Андрей Дышев
Сердце волка

Андрей Дышев

* * *

1

– Я боюсь, – сказала она. – У меня дурное предчувствие.

Она опустила одну ногу в воду, которая из-за глубины и чистоты казалась темно-зеленой. Слабая волна лизнула ее белое колено, и Ольга торопливо отдернула ногу.

Олег излишне громко рассмеялся, потрепал жену по щеке и, подняв со дна лодки искалеченного краба, объявил:

– Я сделал ихтиологическое открытие! Если крабу оторвать все ноги и одну клешню, то оставшейся клешней он будет пытаться вставить свои оторванные ноги обратно. Как это называется? Инстинктивное стремление к регенерации?.. Смотрите все, показываю!

С отвратительным звуком он оторвал крабу членистую, утыканную щетинкой ногу, и дал крабу захватить ее клешней. Несчастный паукообразный, дергая от боли оставшимися конечностями, на мгновение стиснул свои пассатижи, но тотчас разжал. Нога с щелчком, как целлулоидный шарик, упала на дно лодки.

– Убери от меня эту гадость! – крикнула Ольга, замахиваясь на мужа. – Мне и так дурно…

Молодая супружеская пара, Олег и Ольга Ковальские, две буквы "О", как я помечал их в своем учетном журнале, на редкость подходили друг другу внешностью, несмотря на то, что девушка была на пол головы выше своего супруга – в этом был свой шарм. Что касается характеров, то не могу утверждать, что молодые жили ладно. Из их номера очень часто доносилась вялая перебранка и тихое всхлипывание Ольги. Впрочем, народная молва утверждает, что молодые бранятся – только тешатся.

Рыжая Марина, в отличие от Ольги, держалась уверенно и раскованно, словно лучшие свои годы провела под водой. Она грубыми, лишенными всякого кокетства движениями стянула с себя и кинула на дно лодки черную, заштопанную в нескольких местах длинную юбку, через голову сдернула сиреневую кофточку, оставшись в темном закрытом купальнике, который морщился и обвисал на ее худеньком теле, лишенном рельефа как у мальчика. Наверное, Марину донимали комары – ее спина была покрыта полосами расчесов и царапин, а нижние края ягодиц, выглядывающие из-под купальника, полыхали заревом с отчетливым отпечатком ладони.

Если бы я знал тогда, что значат эти царапины и отпечатки! Если бы я сумел логически сплести этот факт с другими, на первый взгляд, малозначимыми фактами – может быть, во всей этой грустной истории пролилось бы намного меньше крови.

Ольга, глядя на Марину, поняла, что отступать некуда. Она наверняка отказалась бы от подводной экскурсии у отвесных заповедных скал при легкой волне, не будь на лодке этой набожной, немного чудаковатой девчонки, перед которой стыдно было даже чертыхаться и поминать бога всуе.

Я поднял за лямку свой акваланг и закинул за плечи. Тяжелые баллоны ударили по спине, кран редуктора уперся в затылок. Моим клиентам еще предстояло впервые открыть для себя подводный мир, восхититься им и полюбить его. Мне же подводное плавание уже не приносило радости.

– Напоминаю еще раз, – сказал я, глядя на Ольгу, которая все еще боролась со своим дурным предчувствием. – На глубине существуют только два сигнала. Первый – "все отлично, о`кей!" – Я сложил из пальцев букву "О". – Второй – "мне надо наверх!" – Я показал кулак с оттопыренным вверх большим пальцем.

Я выволок из-под кормовой банки еще один акваланг. Тот громыхнул по железу как колокол.

– Мне этот не нравится, – сказала Марина. – У него цифры плохие! На "тринадцать" заканчиваются!

Так она еще и суеверная! – подумал я и, взглянув, на Ольгу, которая стягивала на затылке волосы алой ленточкой, спросил:

– А тебе нравится этот акваланг?

– Ой, не нервируй меня! – нервно ответила Ольга. – Мне все равно!

– Может быть, ты останешься? – спросил Олег жену, видя, что ее нервная система на пределе.

Та отрицательно покачала головой. Я впервые видел такую самоотверженную трусиху. Подводное плавание с аквалангом – безобидное развлечение, в котором доля риска ничтожно мала. Молодая жена, наверное, была слишком впечатлительна. Медленно, будто прощаясь с жизнью, она сняла с себя сарафан, оставшись в пронзительно-изумрудном купальнике, и посмотрела на акваланг, как на бомбу.

Я быстро, как хирург-стоматолог действует щипцами, накинул лямки акваланга на плечи молодой жены и опустил ей на грудь соединение шлангов с загубником. Олег поднял оставшийся акваланг с несчастливой цифрой "13" и, демонстрируя силу, легко подбросил его одной рукой и поймал плечом лямку.

Я натянул на ноги ласты, перелез через борт и по грудь опустился в воду. Марина перекрестилась, поклонилась скале и последовала за мной. Блаженны верующие! Молодожены еще прыгали по лодке, надевая ласты. Они были похожи на лунатиков, исполняющих танец маленьких лебедей. У Марины дрожал подбородок и посинели губы. Третьим в воду вошел Олег. Он где-то видел, что аквалангисты прыгают спиной назад и, проделав этот трюк без маски на лице, ушел под воду с головой. Потом он шумно сплевывал воду и сморкался.

Ольга опустилась в воду, придерживаясь за якорный трос, отчего моторка развернулась носом к скале и закрыла ее корпусом.

Я терпеливо ждал, когда все освоятся в воде и будут готовы воспринимать мои команды. Учительство требует железных нервов и умения видеть предмет глазами ученика. Призывая всех следовать за мной, я махнул рукой и нырнул. Некоторое время я видел лишь три пары ног, взбивающих воду ластами на фоне черного пятна лодочного днища, затем, растопырив ноги и руки, под воду опустился Олег. Воздух, который он выдыхал, перламутровыми пузырями струился из легочника, и казалось, что пузыри выходят из головы молодого мужа. Он осмотрелся, убедившись, что жив, свободно дышит и ему ничто не угрожает, качнул ногами и быстро пошел в глубину, проскользнув подо мной. Пришлось хватать его за лодыжку, притягивать к себе и демонстрировать нестандартный жест – поднести к маске кулак.

Затем рядом повисли девушки. Купальник Ольги цвета морской волны слился с донной синевой, и казалось, что ноги девушки плывут отдельно от туловища, и туловище – отдельно от плеч. Марина плясала, словно только что вылупившийся из икринки головастик. Она делала массу бесполезных и хаотических движений, переворачивалась вниз головой, кружилась волчком и, прижав голову к коленям, вращала медленное подводное сальто.

Я глубоко вздохнул, и воздушные пузыри с трамвайным грохотом, сотрясая баллоны, мягко окутали мой затылок. Привлекая всеобщее внимание, поднял руку. Мои ученики тотчас отреагировали, показывая, словно кукиши, сложенные пальцами буквы "О". О`кей – так о`кей, подумал я, не опекая молодоженов, которые, взявшись за руки, устремились под меня. Их коричневые тела преломились в солнечных лучах, которые золотыми спицами пронзали толщу воды и, оставляя за собой шлейф пузырьков, растаяли в тени исполинской мохнатой скалы, покрытой водорослями и гроздьями мидий.

Марина дрыгала худенькими ножками у меня перед глазами, и я чувствовал лицом теплый накат воды. Я хотел коснуться ее руки, чтобы успокоить, но неожиданно на вздохе в моем шланге захрипело. Водяные капли попали мне в горло, я с трудом сдержал спазматический кашель. Со мной такого никогда не случалось, и я подумал, что, должно быть, вода каким-то образом просочилась между зубами и загубником. Чтобы удалить из шланга воду, я сделал сильный выдох. Легочник задрожал от роя пузырей, которые пощекотали мне затылок. Ерунда, подумал я, все обойдется, и сделал глубокий вдох, но втянул в себя не воздух, а холодную воду.

2

Машинально вырывая изо рта загубник и глотая воду, я выскочил на поверхность, как ватерпольный мяч, хрипло вскрикнул и тотчас зашелся в кашле.

– Черт возьми! – ревел я, чувствуя испуг и стыд оттого, что едва не захлебнулся на глазах у своих учеников.

Я быстро пришел в себя и первым делом осмотрел шланг, болтающийся, как амулет, у меня на груди. Я ожидал увидеть глубокий разрыв, но внешне шланг выглядел целым.

– Что за ерунда? – вслух подумал я и хотел было сунуть загубник в рот и снова уйти под воду, как в нескольких метрах от меня шумно всплыла Марина и, сорвав с лица маску, стала кашлять и плеваться.

– Господи, господи, я чуть не утонула!! Я захлебнулась!! Мне в горло попала вода!!

Она отчаянно лупила руками по воде и пыталась скинуть баллоны. Я не успел поймать маску, которую Марина откинула в сторону, и та, сверкнув стеклом, быстро погрузилась в воду.

– Не психуй! – закричал я. – Успокойся! Плыви к лодке!

Она не слушала меня, продолжая изо всех сил раздавать волнам пощечины. Одна лямка соскочила с ее плеча. Опасаясь, что через мгновение вслед за маской под воду уйдут баллоны, я подхватил Марину под мышки и заорал ей на ухо:

– Прекрати дергаться!! Ты не тонешь!! Все в порядке!! Не скидывай акваланг!

Это не подействовало. Марина шарахнулась от меня, словно я намеревался окунуть ее в воду.

– Отпустите меня!! Все утонули, и я сейчас утону!! Не трогайте, не то я стану кусаться!!

Она извивалась в моих руках, словно огромная рыбина, и норовила залепить мне пощечину. Я опередил ее и несильно шлепнул девушку по щеке.

– Прекрати!! – с угрозой в голосе крикнул я. – Никто не утонул! Плыви на лодку!

Марина все еще отхаркивала воду, икала, всхлипывала и трясла головой, но позволила мне отбуксировать ее к лодке, которая покачивалась на волнах метрах в двадцати от нас. Когда она ухватилась руками за борт, я стащил с нее акваланг, перекинул его в лодку, а потом помог девушке забраться на борт. Она села на кормовое сидение, сжалась в комок. Ее подбородок крупно дрожал, рыжие волосы тонкими прядями налипли на лоб и щеки. В глазах Марины стоял мокрый ужас.

Я влез в лодку и подал ей полотенце. Марина не прикоснулась к нему. Тогда я повесил полотенце ей на голову и улыбнулся.

– Ну что, малышка, разок глотнула водички и испугалась?

Лишь бы не паниковала, не разнесла по всему побережью, что с нами случилось, думал я. Странно все же, что мы оба, почти одновременно хлебнули воды.

Я подтащил к себе свой акваланг и еще раз осмотрел шланги и загубник. Как-будто все цело. Никаких внешних повреждений не было заметно и на акваланге Марины. Приставил ко рту загубник, сделал вдох. В легочнике забулькала вода.

– Согрелась? – спросил я, стараясь не показывать своего волнения.

– Они утонули, – сказала Марина неожиданно споконым и твердым голосом.

– Кто? – зачем-то переспросил я.

– Оля и Олег.

– Не говори ерунды! – Я снисходительно усмехнулся, хотя от слов Марины мне стало не по себе. – Почему они должны были утонуть?

– Они захлебнулись. Как мы.

– Не выдумывай, – ответил я, уже не в силах справиться с леденящим чувством ужаса и, натянув на лицо маску, прыгнул в воду.

Без акваланга я не мог погрузиться на большую глубину. Кроме того, вода помутнела, в ней появилась взвесь, и я не смог ничего разглядеть. Вынырнул, отдышался и снова ушел под воду.

Я нырял раз десять, и с каждым разом мне становилось все страшнее. Не может быть, мысленно повторял, барражируя под водой вдоль скальной стены, не может быть. Не дай бог!

Когда у меня уже не было сил нырять, и перед глазами поплыли темные круги, я ухватился за борт лодки и повис на нем, не смея поднять на Марину глаза.

– Они, наверное, далеко уплыли, – произнес я, пытаясь убедить самого себя в этом. – Под водой можно плыть очень быстро. Я тебе точно говорю: они где-то там вышли на берег и отдыхают.

Марина вытирала полотенцем свои огненные волосы.

– Они уже у бога, – ответила она тем же бесстрастным голосом.

– Замолчи! – крикнул я. – Ты дура! Ты ничего не понимаешь!

– А вы убийца.

Я с силой врезал кулаком по лодочному борту и запрыгнул на моторку с такой прытью, словно меня за пятку лизнула акула. Марина испугалась. Она прижала мокрое полотенце к груди, прикрываясь им как щитом, и негромко заскулила.

– Включи свои глупые мозги, невеста бога! – закричал я, потрясая перед ее лицом кулаком. – Все акваланги были исправны, я вчера их накачивал воздухом и проверял!

– А мы? – упрямо твердила она, все еще со страхом глядя на меня. – А мы? Почему мы захлебнулись?

