– Ты не боец!

–– Только сам с собой.

Кулаки у него, право…

–– Слыхал, что сказал вчера по телику эта блядь?

Мне стало скучно.

Раньше он не матерился… Да и теперь: не пьёт, не курит.

–– А наша партия для людей!

Молчать стало нетактично.

–– Боритесь, значит, за повышение благополучия? Но ведь это насилие. Очередное. Просто своеобразное. У нас, по опросам, больше половины мечтает похудеть. Что им в этом мешает?..

Я поперхнулся… (От насилия общения…)

–– Уберите-ка лучше по всей стране со всех площадей все памятники с думающим за всех лбом. Вот что насущно.

Мне сделалось, как всегда в горячности, размагниченно-пусто.

Он же – нетерпеливо опять своё, его:

–– Народ меня выбрал…

–– Я тебя выбрал!

Рявкнулось это "я".

Он дёрнул головой… но уже – сосредоточенно…

Красным стало его лицо.

Естественно. Памятливо. Ранимо.

И – беззащитно.

Он испугался.

Говорили, впрочем, наедине и за дверью закрытой.

В смысле: не в прямом эфире.

Не было словно в мире чего-то вовсе – и вот оно сделалось правилом.

Разве раньше никогда я не видывал парка на окне, разве сам я, ребёнок и взрослый, ни разу не дышал на стекло?..

Живое суть живое, и покуда оно живое…

–– Как не знал я этого тыщу лет!

Самого понятного.

Покуда люди живые, у людей одна забота: лишь бы! А именно: лишь бы им – говорить, орать, петь… целоваться, обниматься, содрогаться… лишь бы – подарить, послать, посвятить… сбыть, столкнуть, сбросить… продать, прожить, пропить… лишь бы им – растратить, расточить, растранжирить.

Всё – отдать.

И все силы отдать – чтобы всё отдать.

И даже запастись отдаванием вширь и впредь: брызжут им ныне даже в космос.

Не посоветовавшись…

Да, кстати, кстати!

–– Со мной!

–– "Не новость".

Люди направляют в космос свои телескопы, аппараты и мысли – и как бы отвлекаются… от самих себя. Человек современный (как он сам себя величает) живёт в состоянии полёта разума в космос. Вместо жизни…

Да! Да!

–– Вместо жизни в состоянии полёта разума из космоса!

Пора бы живому… увидеть жизнь со стороны.

Со стороны, может быть… даже Сверх-Жизни.

Жизнь это жизнь, а жизнь это – отдавание.

–– Крик мой даже этот!

–– "Я здесь, здесь".

И – способны ли те, летящие, на эту цель, если они не живут с этой целью?..

Так и хочется догадливо выпалить:

–– Человечество в беде: оно летит в космос!

Но надо быть к нему, к человечеству, ещё строже.

Да вот бы я – космонавт, астронавт! И – в полёте! И – отдалился. То есть… Невыразимо. Солнце само мне – точка еле видимая. И вокруг… Да нет там никакого "вокруг"!.. И нету там этого самого "там"!.. Но пусть – отдалился… И жду слов… как всегда… откуда-то… Но – тёмная глубина…

–– Нет! Это невыносимо!..

Невозможно. Противно. Попросту…

–– Неразумно.

Ой… Ну да всё-таки вот бы я… пусть! пусть!.. космонавт. Какой-то скафандр, что ли, какие-то приборы… Для каких-то целей… Та-ак… А вот бы!.. А вот бы в таком-то отдалении я… и не стал бы делать никаких экспериментов! Во как!.. Потому что – в таковой-то невесомости… и весомости разума – оказалось бы – да, оказалось! – что главный, главнейший эксперимент уже, уже совершён и завершён!

Ибо я отдалился… в определённое своё, моё, состояние.

Ибо я там и тогда бы воскликнул:

–– Зачем?!..

Наверняка бы так.

Самый ведь живой вопрос для самого живого живого – для мысли – это вопрос: "Зачем?".

Узнать чтоб это, разве и стоило бы отдаляться.

Смотрел бы я. В иллюминатор-то. Возле точки той, которая по терминологии Солнце… неужто есть ещё… какая-то Земля?!.. Где есть цветы и птицы, трава и волны, ветер и дождь, музыка и любовь.

Так вот.

Если есть.

То – зачем они?!..

О-ой, страшно…

–– Расстояние это проклятие!

Нет, не так…

Что такое "тоска"?..

–– Тоска это когда Землю даже не видно!

Все остальные чувства это грусть на Земле.

Эта – вот уж настоящая! – тоска у человечества, может и верно, – разве ещё впереди?..

Итак, вот бы я в отдалении. (В самом ненужном: иноземном.)

Возвращусь не возвращусь – зачем этой Глубокой Темноте эта самая живая Земля?..

–– Господи, зачем?!..

Но и это не всё.

Земляне, инопланетяне, человеки те снежные, тарелки те неопознанные, зоны те аномальные, иные те параллельные, как их, жизни формы – все они, вместе и врозь, – за-чем?..

Планета летит, ветер горит… марсиане разные соседствуют… я брожу по комнате бессонной – и разве есть что-то общее?..

Значит, и то, и другое, и пятое, и десятое – нужно! Тёмной Глубине нужно!

Тёмный космос, и ближний, и дальний, – холодный, да, говорят, ещё и какой-то "молчаливый". Не для того же ему эта самая, например, земная живность, чтоб на неё любоваться. Но – чтобы ею как-то пользоваться. То есть… чтобы с неё как-то побрать! Побрать что-то особенное. То, что даёт только жизнь. А удел жизни – соответственно – выделение и отдавание этого особенного. Это и есть её, Живой Земли, судьба. Работа. Функция. Назначение.

Почему, когда и как жизнь, вопрос, на Земле возникла и менялась? – Но зачем явилось на Земле хотя бы единое пятнышко жизни?..

–– Зачем?!..

–– "Затем".

Да, уж знаю…

Случайность? – Зачем Вселенной потребна именно таковая случайность?

Значит, у этого "затем" есть то, что люди называют словами "задача" и "цель". А они, задачи и цели, всегда в том виде, который люди называют словом "мысль".

Значит, жизнь на Земле стала быть по воле Мысли!

Просто человеческая мысль – с маленькой буквы.

И ежели листочек то зеленеет, то падает, птички то клюют, то гнездятся… тарелки те то появляются, то пропадают… и я – или сплю, или бодрствую – то это всё в самом деле Вселенной угодно.

Значит, Мысль пронизывает всю Вселенную!

–– Зря ли я смотрю…

Луна обращена к Земле одной и той же стороной. И обе вращаются… А для того и вращаются!.. Разве у разумных существ, у людей, на это одна отговорка: совпадение? Разве это – не следствие Мысли?..

Жизнь есть жизнь замышленная, задуманная.

По Мысли требовательной Вселенной.

И надо – отдавать.

–– Хотя бы напропалую расточать!

Человек всегда-то делает то, что можно, и – потому что можно.

Люди летят в космос, потому что изобрели реактивный двигатель – ну и новую возможность отдавать: сжигать жизни, деньги и горючее.

–– Люди это безумцы!

Да, прежде всего.

Исключительно ведь о себе они, из всего живого, сочинили такое слово.

Живущие без полёта мысли из Космоса.

Потугам их оправдание, впрочем, есть.

Лишь бы – отдать!

–– А я?!..

–– "Ты".

Да, разве что в одиночестве…

Но, но…

Никуда мне не деться!

Земля подо мною вращается не бездумно, я же ощущаю.

Поэтому…

–– Покуда живой я…

–– "Здесь. Признал".

–– Покуда я живой, у меня одна забота.

–– "Здесь. Смелость".

–– Я же ощущаю.

–– "Смелость".

–– Понимать, что я что-то должен понять.

–– "Ты".

И – что бы уже ни понял! – понимать, что я снова и снова что-то должен понять.

И – сколько бы кто другой ни понял! – дальше и дальше понимать.

–– Надо идти!

–– "Иди".

Вот-вот…

Недавно же была издана моя книга, только начал ведь я… раздавать, раздаривать, распродавать мою последнюю книгу…

–– Что же получается, надо писать новый роман?!

Как жизнь есть на самом деле жизнь.

И – будто я никогда ничего не писал…

…За окном, где-то в объёме пустого города, – тук-тук-тук… впервые сегодня застучал аккуратный мастерок по кирпичу: постучался в будущее – дом тот был ещё в мечтательных чертежах.

Будущее и есть будущее, знаю по себе: новое – неизбежно.

Ведь опять утро, и я – в нём.

Вторая глава

Счастье – это когда я… не могу не быть.

Смотря кто и каков я.

Не могу не быть мужчиной. Если им родился. Не могу не бодрствовать. Если не спится. Не могу, иной раз, не напевать. Само поётся. Не могу не писать. Само пишется. Не могу рукопись не черкать. Рука рыщет и правит.

Не могу, то есть, не быть тем, кто я есть.

Минута понимания этого суть первая минута счастья.

Счастье: когда я таков, каков я есть безоглядно.

И, между прочим, реально свободный.

–– Я всегда дома!

Я, главное, не могу не быть беспрерывно – при участии. (Слово-то – созвучное!..) При участии моём в чём-то важном.

–– Самом важном!

–– "Ощущаешь".

Помню же:

–– Миг рождения есть миг прозрения.

–– "Наоборот".

Да-да, конечно…

В детстве, помню, мне приснился сон, где было как бы то, что… до самого этого моего детства. Я, мальчик, лежу в какой-то коляске удобной, а её как-то тащат, играя, другие дети… Я, в полудрёме сладкой, приоткрываю глаза: надо мною – что и есть главное событие в этом сне! – голубое ветреное небо… ветви березовые летние… легко и вольно колышутся… солнышко в этой густой листве слово бы заплутало… пестрые яркие лучики-паутинки сквозят в зелёной мятежной кутерьме…

Детство – это научение формулировать. И прежде всего – самое важное. (Наряду с тем, что мне внушают со стороны…)

А уж с отрочества – лишь бы самое важное в жизни делать, а именно – самое любимое. Ведь если оно не любимое, то какое же оно самое важное!.. Любимое, конечно, – именно мною, так как только тогда видно, что я делаю лично, сам. Самое раннее, что помню, – только бы мастерить, изобретать. Но при этом отвлекает уже некая сладость и горесть – догадываться, рассекречивать… саму жизнь. (Чем заразило даже беглое чтение классики…)

С юности: профессию иметь – заранее любимую. Но такая… уже есть – читать книги!.. И уж если не она, то, по крайней мере, где бы я, опять же, – все сам! И если таких не одна… Так самую важную из них! Где исключительно от меня всё зависит.

Философом! – Что я думаю о том, о чём думаю именно я.

Но не пройдёт ли жизнь мимо меня?.. Тем более, слышу, мне все: пользу приносить!.. Вот бы и вмешаться активно. И – со своим "я".

Тогда – следователем! – Чтоб рассекречивать в жизни самое секретное – добро и зло в людях. Тем более, если кто в моё дело (понятно: в уголовное-то) сунется, так я и об этом точно так же, добро или зло, узнаю: явно или догадливо… И что же: окончил университет и работал следователем несколько лет. И нравилось.

Работал как только можно аккуратно: и с точки зрения закона, и – по добросовестности.

А это потому так, может быть… чтоб отвлечь себя, меня, от моей тайной, наверняка – судьбоносной… большой, огромной… досады.

–– Не самое важное!..

Да, не самое всё-таки важное из всего важного делаю!..

Вот веду я дело; прилежно и честно. А рядом с этим одним делом – несколько приостановленных: нераскрытые, так сказать, деяния… Вот я конкретно привлекаю кого-то к ответственности; прилежно-то и честно; проще говоря – сажаю в тюрьму. Но усвоено же мною хрестоматийное: латентная преступность. То есть – не зарегистрированная даже. Она соотносится с моими десятками уголовных, законченных и незаконченных, по принципу айсберга: лишь малая часть преступлений видима – а миллионы на миллионы никому, кроме злодеев и их жертв, вообще никогда не были и не будут известны…

Следователю одно утешение: если он просто порядочный человек – честь и зарплата, если он особенно светлая или особенно тёмная личность – ещё и азарт и анализ.

–– Я никогда не делал выводов, я их ненароком находил.

Я расследую преступления – но их может расследовать так же или даже лучше и любой, с образованием и желанием, другой…

А вот расследовать… самого себя – мною меня! – кто на это?!..

Зато от этой крайней досады, тем более – никому не ведомой, я стал, будто зажатый в угол, бешено смекать…

И – писать!..

Точней бы сказать: опять же – читать, но уже… самого себя, меня.

Писал рассказы: всё – о душе, о душе и – по большому счёту.

–– Иного счёта я для себя и не признаю.

Кто бы в милиции знал, что иногда печатает моя – служебная! – машинка!

Писал поначалу – всё черкал, черкал… Словно бы… Словно бы сцарапывал краску на каком-то секретном штрихкоде… Одному мне должному быть известному.

Но всё выходило: пишу – о ком-то, кто как бы за какой-то стеной…

И один раз, в одну ночь, помню даже – в зимнюю, я стал писать так – так, что лицо моё горело!

От стыда.

За искренность.

В любви.

Я пылал от каждого записанного мною слова.

А прочтёт ли кто – и не думалось.

Само собой разумелось иное: знала о чувстве моём – вся Вселенная!

Даже будто и не замечал, что я теперь его, моё чувство, выражаю в словах.

Тем более, слова эти – словно бы кто мне диктовал.

Так что я просто записывал.

Улыбаясь.

Так вот.

Кто же ещё?..

Иначе не могу и выразить.

Бог! – Лишь Бог знал все мои тайные мысли и чувства и видел мои пробные старания. Он же, в одобрение, и творил во мне все мои подвиги – к искренности абсолютной.

И – наконец.

Бог сказал мне:

–– Ты не будешь писать уголовные дела, ты будешь писать книги.

Оттуда и сейчас – постоянное ожидание чего-то на горизонте…

Того неизбывного, что – с пелёнок.

И есть ли состояние (и занятие) в жизни ещё более самостоятельное?!..

Впрочем, слово "писатель"…

–– О тех, каких много…

–– "Признался".

Да. Я ведь и раньше уже записывал – что-то записывал в тетрадь толстую, солидную и – тайную, секретную…

Дневник!

С чего бы тогда уж это-то? – А читал книги: открою лишь классиков – и праздничное во мне настроение!.. Как от музыки.