Я не ответил, скрипнул зубами и, раскачивая лодку, кинулся к кормовому люку, где стояли канистры с бензином и лежали инструменты. Взял отвертку, сел верхом на свой акваланг, словно намеревался кастрировать кабана, и принялся развинчивать легочник. Дюралевый колпачок со звоном покатился по металлическому полу. Я встал на колени, чтобы лучше рассмотреть резиновую мембрану, и в первое мгновение не поверил глазам. Тонкий резиновый кружок был разорван, как если бы его проткнули пальцем. Кривая линия разрыва шла от центра к краю.

Марина молча наблюдала за мной. Видя, что я чем-то шокирован, она не задавала вопросов, опасаясь моей бурной реакции. Я снова склонился над легочником. Ближе к центру резинка имела ровный и тонкий разрыв, очень напоминающий разрез, след бритвенного лезвия. К краю тянулась неровная дыра с рваными краями. Так мембрана могла порваться под воздействием сильного выдоха. Но она бы никогда не порвалась сама, если бы ее не надрезали.

Оттолкнув Марину, я схватил ее акваланг, выволок его на свободное место и, уже почти не сомневаясь в том, что сейчас увижу, стал яростно, срезая с винта стружку, орудовать отверткой.

– Так, – прошептал я, глядя на рваную мембрану, как на омерзительного морского гада. – И здесь надрез… Кто-то нехорошо пошутил. Очень нехорошо… Ты свидетель, запоминай все, что видишь.

Ничего не понимая, испуганная ожиданием страшной новости, Марина начала неистово креститься и что-то нашептывать. Я выпрямился и, покусывая губы, минуту рассматривал угрюмые черные скалы, обступившие бухту, потом сел за руль, запустил мотор и медленно повел лодку вдоль стены.

– Я видела, как Оля сорвала загубник и закрыла руками рот, – произнесла Марина. – А потом мне тоже попала в горло вода, и я поплыла наверх.

Лодка легла на правый борт, сделала крутой вираж и прошла обратно.

– А ты не врешь? – спросил я, не оборачиваясь.

– Не вру.

Давно со мной не случалось ничего подобного, подумал я. Кажется, на этот раз я вляпался очень серьезно. Лицензии на подводные экскурсии у меня нет. Акваланги – списанные, мне их добыл один знакомый мичман. Предупреждал: их надо отвезти в Симферополь и проверить в специальной лаборатории под высоким давлением. Я этого не сделал. Ограничился тем, что перебрал редукторы, легочники, краны, закачал по сто пятьдесят атмосфер и поплавал с каждым аквалангом на глубине. Теперь придется жестоко расплачиваться за самоуверенность. Без лицензии и лабораторной проверки аквалангов несчастный случай с клиентом будет расцениваться, как преступная халатность. Подсудное дело.

От избытка черных эмоций я рванул ручку газа, подняв лодку носом вверх, как коня на дыбы, и заглушил мотор. Несколько минут я неподвижно сидел, глядя на мутное стекло маски, покрытое крупными каплями, и прислушиваясь к истеричному вою растревоженных чаек. Бред, думал я, этого не может быть. Это слишком ужасно – два человека погибли сразу, в считанные минуты! Нет, нет, нет! Они могли далеко заплыть. Молодожены – счастливые и легкомысленные. Ольга кружилась в воде, как дельфин в брачном танце, а Марине показалось, что она сорвала загубник. Они наплаваются вдоволь и поднимутся на поверхность. Воздуха в баллонах – на полчаса. А прошло-то всего… прошло двадцать минут.

Я смотрел на часы. Цифры, показывающие секунды, мельтешили, корчились и кишели, словно черви. Время бежало с ускорением, и мне уже казалось, что я слышу его нарастающий вой. Бред, снова мысленно повторил я, не может быть. Сейчас я услышу всплеск воды, а вслед за этим восторженные крики Олега и Ольги: "Эй, на лодке! А вы про нас, наверное, уже забыли? Смотрите, сколько мы насобирали крабов! Сейчас будем им лапы отрывать!" А я медленно повернусь в их сторону и спокойно, без истерики, выскажу все, что о них думаю. И сегодня же выставлю их на улицу. Жить у меня они больше не будут, тем более, что вторую неделю не платят денег. Да, денег они не платят…

Какое-то неуловимое чувство коснулось души, словно на обожженную кожу нанесли прохладную смягчающую мазь. В самом деле, мне люди кажутся всегда намного проще, чем они есть на самом деле. Неделю назад молодоженов обокрали на городском пляже, унесли портмоне, в котором были все деньги и билеты на обратный путь. В ожидании почтового перевода из Москвы они попросили меня немного пожить в долг. Разве я мог отказать?

В то утро Валерий Петрович, мой самый богатый постоялец, который снимал двухкомнатный номер, по своему обыкновению появился во дворе кафе в белых шортах и майке цвета морской волны. Я думал, что он, как всегда, направится трусцой по безлюдным тропинкам, орнаментом вьющимся вокруг заброшенных археологических раскопок. Но Валерий Петрович сел на пластиковый стульчик и взглянул на меня.

– Как настроение? – вкрадчиво осведомился он.

– Ничего.

– Кошмар! Кошмар! – воскликнул он, сунув крепкие волосатые руки в карманы шортов. – Так я и думал! Весь ваш сервис ограничивается чистым бельем, вымытым полом и, так сказать, снедью, выложенной на вшивых общепитовских тарелочках.

Он, безусловно, чем-то возмущался, но тон его был настолько театральным, настолько пафосным и насыщенным, что складывалось впечатление, будто Валерий Петрович меня хвалит.

– Ведь вы даже не соизволили узнать, в чем причина слез моих соседей, этой прекрасной юной пары. Или сделали вид, что не заметили?

Я изо всех сил пытался понять, что Валерий Петрович от меня хочет, но у меня ничего не вышло.

Ольга и Олег появились во дворе беззвучно. Молча сели за крайний столик. Официант Сашка перестал поливать из шланга бетонный пол, закрутил вентиль и смотал резиновую трубку, которая удавом обвивала ножки столов и стульев.

– Безрезультатно? – спросил Валерий Петрович Ольгу. – А на пляже искали?

Девушка молча покачала головой, а Олег неожиданно громко и зло сказал:

– Ну что тут искать?! Что тут искать?! Бумажник украли! Все! Его нет и уже никогда не будет!

– Четыреста двадцать долларов, – с тяжким вздохом сказала Ольга и вопросительно посмотрела на меня. – И билеты на самолет.

Я понял смысл ее взгляда. Два "О" внесли за свое проживание в номере люкс лишь аванс, и пришло время выложить остальную сумму.

Валерий Петрович вскоре потерял к молодоженам всякий интерес, взял меня под руку и отвел в строну.

– Вы переживаете? – спросил он.

– Неприятная история. У людей испорчен отпуск!

Валерий Петрович усмехнулся и смерил меня взглядом.

– Вам больше не о чем беспокоиться, кроме как об испорченном отдыхе своих постояльцев? На вашем месте я бы побеспокоился о том, чтобы эти прекрасные молодые люди вовремя вернули долг. Кто их знает, вдруг какой-нибудь тихой ночью они дадут деру?

Прошло три дня, но Олег ни словом не обмолвился, когда намерен рассчитаться со мной. Валерий Петрович, встречаясь со мной, непременно спрашивал:

– Ну, как поживает наша юная чета? Заплатили вам деньги? Нет? Смотрите, как бы они скоропостижно не испарились. Пшик – и нет их!

Подводная экскурсия входила в стоимость проживания, и о предстоящем мероприятии я оповестил всех жильцов гостиницы. Валерий Петрович отказался, сославшись на то, что никогда не был любителем организованных пионерских заплывов; опекун Марины, отец Агап, в миру Михаил Иннокентьевич, в этот день встречался с местным богомазом из Грушевки и тоже не смог составить нам компанию. Так мы оказались у безлюдных скал бывшего заповедника Караул-оба вчетвером.

3

– Высадите меня на берег, – попросила Марина. Она облачилась в черную юбку и кофту, зачесала волосы на затылок и связала тугим клубком.

– Зачем? – Я тихо греб одним веслом, медленно продвигаясь вдоль скальной стены и всматриваясь в зеленую бездну бухты.

– Мне страшно. Здесь пахнет утопленниками.

– Когда же ты прекратишь каркать?! – прикрикнул я, замечая, что мой голос совсем ослаб, и даже при всем своем желании я не могу казаться спокойным.

– Вы держите грех на душе. Вам надо идти пойти к батюшке и покаяться.

Я ударил веслом по воде. Брызги попали Марине на лицо. Она медленно приподняла подол юбки и вытерлась.

– Бог все видит, – прошептала она.

Бог видит, что эта девчонка выводит меня из себя. Я с грохотом кинул весло под ноги.

– А я не верю! – громко сказал я, нависая над девушкой и крепко сжимая ее худенькое плечо. – Не верю, что двое здоровых молодых людей погибли оттого, что легочник стал слегка подсасывать воду! Так не бывает! Ты же не утонула? Почему ты не захлебнулась и не пошла ко дну?

– Они были глубже и не успели выплыть.

– А мне кажется, что они выплыли, но только в другом месте.

Марина смотрела на меня и моргала своими белесыми ресницами.

– Что вы такое говорите? Зачем им выплывать в другом месте?

Мне очень хотелось рассказать Марине о том, что на свете еще не перевелись мошенники и ловкачи, но промолчал. Хорошо, если молодожены действительно таким странным способом унесли ноги, не расплатившись за жилье. А если, не дай бог, в самом деле нахлебались соленой водицы и сейчас лежат на дне?

Я сел за руль, запустил мотор, сделал прощальный круг по бухте и взял курс на Судак. Прошел час с того момента, как молодожены скрылись под водой. Ждать их появления на поверхности воды уже не было никакого смысла. Либо они сейчас дышали чистым морским воздухом, спрятавшись где-то среди каменного хаоса, либо не дышали вовсе.

Марина, перешагивая через акваланги, подошла ко мне и села рядом.

– Ведь вы не виноваты, правда? – громко спросила она. – Это несчастный случай?

Я мельком глянул на нее. Она меня жалела и успокаивала?

– Мне кажется, это из другой области.

– Из какой из другой?

– Кто-то нарочно подрезал нам с тобой мембраны, – ответил я, перекрикивая рев мотора и шум ветра.

– Но зачем?! – удивилась девушка. – Нас тоже хотели утопить?

– Нас хотели загнать в лодку, и чтобы мы больше не опускались в воду.

– А зачем?

Пошла череда детских вопросов, которые так любила задавать Марина. Но сейчас эти вопросы меня не раздражали. От того, насколько точно я отвечу на все "почему" и "зачем", зависела моя дальнейшая судьба.

– Чтобы мы не смогли следить за Ольгой и Олегом.

– А разве мы собирались за ними следить?

У этой девочки конкретное мышление математика, а не абстрактное теолога, подумал я. Ей во всем хочется разобраться детально.

– Ольга и Олег не хотели, чтобы мы плыли за ними, – пояснил я.

– Почему?

– Потому что они должны мне семьдесят долларов.

Мы обогнули мыс Пещерный и погнали напрямик к гроту Голицына.

– Ничего не понимаю, – после недолгой паузы сказала Марина и откинулась на спинку сидения.

– Поймешь, когда мы заглянем к ним в комнату, – ответил я.

– В чужую комнату без разрешения?! – воскликнула Марина, словно я предложил ей заняться грабежом отдыхающих на вечерней набережной. – Нет, я не стану туда заглядывать.

– А знаешь, для чего нам надо туда зайти? – спросил я, стараясь скорее снять с себя подозрения в моральной нечистоплотности.

– Не знаю.

– А ты подумай!

– Я не хочу думать про ваши грешные замыслы! – звонко крикнула Марина и отвернулась, глядя в море.

– Мои замыслы чисты аки деяния апостолов, – выдал я и покосился на девушку – не оскорбил ли ее чувств. Марина нахмурилась, сложила ладони лодочкой на коленях и поджала губки. Про апостолов я, конечно, зря ляпнул. Богохульство для ее нежного слуха хуже, чем матерная тирада.

– Мы с тобой должны убедиться, – поспешил объясниться я, – что в номере нашей сладкой парочки нет личных вещей.

– Нехорошо так говорить об усопших, – ответила Марина.

– А про лукавых можно так говорить?

Марина не ответила, а я почувствовал, как гнетущая тяжесть спала с души. Самовнушение – великая вещь. Я нашел логическое объяснение случившемуся, и в нем не было ни одного изъяна. Разве что способ, при помощи которого молодожены решили улизнуть, был излишне сложен. Зато у них появилась возможность психологически надавить на меня: жаловаться в милицию на "утопленников", не заплативших за проживание, я не буду, это точно.

Я пристал к берегу под Крепостной горой, недалеко от старой рыболовецкой фермы, хотя всегда причаливал к спасательной станции, на которой работали мои знакомые. Я сам не мог дать объяснение этому поступку. Казалось, что включился и заработал на полную мощь инстинкт самосохранения, который вопреки здравому разуму уже вынуждал меня таиться и выбирать безлюдные места. Марина, рыжая бестия, не преминула обратить на этот факт внимание:

– Да, здесь лучше. Здесь моторку не сразу обнаружат.