Слеза словно чья-то, раз капнутая на лист бумаги, век не просыхает. Сладкая или горькая. И можно взять её, как бусинку, пальцами… и покатать в ладони… и унести… и держать при себе…

И сколь же был счастлив – явно ощущал я при таком чтении – тот, кто источал себя на бумагу!.. Недаром же он совершил это так откровенно, старательно, благолепно!..

Нет, конечно, нет на белом свете более счастливого – и, значит, более важного поприща: запечатлеть на бумаге своё чувство и мысль.

Так отдаться же самому важному – целиком!

Не в укромных строчках – а в распахнутых страницах.

И если уж я ощущаю, что письмо – самоё важное дело в мире, ничего другое я попросту делать не могу.

–– Ведь первое дело в жизни это вдохнуть.

–– "И выдохнуть".

Я бросил профессию, а с нею – диплом, и конечно – тот город…

…Я всегда и везде – я.

В лесу с грибами и в автобусе на шоссе дальнем со мною записная книжка.

И мне бы только… Ну, чего ещё?! – Чтобы никого не было рядом…

То есть – комнату бы, комнатку, комнатуху. Пусть даже, как теперь, в "коридорке". Такая тогда подвернулась случайно: друг-то один, юрист, подался сразу не в «уголовники», как я, а в «хозяйственники".

А работать – лишь заради куска хлеба. И конечно же, там, где можно писать. – Поначалу – сторожем! – Это уж я подсмотрел у новых друзей.

С тех пор зато я словно праща. Неисточимо заряжённая… беспрерывно вращается… неумолимо мечет…

И может ли кто её остановить?

В поиске и говорении самого важного.

Ведь в этом – в делании главного, – смотрю и вижу, вокруг – целина.

–– Я там, где никого нет!

На самую тонкую мудрость времени и на самые дерзкие фантазии прогресса у меня всего-навсего, для начала, один, но неуемный вопрос:

–– А почему я стану… счастливее?

А что, разве не такую цель ставили перед собою все и всяческие мудрецы и учёные?!.. Тогда – какую?!.. И, главное, кто – кто они, в таком случае, эти знающие и мудрые?!..

Но Отдавание – вот уж подлинно – неопознанное! – так и прёт из человечества. Во всём, смотрю, ныне придуманы конкурсы и премии.

–– Но нет же премии в области счастья!

–– «Каждый отдает своё.»

Я иду туда, где никого нет и не было.

Механизмы изощрённые все и уже те гуманоиды, и уже те нано-технологии – освободить человека от труда?..

–– Но освободить… для чего?!..

–– "Здесь. Лишь бы".

Да, нынче вокруг именно пустыня.

Один ум, ну, освободит миллионы голов и рук, но – для какого, для какого именно занятия?!..

Без ответа на этот вопрос – разве достижение мысли есть достижение?!.. Есть? – Тогда – чьё? Каких сил?..

…Чувствую, между прочим, я виновато ещё и некую ревность… от моего прошлого: в прежние места жительства не захожу, к давнишнему другу не заглядываю, моих прежних книг не перечитываю…

–– Не заземляться!

Теперь-то объяснима забота: как бы больше отдать!

Всё впереди – всегдашнее настроение и состояние.

(И у безнадёжного больного?.. И у ветхого старика?.. Знаю, ведь это же – так!..)

–– Не прерывать писание ни на минуту!

–– "Поиск".

Очередная дверь – она просто не видима за предыдущей.

Оказалось, каждая моя предыдущая книга есть лишь предисловие к моей будущей.

…Пятнышко на стекле – и вот мне Идея для усилия года на два.

Включил электрочайник.

"Чайник почему-то засипел…" Да! Так и нужно писать, если – действительно правдиво.

Но я могу теперь ещё правдивее.

Отдавание!.. Отдал за чайник деньги… Отдал, включая, калории… Отдала спираль, накалясь, энергию…

И как раз то, что, собственно, и происходит на самом деле.

–– Во Вселенной.

–– "Кричи. Кричи".

–– Во Вселенной!

–– "Отдал. Отдал".

Недаром же мне так всегда было сладко… а с недавнего-то времени так неприятно слово "вдруг". (Прости, Классик!..)

Что значит: "вдруг подумал, вдруг почувствовал"? – то есть: ни с того, ни с сего, что ли?!.. Но ведь это, по крайней мере, постыдно.

Слово "вдруг" нужно разоблачить, рассекретить.

Вдруг – значит не из меня, а из – откуда-то.

Вдруг – значит вовсе не неожиданное, а – как раз ожидаемое восприятие и признание буквально рядом с собою чего-то другого…

–– Которое мне диктует-то!

А я, по сути, повторяю, подчиняюсь.

То есть то "вдруг" есть реальность. И – такая же подлинная.

–– Невольное подслушивание и…

–– "Послушание".

Вот: и смогу ли я написать роман-то?..

Сейчас узнаю!

Старуха внучку когда-то вырастила: от соски до школы "сидела" с ней, кормила, обстирывала, оберегала; а она проучилась год в вузе, явилась на каникулы – и не зашла к ней!..

Почему-то, почему-то… (Знаю случай этот со слов.)

Старуха та давно померла, а для меня – будто она всё есть и есть: так-то она тогда зашлась, глядя на пустую улицу, так-то она потом кряхтела, шатаясь весь день по пустому дому, так-то проглядела не моргнув насквозь целую ночь…

И будто я сижу в темноте возле её кровати, будто слушаю её, опять и опять, безнадёжные, что-то понявшие, вздохи…

Думать не думала, что уж тут думать, – а что ей грезилось? – Какие наволочки, какие фантики, какие облака, какие стрекозы?..

Ведь она к утру тогда станет, если встанет, совсем другим человеком!

А пока вот, впотьмах, стонет, поёт, скулит…

Слёзы у меня?.. Значит, не остановлюсь.

…Один я когда дома – иногда приговариваю вполголоса:

–– Сейчас будем с тобой чай заваривать.

–– "Образ".

Да, вижу… Всецело ощущаю.

Зыбкое – но рядом. Всегда рядом, но – зыбкое…

И даже странно: почему не горюю?..

Я счастлив… Я – счастлив… Не могу, впрочем, так выразиться и повторять.

Ибо пишу и пишу опять новое.

Отдаю и отдаю.

Что я счастлив, это само собою разумеется.

Комната моя, в "коридорке", всех очаровывает. Центр города областного (и начало века двадцать первого) – а барак кирпичный двухэтажный с обитыми стенами и под дырявым шифером; и по соседству с такими же ещё и деревянными. Комната огромная, высоченная, угловая, с двумя большущими окнами, на две стороны, во двор на тенистые липы – а туалет в противоположном, за сколько-то много шагов, в другом конце коридора. По одной стене книги до потолка, иконы, стол с тумбой и ящиками – а за стеной этой (дощатой, проверено, и оштукатуренной) вой кранов и стиральных машин. На столе широком – бумага чистая белая, авторучка на ней ожидающая, лампа, их осеняющая… А за дверью гулкие крики и матерные шаги… В противоположном же углу всего этого пространства – чёрные промёрзшие обои…

Пришедший пишущий – сразу, вижу, взирает на мой письменный стол: истинно со страхом.

При гостях я ощущаю себя слегка смущённым назидателем.

Невольно понимаю:

–– Я сам эту комнату очаровал!

Едва въехав, сколько-то этому лет, провёл через стену воду, установил раковину… купил электроплитку, так и не узнав никогда, которая же «комфорка» на общей кухне, по середине коридора, "моя"… обил толстым войлоком дверь изнутри…

Непишущие – сразу, слежу, вертят головой: а где же телевизор?.. И уже пять раз, считал, предлагал мне то один, то другой взять у него лишний "ящик". Сейчас, мол, и привезу. – Привезешь, дескать, – выброшу в окно!

Я, принуждая себя, иной раз должен высказываться:

–– Я сам себе телевизор!

То же ответил и Даше.

В начале нашей любви она заменяла часто слова смехом… который всегда содержательнее. (К счастью?.. К сожалению?..)

Лишь иногда как бы проговаривалась:

–– Как хорошо ты сказал!

Со временем осмелилась посоветовать… конечно же – купить новый диван.

Однажды я – при ней! – сказал то своё, моё, негромкое:

–– Сейчас будем с тобой кофе заваривать.

Она оглянулась на меня, как… на незнакомца.

Я, подхватив роль, подошёл к ней…

Никого в комнате – как и всегда, когда она приходит, – не было.

Поверила.

…Танец – это признание.

Что человек вообще более всего от себя и друг от друга ждёт и чего боле всего боится? – А признания.

Как-то она, танцуя, взяла мои ботинки… пальчиками… И успела к форточке раньше меня!.. Хорошо, была зима и снег: даже ночью ботинки – чёрные… Я со второго этажа по коридорам-лестницам на улицу бегал босой – телодвижения эти мои были тоже, собственно, некий танец!

Икону – от чуткой искренности – она подарила мне. Притом: иллюстрацию, с большого календаря настенного, наклеила на лист деревоплиты, в церкви осветила – всё сама.

И – намолённая (самая ценная) эта икона наверняка: всё моё время, которое – Время, я перед нею.

Утром, если очень рано, окликнет мягко:

–– Ты что там делаешь?

Я, голый и с авторучкой, отзываюсь корректно:

–– Я сейчас тебе расскажу подробно.

Она смеётся по-ночному.

Мне – всегда как мне.

Ей же комфорт такой бывает непривычен.

Уютно-темно и уютно-тепло – а за стенкой: магнитофон, крики, деревянный топот!..

–– Там дерутся!

–– Нет, пляшут.

–– На нас книги с полок не упадут?

–– Скоро они устанут.

Она долго смеялась.

Спать расхотелось…

Однажды, не так давно, взялась и всерьёз заботиться обо мне. Словно бы радуясь – находя, за что меня можно пристыдить.

За моё жильё.

И – слово за слово.

–– У меня всё есть!

Родители… Сёстры… Друзья… Ты!..

Но она об этом – раз за разом.

(Родители мои – те, из деревни, в этой комнате даже ни разу не бывали… Как ни странно… Разве странно?.. Сёстры если – не засиживаются… Не стыдятся же!..)

И друзья: тоже заводились на жилищную тему.

А главное… И единственное.

Как я пойду… просить?!..

Чего?.. У кого?.. Чего?!.. У кого?!..

Тем более – когда теперь на меня надвигается целый новый океан.

–– Отдавание!

И вместо записной книжки теперь у меня всегда со мной тетрадь.

После визита чьего-то я зачастую не могу уняться.

Инородные тени, оставшись, настырно ждут, чтоб я их вытурил!..

Я встаю против чёрного угла, куда на тумбочку пустую обычно кивают гости… Говорю – пусть соседи думают на радио…

–– Телевизоры все, даже самые продвинутые, имеют один и тот же дефект. Технический. И не только. Дядю какого-то на экране я вижу, а он меня с экрана – нет!.. Но ведь это ошибка! В устройстве телевизоров. И вообще – всего и всяческого социума и прогресса! Ибо ошибочно предполагается, что именно я должен смотреть на какого бы то ни было, а не он на меня.

–– На самом же деле, мир – ежели он, как говорят, и правда единый – устроен как раз наоборот. Пусть этот дядя и другие все смотрят на меня и слушают меня!..

–– Если я ещё захочу!..

–– Мир людей… состоит из множества самодостаточных миров… просто люди от них отказались… не ценя самоуважение…

–– Ошибочно, таким образом, изначально предполагается, что меня – меня! – вообще не нужно спрашивать, судя по данному устройству телевизора, кому из нас надлежит быть на экране, а кому – перед экраном!..

–– Ошибочно, в конце концов, считается, что в природе есть такие особи, которые, в отличие от большинства внешне им подобных, имеют исключительное некое право. Право решать. О другом. И за другого.

–– Но я никому такого права не давал!

–– А все ошибочно полагают, что я с чьим бы то ни было решением согласен!

–– Дело в том. И только в том. Что я-то лично – я-то лично вообще не имею потребности… ни малейшей потребности… кого бы то ни было лицезреть, да ещё и с почтением, на экране… и внимать ему… или чтобы меня кто бы то ни было видел… Ни малейшей, тем более, потребности отродясь не имею решать. Вообще решать. Хоть – что-то. Тем более – о ком-то! Тем более – за него самого!..

–– Нет решению человека о человеке!

И тут устало умолкаю.

–– Не решаю даже о себе, обо мне.

–– "Здесь. Решено".

Женщина спит.

Кто из нас – ждёт?..

Я с этой женщиной, потому что она – именно эта женщина.

Любовь это – уже. Это когда я уже люблю.

Любовь это когда не было прошлого. Когда вдруг оказалось, что в прошлом не было… настоящего.

Я не могу лгать.

Причем тут совесть?..

Если б я лгал (а я никогда не лгу), я б оскорблял не себя, не меня, и не того, кому лгу, а – некий здравый смысл. Здравый, потому что – очевидный, явный. Попросту – ощутимый.

Я не могу, не умею игнорировать… некое присутствие рядом и вокруг меня.

Нет, присутствие-то чьё-либо, может, ещё можно обмануть…

Но я не могу игнорировать своё, моё, личное присутствие! – В некоем пространстве. – Оно же – явное!..

Да, ощутимое.

Я словно бы – в каком-то, помимо воздуха, растворе.

И честным – разве можно хотеть или не хотеть быть?..

Я, окунутый в тот раствор, просто ощущаю: этот раствор – да, есть.

И я, наконец, честно заявляю – конечно же, самому себе, мне (однако, раз погружён-то, так зачем же вообще заявлять!..): я, прежде всего, – живой, а именно – человек, а именно, далее, мужчина, который признаёт: любовь это – уже!

У неё – у неё мелкие родинки: на спине возле подмышки…

Со стороны на меня, который – я, всегда, ощущаю, смотрит – кто-то, а я сам на себя, на меня, смотрю – изнутри.

Я пребываю в совести, как в некоем соку.

Она о себе не любит говорить и просит не спрашивать.

Только сама проговаривается:

–– Муж убегал на работу пораньше, потому что я его замучивала любовью.

Приятно слышать… Ей-богу, приятно

–– И потому же, наверно, возвращался домой попозднее.

Потом уже, само собой, мельком как бы поправилась: развелась с ним из-за его измены.

В самом деле: чего бы с нею, с такой, ещё надо?..

Кстати, что он?.. Где он?..