Она сняла босоножки, взяла их в руку, соскочила с бака на песок и быстро пошла по пляжу на набережную.

Я догнал ее и схватил за руку.

– Ты куда?

– В церковь, – ответила девушки и потупила взор. – Поставлю свечу Чудотворцу за упокой душ усопших…

– Вот что, Маринка, – сказал я, обнимая девушку за плечи и подводя к лодке. – Ты мне ямку не рой, по-хорошему прошу тебя. Пока что еще ничего страшного не случилось. Мы с тобой утопленников не видели. У Ольги с Олегом была веская причина таким подлым способом удрать от меня. Можешь быть уверена, что они успели вынести из своей комнаты вещи.

– Отпустите меня! – крикнула Марина. – Вы не имеете права прикасаться ко мне!

– Не надо привлекать внимание и делать вид, что я держу тебя силой, – сказал я, еще сильнее прижимая девушку к себе. – Но раз ты стала свидетелем, то должна пойти со мной и осмотреть комнату Олега и Ольги.

Она притихла, раздумывая над моими словами. Я отпустил ее. Марина сделала несколько шагов и села на песок, загребла горсть, выпустила тонкую струйку через пальцы. Я задал ей серьезную задачку.

– Я не свидетель, – сказала она и тотчас скривилась.

– А кто ты?

Марина пожала плечами.

– Я ничего не видела.

– А разве господь бог разрешает лжесвидетельствовать?

– Сначала мне казалось, что я видела, как Ольга срывает загубник, – поспешила исправиться Марина. – А сейчас мне кажется, что этого, вроде бы, и не было.

– Ты лукавишь, девочка.

Марина никак не отреагировала. Задумавшись, она нервно перебирала песок. Она не могла решить, какую позицию занять по отношению ко мне. Слово "свидетель" ее пугало, похоже, в ней сидел врожденный страх перед следователями и допросами. К тому же, если она согласится осмотреть комнату молодоженов и убедится, что вещей Олега и Ольги нет, то ей придется принять мою версию и признать, что мы имеем дело с ловкими мошенниками. А вдруг потом выяснится, что ни в чем не повинная пара погибла из-за моей халатности?

– Вы идите первый, а я за вами, – медленно произнесла Марина.

– Хорошо.

Я слишком легко и без всяких предварительных условий согласился, и это, как мне показалось, несколько озадачило Марину. Доверие привязывает человека надежнее поводка и наручников. Не оборачиваясь, я пошел на набережную, зная, что Марина проследует за мной. На лестнице, ведущей в Уютное, она догнала меня и пошла, едва не касаясь меня плечом. Я почувствовал, что она стала мне доверять.

– Что теперь будет? – спросила она, пропуская необходимое в этой фразе "с вами".

– Все обойдется, – ответил я.

– Вам страшно?

Она пытливо заглядывала мне в глаза. Я стал перешагивать через ступени, чтобы девушка отстала и не видела моего лица. От мощных каменных стен струилась прохлада.

– Молитесь богу, – посоветовала она.

– Это что-нибудь даст?

– Обязательно даст. Научить вас молитве?

– Научишь, когда мне уже ничего другого не останется. А сейчас скажи: ты видела, куда я вчера вечером сложил акваланги?

– Акваланги? – переспросила Марина, оттягивая время и, вопросительно взглянув на меня, предположила: – В коридоре?

– Правильно, – ответил я тоном нетерпеливого учителя, которому хочется, чтобы ученица отвечала решительнее и быстрее. – Акваланги стояли в конце коридора, у торцевого окна, то есть, рядом с твоей комнатой. Еще не было девяти часов, когда я вместе с Сашей затащил их наверх. Ты это хорошо помнишь?

– Вроде да.

– Акваланги стояли там весь вечер и всю ночь. Именно в эти часы какой-то хулиган развинтил легочники и порезал мембраны. Чужой в гостиницу не зайдет, значит, это сделал кто-то из моих постояльцев.

– Что вы говорите! – с деланным изумлением ответила Марина, внимательно глядя на ступени. – Кто же это мог сделать? Ведь это большой грех!

– Большой, – согласился я. – А потому я прошу тебя, как человека честного, почитающего божьи заповеди, припомнить, не видела ли ты кого-нибудь рядом с аквалангами.

– Рядом? – Марина наморщила конопатую переносицу и даже приставила пальчик ко лбу. – Отец Агап стоял у окна… Да, он стоял у окна и читал Новый завет. Уже было темно, но напротив окна большой ночной фонарь, как луна… Отец Агап всегда в это время читает Евангелие.

– Что-то раньше я не замечал за ним такой привычки. Что ж ему мешает читать Евангелие во дворе, за столом?

Марина пожала плечами.

– Не знаю. Может быть, ему нравится читать и смотреть на море и лунную дорожку. Из двора ведь ничего не видно, и музыка очень громко играет.

– Разве вчера в пансионате были танцы?

– Да, там по нечетным числам танцы. А вчера как раз девятнадцатое число было.

– А что ты делала в это время? Ходила на танцы?

– Что вы! – на этот раз искренне возмутилась Марина. – Я на танцы не хожу.

– Это почему же так? Отец Агап не разрешает?

– При чем здесь отец Агап? – Марина искоса взглянула на меня. Взгляд был неприятным. – Священник всего лишь мой духовный наставник. Он мне не начальник.

– А кто же таком случае не разрешает?

Было заметно, как Марина покраснела.

– Вы, знаете, такие вопросы задаете, что даже неудобно как-то… С чего вы взяли, что мне кто-то запрещает?

– По глазам видно, – ответил я, глядя куда-то в сторону.

– По глазам? – переспросила Марина и натянуто улыбнулась. – Вы, конечно, человек опытный, частным детективом работали, и все же не думаю, что самое сокровенное можете прочесть по моим глазам.

– И самое сокровенное можно. Глаза – зеркало души, так ведь?

– И что, интересно, вы еще прочитали в моих глазах? – осторожно поинтересовалась Марина, неожиданно открыто посмотрев на меня.

Мы остановились. Я тронул подбородок девушки, слегка приподняв лицо.

Мастерство цыганского мошенничества нарабатывается годами. Я так не умею – полным экспромтом и скороговоркой нести ахинею про дальние дороги, болезни, недавние беды и радости, случайные знакомства и влюбленности, по глазам угадывая попадания в цель, и ловко разворачивая верные темы. Но кое-что выпытать у Марины можно было.

– Во-первых, ты со мной не до конца откровенна, – сказал я, пристально глядя в глаза Марине и не позволяя ей опустить лицо.

– Ну и что? – тотчас ответила она. – Девушка имеет право иметь тайны от мужчины.

– И даже во время исповеди?

– Но вы же не священник, чтобы я перед вами исповедалась!

– Исповедь сыщику иногда бывает намного полезнее, чем исповедь священнику.

– Ну, ладно! – Марина усмехнулась и отвела мою руку в сторону. – Телепата из вас не получилось. Не старайтесь вытянуть из меня то, что вам не положено знать.

– Значит, ты не хочешь помочь ближнему?

– Я была бы рада, да не в силах этого сделать. Если вы чувствуете на душе тяжесть греха, то, в самом деле, лучше исповедуйтесь у батюшки.

Это был ответный удар. Ей был неприятен мой случайный вопрос о танцах, может быть, я невольно затронул ее чувства, и теперь Марина мстила мне.

– Так я и сделаю, – спокойно ответил я к неудовольствию девушки, которой явно хотелось увидеть в моих глазах страх. – Завтра же исповедуюсь.

– А почему завтра?

– Потому что сегодня я хочу убедиться в том, что это не глупый розыгрыш, а несчастный случай.

Оставшуюся часть пути мы шли молча. Я пытался логически разобраться в том, что случилось и понять, кому надо было совершать пакость с дырками в мембранах, и чего пакостник добился этим негуманным актом, но ни к какому разумному выводу так и не пришел. Выходило, что это было делом рук какого-то дебильного маньяка, который навредил без всякой меркантильной цели.

Когда мы зашли во дворик кафе, то первое, что я увидел, было перекошенное от гнева лицо Валерия Петровича. Он стоял на мокром, еще не высохшем после поливки бетонном полу, подбоченив руки, и смотрел на нас с Мариной затуманенными глазами.

– Наконец-то! – едва разжимая зубы, процедил он. – Босс, собственной персоной! Хозяин! Так сказать, генеральный президент нашей вшивой гостиницы! Новый русский крымско-украинской закваски, черт вас всех подери!

Я успел привыкнуть к хамоватой манере разговора Валерия Петровича и, не проявляя никакого интереса к потоку плоского остроумия, прошел мимо, даже не удостоив постояльца взглядом. Сашка суетился за стойкой, делая массу беспорядочных движений, и с испугом поглядывал на меня из-под выцветших белесых бровей.

– Где Анна? – негромко спросил я, опираясь на стойку.

– Утром куда-то ушла. На море, может… До сих пор не было… Я не видел ее.

– А что с этим? – Я кивнул в сторону Валерия Петровича.

– Обокрали… два номера, – с трудом ворочая языком, произнес Сашка. – Его и еще один, напротив.

Мне показалось, что он заработает грыжу, если попытается поднять на меня глаза.

4

Валерий Петрович поселился у меня дней десять назад. Оформлял его Сашка, определив в самый дорогой двухкомнатный номер. Я в то утро сжигал нервы после очередной ссоры с Анной, гоняя по феодосийскому шоссе, как ненормальный, на своем "опеле сенаторе", стараясь выветрить из головы грустные мысли. В километрах тридцати от Судака у меня закончился бензин, как, собственно, и дурь, и я, бросив машину, вернулся домой на попутке.

– Люкс заняли, – сказал Сашка с плохо замаскированным восторгом, ожидая похвалы.

Я громыхнул дверью калитки, кинул в ладонь официанту связку ключей от машины и жестко сказал:

– Перед Щебетовкой у ларька валяется мой "опель". Заправишь бензином и пригонишь.

– Понял, – упавшим голосом ответил Сашка, глядя на ключи, как на скупые чаевые.

– И сними свои дурацкие очки. Официант должен смотреть на клиентов открытыми и честными глазами.

И за что на парня набросился? – тотчас подумал я, поднимаясь по лестнице наверх. За инициативу поощрять надо, а не наказывать. Что-то совсем я плох стал. Старею, наверное.

У дверей кабинета, за журнальным столиком, сидел немолодой мужчина. Он без интереса листал старый номер "Огонька". Несмотря на жару, он был в костюме, белой рубашке, и его строгий деловой "прикид" был нарушен лишь ослабленным галстуком. Залысина подчеркивала высокий лоб, гладкий и блестящий, как у юноши. Крепкий, подвижный, он производил впечатление перезревшего донжуана, который никак не желает смириться со своим возрастом.

Незнакомец откинул журнал в сторону, энергично поднялся и сунул руки в карманы брюк.

– Этот милый мальчик, – сказал он громко, отчетливо выговаривая каждое слово, – сделал все, кроме главного – не дал мне ключей, чего я, собственно, и дожидаюсь уже битых два часа. Вы, кажется, директор этой, так сказать, гостиницы, я не ошибся?

В его интонации сквозило легкое пренебрежение, но меня это не задело – сейчас я был настроен самокритично и чувствовал легкий упрек совести за то, что грубо говорил с официантом.

– Вы заплатили за номер? – спросил я, открывая дверь кабинета и заходя внутрь.

– Не успел. Как-то, понимаете, не успел. Этот милый юноша выписал мне чек, а деньги, насколько я понял, самолично принимает директор.

Я прошел в кабинет, который последние полгода больше напоминал мастерскую по ремонту видаков и компьютеров, чем рабочее место директора. В межсезонье кафе и гостиница пустовали, и чтобы не умереть от скуки, я брался за ремонт электроники, убивая время до появления на берегу первых клиентов. Я сел за стол и взял чек. На руке незнакомца блеснули дорогие часы в золотой оправе. Говорят, теперь модно демонстрировать свою состоятельность дорогими часами, зажигалкой или мундштуком.

– Садитесь, – сказал я, кивая на кресло.

– Благодарю, насиделся, ожидая явление вашего, так сказать, появления. – Подбоченив руки, он принялся расхаживать по кабинету и остановился у витража. – Научились делать, да? Теперь в каждом вшивом городишке можно найти весьма привлекательные штамповки, которые в средние века расценивались бы как шедевры искусства… И что, народу много в этом году?

– Пока нет, – односложно отвечал я, не испытывая никакого желания вести беседу.

Чек был выписан на десять суток в двухкомнатный номер с кондиционером, телевизором и холодильником.

– Отдельного телефона нет, – сказал я, – но я дам вам парную радиотрубку.

– Телефон мне не нужен. Мне надоели телефоны! Я буду наслаждаться убогой жизнью провинциального городишки… Так сколько я вам должен?

– Сорок долларов в сутки плюс пансион.

– Сорок баксов?! – неприятно удивился мужчина. – Цены у вас, однако, очень смелые. Храбрые цены! Прямо-таки многообещающие, пятизвездочные цены. Что ж, посмотрим, посмотрим. Вот только завтрак мне не нужен.

– Хорошо, я выпишу вам обед и ужин.

– Отлично! Превосходно! – проговорил незнакомец таким тоном, словно хотел сказать: "Отвратительно! Омерзительно!" – Это все отлично, только меня интересует одна немаловажная деталь. Скажите, а по вашей, значит, гостинице посторонние болтаются? Я что-то не видел здесь горничной или дежурной по этажу.

– Нет, посторонние сюда не заходят.

– Значит, вы можете гарантировать мне сохранность моих личных вещей?

– Я могу вам гарантировать, что никто без вашего разрешения к вам в номер не войдет.

– Вот это хорошо, – удовлетворенно кивнул мужчина. – Это очень важно. Настоящий отдых – это прежде всего гарантия того, что никто не будет навязывать свое общество и покушаться на уединение.

– В этом отношении можете быть совершенно спокойны.

– А какие у вас отношения, если не секрет, с милицией, налоговой инспекцией и, выражаясь современным опоганенным языком, так сказать, с "наездами"?

– И это пусть вас не беспокоит, – заверил я.

– Как? Неужели есть надежная "крыша"?

– Весьма надежная, – кивнул я.

– Ну что ж, – произнес он, – поверим. Будем надеяться, что вы деловой человек и отвечаете за свои слова. Впрочем, про "крышу", милицию и прочее я спросил просто так. Попытался оценить, так сказать, уровень современного крымского сервиса. Не подумайте, ради бога, что я скрываюсь от милиции.

– Меня совершенно не интересует, от кого вы скрываетесь. Вы платите деньги, а я предоставляю вам надежное жилье. На этом наши отношения исчерпываются.

– Прекрасно! Превосходно! Пока я доволен. – Он с прищуром глянул на меня и выразительно помахал пальцем. – Пока!

– Обед в два, ужин в семь. Вам будут накрывать во дворе кафе.

– Где? – незнакомец повернулся на каблуках. – В этом вшивом тюремном дворике? Я прошу вас избавить меня от столь почетной миссии и по возможности приносить еду в номер.

– Хорошо, – ответил я. В моей гостинице можно было все. По желанию клиента я мог доставлять пищу даже в сортир.

– Вам как платить? Баксами или фантиками, именуемыми национальной валютой?

– Как хотите, мне все равно.

Мужчина вынул из кармана бумажник, отсчитал четыреста шестьдесят долларов, а взамен положил туда квитанцию с печатью "Оплачено".

– К вам как обращаться? – спросил я.

– Прекрасный вопрос! – оценил незнакомец. – Так сказать, новое веяние, перечеркнувшее жандармские правила совковых гостиниц! Чем мне и приглянулись ваши, значит, апартаменты, так это тем, что здесь вовсе не обязательно показывать свой паспорт, светить, так сказать, своими автобиографическими данными… Называйте меня… м-м-м… Валерием Петровичем.

– Хорошо, Валерий Петрович. А меня зовут Кирилл. Вот ваши ключи. На обед вы уже опоздали, а ужин подадут вовремя. Приятного вам отдыха.

Мы раскланялись. Валерий Петрович вышел. Я позвонил в бар Рите и сказал, чтобы ужин новому клиенту Сашка доставил в номер. Потом вышел в гостиничный коридор, прошел по ковровой дорожке, проверяя, насколько чисто она подметена.

За моей спиной раздался тихий скрип. Я обернулся и успел заметить в узкой щели между дверью и косяком настороженное лицо нового постояльца. Затем дверь с силой захлопнулась, и в замке дважды провернулся ключ.

Странный дядя, подумал я, возвращаясь к лестнице.

* * *

"Странный дядя" требовал сатисфакции, но чем сильнее распалялся его гнев, тем круче он витийствовал, тем выше была степень его самолюбования, однако говорил он негромко, даже тихо.

– Я же вас спрашивал о посторонних, – плохо проговаривая слова, произнес он. – Вы же давали мне гарантии. Где они, эти ваши хваленые гарантии? Ну, ответьте мне, где они? Где эти вшивые словишки про высокий уровень обслуживания и полную, так сказать, безопасность?

– Что случилось? – спросила его Марина. Голос ее был сухим, глуховатым. Она подошла к Валерию Петровичу почти вплотную.

– Ничего, моя дорогая, ничего такого, что могло бы встревожить твою ублаженную молитвами душу, – ответил Валерий Петрович, избегая смотреть в глаза Марине. – Тем не менее, все чрезвычайно грустно. Чудес не бывает! Как воровали в совковых гостиницах, так воруют и в частных! – Он снова переключил внимание на меня. – Грустно, господин директор! Мне ничего не остается, как заявить о случившемся в милицию. Это, безусловно, скажется на репутации вашего заведеньица, но другого выхода я не вижу.

– Если поедете автобусом, то выходить надо на третьей остановке, – сказал я. – Если пешком, то по набережной до "пятачка", а там вверх, за санаторий.

– Вы о чем? Я не пойму, о чем вы?

– О милиции, – объяснил я и стал подниматься по лестнице наверх.

– Нет, вы посмотрите на него! – возмутился за моей спиной Валерий Петрович. – Он говорит со мной таким тоном, словно я сам виноват в том, что мой номер взломали!

– Не волнуйтесь, ради бога! – с родственной заботой успокаивала Валерия Петровича Марина. – Вам нельзя волноваться, может подскочить давление.

– Я не волнуюсь, милая, – с ядовитым смешком ответил Валерий Петрович. – Я спокоен, как Гагарин перед стартом, как молодогвардеец перед расстрелом! Все прекрасно! Более высокого уровня сервиса я не встречал даже в США! Не успели обчистить номер, как мне сразу подробно объяснили, как добраться до милиции. А можно было бы на входе повесить огромный плакат с адресами милиции, прокуратуры, морга и кладбища…

Не замолкая ни на минуту, соблюдая дистанцию, за мной поднимался Валерий Петрович. За ним – Марина. Замыкал Сашка, которого на второй этаж никто не приглашал. Я с удивлением заметил, что уже не волнуюсь, что стал безразличен ко всему, как приговоренный. Пошла черная полоса, и я уже вляпался в нее, как в горячую смолу, и накрепко прихватило подошвы, и не было смысла дергаться и звать на помощь.

Я сначала подошел к распахнутой настежь двери номера люкс. Ожидая увидеть совсем другое, я едва не вскрикнул. Обокрали – это было сказано слишком мягко. Номер Валерия Петровича обыскали, перевернув все вверх дном, и теперь комнаты напоминали картину Репина "Арест пропагандиста". Створки шифоньера были открыты, рубашки, майки, носки валялись на полу. Журнальный столик, словно скатертью, был накрыт полотенцем, и поверх него лежала груда осколков керамической вазы – злоумышленнику зачем-то понадобилось ее разбить, и разбивал он вазу, по-видимому, завернув в полотенце, чтобы не создавать лишнего шума. Сухая можжевеловая ветка валялась на полу, и ее иголки усеяли ковровое покрытие. Телевизор вместе с тумбой был выдвинут на средину комнаты. Холодильник раскрыт, и пустая морозильная камера зияла черной пустотой.

В спальне царил не меньший погром. Матрацы кровати валялись на полу, а сверху них – книги и тетради.

Валерий Петрович, слегка потеснив меня, зашел в номер, повернулся ко мне лицом и, широко расставив ноги, сунул руки в карманы.

– Ну? – спросил он таким голосом, словно торговец предлагал хороший товар. – Как вам это нравится? Впечатляюще смотрится, не правда ли?

Он поддел ногой ветку можжевельника. Ветка взлетела и повисла на шторах.

Я молча повернулся и подошел к двери номера молодоженов. Здесь сработали грубее: замок был выбит вместе с большой щепкой, оторвавшейся от косяка. Зайдя в комнату, я увидел то, что, в общем-то, ожидал увидеть – ни на полках, ни в шкафу, ни в умывальнике не осталось ни одной вещи, принадлежавший постояльцам. Настроение стремительно пошел вверх. Я почувствовал себя почти счастливым.

Многозначительно глянув в глаза Марины, я снова повернулся к Валерию Петровичу.

– Что у вас украли? – спросил я.

Валерий Петрович, словно забыв, что именно у него украли, обвел взглядом комнату.

– Этого я еще окончательно не выяснил.

– Деньги на месте?

– К счастью.

– Где вы их хранили?

Я все еще не мог избавиться от этой скверной привычки – в первую очередь выяснять мотивы поступка. Это осталось от прежнего занятия частным сыском.

– Где я хранил деньги? – переспросил Валерий Петрович, попутно раздумывая, раскрывать мне эту тайну или нет. – Я хранил их в одном из ящиков стола. В бумажнике.

– Стол тоже обыскали?

– Да, все ящики выдвинуты.

– Но деньги, тем не менее, остались целы?

– Представьте себе, да!

– Значит, вор действовал целенаправленно, но искал не деньги, – произнес я, вздохнул и, поворачиваясь, чтобы уйти, добавил: – Пишите заявление в милицию, освобождайте номер. Я готов вернуть вам все по квитанции.

– О! Какое благородство! Господин директор готов вернуть мне вшивые четыреста долларов и торопит с написанием заявления. Железная выдержка! Знаете… э-э-э, забыл, как вас звать… меня просто бесит, с какой покорностью вы ставите крест на своем бизнесе. Вы хоть бы для приличия посочувствовали мне и попросили тихо замять дело.

Вот чего ему не хватало! Его раздражало мое равнодушие. Он ожидал увидеть, как я буду слезно умолять его не поднимать шум, как я кинусь собирать раскиданные по полу вещи, как громогласно объявлю выговоры и лишу премий всех своих сотрудников, и моя индифферентность возмутила его больше, чем сам факт обыска в номере.

Я пожал плечами, мол, ничем не могу помочь, и прошел между Мариной и Сашкой, стоящих по разные стороны коридора с тревожными, как у пограничных собак, глазами.

5

Не успел я закрыть за собой дверь кабинета и рухнуть на кресло, как ко мне постучались.

– Меня нет! – рявкнул я, прикрывая глаза ладонью, словно дверь должна была разорваться ослепительным пламенем.

Тот, кто стучался, не поверил, тихо приоткрыл дверь, и в образовавшейся щели я увидел конопатый нос Марины.

– Что тебе? – спросил я более сдержанно, и только сейчас понял, что готов портить отношения с кем угодно, но только не с ней. С этого едва намечающегося угодничества, должно быть, и начинается рождаться страх.

– Вы позволите мне зайти? – спросила она, сверкая глазками и сдерживая проблеск улыбки. По ее лицу я понял, что она намерена вить из меня веревки.

Я промолчал. Марина кошкой скользнула в кабинет и тихо прикрыла за собой дверь.

– Лучше будет, если отчим не узнает, что я была у вас, – сказала она, подошла к окну и посмотрела вниз.

– Кто не узнает? – не понял я.

Марина рассматривала груды старой радиоаппаратуры, запыленные поделки из ракушек рапанов, стоящие на полках, акварели с причудливыми морскими пейзажами и безобразных чудовищ, сплетенных из пеньковой веревки.

– Это вы все сами сделали? – спросила она, снимая с полки отполированную корягу из можжевельника, напоминающую подсвечник.

Я терпел. Марина вовсе не интересовалась игрушками, она хотела показать, что хозяйка положения – она, и потому может вести себя так, как ей хочется.

– Мне вас жалко, – произнесла она, возвращая подсвечник на место и поворачиваясь лицом ко мне. – Такие неприятности в один день! Бог, должно быть, решил испытать вас… А это правда, что если Валерий Петрович напишет заявление в милицию, то вашу гостиницу могут закрыть?

Я смотрел в глаза Марины. Это были тяжелые от раскаяний, с блуждающим взглядом, безликие глаза верующей молодки.

– Ты видела, что вещей в номере молодоженов нет?! – взорвался я. – Видела?! Еще вопросы есть?! Что ты от меня еще хочешь?

– Я? – переспросила она, разыгрывая удивление. – От вас ничего не хочу. Напротив, я хотела бы вам помочь.

– Ты полагаешь, что я нуждаюсь в помощи?

– Конечно! Вы должны вымолить прощение и покровительство господа.

– Молитвами?

– Не только. Надо совершить богоугодные дела.

– А какие же дела, к примеру, можно считать богоугодными?

– Помощь ближнему, к примеру. Вы помогаете своему ближнему, а господь помогает вам.

– Значит, ты все-таки что-то хочешь от меня?

– Не я! – Марина отрицательно покачала головой и закатила вверх глазки. – Господь хочет! И он хочет, чтобы вы помогли моему отчиму.

– А кто твой отчим?

– Профессор Курахов.

– Не знаю такого.

Марина усмехнулась и снова покачала рыжей головкой.

– Неправда! Вы его хорошо знаете. Валерий Петрович и есть профессор Курахов, мой отчим.

Марина полусидела на моем столе и, заведя белые руки за голову, плела косу. Черное резиновое кольцо она держала в зубах, и оттого ее речь была невнятной.