И чудится мне: всё знаю!..

Главное же, всё-таки – о ней.

Моя женщина – как бы выразить? – здоровая женщина. Женщина – и не скрывает, что она – именно женщина: всегда, во всем и нарочно!

Не скрывает и того, что знает, кто и в каком смысле её, да, рабы; и того, что желает, чтобы ей отдавались до предела, и того, что желает и сама так же отдаваться.

–– Скажи мне: "Я тебя люблю".

"Мне"!..

–– Слушай.

–– Слушаю.

–– В тебе есть то, за что женщину стоит любить. Требование, чтобы её любили.

Помолчала. Потом… засмеялась.

–– Ты про меня не напишешь?

Зачем ей в мой пот?..

Да и… разве я хочу отвечать?..

То-то и ценно – и даже драгоценно, что в первое время я не знал о ней, кто она и что она.

Оказывается – парикмахер.

Невероятная – по моему характеру и по моей стезе – для меня, казалось бы, связь!..

Всегда – на людях и всегда их, людей, к тому же – щупает… и любой может запросто потребовать от неё этого!..

А мне оно и нужно – головокружение.

В искренности-то.

Она – вне себя и живёт: любит дарить и любит подарки.

Я – в себе живу: что предлагаю моего – так моё отношение; и чем дорожу – так ко мне (который, притом, – во мне!) отношением.

–– Не напишешь?

Она боится меня от одного, пожалуй, удивления: что я никогда не был женат.

И опять тут чудится мне (чудится ли только?..): всё обо всех знаю.

Она рано развилась и, чуть из школы, выскочила замуж – чтобы без стеснения и без проволочек отдаваться и отдаваться!

Он, который – "её", женщину узнал впервые только после свадьбы и самозабвенно несколько лет только жену свою знал и знал!.. Потом же, семья семьей (она, ценя себя, и не замечала), сношался и сношался на стороне – лишь бы своё семя отдавать и отдавать!

Научились!..

Я однажды ночью у неё на кухне, в одних трусах, писал на салфетках – из её стаканчика с её холодильника, – пошел, в темноте, на цыпочках обратно в комнату – и столкнулся с нею…

–– Ой, как ты меня напугал!..

В каком-то пространстве живёт и она…

Порядок в её доме – как во сне и в любви: и подушки, и одежда на полу.

Раз случилось так, что носил я в моём кармане ключи от её квартиры – и была тяжесть в поле куртки: ощущение чужого.

Что бы она ни попросила, однако, привинтить-отвинтить – делаю мало что надёжно, но и с удовольствием. Между тем – всё то же в её доме ощущение: ощущение чужого.

Тут одна она – моя?..

Она тоже… что-то обо мне знает.

И мне – спокойно.

–– А что ты мне подаришь?

–– Я сам подарок.

Она смеётся – как смеются на что-то, прости господи, оригинальное.

(Безденежье в последнее время – постоянное, гневное… В обмен на что?.. Деньги – как растянутая резинка: думаешь, дай чуть-чуть отстригу…)

Ни родители мои, ни сёстры мои не ведают о ней у меня.

Сама она не просится с ними знакомиться.

И то: моя родня – совсем другая.

Однажды – думая о моей родне – я спросил её: кем она хотела бы, если б случилось такое, вновь родиться – мужчиной или…

–– Только женщиной!

После этого – даже нельзя вообразить её знакомой с моими родными.

Другой случай сравнения был ещё контрастнее.

Стояли мы вдвоём куда-то ехать – куда знала она.

Автобусы все – мимо.

–– Почему?

–– На этой остановке не останавливаются.

–– Как так?..

–– На следующей.

–– Что же мы стоим тут?!

–– Ты тут, и я тут.

–– Что же ты не сказала?

–– Ты мужчина!

–– Да я не знал… не мог знать…

–– Мужчина – ты. И ты должен всё знать. И всё решать.

Ну! – Разве можно её знакомить?!..

…Полутемно. На часах – сколько-то рано утра. Я – на девятом этаже, у окна. Подо мною – какие-то крыши, что ли, и деревья. Передо мною – река широкая, бледно-матовая, недвижная. За нею – тёмная, почти чёрная полоса далёкого леса. Но дальше и выше – уже самое настоящее голубое небо.

Торжество: восторг и ужас!

Яркая-яркая точка появилась над чёрной полосой!.. Сама по себе. Алая-алая… точка… уже чуть ниточка… в брызгах алых мелких лучиков…

Я – наверняка разумное существо, раз смотрю на это и вижу это.

Яркая нитка, уже ленточка, уже овальная… ярко-оранжевая… ярко-алая… всё растет вверх – быстро, зримо…

Неужели не впервые на белом свете такая красота?!..

Неужели – не в последний раз?!..

Шар уже целый, недоступно-яркий, родился сам по себе.

Он всплыл, кажется, из той далёкой темноты, и на мгновение грезится, что стоит лишь переплыть реку, добежать до того леса – и увидишь тот шар вблизи!..

Это и есть то самое Солнце? – На которое за всю жизнь не зажмурившись даже не глянуть…

И как оно зримо-быстро подымается вверх! Неужели ему, чтобы проплыть по голубому небу, потребуется целый летний день?!..

Но – отвожу глаза.

И грустно если немного – так разве только от скучной мысли: что в городе в этом в обширном нету более разумных существ – иначе бы они стояли сейчас по всем площадям и смотрели бы на сей Шар…

Любимая женщина – это моя одежда и моё тело в моей одежде, это мой дом и мой уют в моём доме. Это так – даже когда я просто хоть вижу её на улице издалека.

Между тем – забота постоянная становится всё навязчивее.

Утром у неё под душем:

–– Надо начать этот роман с полового акта!

–– "С описания, с описания".

Роман мой новый был словно уже написан, просто был – где-то… был написанный, но – не записанный…

Обычно у меня на листке в книжке два-три слова всего, но вот я сел за стол, коснулся авторучкой чистой бумаги – и ни весть откуда!..

–– Теперь-то весть.

–– "Жди".

Стопа набросков лежит существенно и призывно – пугая меня будущей радостью.

Однако…

Бумага бумагой, но – всё что-то не так.

Новая идея – неиспытанные и неумелые страсти.

Но сейчас – откровенно не стыдливые. Ведь идея моя – разумеется! – откровение для мира вообще.

И, знаю по себе, надо лишь сесть безоглядно.

Однако…

–– Что же ты не пишешь, Павел?..

Формула жизни – Отдавание: число некое, на которое весь Мир и всё в Мире делится строго и без остатка.

Прежде всего:

–– Человек на этом свете – побывать!

То есть: поведение всё его, поступки все объясняются, в конечном итоге, тем, что он, человек, дух его, в этом мире, на этом свете, в этой жизни, а именно – в видимой жизни, и конкретно – в этом теле, – побывать.

Буквально: где-то был, где-то будет.

Но понимает он это не осознанно, а – исподволь.

Пешеход ли идет любой, старик ли на лавочке во дворе сидит – смотрят они так, словно перебывают тягучее время в тундре или в пустыни и не видывали себе подобных, по крайней мере, год; пассажир ли входит в троллейбус – прочие все разом взирают на него, будто это им новый сокамерник или пациент.

Где-то был, где-то будет…

Ведь это же так!..

А здесь сейчас, теперь, пока – временно.

А временно и есть временно!

Как в гостях, как в поездке, как в отлучке; то есть где-то – вне!..

И так относятся в целом к факту своей жизни.

При объяснении поведения человека в первую очередь из этого и надо бы исходить.

В гостях и есть в гостях. – Не абсолютно серьёзно.

А разве не так?!..

–– Из этого надо исходить!

Странно… и даже как-то жутко, что об этом никогда никто… не писал…

А я?.. Уже, уже…

Итак. Я – всегда был

Просто с известного времени, "родившись" (в кавычках – так как родилось-то всего лишь тело), я гляжу на мир глазами существа, человека, которого, казалось бы, я вижу в зеркале.

И не важно: на этом свете я или на том.

В видимом мире или в невидимом.

Я же не жалею, что я – бываю во сне.

(Разве что, впрочем, жалею иногда, что – именно в этом сне!..)

Самое лютое и, одновременно, самое скрытное желание человека в этой жизни – замереть вдруг на месте и, сжав кулаки, заорать:

–– Да что же это такое!..

Я же помню тот миг в колыбели.

Словно бы я пробудился – в тот Миг – от думанья…

Не знающий – от людей – ни единого слова:

–– Куда же я попал?!..

Интонацию даже этого вопроса помню.

И ощущение возраста было: определённо, я взрослый… Или как выразиться? – Возраст – меня.

А теперь вспоминаю – впечатление явного биографического факта.

И – вещество тоски…

Что было со мною до этого реального факта?.. Что будет когда-нибудь после известного реального?..

Жизнь моя – которая – телесная! – воспринимается мною теперь не ландшафтом, а – тропинкой.

Ведь я тут, в видимом мире, всего-навсего – побывать…

И почему раньше у меня не было потребности об этом… да, написать?..

Итак, тот Миг – первый. А второй, третий?.. Я словно попал в кучу ярких, пестрых кружащихся серпантин.

Словно мне была сделана инъекция – для забвения себя, меня.

Мыли, кормили, окрикивали, шлепали…

–– Но никто в начале моей жизни не сказал мне о жизни самого главного!

Ни всё человечество даже.

Значит – все с инъекцией?..

Я жил – будто забыв название улицы, которая моя, будто среди улиц, которые – не мои.

Но исподволь-то я помнил!..

И – непрерывно, постоянно.

…Ребёнком, ещё едва встав на ноги, я, словно опять осознав себя, меня, понёс по жизни первую и первейшую обиду – Обиду… которую с годами и событиями нарастил и перепроверил… и теперь могу выразить одним словом:

–– Почему они решают за других?

Мыть не мыть, кормить не кормить, бить не бить, врать не врать… кого кормить?.. кого бить?..

–– Почему один решил, что он имеет право решать за другого?

И с детства – задумчивость во мне.

И – толчки со стороны.

Я уже с детства и по сию пору, чуть глянув случайному ребёнку в глаза, в первое же мгновение читаю в них совершенно ясное, точное и определенное вопрошение:

–– А ты… не тот, кто решает за других?..

Неужто на целой Планете не было и нету ни единого взрослого, понявшего детский взгляд?..

Ребёнок – он и не может без капризов, они у него есть выражение того недоумения и отчаянья: личность, ощутимо самостоятельная, – и вынужден, беспомощный, подчиняться.

А взрослые – подлинно дети, когда, строя из себя взрослых, даже говорят между собою о детях… при детях!..

Вслед за этой первой Обидой, и рядом с нею, быв её продолжением, жила и росла вторая жизненная обида – Обида:

–– Неужели они не ответят?!..

Взрослый ли на ребёнка, молодой ли на старика, мужчина ли на женщину – сильный ли любой на слабого любого – словом, решивший один за другого: почему все обидчики ведут себя так… будто они никогда не ответят?..

Ведь я же… ощущаю, что ответят.

Мало того! Хуже того!

Люди – не знающие, что они на этом свете – побывать, что они не имеют права один за другого и о другом решать и что они когда-нибудь ответят – люди… такие-то парализованные и слепые… обманывают друг друга… и даже при этом имеют вид, что им… удалось обмануть!..

Мне, первокласснику, тётка: мол, ты теперь большой и будешь работать всю жизнь.

–– У нас труд только по субботам!

И та – пошла пересказывать со смехом маме, бабушке, сёстрам.

А я-то: сказал ей так… нарочно.

Люди, значит, ещё и не знают, что я, ребёнок, о них все знаю!

Подросток-школьник, я, не вытерпев и не утерпев, выступал на собраниях в классе и дома перед домашними – выступал: ратуя, как помнится, о справедливости. – О чём же ещё горевать отроку!

Прямо же произнести, что во мне есть жалость, жалость к себе и ко всем, – это подростку, конечно, стыдно.

Обо мне – никто из людей на белом свете не знал и не знает.

Лишь однажды я доверился бумаге, почему-то – подражая классикам – ей: в сочинении домашнем на "свободную" тему; и учительница та, не деревенская, приезжая, – жива ли она? – перед классом дерзнула, оберегая "личную жизнь" мою, огласить из того сочинения лишь первое, по-школьному выражаясь, предложение – потому, может быть, одно-то его я и помню:

"Выйду я в поле широкое и посмотрю в даль светлую, где небо с землею сходится".

Где, вот бы, та тетрадь?..

Зато с тех пор зналось – мною как бы само собою зналось и помнилось: слово моё, если я за слово, – влиятельное!..

Слово моё – существенное и вещественное.

…Потом – любовь.

Первая-то.

И – открытие спасительное:

–– Я – одинок!

Навсегда.

Ведь я – боюсь!

Хотя бы подойти к ней, заговорить с нею. Вот если бы она сама подошла ко мне упрямо… Ведь моя любовь – такая!.. И никто на свете осведомлён даже о ней не имеет права!..

Ведь любовь моя – моя. И значит – мне. И – для меня. Только – мне и для меня.

Я и ныне полагаю, что это по-настоящему разумно.

Я тогда как бы между прочим знал, что потом – в жизни будет ещё какое-то "потом". Но в этом будущем "потом" будет – конечно! – и она.

Так что… пока ничего и не надо предпринимать.

Я же, любя, уже и сейчас где-то – там!..

В счастье. В безоглядном-то.

И я тот, кто – на самом деле.

Лишь теперь, спустя годы, спрошу:

–– А – кто и каков я есть?!..

Я тот, кто говорит правду – Правду.

По крайней мере.

Прежде всего – себе о себе, мне обо мне.

Если не так жить, то разве не пусто и не стыдно жить?.. И разве, в конце концов, не страшно?..

К сорока, сейчас, годам я только вот и понимаю, что лишь об этом и так… с самого детства мне надо было петь…

Только о том, что я – побывать.

С мига того и с детства того.

Почему в учебниках для первого класса нет ни звука о том: все на этом свете – побывать?!..

Неужто все-то рождались как-то иначе?.. Как можно полноценно и разумно жить, не ведая, что ты был всегда и будешь всегда?..

Весь Мир делится на видимый и невидимый. Воздуха не видно – но он же есть.

Как бы добры были все, и дети, и старики!..

–– А вы дальше этого света ничего не видите!

В армию пошёл, в универ на юрфак поступил, в "органы" устроился – во все эти "закрытые" вещи заглянуть – побывать.

…Побывать это попробовать.

Подруга Дашина, привела она её, Верка:

–– Давайте спать втроём!

Я вмиг сосредоточился: счастье в отдавании, причём тут нравственность?

И Даша, видно, не ожидала такого: поделись, подруга!..

Но не успел ощутить я даже предвкушения, потому что расслышал, как Верка, прежде, Даше шепнула:

–– А вот сейчас посмотрим…

И я демагогически, на этот раз, признался в любви.

Сам же, понятно, кипел: "посмотрим"!.. Кто и на кого ещё посмотрит!..

С того случая от Верки, через Дашу, поступали вот какие сведенья:

–– Если нет переднего зуба, сильней эротика!

–– Хочется иногда попачкаться!

Ну разве всё это не комментарии к моему "побывать"?!..

Так я начал жить будущим романом.

Роман так роман: расковаться опять полностью! – Как и влюбиться безоглядно: поддаться любой своей догадке в самом задушевном, в самом задуховном – лишь бы ничего не оставалось недоговорённым.

И вроде бы пошло.

И уж сколько-то было оно – волнение обретшего: Отдавание, побывать…

Однако…

–– Вход! Мне надо найти вход. Вход в мысль. Мне осталось теперь войти в мысль.

Счастье это уверенность.

Я утром проснулся – и уверенно. Уверен, что надо писать вот эту книгу; уверен, что сейчас, за столом, надо отдаться вот этому чувству; уверен, что надо поправить во вчерашней рукописи!..

А что такое не-счастье.

Некто проснулся и… пошевелился. Просто так. Потом потянулся. Просто так. Открыл глаза, взял сигарету, закурил, поднялся, выглянул в окно, заварил кофе, выпил рюмку… И всё это – просто так!.. И, далее, ещё страшнее: позвонил любовнице или другу, включил радио или телевизор, – вроде бы просто так! – Ан нет: чтобы узнать, увериться, что же ему… вообще делать, зачем он… вообще существует.

Это "просто так" и есть склеп, морг.

Вот я уж за письменным столом – а рука сама и не водит!..

…Капля в тельце упала откуда?.. До этого мы, я и тело, были врозь…

Человек тот вокзальный – пример не единичный: забыл, как его имя, забыл, где его дом и родина, забыл, как вообще попал сюда.

И это всех удивляет. Но ведь способности ходить и говорить он ничуть не забыл! Да и с ума – не сошёл!

Люди это такие люди, которые не знают, что такое люди.

В стране одной, и современной, и старомодной, для научного любопытства могилы на кладбище открывали наугад – и в каждом четвёртом гробу тело вовсе… не покоилось… То есть: живые люди каждого четвёртого закапывают живым!..

Эко дело: все – побывать!

Или – ребёнок, который видит тела людей насквозь.

И что же? Объясняя свой мир, люди из этих фактов отнюдь не исходят. Именно от них, от таких, – отворачиваются.

Они, то есть, даже не знают, как им вообще перебыть эту жизнь.

Самоубийства распространенные – так ведь они есть испуганное, торопливое, главное – несуразное, перепрыгивание как раз из этого мира непонятного, вздорного, наглого… в мир – какой бы угодно!..

Катаклизм какой-нибудь природный или криминальный – и по всем каналам и волнам: "Свидетели были в шоке от увиденного!" – Будто самоё перебывание духа на этом свете – не есть сплошной катаклизм и шок!

И любимое словцо нынешнее – на малейшее плёвое впечатление: "Я был потрясён!"

И хочет крикнуть громко: скучно!..

–– Жизнью с вами…

–– "Потрясён".

Почему наш Поэт на дуэли выстрелил не первый? – Потому что все-то люди на этом свете – побывать; тем более – гений, которому хотелось продлить, несмотря на нестерпимость гнева, – из сугубого любопытства хотелось продлить рискованность дуэльной ситуации.

…Роман был ощутим… возможен… неизбежен… И – неусыпно был я в состоянии принять мысль. Она, мысль, была… то как лишь край платья женщины в моей руке… то уже как кончики её пальцев… то как вся её ладонь… то как уже оба её плеча…

Когда же рука моя будет вибрировать?.. А я бы – только следил…

Винить себя, меня, конечно, не за что.

(Между прочим: лень это откровенность: не знаю, что бы не мог не делать…)

И – усвоил по опыту: упаси Бог… трудиться!

–– Надо лишь усиливаться.

–– "Притечёт".

Да, если оно – восторженно-важное.

И вот… идея моя и сам факт моего усилия… были словно бы уже… известны всем и каждому! – И одаряли всех, благодарных!..

–– Войти в мысль! Войти в Мысль!

Но на столе – просто бумага…

Не могу сказать: не писалось – как, слышу, о себе досадливо говорят. У меня такого не бывает. Если нет Мысли – так и хорошо, что есть возможность смотреть во все глаза на Мир Божий!.. А и одно ощущение явной Мысли – уже суть писание!

…В другой стране, в самой, что ли, продвинутой, каким-то путем, их дело, выяснили, что из ста мужского пола аж девяносто – хоть когда-то кого-то хотели… убить… даже женщины: из сотни – восемьдесят…

Но у меня пока – просто рукопись…

–– Что вообще, в конце концов, ты хочешь спросить?!..

Почему – решают?.. Почему – будто не ответят?..

Благожелательно провозглашается: без пищи человек может прожить столько-то дней, без воды – столько-то…

А… откуда это известно?..

Стало быть… последних чьих-то дней!.. Чьих?.. Чьих?.. Почему и это не провозглашено?!..

И такие-то современники мои, слепые и нелепые, – еще смеют давать мне советы: пиши, бывший следователь, про уголовные дела!..

Но, прежде всего, я… даже жалею, о-ой, как видел что-то, как слышал что-то, тем более – что помню!

–– Гады! Испачкали!

Я вообще не живу в мире, где всё это происходит.

И ещё: зачем же писать о том, о чём и так все знают?

Кстати и кстати тут вспоминается: я всю жизнь откуда-нибудь убегал! – Из запертого учителем класса – в окно, из больницы ночью – по пожарной лестнице, из части армейской в "самоволку" – через забор… Из тех, опять же, "органов".

Побывал – и будет.

…За столом я уже сидеть не мог.

Сердце, помню, прыгало ожидательно, отравленно, алчно…

И я начал пьянствовать.

Человек сидит на трибуне – смотрит, как гладиаторы режут друг друга… Человек лежит на диване – и смотрит, как сгорает целая планета, на которой стоит диван…

Он, человек, за многие тысячи лет – ни в каком аспекте и ни в коей мере не изменился…

Буду не буду писать – уже и не думал…

Но ощущение оставалось: кто-то сейчас сойдёт на перрон!..

И какая-то неизвестная, но своевольная речь всё-таки просилась в меня!..

Вон мои прежние книги в шкафу.

Как сладко было их писать…

–– Паша, возвращайся!

Подруга ничего не понимала.

Пьянствовать от безделья надоело… Зато ничего не елось… какую ночь не спалось…

…И случилось – начало!

Вечер был… или поздний вечер…

Даша читала, что ли, в постели.

Я шатался по огромной комнате… Пил горячий крепкий чай…

И – помню всё четко. И – знаменательно.

Запах! Запах ощутил явный!.. Запах… необычный… небытовой… Запах был, вмиг понялось, не чего-то и не кого-то. А как бы… запах запаха.

–– Это был запах ужаса.

Я ощутил себя на каком-то явном краю…

Мысль! – Мысль свой абсолютностью шибанула мне в голову – за полмгновения до запаха.

Люди – впрыснулось в меня попутно с той Мыслью быстрое понимание, – все люди отныне окончательно рассекречены!..

Состояние такое моё – между тем, между тем! – воспринималось мною как заранее вероятное: чтобы пошёл мой роман!.. я же хотел их, людей, как-то исчерпывающе понять!..

И – растворился я словно… в этом запахе – и в Мысли, и в ужасе от этой Мысли! Растворился в запахе Знания. Именно такого Знания… Ничего далее не помню.

(Немножко ушибся…)

Даша потом ничего не рассказала – не захотела.

"Сознание потерял"! – Какое всё-таки грандиозное словосочетание!

"Скорой помощи" врач мне, лежащему уже на диване, – после укола земному и скучному – посоветовал тактично впредь в таких настроениях "не бросать резко", а заблаговременно принять полстакана – пальцами он показал точно.

Я признательно молчал.

Не было сил даже подписать свою книгу. Увезли её так.

Никто в комнате, судя по всему, не слышал того запаха.

Я же, слабосильный, был уже – в затаенности!..

Не летал давно – в высоком том упругом свободном ветре: когда зелёная земля, с ковриками полей, с квадратами крыш, с нитками дорог, – понятна и неопасна.

Сны потом, после, снились – о тех снах.

И вот, наконец, снится мне… будто бы я стою на чём-то твёрдом… и досадую. За то, что в тех снах отроческих не спросил ни разу себя о главном: как же я попадал туда, на высоту?..

Но вот я… будто бы, стоя на твёрдом-то, спорю даже сам с собой… в комнате небольшой, без окон, помню, освещённой откуда-то тусклым светом… совершенно пустой – словно бы нарочно приготовленной… да, для проверки!..

Ну, стою я на дощатом крашеном полу… И – ради самоутверждения – напряжённо развожу руки, как бы встречая грудью поток ветра… со стоном напряжения медленно валюсь вперед… и – зависаю над полом!.. в сантиметрах нескольких!.. Так что я даже отворачиваю лицо от пола…

Но всё-таки – вишу, вишу!

И даже чуть плыву… смещаясь, как кораблик в корыте…

В другой раз я более уверен и спокоен. На пустом летнем берегу знакомого моря. Солнце вверху жаркое. Но волны навстречу мне – мелкие и взволнованные. Ветер густой и порывистый. В небе над морем и везде вокруг – марево предгрозовое…

Я торопливо подхожу к самой кромке воды…

Да, уже счастливо щекочет глаза… Лишь раскидываю руки… Не надо и ждать…

Быстро несусь ввысь!

Третья глава

Я встаю рано; так рано – лишь бы не встретить никого, кроме самого себя, меня.

Раннее утро – это признание. Ночи – конец. Дню – начало.

И – признание себе в своём. Мне в моём.

Заставание себя врасплох. За откровенностью.

Когда моё главное – главное.

Начало и есть откровенность.

Древние люди очутились тут, на Земле, среди случившейся жизни, раньше меня – и им было всё виднее.

Наследие страсти вечной, молитвы, – страсть выделять мысли.

Первая: Мир – есть.

–– Я сам видел!

Вот – Мир, вот – человек. И в человеке – а значит, и в целом Мире – странно прежде всего то, что он, человек, не задался до сих пор самым неминуемым, который сам собой задаётся, вопросом:

–– А что заставляет меня задавать… хоть какой бы то ни было вопрос?!..

И это ли – не чудо!

Вот я выйду, может, сегодня на улицу, чуткий. Или – осторожный?.. Вон – люди… которые пока на виду. Ведь они каждый день друг друга закапывают, и любого из них в какой-то день закопают, а они, зная это, – даже не бледнеют…

Сама жизнь есть чудо.

Веры или неверия в чудо, стало быть, нет, не бывает – есть непризнанное наблюдение чуда.

И планета, и все и всё на ней, и пятнышко дыхания на стекле…

–– Отдавание!

–– "Здесь. Здесь".

–– А зачем ещё и я?

–– "Признать и посметь".

Ну что же…

Отдавать-то отдавать…

Но чтобы отдавать, надо, чтобы было, что отдавать.

Чтобы отдавать, надо иметь.

А чтобы иметь, надо…

–– Надо взять!

Отдать-то все всё отдадут – это обеспечено, нечего об этом и думать…

–– Вот никто и не думает!

И верно – чудно!

В самом деле, посмотрю: все берут и стремятся брать в таком состоянии, словно они вообще живут… брать!

Работают, трудятся, радеют.

Воруют, отымают, грабят.

Копят, прячут, сторожат.

Но – но…

Все всё, в конце концов, отдадут!

Всё, что обзывают своим. И даже – самих себя. Тело – известному кладбищу, душу – не известному пока им пространству.

–– Тем романтичнее приобретать!

Люди – сонные актеры. Истинно.

"Потерял состояние"… Да просто заранее отдал! "Нашёл счастье"… Да просто открыл ещё один способ отдавать.

В таком недоразумении люди, прежде всего, рассеянны и недальновидны. "Сегодня… Вчера… Прибыл… Скончался… Валюта… Цена… Метр… Баррель…"

Все живут взять. И не видят, что – отдать.

Жизнь это знает, а люди – нет.

–– Видимая жизнь есть упорядоченный абсурд.

Поэтому всеобщее настроение общества – по сути подделка. Как, впрочем, и самое, слышал, в нём ходовое: алкоголь и лекарства!

И тот, кто – по занятию и натуре – стремится ко всем на глаза: к власти, к славе, – соответственно, символ вселенской Подделки. («Звёзды», вожди…)

Итак, чтоб иметь, надо брать.

А чтобы брать, надо трудиться.

И что же: все трудятся?..

Зачем же – все?..

–– Если один уже потрудился раньше другого!

А-а… Отнять?!..

И проще, между прочим, всего – в толпе, загипнотизированной словом "общество". А сон этот назван моралью.

–– Мораль это салфетка для людоеда!

Ну и само собою: тот, кто больше отымет, тот больше и отдаст.

А жизни – всё равно, кто трудился, кто отымал: лишь бы отдавал силы и жар, и, конечно, сам плод труда.

–– Однако… зачем?..

–– "Здесь. Здесь".

–– Зачем Вселенной так устроено?!

–– "Затем".

Да, затем, чтобы они, слепые и очень слепые, выделяли и выделяли – то слюни, то слёзы. И всегда – пот суеты.

–– Жизнь…

Артерии и вены мои все – будто намотаны, сию минуту, в один обозримый клубок…

–– Жизнь! Что ты мне позволяешь!..

–– "Здесь. Живой".

…А все – боятся.

Боятся все – пребывая в чинном кругу или зажатые в тесной толпе, или связанные кровным родством, или сомкнутые горячими животами – об этом даже подумать.