– Не знал, что вы состоите в родственных отношениях, – сказал я. – Во всяком случае, со стороны это не заметно. А почему ты живешь от него отдельно?

– Мы привыкли скрывать от людей свои чувства, – с грустью сказала Марина. – После страшной гибели моей мамы у меня нет более близкого человека. К тому же Курахов такой доверчивый, такой наивный! Потому я и приехала вместе с ним, что боюсь оставлять его одного.

– Вы живете в Киеве? В одной квартире?

– Теперь уже нет. Как погибла мама, профессор вернулся к себе в академгородок.

– Так чем я могу помочь твоему отчиму? – с некоторым раздражением спросил я.

Марина поднесла к губам палец и взглянула на меня с укором.

– Говорите, пожалуйста, потише. Курахов может услышать.

Она опустилась в кресло напротив меня, и я невольно скользнул взглядом по ее покусанным комарами ногам, виднеющимся из-под старой черной юбки.

– До недавнего времени отчим заведовал кафедрой истории, – сказала Марина, ожидая увидеть в моих глазах проблески воспоминаний. – Вы, наверное, учились в нашем университете?

– В вашем? Нет.

– Значит, меня неправильно проинформировали.

– Если можно, поконкретнее, – поторопил я девушку. – Что я должен сделать для профессора?

Марина взглянула на меня так, словно я не мог понять совершенно очевидных вещей.

– Это вы сами решите после того, как я все расскажу… Ему угрожают, его хотят убить, – неожиданно отчетливо произнесла Марина и посмотрела на меня, чтобы увидеть, какое впечатление произведут на меня эти слова.

– Кто угрожает?

Девушка пожала плечами.

– Не знаю. От него требуют какой-то исторический материал о средневековом консуле. В Киеве какой-то человек дважды звонил ему по телефону. Теперь вот этот обыск.

– Марина, а причем здесь я?

– Курахов не хочет обращаться в милицию, он уверен, что она ничем ему не поможет, лишь наведет ненужный шум. К тому же он подозревает, что милиция действует заодно с вымогателем. Ему нужен частный детектив.

Ах, вот в чем дело! Давний обед отзывается икотой и изжогой. Марина предлагала мне войти второй раз в ту же реку.

– Стоп! – прервал я Марину. – Ты ошиблась. Ты обратилась не по адресу.

– Что значит – не по адресу?

– Я давно уже не занимаюсь частным сыском. У меня просрочена лицензия, я не слежу за юридическими актами, я утратил навыки… И вообще, мне надоела эта работа.

– А если в порядке исключения? – вкрадчивым голосом спросила Марина.

– Мне очень жаль, но даже в порядке исключения я не буду заниматься твоим отчимом.

– Я на вас надеялась, – сказала она сухо. – Имейте ввиду, что если профессор обратится за помощью в милицию, то вашу гостиницу прикроют.

– Вполне может быть, – согласился я.

Марина рассматривала мое лицо так, как если бы на нем был написан мелкий, неразборчивый, но очень интересный текст.

– И тогда милиции сразу станет известно о том, – медленно произнесла она, – что произошло сегодня утром в заповеднике.

– Ты хочешь сказать, что милиции это станет известно не без твоей помощи? – уточнил я.

– Возможно. На то божья воля – тайное делать явным.

Я поднялся с кресла, подошел к Марине, взял ее за руку и поднял на ноги. Девушка со скрытым страхом смотрела мне в глаза.

– Я даю вам шанс, – пролепетала она, – искупить свой грех перед богом. Если вас сегодня же заберут и посадят в тюрьму, то вы не успеете принести пользу ближнему своему и отыскать злодея, который испортил акваланги.

– Ты слишком преувеличиваешь мои возможности, девочка, – сказал я, аккуратно и сильно подталкивая Марину к двери.

– Нет, не преувеличиваю. Я многое о вас знаю. Вы талантливый сыщик!

– Это твое глубокое заблуждение. Я ничем не могу быть полезен ни богу, ни твоему отчиму.

– Вы пожалеете, если откажетесь, – торопясь, произнесла Марина. До двери оставалось несколько шагов.

– Это уже похоже на угрозу.

– Нет, нет! Вы ошибаетесь! Чем может угрожать сильному мужчине слабая и беззащитная девушка? Я могу только просить вас.

– Еще раз повторяю: я не занимаюсь детективным расследованием.

Марина сжала пухлые губы. Шея, на которой болтался замусоленный шнурок с крестиком, покрылась красными пятнами.

– Вы меня разочаровали, – произнесла она. – Вы, наверное, трус?

– Может быть, – ответил я безразличным тоном. Оскорбления не причиняли мне вреда. – Тебя проводить или сама спустишься?

– Можете не утруждать себя, – ответила Марина и, почувствовав спиной дверь, повернулась к ней лицом. – Родившийся слабым достоин сострадания и жалости, а сильный человек, ставший слабым, достоин презрения.

Она грохнула дверью, захлопнув ее перед моим носом.

Что там она изрекла? – вспоминал я, принюхиваясь к горьковатому запаху ладана, коим была пропитана кофточка Марины. Родившийся сильным достоин слабости? Или достойный презрения родится сильным?.. Как бы то ни было, но, кажется, меня ожидают крупные неприятности.

* * *

Не помню точно, когда это началось. Я научился чувствовать ее взгляд, и это больше напоминало болезнь, чем интуицию. Еще совсем недавно Анна могла неслышно подойти ко мне на цыпочках со спины и закрыть мне ладонями глаза; я вздрагивал, всякий раз удивляясь ее способности незаметно приближаться ко мне, словно она превращалась в воздух или луч света. Но теперь я впервые почувствовал ее тяжелый от немых упреков взгляд, и обернулся прежде, чем она успела подойти ко мне.

– Что? – спросил я, не поднимая головы. Наконечник паяльника соскользнул с блестящей капельки застывшего олова и задел тонкий зеленый проводок. Едкий дым обжег глаза, и я зажмурился, чувствуя, что сейчас прольются слезы. – Что, Анна?!

– Почему ты ей отказал? – спросила Анна сдержанно. Ей шел белый костюм с короткой юбкой, который она обычно одевала в рабочее время. Светло-русые волосы волной опускались на воротник пиджака с петлицами из золотой вышивки. Светлые брови и глаза цвета утреннего моря контрастно выделялись на загорелом лице. Анна напоминала стюардессу с рекламного плаката: строгая, собранная, безупречно аккуратная.

Я протянул руку к ее лицу и коснулся пальцами золотой сережки.

– Ты очень взволнована. Выпей мятного ликера и полежи.

– Да, я взволнована, – ответила она, отстраняя мою руку. – Я давно уже взволнована, и мне вряд ли поможет мятный ликер.

– А что тебе поможет?

Она не ответила, села в то же кресло, где несколько минут назад сидела Марина. Мне легче было вести с Анной разговор стоя, и я лишь прислонился спиной к оконной раме, скрестив на груди руки.

– Что с тобой, Анна?

Она не раздумывала над ответом, она давно была готова высказать мне все, что наболело.

– Мне все надоело, Кирилл.

– Что – все?

– Все это, – и она кивнула на потолок, на стены, потом ее взгляд остановился на засохшем букете роз, стоящем на подоконнике у вазе.

– Я не понимаю, – почти честно сказал я.

Анна смотрела сквозь разноцветные прямоугольники витража в свои чувства.

– Я еще молода, – делая большие интервалы между словами, произнесла она. – Но мне кажется, что все лучшее осталось позади, и что в моей жизни уже ничего, кроме этого кафе, сонных посетителей, кидающих купюры на прилавок, и этих каменных стен уже не будет.

– Но это не самое худшее в жизни – деньги на прилавке, – возразил я, уже приблизительно понимая, о чем хочет сказать Анна.

Она не обратила внимания на мои слова.

– Ты помнишь, как мы с тобой ходили по плантациям коки в Приамазонии, как уносили ноги из офиса наркобарона? Ты помнишь, как мы тонули на яхте и дрались с бандой на Диком острове?

– Помню, Анюта, помню.

– Тогда мы рисковали жизнью, но в этом был свой смысл, мы посвящали себя большому и важному делу. А теперь… – Анна вдруг сменила торжественный и пафосный тон и очень конкретно, как капризная девочка, сказала: – Мне скучно! Я не хочу работать продавщицей! Жизнь проходит, а за этими стенами я ее не вижу!

– Но ты же сама мечтала о такой жизни! – ответил я, стараясь говорить как можно более ласково. – Ты хотела, чтобы я оставил частный сыск, чтобы у нас был свой дом, чтобы были…

Я прикусил себя за язык. Упоминание о детях плетью хлестало по душе Анны. После ранения в банке Милосердова она не могла иметь детей. Анна догадалась, какое слово повисло у меня на языке, и нервно дернула головой.

– Эта сладкая действительность оказалась не такой, какой я себе ее представляла, – глухим голосом произнесла она, опустив глаза. – Я ошиблась. Мы ошиблись, – тотчас поправила Анна. – Мы скоро оплывем жиром и перестанем чувствовать чужую боль. Мы уже не реагируем, когда в собственной гостинице кто-то вверх дном переворачивает номера! Мы забыли, когда последний раз совершали сильные поступки, когда чувствовали жизнь так, как приговоренный к смерти чувствует ее за день до казни. Я не могу так больше!

Это настроение, подумал я, глядя на родное лицо Анны. Это всего лишь переутомление, это следствие изнуряющей жары. Начало лета в этом году необычно жаркое. Ей надо на неделю съездить в Москву, к дождям и прохладным березовым рощам.

– И что ты хочешь? – спросил я.

– Чтобы ты снова стал таким, каким я узнала и полюбила тебя.

– Но дважды в одну реку не войдешь, – осторожно возразил я, подошел к Анне, присел возле ее ног и взял прохладные ладони, словно девушка пришла с улицы, где было морозно. – Нельзя вечно оставаться неизменным. Я ведь живой человек, а не восковая фигура.

– Нет! – Анна резко выдернула ладони из моих рук. – Сейчас ты как раз больше похож на восковую фигуру, чем на мужчину!

Кажется, она сама почувствовала, что переступила грань дозволенного, но не отступила, не извинилась, а лишь упрямо поджала губы, нахмурилась и откинулась на спинку.

Я встал. Злость заклокотала во мне, словно от одного поворота ключа запустился хорошо отрегулированный двигатель. Я мысленно сосчитал до десяти – это всегда помогало мне в подобные минуты удержать себя от резких слов и движений.

– Если тебе мало острых ощущений, – медленно сказал я, – то можешь попрыгать со скалы в море. А если я не устраиваю тебя, как мужчина, то можешь купить…

– Ну все, хватит! – перебила меня Анна. – Не то мы сейчас наговорим друг другу столько, что вовек из души не вычистишь… Почему ты отказал Марине? Она рассказала тебе, что Валерий Петрович – ее отчим, и ему уже несколько месяцев кто-то угрожает?

Рассказать ей о том, что произошло утром или нет? – думал я. Господи, что с нами случилось? Раз я задумался об этом, значит, уже не доверяю Анне, как прежде. Значит, боюсь доверить ей свои тайны.

– Ты все забыла?! – спросил я. – У тебя все из головы вылетело?! И ты уже не помнишь, что сама умоляла меня прекратить соваться в криминальное болото? Я дал тебе слово, что ставлю точку, и я его держу! Но ты начинаешь беситься от скуки, и никак не можешь понять, почему я отказал Марине!

– Не ори, – попросила Анна. – Ты меня убедил, что останешься верен своему слову, даже если рядом с тобой буду погибать я.

– Только не надо выжимать из меня слезу.

Если бы ты знала, что случилось утром, думал я, рассматривая красивые глаза Анны, то поняла бы сразу, что кто-то пытается меня запугать, заткнуть рот и навязать свои правила игры. Тот, кто испортил акваланги, был уверен, что я сделаю все возможное, чтобы милиция не узнала о шмоне в номере Курахова. А потому все надо делать вопреки. Пусть Курахов пишет заявление. Так будет лучше.

– Анна, тебе не надоело играть в Шерлока Холмса? Кажется, мы давали друг другу слово, что больше не будем заниматься криминалом.

– Не надо прикрывать трусость верностью собственному слову.

– Ну, раз ты такая смелая, так сама и разбирайся с профессором и его набожной падчерицей!

– Так я и сделаю, можешь не волноваться.

– Валяй, валяй! Только поторопись, а то профессор приведет сюда целое отделение.

– Чао, милый! – Анна поднялась с кресла. – Сиди здесь и обслуживай клиентов. Главное, всегда оставайся верным своему слову!

– Скатертью дорожка, комсомольская активистка!

Анна закончила разговор, хлопнув дверью. И почему женщины так любят ставить точку этим способом?

Я подскочил к окну, приоткрыл стеклянную мозаику, через щель глядя вниз. Остынет, подумал я, но без особой надежды. Разобьет пару стаканов и остынет. И все вернется на круги своя. Она будет стоять за стойкой бара, а я рыть бассейн и ковыряться в поломанных магнитофонах.