Обычное состояние человека в обществе – индивида, точнее выразиться, в социуме – это мотание отрицательное головой и отмахивание брезгливое ладонями. – От явно звучащего в нём – но только тайного для него самого! – обращения к любому другому:

–– Всё отдам. Но для этого я должен иметь. Но для этого должен взять. Но близко есть близкий. И – можно. Ведь легче всего – отнять. И, для этого, проще всего – убедить… Эй, ты, ближний!.. Всё равно тебе отдавать. Так отдай и отдайся – мне! Именно – мне!..

Это – неизбежное и безупречное требование каждого к каждому.

Единственный же возможный пафос любого сообщества, искренний, а не фальшивый, – проникновенный страх.

От ощущения этой тайной догадки.

На этом основаны все расчёты политика и артиста, все претензии в родстве и в любви… Даже ревность к случаю и судьбе!

На что разве и хватает смелости испуганному человеку в среде взаимно испуганных людей – так это уже именно пробормотать… хотя бы мысленно:

–– Я отдам… Нет-нет… Я – уже!.. Уже отдал… отдался… Только не… не тебе… а… а вон тому…

Самцу, вождю, начальнику…

А обычная внешняя мимика человека: или преданно подымать глаза – от страха перед всеобщим и необходимым лицемерием, или – опускать глаза, опять же – от страха, но уже – в своём одиночестве…

Само по себе пребывание человека в обществе, любой узости и широты, есть боязливое прислушивание к явным, но тайно звучащим требованиям:

–– Ты чо, не мужик, что ли?..

–– Ты чо, не сосед, что ли?

–– Так отдай своё мне!

–– Свою эрекцию, свой кусок, свой секрет.

–– Ты солдат или нет? Гражданин или нет?

–– Здоровье сюда! А ну биографию!

–– Отдай своё мне!

–– Ты сын или не сын?.. Ты отец или не отец?.. Ты брат или не брат?..

–– Ты! Ты!

–– Муж или не муж?

–– Мне! Мне!

–– Судьбу! Квартиру! Сердце!

Пребывать в любом обществе – значит или подбирать выгодный для тебя предлог пребывать, или – уворачиваться от выгодного другому предлога.

–– Трагедия это всей современной цивилизации!

Что сущность – скрыта, секретна, тайна…

Отдавание! Отнюдь не приобретение и не потребление!

–– Ошибка это, ошибка!

…Среди ошибочных людей идя или сидя, или стоя – знаю, как они друг друга-то научают: мол, не надо самоедством-то заниматься.

–– Вам не надо, а мне надо!

Тем более – уже живу новым романом.

–– Смело знаю людей!

Если, например, кто-то кому-то всё что-то дарит и дарит, то он всего-навсего ещё… не спохватился: дескать, стой-ка, а дарю-то я… с какой целью?!..

–– А я… спохватился.

То есть – смело знаю себя: всё отдам!

Теперь… с людьми себя вести… как?..

–– Как бы они меня не повели…

–– "Наблюдай".

Есть люди, которые живут так, чтобы озаботить фактом своей жизни других: паразиты, баловни и революционеры – это ведь одно и то же… И есть, которые – самих себя. Озаботить-то. Фактом-то своей жизни. – Святые…

Смотрю на людей, понял теперь, по-прежнему, как ребёнок.

Добро – одно. Доброта – немного другое.

Добро – это призывание благоприятного к себе. Иначе… нечего будет мощно отдать!

А доброта и есть доброта – благоприятное к другим.

Зло же и злость – разум без добра и без доброты.

Но Космос – жаждет!

Но жаждет – Космос!

Недавно слышу: Вселенная настроена на колебание ноты "ля".

Как они узнали? – Я им не говорил…

Что вообще современная цивилизация?

–– Неправильно понятый Бог!

–– "Гениально".

О деньгах, заметил, я никогда не думал: либо их имел, либо их зарабатывал.

–– Зачем мне деньги, ведь они у меня уже были!

Как и во всём: повторение для меня – скучная скука.

Но Отдавание весьма и весьма наглядно – в них, в деньгах.

Я, помню, не могу писать спокойно, то есть – глубоко, то есть – высоко, покуда их не истрачу.

А если деньги – деньги, то они – есть.

А если деньги есть, то они – зачем-то.

Зачем?..

Истратил – и узнал.

Зачем когда-то было так, что они – есть.

Деньги случались у меня – и оказывалось, что у меня уже всё было!.. И до них.

Даже планы. Даже – вдохновение!

Что ничем не купишь.

Получается, деньги для меня – чтоб их выкинуть.

Отроческая припоминается моя тирада – и судьбоносная:

–– Что это за вещь такая, чтоб я тратил время, на неё зарабатывая!

Швыряться деньгами, сжигать и рвать купюры – это вовсе не пошлость, не хамство, не гордыня. Это самое обыкновенное удовольствие.

Поглощать благовонный напиток – неизбежно мочиться вонючей мочой.

Клады ищут нынче повсюду: в океанах на островах и под водой, в степях и в стенах – те пиратские клады. Когда-то кто-то кого-то ограбил – и не знал, выходит, зачем!

С каким триумфальным горем отдавал он тогда сокровища недрам планеты!..

–– Так что же такое… деньги?

–– "Многоточие".

Да, и не после этого слова, а – перед этим словом. – Будто хотя бы предположить допустимо, что само слово это кому бы то ни было… известно.

Итак: дом – прежде всего, чтобы в нем жить, автомобиль – прежде всего, чтобы в нем ездить; обо всем – "прежде всего".

В символическом самом денежном случае – те тридцать сребреников Предатель, перед тем(!) как удавиться, всё-таки… отдал! Хотя они и без его возвращения отдавались бы и отдавались сами по себе. Но на то и раскаянье. Истинное. Исполнить всему истинное назначение. (Кстати, Предатель был среди тех двенадцати… казначеем: хранителем, сугубо, то есть, доверенным, денег!) Истину ту до конца исчерпали те, кто у него сребреники принял: они эту сумму даже не стали иметь – а тотчас… отдали: купили на них землю для захоронения странников. Именно – для захоронения, именно – странников! – Людей, исключённых из житейского суетного оборота.

…Смотрю, кто делает деньги, тот только и делает, что делает деньги.

Но нашёл я и тут творчество!

–– Родное-то.

–– "Понятное".

Да, только творческий человек на этом свете может стерпеть творческого.

Но этак я вздыхаю уже постфактум…

Предшествовало же, ей-богу, многое: мое безденежье… мой стыд… И – звонок друга-журналиста!..

…Постучался.

Я, разумеется, за материальной помощью: мол, пишу новый роман.

Он полистал мои книги… почитал, где откроется…

Усмехнулся!..

Его – просто Виталий, кажется, Петрович.

Смотреть на меня, тем более – в глаза, он не сумел. (К чему я со стороны людей уже привык.) Но кое-что, так сказать, счёл…

"Бизнес" в переводе, оказалось, – "занятость".

(Как и всё живое!..)

Похож он был… на редактора журнала: настольная лампа, кипа бумаг на столе и – усталость.

–– Главное в бизнесе – самостоятельность.

Но смотрел он, в отличие от импульсивных редакторов, не в глаза, а на стол; и – сосредоточенно.

–– У бизнеса две основы: труд и удача.

Я кивнул, стараясь уместно: то же, мол, и творчество.

–– Думал раньше: самое это лёгкое – зарабатывать деньги.

Смотрю на него: умиротворённость или устремлённость?

–– Из армии пришёл я, стал шабашить… Как легко построить дом!.. Вообще. А себе строить – зачем это нужно?.. Потом заметил по жизни: самые неблагодарные занятия – писатель и учитель!.. Н-да… Жить надо в своём доме! А не в коробке, от неё квадратные мозги…

Я молчал… беспомощно?.. уважительно?..

–– Бизнес это личные идеи, частная инициатива и реализация идей.

–– Капитал к бизнесу никакого отношения не имеет.

–– И к экономике бизнес отношения не имеет.

Дед его… итак, итак… возил в столицу продавать сметану и творог…

–– И ещё. В бизнесе надо заниматься чем-то одним.

После паузы:

–– Бизнес это равноправие!

После паузы:

–– У государства нет представления о бизнесе! Только бы налоги. И потому у государства нет политики!..

–– И все те, которых ищут или которые уже сидят, к бизнесу не имеют отношения!..

Я чуть помечтал: с ним бы дружить-то!..

–– Характер какой бы для бизнеса. И склад ума. Синтетическое мышление! Идею совместить с жизненной ситуацией. Постоянное внимание, постоянно быть в процессе!..

Я в начале просил десять минут и потому как бы между прочим начал подписывать ему книгу. (Чуть не пришлось переспрашивать имя-отчество…)

–– Сколько вам нужно?

И впервые посмотрел мне в глаза более или менее продолжительно.

Я прикинул: когда-то же выйдет мой роман.

–– Только я не смогу давать часто.

Простились.

Как всё ново! И просто. И понятно.

–– Не я!

Почему я должен думать о деньгах – пусть деньги думают обо мне!

–– Тогда уж… хуже некуда!..

…В состоянии таком зашёл к приятелю моему университетскому – ныне профессору и прочее и прочее.

Пили кофе. Было взаимно удовлетворительно. Впрочем, я часто, наверно, употреблял слово "роман"… Так что было даже по-былому, по-студенчески оптимистично.

И тут он, Герман, сказал… нечто.

–– Давай я тебе буду платить.

–– То есть?

–– Лично.

–– Признаться, я…

Признаться: я не был готов, что сказать…

–– Сколько тебе нужно?

Тут я нашёлся:

–– Год.

–– Итак. Я даю тебе деньги. Но… ежемесячно. Энную сумму. Разумеется, для меня посильную. А ты в этот срок пишешь свой роман.

–– Не пишу, а напишу.

–– Зная тебя, убеждён.

Я подумал о его семье…

Но сказал так:

–– Писать я уже начал.

–– Хорошо, хорошо.

Он достал из его кармана его портмоне.

Я чуть опьянел от случайности…

Зачем-то на его столе появился чистый… стандартный… лист чистой бумаги.

Нечто странное появилось на нём… Контур… Человеческий?..

Герман чертил привычно, правильно.

Провёл по контуру ось вертикальную.

–– Вот точки. Энергетические. Всего их семь. Чем выше, тем интеллектуальнее. Нижняя напротив копчика.

Я тут уж понял… что происходит… в замеченной мною теперь действительности…

–– Самая верхняя точка – над макушкой головы. Она бывает только у святых.

Реальность же, которой не было – о которой, то есть, он не знал-то – была такова:

–– Я, твой давнишний, о тебе всячески осведомлённый и к тебе всегда доброжелательный друг вузовский, а на сей день доктор философии и завкафедрой, как никто понимаю – понимаю: говорить человеку пьющему о пьянстве – значит бередить ему и без того больную душу, попросту – толкать его к винному прилавку!.. Тем более, говорить это человеку чувствительному и характерному! Да бывшему-то следователю!.. Да признанному-то писателю!..

Герман, объясняя, "чьи" это точки, все жирнее округлял их… шариковой-то авторучкой…

–– У поэтов, например, и вообще у художников действуют только нижние три-четыре точки.

Впрочем, я ведь закалённый: валяюсь в снегу и так далее…

Прощаясь, сцепились кистями рук и глазами.

Я постарался показаться мудрым:

–– Я ни разу в жизни не был на больничном.

…О деньгах ещё заметил: больше всего нервирует невозвращённый долг…

–– Мне, мне невозвращённый!..

При этом я думаю… вовсе не о деньгах.

В том-то и дело.

–– Дело моей, кстати, жизни!

Но не буду об этом… пока.

Да! Да! – Потому-то всё как бы, как бы забываю, что ведь когда-то, студентом, я был всегда командиром, меня выбирали, тех самых стройотрядов, у тех шабашников – всегда бригадиром… что тогда, так давно-то, папа говорил мне: "Ты бы давно купил себе машину. Вернее, уже не одну машину"… Может, это был просто… не я?..

И потому, мне, освобождённому, теперь сладки именно возносящие мечтания… и слова, например: "Слава в вышних Богу…"

Не замечаю я… и миллиардеров нынешних… смотрю на них разве что… как на подростков, которым в руки впервые попал "журнал для мужчин".

Ну и – пословица. – Какая бы, если о деньгах, моя?

Не то беда, что денег просят, а то беда, как дашь, да не берут!

Пропитанный запахом той Мысли – теперь, наконец-то, наконец-то, "пойдет текст"! – то есть благодарный… как бы сказать?.. всему Мирозданию! – я написал…

Я написал не что-нибудь, а – "письмо"…

И мне назначили не что-нибудь, а "время личного приёма"!..

Я тут же, по-бытовому призвав в себе что-то, от того обморочного вечера… от вдохновения… протрезвел.

Противно было понимать, что мне, вернее всего, "ничего не светит", но не идти теперь… стыдно… или как…

Каждый живёт в своём мире – и реальность, которой не было, была такова.

Мэр узнает – Мэру откровением целым будет то, что писатель, прославивший город, им соблюдаемый, живёт действительно недостойно, попросту вопиюще непотребно, – и он, Мэр, опечалится о такой несправедливости, потом возмутится, что он об этом ни от кого не слыхал и ведать не ведал… и воспрянет к немедленному действию, и, пользуясь своею властию… какими-то известными и доступными лишь самым чиновным лицам ходами… предоставит этому писателю, глубокому и одинокому… дабы он и впредь славил его град… ну – однокомнатную квартиру!..

Я вошёл.

Мэр – за столом и поставив локти на стол, и сомкнув все пальцы со всеми пальцами – повернул ко мне лицо.

Ничего не изменилось в эту секунду ни в кабинете, ни за дверью, ни за окном – но лицо его покраснело.

Виноватым привычно – за свой, как обо мне, слышал, говорят, "облик" – чуть ощутил я себя, меня.

В секунду эту, между тем, – я вошёл, он покраснел – в административном этом здании, во всём аппарате и во всём социальном укладе – ощутил я… моими сложенными крыльями лопаток – что-то… что-то сухое… завязалось и развязалось…

У локтей Мэра лежал испечатанный лист бумаги – и стыдно весьма сделалось мне за моё описание "коридорки"… и вообще за сам факт её – в чудесном городе – существования…

Мэр энергично надул губы – не то обидчиво, не то решительно: запоздало, то есть, объясняя… свою красноту.

Да! Я ведь ещё здоровался, он ещё указывал на одинокий стул…

Было некоторое молчание.

Впрочем – уже, как я ощутил-то, прочтённое.

Мэр, заметно ободряясь, начал чуть раскачиваться – и наконец поднял глаза.

–– Я этот дом знаю, дом хороший.

Сказал повседневно и уверенно.

Не дрогнул ничуть я.

–– Боже мой! Какое счастье! – внятно проговорил я мне.

Притом, кажется, даже чуть слышно это промычав.

Только бы скорей уйти.

Какое обретение!

Мне. Впрок. И даром.

И благодарен был я ему уже за то, что он, хоть и краснея, больше ни разу не поднял глаз, а только лишь говорил клишевые, заповедные для меня, фразы: "Жизнь не кончается" и прочие.

Ситуация, то есть, была исчерпана – и сумбурно как-то и непамятливо я выпростался на улицу.

Вину, прежде всего, ощущал: и Мэру, и его секретарю со мною было скучно…

Само собой ведь разумелось – с того момента… когда я сел писать это дурацкое "письмо".

Разумение это и висело в том кабинетном воздухе:

–– Как же это: пришёл, попросил и получил! Не так же всё просто!

(Усмехался разве что я между прочим: так-то нынче руководители беседуют с писателями…)

Самоя суть происшествия кричала:

–– Как же так: попросил и получил! Не может же быть всё так просто!

–– Но ведь – писатель!

–– Да. Но… не может же быть так просто.

–– Да. Но ведь просьба обоснована.

–– Да. Но ведь не может же…

–– Да. Но ведь помочь надо.

–– Да! Но…

–– Да. Но ведь это реально.

–– Да! Да! Но!..

Стоп, стоп: это просто глупо и неинтересно.

Я шёл, улыбаясь, как в начале поприща: когда находил для нового рассказа сюжет.

Отрадное самое для меня: по единой фразе, по единственному слову – расшифровать, рассекретить всю ситуацию, всё событие, всего человека!..

Весь социум и уклад.

Весь даже Мир!

"Я этот дом знаю, дом хороший".

Как же это содержательно!

Мэр, во-первых, вовсе не должен, даже и не обязан знать в городе все дома. Разве что никчёмно-теоретически это возможно. Так что, прежде всего, непростительно глупо заявлять о такой осведомлённости… и лучше, чтобы не выглядеть, в официальной беседе, глупцом, даже в том случае промолчать, если, по случайности, этот дом и в самом деле знаешь… Но, далее, если даже обстоятельства таковы, что мэр и действительно именно то здание, по должности своей, не может не знать… так, при теперешнем состоянии этого здания… как он может называть его хорошим?.. Если он это ехидно – то где же у него совесть?.. Если он шутя – то где же у него жалость?.. Если он всерьёз – то где же у него… здравый рассудок?!..

–– Уймись! Уймись!

И столь-то содержательно – в глаза взрослому человеку, да ещё и бывшему следователю, да ещё и…

–– Целые штаны у тебя радости.

Боже мой, как увлекательно общаться художнику с человеками!..

…Истязательно же, как всегда, допытываясь, не таю ли я что-нибудь от себя, от меня, признался, после этой сцены, в самом интимном: неприятно более всего мне было… малодушие этого человека… пусть и под взглядом моим познавательным.

Я хочу знать весь Мир целиком.

–– Я попросту не могу без этого!

Значит, я пребываю в жизни именно для этой задачи.

Мир. Весь. Целиком.

Но… Знать!.. Весь!..

Хочу! Хочу!

–– Я не могу без этого хотения!

С рождения – буквально осознавал. Потом лишь ощущал. Но всё-таки ощущал.

–– И ведь я уж измучился!

И ощущаю, и осознаю.

И – как можно без этого быть счастливым вполне?..

–– Если не про весь Мир!

–– "Здесь. Можно".

Да, оказывается… можно!..

Что же важнее… всего Мира?..

–– Его Суть!

–– "Отдавание". В самом деле, если Вселенная всё расширяется, а расширение это охлаждение и выделение энергии, то ведь и всё, что ни есть во Вселенной, и жизнь, и живой человек, есть постольку, поскольку они выделяют энергию.

Чем он, человек, каждую минуту, собственно, и занят.

–– Само собой.

–– "Для тебя".

Один, один…

И вопросить – некого.

Ещё недавно считали, что всё в Мире есть материя. А ныне уже так: во Вселенной "обыкновенной материи" – всего-то несколько процентов, но намного больше какой-то "тёмной материи", основную же часть плотной Вселенной занимает… вообще какая-то "тёмная энергия"!..

–– А люди были! И не знали!.. Или знали?..

Значит, человек осуждён не знать, а – узнавать.

–– И были счастливы! Или не были?..

А если были счастливы, то чего же ещё надо было?..

Люди это такие люди, которые забыли о счастье предыдущих людей.

–– Сказочное реальное Отдавание!

…А если иной человек отдавать не будет…

–– А если не будет?

–– "Здесь. Будет".

–– А если не хочет?

–– "Хочет".

–– Как… "хочет"?..

–– "Беспокоится".

Да! Беспокоится – и тем уж отдаёт. А то и беспокоит отсутствие беспокойства.

Беспокойный покой беспокойства…

–– Страдание?!..

Жизнь это страдание.

–– Как легко стало!

–– "Страдаешь".

Я живой не для того, чтобы понять, а чтобы – понимать.

Смертники. Которые – в камере. Когда – перед… Рукоблудием изнуряют себя. Чтобы – истратится. И – в главном. И – до истощения.

Спорт, война, преступность – игровые отдавания.

Даже – как взбредёт.

В детстве мне взбрело в голову: на местной школе водрузить белый флаг! – И тетка бегала за мною по деревне, чтоб флаг отнять.

Ныне – ещё пуще: на доске по асфальту, по стене и даже по волне!

Я же недавно нашёл ещё больший риск.

Встать на самый край своей, моей, мысли.

–– Всё отдашь!

Моя жизнь это отдавание меня.

–– Иначе зачем бы я был явлен в жизнь.

Все мудрецы жили в простоте. Чтобы меньше иметь. Чтобы освободиться для отдачи энергии более высокой.

–– Всё отдашь!

…Гулкий топот в ярком прохладном дворе…

Я не такой, каким живу…

Всегда знал это.

Что изменяю самому себе.

А страшусь… Вступая в топотный-то быт как в нечистоту…

Шторы моих окон на втором этаже никогда, для пространства, не занавешиваются. (Разве по требованию женщины.)

Галка на голой ветке – с точечным глазом на меня. И – с палочкой тонкой в клюве… Где-то тут, под крышей – над моим окном! – вьёт гнездо?..

Жизнь это оптимизм. А оптимизм это экстаз и заблуждение. А экстаз и есть жизнь.

–– Я есть отдавание!

–– "Всё отдашь".

Всякое другие течение здоровой мысли – неправдиво.

Цель жизни – жизнь, как цель любви – любовь, а цель творчества – творчество.

…Умывался: лицо – восторженное!.. И – настороженное!..

Будто стук в дверь – уже был…

–– Жизнь, да, страдание!

–– "От горя или от счастья".

После этих слов… не может быть никаких других.

"Ангел" означает "вестник".

А ведь недавно-то вечером…

–– Это ангел повернул меня за плечи.

–– "Здесь. Киваешь".

Писал-писал… книгу за книгой… и даже не знал, что со мною будет дальше.

Всё равно всё отдашь.

–– Мне меньше не надо, только Истину.

–– "Здесь. Это мне меньше не надо".

–– От себя… от меня…

–– "От тебя".

Четвёртая глава

Вся жизнь сплошь – отдавание и испытание и испытывание себя и друг друга на отдавание.

–– Войти в мысль…

Тем голодным и бессонным вечером, я, вероятно, вошёл.

Так что же я увидел-то.

Прежде всего – а прежде всего, как и в начале любого открытия, мимолетно сам себе, я – мне, признался: я давно открыл, но… боялся открыть!..

А лет, посчитать, двадцать тому назад, ещё, так сказать, юношей, я встал на порог этой думы, этой печали.

Я, студент, скатался в летние каникулы, как водится, на юг, на море. Там с приятелем, однокашником, мы, "дикари", жили, то есть – ночевали, в частном доме, вернее, в саду, в двухэтажном чистеньком строении тонкостенном – полном комнаток для нашего приезжего брата… Так весь тот сад, вся та усадьба – устлана была дорожками каменными! От каждой дверей до каждой двери и до калитки.

Заворожила меня… аккуратность основательная эта!..

Для меня – ощутилась как бы родной.

И в деревне нашей "нечернозёмной" – где такие-то живописные лужи после каждого дождя у самого крыльца и по всему двору – загорелся я внедрить ту прочную аккуратность.

Весь остаток каникул собирал по округе, где ни увижу, плоские камни – лишь бы поднять в тележку; и плитами ровными, одна к одной, подсыпая их песком, выложил-таки узкие дорожки: от крыльца до калитки, от крыльца до колодца и аж до бани!

Нетерпение рутины!.. Шорты, ботинки, голицы, шляпа…

Устроение пространства!..

Если можно – значит, нужно. Нельзя же вытерпеть в себе идею!

Сам мечтаю, как всегда, о приложении себя в самом важном – а руки мои, что те книжные герои, живут самостоятельно. (Вообще: телесный труд – освобождение для мысли.)

К осени, только бы мне уезжать на занятия, мама сказала мне:

–– Ты за всё лето пальцем о палец не ударил!

Невероятность этой новости… да что – невероятность бодрствования как такового… заколдовала, помню, меня на месте!..

Чудесность реальности.

Рухнула тут в миг в единый вся моя летняя отрада: ползаю, в поту, на коленях, ворочаю, в пыли, камни под солнцем и мухами… а родители, мама и папа, а сёстры, младшая и старшая (та тогда уж с ребёнком на руках), ходят-бродят по двору, по огороду… перешагивают через меня… и будто дорожки те невиданные… вершатся… в соседнем каком-нибудь дворе…

Такова-то была замеченная мною действительность.

Как там: "Я – "Земля!", я – "Земля!".

–– А я – "Небо"!

В следующее, второе, мгновение… я – почему-то содрогнувшись – увидел обеих сестёр… стоят тут же в сторонке и молча, сосредоточенно и пристально, смотрят на меня…

А в следующее, третье, мгновение… я уехал на занятия.

На автобусе.

Реальность же, которой не было, была такая.

Родители и сёстры участливо расспрашивают меня о моём начинании, тревожатся о моих мозолях и царапинах, подносят мне напиться, сетуют, что я не за книгой или хоть не с грибной корзиной…

–– Сын ты, брат ты наш неуёмный! Во всех-то окрестностях, да что, по всей нашей пространной области не бывало этакой долговечной и прилежной облагороженности!

Как никогда, то есть, ощутил, сколь мамина нежность загадочна…

…Тёмного ночного детского пространства тишина… одиночество моё космическое под тёплым одеялом… присутствие её, по теплу и дыханию, рядом… мой гневный призыв помочиться… прыжок её босой тут же на пол за горшком…

–– Пись-пись-пись…

И объятия её: когда она, чуть выдвинув нижнюю челюсть, сладко душит меня, – единственные в жизни…

Войти в мысль – словно в лесу: встать в таком месте, в такой точке, чтоб все мои чувства за всё моё время сделались бы видны одновременно.

Обморок тот мой – был от страха при вхождении.

–– И я в покое вошедшего.

Да, был в непокое ожидания, а теперь пребываю в непокое писания.

Роман – будет!

-– Эй вы, психопаты! – баском своим вразумляющим тянет Катя из-за учебника.

Баба Шура и Настя невольно на минуту умолкают.

Они всё возле швейной машинки капризной – послушной, как считается в доме, только бабе Шуре.

Настя, научаясь ей, своенравно спешит строчить.

Она ведь – старшая: и дочка, и внучка, и сестра, да и в школе, все знают, круглая отличница.

Катя, чтоб не делать уроки, уныло крутит авторучку – и не уймется, покуда не сломает.

–– Насрать!

Тут уж ей – настоящая причина не решать задачи.

–– Наська, дай мне твою авторучку.

Та солидно молчит.

–– Дай!

–– Полай!

Настин голос всегда скандально-хлёсткий.

Но вот мама в прихожей – пришла с работы:

–– Наследили! Утром вымыла! Хоть бы мне умереть!

–– Содо-ом! Содо-ом! – как-то непонятно-грамотно укоряет, чуть войдя, тётя Тоня.

Она всё или на работе или у каких-то подруг.

Я, младшеклассник, – словно невидимый – молча и осторожно передвигаюсь по комнатам…

Неожиданно, будто упало что-то, все впериваются в меня.

–– Смотрите за ним! – кричит испуганно баба Шура. – Унесёт иголку, у меня больше нету таких!

И я, с жаром на лице, ощущаю себя, меня, всем им вместе – противостоящим.

Настя с Катей – они, как я слышал, какие-то "погодки", но мир между ними, замечаю, бывает лишь в те минуты… когда они обе разом смотрят на меня…

А ждут команды мамы:

–– В угол!

Чтоб обеим вцепиться в меня:

–– Молчать, пока зубы торчат!

Насте её возраст покоя не даёт:

–– Катька, ну-ко поди сюда!

–– Бегу и падаю!

Я – я что-то молча рисую в моём альбоме, который потом от всех прячу. Прячу, как ощущаю, – себя, меня… Или лажу молча из растерянного конструктора. Лажу – себя, меня..

Слушая, между тем, и понимая каждый звук в нашем доме.

И самый важный и грозный звук – молчание моей мамы.

Слышное и всем.

Что-то решающей.

И что-то уже обо всех и за всех решившей.

Когда я вспомнил – через много лет! – о Миге Капли, всегдашняя строгость мой мамы кажется мне таинственной, непростой…

Ведь, о чем-то думая и что-то чувствуя – она, она склонялась – тогда! тогда! – над моей колыбелью.

(Заглядывала в деревянную, с высокими перилами, кроватку, о которую я, спустя годы и годы, споткнулся на чердаке нашего дома.)

Как стал ходить – родню всю мою я знал как единую семью – а именно вот какую: мама, бабушка, тётя, сестра старшая, сестра младшая. А я – как бы чуть в сторонке, самый маленький, да ещё и мальчик…

И вот: почтение моё – ко всем старшим и ко всем, навсегда, тётям…

И – чуть осознавать начал себя, меня: я – самостоятелен!.. так как вокруг – мир тётенек…

Дяденек всяких я лишь потом стал осваивать, да попросту – видеть, – как в этот мир лишь входящих, допустимых…

Уважать мужчину я поначалу привык за то, что он достоин… снисхождения женщины.