На меня вдруг нахлынула такая тоска, что я поморщился, прикрыл окно, сел за стол и обхватил голову руками. Это ломка, подумал я. Меня, как наркомана к игле, снова тянет к той дьявольской работе, воспоминания о которой вот уже почти два года я тщетно пытаюсь похоронить. Я думал, так лучше будет для нее, для нашей семьи, которую мы безуспешно строим уже несколько лет подряд.

Внизу грохнула калитка. Все-таки не остыла. Ушла. И напрасно. Теперь ей придется мучительно искать повод, чтобы вернуться. Никуда мы друг без друга не денемся, потому как давно срослись, давно стали родными людьми.

6

Сашку я выдрессировал неплохо, хотя до конца выбить из него лень мне так и не удалось. Он зашевелился на стуле, нехотя выполз из него, зажал сигарету в зубах и, стряхивая с брюк пепел, ответил:

– Да, взяла сумку и выбежала.

– Куда выбежала? Налево, направо?

– К морю, кажется.

– Она лед не заготовила, не обратил внимания?

– Не-а.

Я смерил официанта долгим взглядом. Нет ничего хуже, чем брать на работу родственника своих друзей.

– Потрудись не курить, разговаривая со мной, – сделал я ему замечание, и тотчас почувствовал себя старым, вечно ворчащим занудой.

Сашка, сверкая аспидными стеклами непроницаемых очков, крутил головой, глядя то на дверь калитки, то на меня, и не скрывал своего жгучего любопытства – чем наша затянувшаяся размолвка с Анной кончится? Он в открытую балдел от удовольствия наблюдать за тем, как разворачивается настоящая любовная драма. Я делал вид, что озабочен хозяйственными проблемами, а Анна интересует меня постольку-поскольку. Сашка не верил моей игре. Это подхлестнула мою решимость.

– Рита! – позвал я пятнадцатилетнюю школьницу, которая подрабатывала у меня в сезон посудомойкой. Когда девушка, вытирая руки полотенцем, вышла во двор, я сказал: – Назначаю тебя барменом. Какой у тебя был оклад?

– Пятнадцать долларов, – испуганно ответила девушка.

– Теперь будет пятьдесят.

– А как же Аня? – спросила обалдевшая от счастья посудомойка, хлопая глазами.

– Анна уволена! – ответил я достаточно громко, чтобы это услышали все работники гостиницы и кафе.

Приключений ей захотелось! – думал я, непроизвольно пожимая плечами и дергая руками, как паралитик. Спокойная жизнь ей стала в тягость! Она забыла, как свистят пули под носом! Искательница приключений, черт ее подери! Нет, я сыт уголовщиной по горло. Хватит!

Сашка начал сервировать столы к обеду. Сначала он накрыл крайний справа стол, за которым обычно сидели Марина и отец Агап. Я, искоса наблюдая за ним, сел у стойки бара со стаканом холодного апельсинового сока. Сашка понес тарелки с окрошкой на второй стол, где еще сегодня утром завтракали молодожены. У меня дрогнуло сердце от тоски и боли. Неужели это правда, думал я, неужели они в самом деле захлебнулись? И никто, кроме меня и Марины об этом не знает?

Мрачный, молчаливый, во дворе появился Валерий Петрович Курахов. На нем были белые шорты с черным ремнем, девственно-чистые кроссовки и майка цвета беж.

– Что сегодня на обед? – глухо спросил он, конкретно ни к кому не обращаясь и стараясь не встречаться со мной взглядом.

– Окрошка, свиные отбивные с картофелем, салат из свежих огурцов, мороженное, вино "Фетяска", – ответил Сашка.

– Отлично, – оценил профессор, протягивая букву "ч". – Мне тоже здесь накройте. В том вшивом свинарнике, именуемом номером люкс, у меня пропал аппетит.

Я заметил, что это была его устоявшаяся манера – все на свете оценивать баллом "отлично" и качественным параметром "вшивый". Этакий педикулезно-учительский максимализм.

– Только вина не надо! – повел рукой Курахов. – Не занимайтесь спаиванием клиентов. Если мне захочется выпить, то я сам выберу напиток по своему усмотрению, так сказать, без вашего участия.

Сашка, который в это время усердно ввинчивал штопор в пробку винной бутылки, застыл и вопросительно посмотрел на меня. Профессор повернулся и пошел к умывальнику. Я смотрел на его белые плечи, шею и крепкие ноги и думал о том, что он, вопреки моему предположению, не понесет заявление в милицию. И вообще, он мужик более достойный, чем мне представлялось раньше. Вот только что за этим мужиком тянется, кто и почему ему угрожает, и что может быть ценного в исторических документах?

7

Отец Агап, как всегда, опоздал к обеду минут на пятнадцать. Энергичный, возбужденный, словно только что с футбольного матча, он влетел во двор, пересек площадку для танцев и подошел к своему столику. Марина дожидалась его, сидя неподалеку с книжкой в руках. Завидев священника, она вскочила, отложила книжку и, смиренно опустив глаза, тоже встала у стола. Негромко, нараспев, отец Агап и девушка хором прочитали молитву, после чего сели. Было заметно, что Марина просто умирает с голода, и лишь усилием воли демонстрирует безразличие к пище материальной и послушание отцу Агапу.

Этот добрый чудак был моим первым постояльцем. Весной, когда мы закончили строительство гостиницы, его где-то откопала Анна, привела ко мне и сказала, что он будет освящать апартаменты, так, дескать, теперь модно. Отец Агап добросовестно отслужил по всем канонам, окропил стены гостиницы святой водичкой и в благодарность попросил приют. Понимая, что священник некредитоспособен, я предложил ему топчан в хозяйственном дворике, огороженный дырявой ширмой за доллар в сутки, включая питание. Отец Агап был несказанно счастлив. Он пообещал, что задержится у нас на неделю, от силы на две, но, периодически изгоняя бесов из комнат гостиницы и кафе, жил уже третий месяц и, кажется, прощаться не собирался.

Ходил он босым, в очень скромных брюках и рубашке. Из вещей у него был лишь старый, обитый металлическими уголками, тяжеленный чемодан, в котором он хранил церковную утварь. За прической, усами и бородой не следил, и взлохмаченная, неаккуратная растительность придавала лицу диковатый вид. Голос у него был высокий, почти женский, с приятным южнорусским акцентом. Он много ходил по побережью, встречался со служителями местных церквей, решал с ними какие-то благие вопросы, а попутно крестил в море всех желающих независимо от возраста, пола и национальности, что и составляло его основную статью доходов. Часто, в целях экономии, он ночевал на пляже, лежа на топчане солярия и завернувшись в одеяло. Как только Марина поселилась у меня, отец Агап взял ее под свою опеку, увидев в ней непорочную душу христианки. Девушка, по-моему, была этому рада, во всяком случае общество отца Агапа ее не тяготило.

– Не надо брать целый кусок! – нравоучительно говорил священник Марине. – Отломи, отщипни немного… Нет-нет, забудь про нож, все надо делать руками. Хлеб – он ведь живой, сколько раз я тебе говорил!

Марина покорно отщипывала от хлебного ломтика, брала его губами и, как учил отец Агап, долго и с чувством жевала, прислушиваясь к ощущениям и внутреннему голосу.

– А еще можно посолить и положить сверху колечко лука, – продолжал отец Агап. – Вот, смотри как я делаю… Не надо держать его, как бутерброд с красной икрой! Возьми крепко, всеми пальцами, прижми луковку! Так, теперь кусай!

Я бы непременно подавился, если бы меня так дрессировали за столом. Но Марина стоически терпела и добросовестно постигала уроки духовного потребления тленной пищи. Сашка, который с любовью сервировал столы согласно правилам европейского этикета, строго определяя место для салфеток, ложек, вилок, ножей, рюмок и бокалов для воды, теперь с тоской смотрел, как два праведника, сдвинув в сторону порочную посуду и пищу, едят руками хлеб с солью и луком.

Привередливый профессор, морщась и внимательно разглядывая содержимое ложки всякий раз, прежде чем отправить ее в рот, исподлобья наблюдал за отцом Агапом и Мариной, крутил головой, вздыхал и что-то бормотал себе под нос. Я подумал о том, что если он беспокоится о судьбе своей падчерицы, то напрасно делает, ибо ее увлечение – самое безгрешное из всех возможных, если, конечно, это было ее единственным увлечением.

Третий столик, сервированный для молодоженов, все время попадал мне на глаза, как бельмо. Я еще верил в чудо, верил, что неожиданно откроется калитка, и они, обалдевшие от моря и зноя, войдут во двор и сядут в тени зонта.

– Опаздывают? – спросил Сашка, кивая на пустой столик.

Он уставился на меня непроницаемыми стеклами очков. Мне показалось, что в его вопросе прозвучала едва уловимая ирония. Сорвать бы с него сейчас эти дурацкие очки и раздавить ногой!

– Убирай со стола.

– Они не придут?

– Нет, – сквозь зубы процедил я.

– Такой обед! – вздохнул Сашка и, шаркая, поплелся за подносом.

Я продолжал сидеть у стойки и тянуть апельсиновый сок. Моя воля была подавлена, я не знал, что мне делать, и чувствовал, как каждая минута бездействия все плотнее окутывает мое ближайшее будущее колючей проволокой. Я выбрал неверную позицию, и уже понимал, что стремительно сваливаюсь в пропасть, но вскочить, собраться с мыслями, разыскать Анну и вместе с ней начать работу не мог. Что-то удерживало, возможно, страх повторить роковую ошибку, которая два года назад стоила нам с Анной ребенка.

До ужина еще пять часов, думал я, глядя на то, как профессор, нанизав на вилку кусочек отбивной, внимательно рассматривает его. Если Олег и Ольга не выйдут к столу вечером – а они скорее всего не выйдут – то всем моим постояльцам и работникам это уже покажется подозрительным. Начнутся вопросы, на которые я должен буду что-то отвечать. А что Марина? Как долго будет хранить нашу тайну рыжая бестия?

Я нервно дернул головой – мысли мои были глупы, а вопросы наивны. Ну, допустим, она будет молчать еще день, два, три, неделю. Разве это решает проблему? Исчезновение двух людей вскоре заметят не только мои постояльцы. Могут поднять тревогу родственники… Нет, нет, опять не о том я думаю!

Я поставил стакан на глянцевую поверхность стойки. Немного сока выплеснулось, и желтая лужица застыла на черном стекле, как полная луна на восходе.

О чем я? Разве проблема в том, сколько Марина будет молчать? Или в том, как скоро родственники поднимут тревогу? По моей вине погибли двое людей, и с этим тяжким грехом на душе, даже если меня не посадят в тюрьму, я уже не смогу спокойно жить, я до конца своих дней не прощу себе, что не проверил акваланги непосредственно перед погружением, и что позволил Ольге и Олегу оторваться от меня и уйти на глубину.

Рита старательно растирала тряпкой луну. Я глянул на девчонку почти с ненавистью. Она заняла место Анны. Нет, это я заменил ею Анну. Все глупости на земле из-за спешки.

– Вам еще сока?

Я не ответил и потащил свинцовые ноги на лестницу. Идти в милицию или не идти? – думал я, идти или нет? Если пойду, то успокою душу, непротивлением злу стану сродни отцу Агапу и его воспитаннице, но навсегда похороню в себе того Кирилла Вацуру, которого знала и любила Анна. И предприниматель во мне умрет, и, тем более, частный детектив. Уцелеет лишь одна оболочка – трусливая, покорная, жалкая. А если не в милицию, то куда? Останется единственная дорожка через дикие джунгли, тропа одинокого волка, жизнь которого не будет стоить ровным счетом ничего. Нет, по этой тропе я уже нагулялся досыта. Жизнь потрепала так, что до сих пор склеиваю ее из обломков, но она продолжает рассыпаться в руках. Одного ребенка отобрали, второго, неродившегося, убили. Теперь вот еще и Анну потерял.

Я дошел до кабинета, постоял у двери, с ужасом глядя на медную табличку "ДИРЕКТОР", очень напоминающую надгробную, едва сдержался, чтобы не двинуть по ней кулаком, и вышел в коридор.

Это кризис, думал я. От того, как я поведу себя в ближайшие часы, будет зависеть, кем буду в дальнейшем. Ошибку исправить будет уже невозможно. Как говорится, либо прыгать, либо нет.

Бронзовая цифра "5" на двери злополучного профессорского номера чем-то напоминала крюк башенного крана. Я разглядывал его, представляя себя, подцепленного за ворот и беспомощно дрыгающего в воздухе ножками. Очень может быть, что у меня стало развиваться какое-то психическое заболевание, при котором больному всякий предмет или знак кажется жизнеопределяющим символом. Я усмехнулся. Черт подери, мне хронически не хватало чувства юмора, которого раньше было в избытке.