А с раннего детства так: дяди это существа, которые – где-то.

Папа мой – тоже дядя. И папа мой – всегда где-то.

И – тоже входящий и допустимый.

И конечно же – мамой!..

–– Чего бы поесть?..

Сунул голову в приоткрытую дверь из прихожей папа…

Ему никто не отвечает. А в комнате ощутилось что-то лишнее.

В молчании всеобщем слышится, впрочем, чуждое и неловкое: когда-то ведь он сегодня встал… где-то ведь он весь день был… и будто кто-то в этом виноват!..

–– А?.. – Папа чешет пальцем небритую щеку…

И, в любом случае, убирает свою, его, голову.

Мама, через какое-то всегда время и как бы по своему какому-то делу, неспешно идёт в сторону прихожей, за которой дальше кухня.

–– Не к спеху! – её оттуда голос.

Мама строга – в семье ко всем.

Баба Шура и сёстры – только ко мне: что уж остаётся.

Строга мама – вообще, и – необъяснимо. Притом строгость её – обиженной когда-то как-то раз навсегда… То есть – неумолимая!..

Даже приписать себе, любя, причину её неиссякаемой обиды, ещё ребенком, я не мог и не умел.

Ища для неё уюта хотя бы в своих, в моих, мыслях – самых, конечно, отчаянных – я дошёл до самой, наконец, крайности – до воспоминании о моём Миге Капли…

Обида у мамы – почувствовал я ещё ребёнком – на саму себя…

Надежда разве что постоянная: вот-вот она забудется, вот-вот она отвлечётся…

И с малых лет во мне – ощущение вины.

Невольное и неутолимое ощущение вины – однако… перед лесом, перед полем, перед каждым цветком и листочком… почему-то именно и только пред тем живым, что само не может за себя постоять.

Собака может кусаться, даже мотылек может упорхнуть.

И, стоя над беззащитной травинкой, которую оберегают разве что чуткие звёзды, с самого-самого детства – строго же о себе, обо мне, (исподволь! исподволь!) разумел: жить надо для чего-то… разом всего – для Всего!..

Чувства эти во мне, в ребёнке, витали, конечно, как грёзы, как сны – притом самые прозрачные, зыбкие.

И конечно же, любое выражение на лице моей мамы – по самому значительному, стоящему того, поводу.

Ну, я и научился разгадывать малейшее выражение – так и скажу: малейшего лица.

Привык я с ранних лет и к тому, что вся наша семья в деревне – чем-то значительная.

–– Детдом! Детдом! – только и слышно в нашем доме с утра до вечера. Мой папа там – директор, мама – воспитатель, тётка – воспитатель.

В первые-то годы жизни я помню маму – только во сне: поправляет на мне одеяло…

Оглушительна и бездна: между небрежностью домашних между собой – и степенностью, даже солидностью их на людях.

Чужой кто к нам заходит – все сбегаются в прихожую: что хоть случилось?..

Но я, кто бы ни пришёл, всегда всем рад: мама улыбается, как Деду Морозу, папа как-то чуждо нетерпеливо покашливает, сёстры церемонно и умно кружат… А баба Шура обретает даже право вести разговор: про здоровье, про корову, про соседку… На всю жизнь интересно!..

Но приходят к нам редко…

Мама чуть глянет на меня с бровями сдвинутыми – и сёстры, заметив это, сразу тащат меня за обе руки в угол.

Лишь тётя Тоня ко мне иногда открыто нежна – но пугает меня своим неожиданно-прихотливым взглядом и вопросом:

–– Пащя, ты меня любищь?

И я костенею и задыхаюсь от, как ощущаю, насилия надо мною!..

Тётя Тоня так и всю жизнь: то уходила, то уезжала к своем, к её, ценным подругам.

Сёстры, неустанно скандаля, даже в школу ходили врозь.

Я, конечно, врозь с каждой из них.

Время, которое у кого-то время, наверно, шло.

В школе так: Настя на один класс старше Кати. Я – на два класса моложе Кати. Впрочем, и на переменах, в коридоре и в зале, мы все трое – словно незнакомые. Если же сёстрам уж очень нужно что-то у меня спросить – то они подходят ко мне с круглыми птичьими глазами, и я вижу что они не просто, как дома, злые, а – страшные…

Настя, придя из школы, прилежно выкладывает учебники на стол.

Катя, став старшеклассницей, швыряет папку на кровать:

–– В душу мать, учиться надоело.

Настя шьёт, готовит – Катя слушает магнитофон.

Обе ходят и в клуб каждый вечер. Опять же – врозь.

Самый дерзкий выпускник уже имеет какую-то волю над Катей и даже удостаивает внимания меня:

–– Скажи Катьке, пусть придет к мосту!

Я, любя Катю, конечно, ей не скажу.

Мама и баба Шура на ту же, как догадываюсь, тему шушукаются о тёте Тоне:

–– Я ей говорила!

–– Ну что теперь…

А у меня, из класса в класс, нарастало что-то моё – возмущение на несправедливость учителей, на лицемерие одноклассников.

Мама, слушая, что-то делает. Молча.

Сёстры речи мои слушают между прочим: они и так знают все школьные дела.

Но всё чаще ввязывается Настя, уперев руки в бока, со своим хлестким криком:

–– И что ты хочешь сказать?!

Где-то подслушанная ею фраза.

Мама только тут заговаривает:

–– Ты слушайся Настю! Ты слушайся Настю!

И я немею от досады: оказывается, их возмущали не мои рассказы, а моя ретивость!..

–– Психобольные, – басит Катя отчётливо, пользуясь нашей паузой.

Она, Катя, смотрит на меня, наедине, тоже какими-то… несолидарными глазами:

–– Какая девочка в классе тебе нравится?

Но я лишь краснею… так как знаю, какая.

…Тайна! – Тайна уже давно, словно кокон, окружает меня…

Я мечтаю и выжидаю… побыть в доме одному.

Тогда я стремительно достаю из моего ящика в комоде пластинки…

Огромные, в картонных коробках… (Купленные мною, якобы, зачем-то для школы…)

Проигрыватель ветхий каждый раз умоляю…

Сонаты!.. Симфонии!..

Слушаю стоя…

Стоя – перед прошедшим, настоящим и будущим… одновременно… Перед чем-то – Всем!..

Сам же… поглядываю в окно на калитку…

…Время для всех по-прежнему шло и шло.

Мама с папой разговаривают всегда с глазу на глаз, и когда я их вместе застану, мамино молчание – несчастное, папино – виноватое.

И ругались бы, как раньше, – да другие заботы не дают!..

И я, уже старшеклассник, серьёзно-жизненно гадаю: ведь нет, пожалуй, ничего, чего бы им недоставало… чего же им недостаёт?..

Но уношу с собой их молчание:

–– Вот и живём мы вместе, и уж так давно. Даже и дети выросли. И что будет?.. Жизнь детей будет!.. И что будет?..

Так же явно и терпко ощущается что-то самое-самое и в жизни сестёр: окончив школу, более-менее подружились, иногда среди разговора обе умолкнут, замрут и, словно встретившись после разлуки, проницательно и состязательно глядят в глаза друг дружке…

Сама тишина тогда мне, для меня, за них говорит:

–– Я, сама видишь, живая и живу!.. И я, сама видишь, тоже живая и живу!.. Ну, а как же ты сама-то в жизни?.. А ты как?.. Ведь жить надо как-то по-настоящему!.. И я бы по-настоящему!.. Я ещё, вот увидишь!.. И я ещё, вот увидишь!..

И тут я вспоминаю, что мы, все трое, были маленькими…

Сёстры мои обе красивые. Обе готовили и шили. Катя даже, пожалуй, лучше Насти, когда захочет. Обеих хвалили соседи и знакомые.

–– Какая хоть вам судьба? – тут портит всем настроение баба Шура.

И обе сестры враз, словно бы стыдливо, – как мне кажется – мельком оглядываются на меня.

Что бы случилось, если б они застали меня… за симфонией!..

Приехала тётя Тоня, собрались они опять, как в детстве моём, все вместе – только уж теперь все взрослые: мама, бабушка, Настя, Катя…

Если я зайду ненароком к ним, мама и тётя – после минуты тишины – как-то противно-адресно начинают, в один голос, жаловаться:

–– У нас, у двух сестёр (а тётка – сестричек), не было в жизни братика!

И сёстры таращатся на меня, словно впервые увидели. Настя – во все глаза. Катя – щурясь, склонив голову к плечу.

И я, после этого, как бы замираю на месте: миновал ведь целый пласт жизни!.. И уже с холодком кое-что вижу…

Обескуражено краснею, когда при мне в других семьях… друг дружку целуют!..

Запах ужаса, запах ужаса – перед обмороком – длился сколько-то… сколько-то содержательно.

На уроке, помню в школе учительница физики ("проходили" время) предложила сосчитать секунды в минуте – чтобы точно. Попробовал один, другой, третий…

Вызвался и я.

Встал.

–– Раз, два, три, четыре…

Поплыл…

–– …пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Голова кружилась, класс кружился…

–– …тридцать восемь, тридцать девять…

В тишине все слушали – я ощутил – некую Правду…

–– …пятьдесят, пятьдесят один…

Я волновался каким-то новым волнением: только бы поверили!..

–– …шестьдесят!

И секундомер щёлкнул – слушаясь меня.

–– А я ведь тогда это впервые…

–– "Откровение".

И тут: запах ужаса и был – одновременно: когда понялось… то есть – потому что понялось…

–– Проснулся!

–– "Признал".

То, что и всегда-то было наглядно, очевидно, неумолимо.

С вечера того обморочно и прозрачного дух мой, как мальчишка привередливый, был-таки утешен – доступом желанным.

Исчерпывающим.

И потёк сам собой роман.

Люди, души их, на этом свете, да, побывать. Но это факт, а не интрига. Побывать-то – по-разному!.. Этот свет, с его воздухом, солнцем и земным притяжением, для всех людей вроде бы одинаков… Младенцы все одинаковы… Значит, духи капают в младенцев – разные!..

Люди – либо ангелы, либо бесы! Притом – уже сейчас! В этой – видимой – жизни.

Из этого – все поступки и все, прежде, причины поступков.

Ангелы, бесы – и до этой жизни были ангелами и бесами. А здесь те и другие – побывать.

Что с ними будет потом – об этом, как говорится, потом…

Но в сей жизни и в сию минуту каждый – либо ангел, либо бес!..

Реально! Реально!..

Ужас от знания этого Знания в первый миг и был таков… что я буквально обонял… это свежее Знание.

Все – бесы и ангелы… Все. Все. То есть…

–– Все?!..

–– "Все".

То есть…

Ужас!.. В первую минуту… ничего и не могло быть… кроме ужаса.

Ведь об этом мне не сказали, об этом я не услышал от кого-то… а понял сам… даже и не так…

Как на той фреске: Художник изобразил себя в виде шкуры, содранной с него, в руках Сатаны…

То есть я, узнав то Знание, оказался первым, кто его узнал – и был, в первую минуту, сам собственно этим Знанием!..

Реально – до обоняния.

И разумеется – "разумеется"! – потерял сознание.

…Все. Все. То есть… Все?!.. Все.

И после этого несколько дней я ходил, делая вид в себе для себя, во мне для меня, – что я ничего… не знаю…

Исподволь же бился над самой щепетильной предстоящей трудностью: как, в каких словах и выражениях… мне все это выразить?..

"Бесы", "ангелы" – нужно ли придумывать другие слова для уяснения Добра и Зла?..

Я же вот в Миг Капли слова уже – знал, знал!..

Недавно, молясь, я на словах: "сокровища благих и жизни подателю" – слёзно простонал…

Что же: как иконы есть особо чтимые – намолённые, так и слова.

Значит: как всегда был я – так всегда были и слова!..

Ведь только бы это понять.

Слова, как и я сам, то есть как и мой дух, – вещество.

Слова это – вещество.

Слова, как и я, были – всегда.

Значит – и в невидимом мире!

Как это, наконец, сладко для пишущего – когда не нужно сочинять.

И можно – идти. Идти-то!..

…Так вот: через те несколько дней, прямо сказать – отдохнув, я сел за стол – и уже не вставал.

В этой жизни люди – совместимо-разные, а именно – болюче-разные.

Мне и всегда-то с людьми, с первым даже встречным, – то стыдновато, то страшновато.

(И у всех людей, к сожалению, напрочь отсутствует ощущение присутствия… невидимого мира… рядом…)

Не в том дело, как все говорят: то – все люди разные, то – все люди одинаковые…

–– Люди рождаются готовыми!

И в этой, земной, жизни даже и не просто – побывать, а – перебыть: кто ангелом, кто бесом.

Одни – отнюдь не споткнувшись, а истинно устремлённо, запрограммированно и гурманно: убиваю, грабят, насилуют… леса чистые превращают в свалку… буквально за порог своей ухоженной квартиры выкидываю мусор…

Разница в поле, возрасте, родстве… в цвете кожи, в географии, в истории… в вере, в достатке, в родине, в политике – повод для жестокости, которая, которая, которая – уже, уже, уже есть!

Другие – другие… не такие… Этого не делают… но это терпят…

–– Есть земля, есть небо…

–– Не так, не так!

–– Есть Земля, есть Небо…

–– Не так, не так!

Прежде всего:

–– Есть Рай и есть Ад.

И это главное – для душ людских – деление Мира!

Рай – пространство, видимое и невидимое. И Ад – пространство, видимое и невидимое.

Всё видимое люди обычно называют этим светом, Землёй. Всё невидимое люди обычно называют тем светом, Небом.

И это следующее, второстепенное – для духовных существ – деление Мира.

–– Почему не напишут об этом в Букваре?!..

Ангелы – всегда в Раю: только либо на этом свете, либо на том. Бесы – всегда в Аду…

И это – третьестепенное соображение для людей.

В этом Гармония мира.

"В глубине души"? – Только у одного она вверх, а у другого – вниз.

–– Человек это то, что у него вызывает восторг!

Кто бы что бы ни делал: один – от любви, другой – от злости.

"Она от злости сварила не суп, а кашу… Ему от любви поступить бы в педагогический, а не на юридический…"

Ведь это – реальность! Повседневная и насущная.

–– Цивилизованно умолченная!

Уж в вузовских-то учебниках нужно бы написать.

"Призвание"… Но все уже призваны!.. Во-первых: один быть ангелом, другой быть бесом. Во-вторых: на этот свет или на тот.

–– Человека невозможно призвать!

–– "Возможно окликнуть".

Да, когда один, ангел, строит из себя по какой-то причине беса.

Беда – единственная у людей беда! – не в том, что бесы не стыдятся своей грязи, а в том, что ангелы не верны своей чистоте.

Мир людей болен не наглостью бесов, а трусостью ангелов.

В этом гармония моего романа…

–– Пиши! Пиши!..

Да! Гармония меж людьми в современном мире возможна как раз при отсутствии – при отсутствии! – требования о взаимном понимании.

Что, кстати, и удаётся: требовать лишь терпения!..

С Мига Капли я изо дня в день узнавал себя, меня.

В минуту Запаха узнал людей.

Я в армии, два года, в библиотеку был записан в приличную, в офицерскую…

А из дома мне писала мама, иногда Настя. Мама с папой работали, где работали. Настя окончила свой пед. Катя училась где-то на экономическом.

Однажды от Насти читаю: "Пашка, какое это счастье!.." Мне сделалось досадно… противно: от этой, как видно, непутёвой чужой любви… Потом, немного спустя, и мама мне на ту же, уж определённо – безысходную, тему: "Поможем поднять"… Тут уж мне сделалось зло-досадно… до слёз… Мама-мамочка! Воспитала доченьку!.. Доченька-умница! И сама из себя! И на все руки! А вышло – разнесчастная!..

Но в то время я, как никогда, был книжно-загружен и, как у тех трёх дорог, трагично озабочен. Семейные дела били меня, как, бывало, возле улья пчёлы: в лицо – но все в сетку… (Папа водил и пчёл.)

После армии – я сразу в университет на дневное: и новые друзья, и новые книги, и новые линии горизонта, и облака, и ветры… Отсутствие моё в деревне – словно бы, после армии, просто продолжилось.

Лишь исподволь и мельком, приезжая на выходной в деревню, отмечал: сёстры сделались теперь – полноценно взрослыми… и полноценно недовольным. Ребёнок Насти, Мишка, уже топал… и уже, кажется, тоже недовольно…

Мама с папой телевизор смотрят – а Настя, тут же, ножницами бутылку пластмассовую: скрып! скрып!..

Чуть вышла она – они друг другу вполголоса:

–– Нарочно!..

–– Нарочно…

Катя – она уже в лето в моё вступительное приезжала с каким-то Эдиком, что ли. Потом, в первые-то мои каникулы летние, – совсем с другим Эдиком. Силюсь сказать: мне-то что…

Катин басок стал, иной раз, сравним с маминым молчанием:

–– А я не просила тебя меня рождать!..

И я, за дверью, спохватываюсь: а где же сёстры мои, которые… настоящие?.. И они, такие-то, были ли?..

Разве что – у мама спросить!

Все одноклассницы Настины повыходили замуж. А у неё почему-то – "не сложилось". Катя – сама не хочет.

Я маме, когда сестёр нет дома, мол, что же они замуж-то не выходят?

Мама – как о прочно решённом:

–– Чтоб муж за косу-то брал?!

Ах вон оно что!..

–– А как же можно, ну, практически, женщине без мужчины жить?

Мама молчит… маминым бездонным молчанием…

Баба Шура ей поддакивает:

–– Страсть!

Тотчас вспоминаю: она, бабушка, ведь разведенка… Муж её – между прочим, "ответственный работник" – когда-то, уходя к другой, сказал ей: "Ни тебя, ни детей твоих не надо!"… (Сама она рассказывала: "Вот какой паразит-от!")

В реальности, которой нет… я говорю сёстрам… впрочем, то же, что и маме…

И слышу от них – нечего и думать:

–– Не твое дело!

В действительности замеченной, наедине, отвечаю им вслух:

–– Вот! Это правда! В самом деле: это дело не моё. И никогда не будет моим.

Странно – странно даже поговорить с сёстрами: хоть о чём-то… Учительница, бухгалтер… Но ведь они об этом никогда и не мечтали!..

Да-да! Тут когда-то был и тот случай с дорожками… так меня настороживший.

Мама однажды мне – ни с того, ни с сего! – про ребёнка-племянника:

–– А ты его убей!

И несёт фантастическим, как из глубокого колодца, холодом… Лучше бы, ей-богу, чужая душа была и в самом деле просто теми… пусть, потёмками!..

И как пилюля никудышная валяется на языке готовое Катино: "Пси-хо-па-ты!"…

Следователем я работал в моём, так сказать, родном районном городе, где жила и живёт Катя. И она раза два-три, за всё время, приходила ко мне, то есть – в кабинет, как говорится, просто так… Смотрела на меня, склонив-то чуть голову к плечу, странно… как бы выражая: "И ты думаешь, что это всё?.." А один раз приходила с каким-то мужчиной, будто бы ему для консультации: то есть с очередным Эдиком – чтобы его, как я понял, "загрузить"… Маскарад. Однако: где ты, сестра?..

Потом, став писать, я уехал в "область" и с Катей почти не виделся, лишь случайно в деревне.

Заметил: когда приезжаю в деревню – с Настей… вообще не разговариваем.

Молча в доме я что-то трону: ну, самовар включу – Настя мне:

–– Ты тут не командуй! Чего ты тут командуешь?

Сдержанно горюю… нехотя придумываю приемлемое и – молча, молча:

–– Да не собираюсь я никем командовать!.. Вот ещё! Кто вы такие, чтоб я командовал вами!

Сёстры сами между собою говорят только с глазу на глаз и, слышать случается, кратко: одна басит, другая тявкает

Уезжаю из дома – а в ушах всё:

–– …андуй!.. …андуй!.. убей!.. убей!..

В замеченной действительности все собираются вместе лишь весной и осенью и лишь на огороде, и лишь для молчаливого труда… Так что общим оказывается – даже и не сказать: продукт труда – увы, "продукт питания"…

В реальности, которой нет и не было – да и лучше, если её совсем не будет, – я с сестрою, с Настей, веду такие, например, диалоги:

–– Паша, надо всё в доме делать.

–– Так и делай.

–– Кто? – Я?!..

–– А почему я должен всё за тебя делать?

–– А кто же ещё?

–– Замуж выходи.

–– Мужики-то все непутёвые!

–– Конечно-конечно. Мужики все гады. И хуже всех я.

–– Вон как…

–– Да. Мужики все плёвые. И поэтому ты делала Мишку пальцем.

–– Ах ты!..

–– Вот-вот!.. Мужики все сволочи. И поэтому ты родила именно мужика.

Угрюмая и несуразная эта реальность… першит в моём горле чуждым мне гневом.

…Мишка, подрастая, вёл себя как-то натурально, наглядно озабоченно: ни на что подолгу не смотрит, быстро переводит глаза с одного на другое… На людях – всегда опустив голову и косясь так по сторонам…

И каждый случай с ним – для меня, разумеется, разумеется, целая притча…

На кухне с осени, как всегда, стояла огромная деревянная бочка (самодельная, папина) с квашеной капустой, сверху которой на деревянном круге – кучка камней, как положено для гнёта.

А за бочкой, под столом, была, из года в год, бутыль стеклянная с домашним ягодно-яблочным вином – аж трехведёрная.

И вот раз. Мишка бегал, как привык, по всему дому беспрепятственно, сумасбродно. Подбежал и к бочке. Схватил ладошками… мокрый камень…

И три ведра! – Пахучие, кислые! – Растеклись по кухне!..

Я – я вытаращился, как заколдованный, уставился молча на домочадцев. И ожидал – да! – последствий…

Мишка убежал куда-то, что ли, в спальню, затаился, притаился…

Родители же – но родители мои, моя мама и мой папа, ни слова не сказав, деловито взялись за тряпки… и стали молча ползать по кухне, подтирать кислое, кислое, кислое…

Я стоял в дверях над ними, опустив руки, опустив голову… Я вдыхал большими откровенными ноздрями едкий молодой и грязный запах… и едкий и чистый запах моей памяти: о цепкой, за мое предплечье, руке мамы… о крепких, за мое ухо, двух пальцах папы…

Настя, руки в бока, тоже, оказалось, стояла за моей спиной – над ползающими родителями. И тоже молча.

Мама и папа, кряхтя, то и дело отжимали тряпки в помойное ведро.

Молчание это было – само собою разумеющееся.

Папа, с молчаливого согласия мамы, да и Насти, про-го-во-рил – наставительно, осведомлённо-педагогично:

–– Не кричите на ребёнка.

Я ощутил… что меня на кухне… нету… Так как память… у всех людей… есть!

Год за годом – Настя приезжала с Мишкой, уже школьником, глаза у которого бегали уже привычно, опытно.

К матери к своей, на любое слово её, было у него одно восклицание – заготовленное:

–– Да-а?!.. Да-а?!..

Капризное и обвиняющее.

И, судя по всему, – за отсутствием лексикона…

Настин хлёсткий голос на него сделался уж истошным, изнурительным.

Я живал и в деревне, и в городе, служил в армии, учился и в школе, и в вузе, работал следователем, и не где-нибудь, а в милиции… Но никогда не слышал, чтоб мать так громко кричала на своего сына… вообще ни разу во всей свой жизни не слыхивал… чтобы живой человек так оглушающе орал на другого живого человека!..

И это – учительница… И – в присутствии двух воспитателей детского дома…

…Мою первую книгу родители взяли в руки… как бы недоуменно: наслышаны были о ней заранее, а главное – намеренно равнодушно…

Папа, как всегда при маме, чутко помолчав, широко почесал затылок!..

Мамин голос был, в эту минуту, чуть-чуть… вибрирующий:

–– Что толку-то?!

–– Как?!

–– Что толку-то?

–– Это и есть толк!

Я, однако, ощутил, что моя книга в мой руке сделалась весомее.

"Что толку-то"! – Обычный, теперь уже – истерический, намёк.

И впервые, может быть, во мне летуче пронеслось: не стыдно ли мне за маму?.. И впервые мысленно произнес: мать…

Отчетливо же: мне стыдно за себя… Или – за кого?.. Или – за что?..

Папа – отец… – отслужив службу молчания и этим как бы обретя право хоть что-то сказать, чуть осмелел:

–– Ты только о себе думаешь.

Тут я вспомнил, как он (замечал, хоть и редко, я) строг со всеми – там, директор детдома…

Но всё-таки у меня, признаться, стало сухо во рту.

Сёстры встретили книгу мою чуть приветливее.

Настя – старшая сестра! – выхватила, по ее манере, из моих рук книжку… только что при ней и ей подписанную… и отбежала с нею молча в сторону, как сытая собака с куском.

Катя, неволясь, улыбнулась и, забыв о своей полуулыбке, стала, как бы обязанная, опасливо перекладывать листы… Волнуя маленько меня…

Приезжала из своего далека тётя Тоня – то ли навсегда, то ли погостить.

И держалась, на этот раз, особенно горделиво: ну, чтоб показать всем, что она не ровня-то всем.

Застав Мишку именно пред зеркалом, осведомлённо и навязчиво запричитала:

–– Будь, будь настоящим мужчиной!

Настя и Катя азартно обступили их.

–– Что настоящий мужчина. Ну, прежде всего, хорошие носки.

И мне, при всех, тётя считала возможным лишний раз повторить:

–– Родилась, значит, сначала Настя. Девочка. Что же, теперь, конечно, нужен бы мальчик. Для неё-то. Братик. Но родилась Катя. Опять, значит, девочка. Тут уж, конечно, нужен теперь для них для обеих братик, братик!.. Вот и ты!

Я ей – нарочно церемонно-ехидно:

–– Ну и…

Она – слыхавшая где-то, что надо быть гордой, – смотрит всегда прямо:

–– Всё не пойму, чей у тебя характер, папин или мамин?..

–– А разве мой должен быть чей-то?

Тётя Тоня тут – всё не сводя с меня неморгающих глаз – стала заметно припоминать что-то бывшее… в каком-то и чьём-то застывшем сне: как бы разглядывать пузырьки воздуха в толще льда…

–– Когда я хотела привести к нам в дом… любимого человека, твой папа сказал мне: "Распишетесь, пущу, а так не пущу!".

–– Правильно и сказал.

(Папа иногда смел был со всеми в доме, кроме мамы.)

Она посмотрела на меня долгими глазами… Потом мне, чуть заикаясь:

–– А когда ты родился… так… так твой папа бегал по деревне и… и разбирался.

Мне сделалось очень скучно… с этими со всеми людьми.

…Вторую книгу мою тоже так же привёз – всем.

(Я там, в деревне, если писал, то летом на чердаке, на светёлке, которую сам и сделал.)

Приезжаю теперь – от романа – усталый… любящий и грустящий о любви…

Бабушка, когда с папой за столом наедине, ему, молча жующему:

–– Труженик! Труженик!

И – жалко. Всех. И – за всё.

-– Надо писать от имени счастья!

Свободным и молодым ощущал я себя – словно окна в моей комнате распахнулись настежь и за ними – совсем другие виды и обзоры… И – нетронутые-то. И – ждавшие меня-то.

–– Роман мой будет называться… "Счастье и счастье"!

А то все те романы классические: в названиях у них обязательное соединительно-разъединительное "и" – для связи враждебно-то соседствующих основ.

В моем же мире, в мире, где я – я, если "и", то так: только и только счастье, Счастье!

Да и писать прямо: "Счастливо подумал… счастливо пошёл…"

Теперь-то – после того, как я, ужаснувшись, признал…

–– Бесы и ангелы!

–– "Спасение".

–– Бесы! Ангелы!

–– "Спасение, спасение".

Да, чувство счастья. Достигнутости, добытости. Покоя.

Теперь можно безропотно слушаться себя, меня.

Главная героиня любого искусства, если оно – Искусство, – Идея; главный герой – Язык.

Влюбленный в Идею, Язык всячески следует по её стопам, волочится за нею, приноравливается к ней, угождает ей – воспевает её.

Только меньше надо знаков восклицания.

–– Сам роман мой суть такой знак!

–– "Отдавание".

Какое же название?..

–– "Отдашь и отдай"!..

Нет, название это как бы… тявкающее, собачье.

Герой… Герой пусть будет в возрасте, когда только-только появилась способность – студент? аспирант?.. – мысль и чувство оформлять в слова…

–– Ту модель Мира.

–– "Врождённую".

Только не надо делать героя, по примеру классиков, болваном.

Вразумил двадцатый век!.. Бесы воспользовались идеализмом… да болванизмом!.. чистых и честных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.