Присел на корточки, осмотрел замочную скважину. Дверь не выламывали, а аккуратно открыли либо ключом, либо отмычкой. В десять утра в коридоре мыла и пылесосила уборщица. В номерах она работала только по заявке клиентов и в их присутствии. Курахов ни сегодня, ни вчера уборщицу не вызывал. Около одиннадцати уборщица ушла. Профессор обнаружил, что его номер вскрыт, около часу дня. Значит, между одиннадцатью и часом дня. Именно в это время я с молодоженами и Мариной находился у берегов заповедника.

Меня затягивало, словно голодного человека в гастроном. Застарелые рефлексы сыщика пробудились в одно мгновение, стремительно подавляя волю и разум. Я уже увлекся настолько, что встал на колени, рассматривая под разным углом замочную скважину и прикидывая, можно ли такой сложный замок открыть отмычкой. Дубликаты ключей, вспоминал я, хранятся только у меня в кабинете. Но очень часто я оставляю его незапертым. Это еще один урок – закрывать кабинет надо даже в том случае, если выхожу на минуту.

– Интересно? – раздался за моей спиной голос Курахова.

Профессор подошел столь тихо, что я даже не услышал его шагов. Я поднялся на ноги. Надо было что-то сказать, но всякая фраза сейчас звучала бы нелепо и смешно.

– На два оборота, – пояснил Курахов, как-то странно глядя на меня и переступая с пяток на носки и обратно. – Если можно было бы запереть на три, то непременно так бы и сделал. Чтобы не повторить ошибки… А впрочем, русскому человеку свойственно несколько раз подряд наступать на грабли.

Он вынул из кармана ключ с брелком, побряцал им и протянул мне.

– Хотите заглянуть?

– Спасибо, не имею такого желания, – ответил я холодно.

– Правда? – недоверчиво спросил профессор. – И никогда не хотелось? Трудно поверить в то, что директору частной гостиницы совершенно безразлично, кто живет под его крышей. А вдруг я преступник, скрывающийся от правосудия?

– Надеюсь, что это не так. Но если бы вы были преступником, то с таким же успехом могли бы скрываться в государственных поездах, пароходах, банях, библиотеках и в иных местах, где также не спрашивают паспорта.

Курахов усмехнулся.

– Что ж, какая-то доля истины в ваших словах есть. Какая-то…

Он развел руками, мол, добавить больше нечего, подошел к двери, вставил ключ в замок, но не провернул ключ до тех пор, пока я не пошел по коридору.

– Э-э-э… Голубчик! Опять забыл ваше имя! – позвал профессор. – Потрудитесь ужин доставить мне в этот, так сказать, номер люкс. Надеюсь к тому времени навести в нем надлежащий порядок.

– Вам нужна уборщица?

– Боже упаси! Мне как раз не хватало еще только уборщицы! – махнул рукой Курахов и быстро скрылся за дверью.

Кажется, он подозревает меня, подумал я, сворачивая в свой кабинет. Подошел к навесному шкафу, открыл его и посмотрел на плексигласовую коробку для запасных ключей. Все ключи были на месте.

* * *

Сашку я вызвал к себе по селекторной связи сразу после ужина. Он встал в дверях, пряча руку с зажженной сигаретой за спиной. Казалось, что у парня тлеют штаны на заднице.

– Бери машину, – сказал я, – слетай на набережную к старому причалу, вытащи из нашей моторки акваланги и привези их ко мне. На все пятнадцать минут.

Сашка кивнул, по-солдатски повернулся на каблуках и, неимоверно шаркая туфлями, пошел вниз.

Когда официант появился снова, я успел выпить рюмку контрабандного дагестанского коньяка, который мне привез старый знакомый в десятилитровой канистре, закусить черешней и приготовить кофе. Если коньяк пить, в самом деле, как лекарство – я имею ввиду дозы и периодичность, то эффект будет просто поразительный. Отлично прочищает мозги и повышает тонус.

– Привез? – спросил я.

Сашка отрицательно покачал головой и развел руками.

– Не понял! – нахмурился я, отставляя чашку с кофе.

– Там их нет.

Это известие было для меня настолько неожиданным, что я вскочил с кресла и подошел к официанту.

– Как нет? Ты хорошо смотрел? Ты в моторке смотрел или где? Ты очки свои снимал, когда смотрел?

– Да, все обшарил. Даже под днище лазил. Нет аквалангов.

Я сжимал плечи парня и смотрел ему в глаза, словно в окуляры бинокля, стараясь рассмотреть лодку у старого причала и акваланги в ней. Теперь мне стало ясно, почему Сашка так любил темные очки. Глаза у него были невыразительные, водянистые, с белесыми ресницами. Такие глаза и естественный для них безвольный и постный взгляд всегда раздражают собеседника.

О пропавших аквалангах лучше бы он доложил в черных очках.

8

Ну и денек! Да это не просто черная полоса. Это Черное море, и плыть мне через него, не переплыть.

Сашка чувствовал себя виноватым. Он часто моргал своими поросячими глазками и мучительно думал, чем бы меня успокоить.

– Может быть, их забрали ребята со спасстанции? – наконец, выдал он.

Я махнул рукой.

– Никогда такого не было. Все наши с набережной знают мою лодку.

– Значит, курортники сперли. Больше некому. Вот, блин, народ пошел! И в море на халяву искупаться хочет, и еще прихватить с собой, что плохо лежит. Молодоженов на пляже обокрали, теперь вот акваланги прикарманили. Куда, кстати, подевалась наша сладкая парочка?

– Отдыхающие у старого причала не ходят, – ответил я, пропустив опасный вопрос о молодоженах.

– А кто ж тогда? – вытянул лицо Сашка. – Больше некому.

Он по-своему был прав, потому что многого не знал. Пара аквалангов с подрезанными мембранами была уликой для злоумышленника и алиби для меня. Об этом я должен был подумать еще тогда, как только мы с Мариной причалили к берегу. Но я был слишком взволнован, чтобы учесть эту немаловажную деталь. В том, что акваланги исчезли, не было ничего странного. Напротив, было бы странно, если бы они по-прежнему лежали в моторке.

– Шляпа! – высказался я про себя и от досады грохнул кулаком по столу. Сашка воспринял это слово в свой адрес, втянул голову в плечи и потупил взгляд.

Ну как тут завяжешь с сыском? – думал я. Как можно в такой гадкой жизни спокойно заниматься собой? Хочешь – не хочешь, а приходится распутывать узелки, которые плетут мерзавцы. В наше дурное время весь народ должен быть поделен на две части: на преступников и сыщиков. Иных быть не должно, они попросту не выживут.

Я долгим взглядом уставился на официанта. Без очков он не умел смотреть мне в глаза.

– Ты вчера вечером поднимался сюда?

– Вчера вечером? – медленно проговорил Сашка, неестественно морща лоб, и я понял, что он здесь был. – Кажется, поднимался… Ну да! Я ужин заносил в люкс, а потом еще раз поднялся, чтобы забрать тарелки.

– Акваланги видел в коридоре?

Сашка даже вздохнул с облегчением – речь шла не о профессорском номере.

– Конечно видел! – почти радостно ответил он. – Стояли на полу под окном. Их было… – Он поднял глаза к потолку. – Раз, два, три…

– Ну, ладно, я знаю, сколько их было, – прервал я его подсчеты. – Ты мне другое скажи: рядом с ними никто не крутился?

– Рядом? – на этот раз он призадумался натурально, но думал слишком долго, чем могло потребоваться для ответа. – Вы знаете, когда я заходил к Валерию Петровичу, там как-будто кто-то стоял.

– "Как-будто", "кто-то"! – передразнил я нервно. – Конкретнее сказать можешь?

Сашка начал покусывать губы, глядя на свои туфли.

– Ну! – поторопил я его.

– Не могу вспомнить, – наконец выдавил он из себя.

Он лгал. Он не хотел или не мог сказать правду. Мне показалось, что в кабинете стало невыносимо душно. Я встал и подошел к окну, высунул голову наружу, глянул на Крепость, тающую в сумерках, черное пятно моря с огоньками траулеров. Что произошло? Почему вдруг я перестал понимать происходящее? Почему меня обступили неприступные стены, и я весь день бодаю их головой, пытаясь пробиться на волю, но ничего не получается?

Я подошел к официанту, взял его за плечи, слегка встряхнул, словно это могло помочь парню избавиться от лжи.

– Саша, – тихо сказал я. – Ты должен мне помочь. Это очень важно для меня. Я повторяю – очень важно. Постарайся вспомнить, кто стоял рядом с аквалангами вчера вечером, когда ты принес ужин в пятый номер.

Парень молчал.

– Вспомнил?

– Я не знаю! – жестко, с вызовом, ответил он.

– Ты ведь говоришь неправду, так?

– Я не понимаю, что вы от меня хотите!

– Ну, ладно, – ответил я, отпуская его плечи. – За тебя просил мой давний приятель, с которым мы вместе служили. Я не хотел брать тебя на работу, но он меня уговорил. Теперь я окончательно понял, что сделал это зря.

– Можете уволить, – проворчал Сашка и насупился. – Я не помню, кто там стоял. Оставьте меня в покое!

Я повернулся к нему спиной, чтобы не видеть этих лживых поросячьих глаз, и процедил:

– Иди!

* * *

Зубчатая корона торцевой башни, вросшей в узкий и тонкий жилой корпус; горящие густыми, плотными цветами витражные окна; блестящая чешуя красной черепицы; высокий, гладкий, без единой трещины дувал, ограждающий все мое хозяйство – вся эта дорогостоящая конструкция, напоминающая бутафорную копию Генуэзской крепости, впервые показалась мне зловещей. Я пятился спиной к ступеням, ведущим на грохочущую музыкой набережной, глядя на дом-гостиницу, построенную с Анной на деньги, заработанные на криминальных расследованиях, и думал о том, что никакие священники не изгонят из этих стен черный дух преступлений.

– Добрый вечер, господин директор!

Я посмотрел выше и увидел в мансардном окне блестящую лысину профессора Курахова.

– Добрый вечер, – ответил я.

– Прекрасно на улице, не правда ли?

– Вы правы.

– Далеко собрались на ночь глядя?

Профессору хотелось либо потрепаться, либо потрепать мне нервы. Я предпочел молча удалиться в темноту. Меня потянуло к крепостным стенам. По тропе, которая представляла из себя отшлифованную дорожку на камнях, я прошел вдоль главного бастиона, спустился ниже, на покатый луг, щедро нашпигованный белыми камнями и поросший местами горным боярышником. В этом месте иногда разбивали свой лагерь туристы, и тогда по вечерам склон освещали всполохи костров, слышались песни, и на море сползал головокружительный запах каши с тушенкой.

Сейчас здесь было безлюдно и темно, и я продвигался между раскиданных, словно кости на древнем могильнике, камней почти наощупь. Огни набережной слепили глаза, а музыка забивала шум прибоя, и не было ничего странного в том, что я едва не прошелся по человеку, который сидел на пирамидальном камне, нависающем над склоном, как нос корабля над морем.

– Эй-ей! Поосторожнее! – услышал я знакомый голос.

– Это вы, отец Агап? Какого черта вы сидите в темноте без признаков жизни?

– Думаю.

Священник привстал, где-то под его ногами звякнула бутылка. Я заметил, как в свете набережной блеснули глаза моего первого постояльца.

– Я ничего не отдавил вам?

– Нет, Кирилл, обошлось. Вы всего лишь наступили мне на руку… А вы что делаете здесь в такое позднее время?

Я не ответил и присел рядом со священником на камень, еще хранящий тепло солнца. Некоторое время мы оба молча смотрели в огромный черный мир, состоящий из слившегося неба и моря, и казалось, что огоньки траулеров медленно переползают на небо, превращаясь в звезды.

– Мне показалось, что вы сегодня чем-то удручены, – сказал отец Агап.

– Вам не показалось, – с удивительной легкостью честно ответил я. – Мне тяжело на душе.

– И что тяготит вашу душу?

– Наверное, ощущение греха.

– Что ж вы молчали! – воскликнул священник. – Вам обязательно надо исповедаться!

– И что от этого изменится?

– Вы облегчите свою душу!

– Вы искренне думаете, что душу так легко облегчить? Лишь одной исповедью?.. Кстати, а что вы пьете?

Отец Агап смутился, кашлянул, покряхтел, шаря у себя под ногами и, явно стыдясь, ответил:

– Портвейн. Массандровский портвейн. На редкость хороший, между прочим. Не желаете выпить?

– С удовольствием. Это иной раз очень даже полезно.

– Вот только стаканчика у меня нет.

– А я из горла.

Я приложился к бутылке. Отец Агап оживился.

– Скажите откровенно, Кирилл, я вам не слишком надоел? Я не стесняю вас своим присутствием?

– Живите, сколько хотите, – ответил я. – Мне вы не мешаете. Пусть всякой нечисти в моей гостинице будет неуютно.

Священник с облегчением рассмеялся.

– О, да! Это я вам обещаю! Тем более, что у меня появилась помощница.

– Кстати! Вы с Мариной раньше знакомы не были?

– Увы! Если бы я встретил ее раньше, то, может быть, меньше было бы работы.

– В каком смысле? – не понял я.

Священник вздохнул и тоже сделал глоток портвейна.

– Видите ли, Кирилл. Марина идет по правильному пути, но в связи с тем, что мое воздействие на нее как врачевателя души, слишком эпизодично, быстротечно и вскоре прекратится, то у Марины могут снова возникнуть проблемы…

– О каких проблемах вы говорите?

– Не спрашивайте, Кирилл, – сразу же ответил отец Агап. – Это была почти что исповедь. Я не смею выдавать чужие тайны.

– Я не о тайнах спрашиваю, – поспешил оправдать свой вопрос я. – Но если у моих клиентов возникают проблемы, то я всегда стараюсь решить их.

– Нет-нет! Вы эту проблему не решите. Здесь поле деятельности не для мирского администратора.

– Значит, речь идет о нравственности?

– Да, пожалуй, это так. – Отец Агап помолчал минуту, потом схватил меня за руку и с жаром заговорил: – Только ради бога не думайте об этой девушке плохо! То, что произошло с ней, увы, сегодня не редкость. Пусть к господу тернист. Ей надо помочь, и мне это по силам.

– Что ж, желаю вам успеха, – сказал я, вставая с камня, и, как бы к слову, добавил: – Кстати, я знаю, что после захода солнца вы любите постоять у окна и полюбоваться ночным морем.

– Да! Каюсь! Люблю! Но если вы запрещаете мне подниматься на второй этаж…

– Нет-нет! – прервал я священника. – Стойте у окна, сколько хотите.

– Это огромное наслаждение для души, – сказал отец Агап. – Представьте: море, полная луна, серебристая дорожка… Кстати, я и здесь читал, пока буквы различить можно было. Вот, псалтырь с собой прихватил.

– Ну и читайте на здоровье! – порадовался я за своего постояльца. – Правда, вчера у окна я поставил акваланги. Не мешали они вам?

– Что вы, Кирилл! Конечно же не мешали! Я к ним и не прикасался вовсе!

– Что ж, спокойной ночи!

– И вам доброй ночи!

На эту тему так много писали журналисты и спорили правоведы, думал я, спускаясь к набережной и все глубже погружаясь в перепляс разноцветных огней и музыкальный коктейль. Только никак не могу вспомнить, к какому выводу они пришли: обязан ли священник, которому была доверена тайна исповеди, способная помочь раскрытию преступления, передавать ее следствию? Или же на то она и тайна, что не подлежит разглашению никогда и никому?

Я был уверен, что отцу Агапу известно то, что позволило бы мне с необыкновенной легкостью распутать клубок странных и неприятных событий безумно-длинного сегодняшнего дня и, тем более, уберечь меня от ошибок в будущем. В общем-то, я был недалек от истины. Но сколько людей тонуло в пучине, будучи совсем рядом со спасительным берегом, именуемым истиной!

9

Не знаю, что я хотел там найти, но ноги сами понесли меня к старому причалу, который непрочно держался за берег, словно осенний лист за ветку. Все вокруг него было ветхим, сгнившим, почерневшим от морской соли и солнца, и потому несколько сараев, просвечивающих насквозь, дырявые лодки, лежащие на берегу кверху днищами, некогда колючая, проржавевшая до красноты изгородь с поваленными столбами да трухлявые клетки брошенных при царе Горохе сетей смотрелись единым ансамблем, экзотично и гармонично.

Моторную лодку я увидел еще издали, когда шел мимо больших круглых ям, где когда-то были вкопаны емкости для жидкого газа. Отсюда лодка напоминала выброшенную на берег огромную рыбину, и она была самым заметным предметом на территории. Вытащить из нее два ярко-желтых акваланга и пронести их под крепостными стенами незаметно для сотен отдыхающих было невозможно – вору пришлось бы "работать" как на гигантской сцене. Это был первый вывод, который я сделал, спустившись к воде. Ко второму выводу я пришел еще в гостинице, когда Сашка сообщил мне о пропаже: два почти полностью заправленных акваланга общим весом в пятьдесят килограмм не под силу было бы унести одному человеку.

Я скинул кроссовки, походил по утрамбованному песку, который ритмично полировал теплый прибой, потом посидел на носу моторки, складывая в уме фигурки-версии, словно играя в некое подобие логического тетриса. Если отбросить мотивы, то выходило, что надрезать мембраны аквалангов вчера вечером мог любой постоялец моей гостиницы, включая и отца Агапа. Процедура эта была проста и не могла занять много времени: свернул крышки у четырех легочников, сделал надрезы на мембранах бритвой или маникюрными ножницами, поставил крышки на место – на все три, от силы пять минут.

Но когда я начинал искать мотивы этого поступка, то мои "фигурки" не сходились даже в мелочах. Ну зачем, скажем, священнику было желать смерти Марины, за непорочность и очищение души которой он так искренне переживает? Профессор Курахов? Какая бредовая идея могла заставить его испортить четыре акваланга, в том числе и тот, которым должна была воспользоваться его падчерица, дочь покойной жены? Сашка? Трудно поверить, что парень мог сделать такую гадость мне в отместку за то, что я иногда бываю по отношению к нему строг и требователен. Анна? Рита? Уборщица? Бред! Не исключено, что это мог сделать кто-то из троих, собравшихся на подводную экскурсию, чтобы запутать следствие. Но если предположить, что молодожены действительно погибли, значит, остается одна Марина. Но зачем этой набожной девушке было убивать ни в чем не повинных молодоженов, с которыми она впервые встретилась в гостинице, включая и меня?

Я даже промычал, чувствуя собственное бессилие перед всеми этими вопросами. Дело запутанное и сложное, даже если вычеркнуть и никак не связывать с аквалангами обыск в квартире профессора.

Если не везет, то до конца! Я неудачно спрыгнул на песок и громко чертыхнулся. Пятка угодила на какой-то острый предмет, напоминающий консервную банку. Прыгая на одной ноге, я материл всех на свете, кто превратил пляжи в мусорные свалки, потом сел на песок, отыскал кроссовки и наткнулся рукой на тот предмет, который едва намеревался сделать меня калекой.

Это была крышка от легочника.

Никакой ценности в качестве вещдока эта штука не имела, но я интуитивно почувствовал, что оба акваланга спрятаны где-то рядом, потому как никакой уважающий себя вор не унес бы акваланги без этой маленькой, но незаменимой детали.

Я обошел лодку, заглянул под днище, потом встал на корточки и нащупал глубокие параллельные следы, напоминающие борозды, какие оставляет плуг. Это были следы от баллонов, которые волоком оттащили к воде. Пришлось раздеться и залезть в воду, хотя ночное купание не входило в мои планы.

Акваланги лежали на небольшой глубине, один на другом, придавленные сверху булыжником, и я без труда вытащил их на берег. Все правильно, акваланги – это улика, и преступник постарался от них избавиться. Незаметно для отдыхающих их можно было только утопить, что он и сделал.

Я на ощупь проверил легочники. Мембраны были вырваны, и на крепежной шайбе висели лишь куцые лоскутки резины. Прекрасно, отлично! – сказал бы сейчас профессор Курахов, и мне невольно захотелось сказать то же и тем же едким тоном.

Во мне неудержимо пробуждался азарт. Игра увлекала все больше, и я уже не мог оторваться от нее. Чем больше я делал ставок и больше проигрывал, тем сильнее хотелось схватить за ухо соперников. Настроение росло, как атмосферное давление после летней грозы. Конечно же, конечно же! – думал я, быстро двигаясь сквозь хмельной и сытый людской поток по набережной в сторону спасательной станции. Сорванные мембраны ставят последнюю точку, так как исчезает доказательство преднамеренного злого умысла.

Это грубая работа моих несчастных должников, с полной уверенностью подумал я. Это они подрезали мембраны в двух аквалангах, и когда мы вчетвером прыгнули в воду, быстро скрылись, не дожидаясь, когда мы начнем захлебываться. Они отплыли далеко от того места, где была моторка, вышли на берег, спрятали акваланги и побежали в гостиницу, где в это время на этажах обычно никого не бывает. Они сымитировали ограбление гостиницы, перевернув все вверх дном в номере профессора и "обчистив" свою комнату. Со своими вещами они направились на набережную – все было рассчитано верно, к этому времени мы с Мариной уже причалили к берегу – выволокли и утопили наши акваланги, предварительно вырвав мембраны. Нет пострадавших, нет вещественных доказательств, а значит, нет и состава преступления. А что касается "ограбленного" номера молодоженов, то по этому факту никто скандала не поднимает. С профессором конфликт, вроде бы, улажен. Тогда, черт подери, в чем весь сыр-бор?!

Я в нерешительности остановился у металлической сварной лестницы, которая вела к гаражам, мастерской и медпункту спасательной станции. Вернуться домой и объявить всем о проделках двух молодых аферистов, у которых не хватило благородства вернуть долги и распрощаться со мной по-человечески? Или же… Или же проверить свои выводы в последний раз, чтобы уже никогда не возвращаться к этой теме?

Я положился на судьбу, и спустился вниз. Если кто-либо из моих знакомых сейчас дежурит на станции, то я доведу дело до конца. Если нет никого – с чистой совестью вернусь домой.

Двери мастерской были открыты, внутри горел свет. Гриша Снегирев, с черными по локоть руками, ковырялся в разобранном наполовину лодочном моторе.

– Заходи! – кивнул он мне, прилаживая к оси шестеренку. – Будь добр, возьми отвертку и придержи этот штуцер.

Я помогал ему собирать мотор еще полчаса, авансом отрабатывая свою просьбу. Гриша понял, что я пришел не просто так и, закончив работу, спросил:

– Ну? Какие проблемы?

– Мне нужен акваланг и подводный фонарь, – ответил я.

– На крабов собрался?

– Точно! На крабов, – подтвердил я.

– Нет проблем.

Через несколько минут с аквалангом за плечами, маской, ластами и подводным фонарем в холщевой сумке, я быстро шел по кипарисовой аллее к шоссе, распугивая и веселя своим гуманоидным видом праздную публику. "Дай подышать!", "Ныряй к нам!", "У тебя случайно не пиво закачано в баллоны?" и прочее остроумие летело мне вслед, но я не обращал на реплики внимания. Я шел как студент на последний экзамен, вслед за которым наступит долгожданная свобода, как боксер на последний раунд, победа в котором была уже предопределена.

Остановить попутку в сторону заповедника в столь поздний час было маловероятно, но мне повезло. Изрядно потрепанная японская "сузуки" с правосторонним рулем, набитая орущими пьяными людьми, обогнала меня и остановилась впереди, преградив дорогу.

– Водолаз!! – истошно кричали девчонки и махали руками из раскрытых окон. – Поехали с нами!!

Не знаю, как я уместился на сидении, расположенном слева от водителя – там уже сидела одна чрезвычайно эмансипированная девица, но, тем не менее, машина вместе со мной сорвалась с места и с ужасным ревом помчалась по ночному шоссе, освещая дорогу одной фарой. С заднего сидения мне тотчас передали ополовиненную бутылку шампанского. Чтобы быстрее отстали, я попытался сделать глоток, но не смог запрокинуть голову – сзади мешал кран редуктора – и шампанское пеной вылилось мне на грудь.

– Хватит курить! – прикрикнул кто-то с заднего сидения. – Дышать нечем! Водолаз, можно глотнуть чуток кислорода?

Я почувствовал, как кто-то пытается открутить кран подачи воздуха.

– Вы не беспокойтесь, – сказала мне девица, которая сидела между мной и водителем. – Влад только три бутылки портвейна выпил. Правда, Влад?

Водитель отрицательно покачал головой. Косичка, стягивающая на затылке его длинные волосы, кистью прошлась по потрепанному подголовнику.

– Это было за ужином, – уточнил он, одной рукой прижимая к уху сотовый телефон, а другой вращая руль. – А перед выездом я еще две выпил… Алло! – крикнул он уже в телефон. – Витек! Мы все купили и уже едем…

Я охотно ему поверил, стоически глядя на то, как он вписывается в крутые повороты, сметая колесами гравий в пропасть. Тот, кто хотел кислорода, все не мог успокоиться и продолжал дергать за кран редуктора.

– Оставь человека! – писклявым голосом заступилась за меня девушка, которая дышала мне в затылок, но я не мог увидеть ее даже в зеркале заднего вида, потому как зеркало напрочь отсутствовало. – Если ты выпустишь воздух, то господину подводнику нечем будет дышать!

– Вранье! – упрямо орал противник курения. – Это не кислород! Это сварочный агрегат! У него здесь гелий!.. Ну-ка, Анют, дай зажигалку, сейчас проверим – горит или нет.

Раздался звонкий хлопок, кажется, кто-то кому-то дал по рукам. Или по пьяной роже. Бронзоволицый водитель взглянул на меня и подмигнул. Красивый мужик, мимоходом подумал я. Кто-то передал сзади пакетик леденцов, и эмансипированная девица насыпала мне полную горсть. Любитель кислорода угомонился, наверное, уснул.

– Куда тебе? – спросил Влад, опуская телефонную трубку в гнездо на панели и успешно преодолевая последний крутой вираж и выезжая на прямую трассу, идущую вдоль можжевеловой рощи.

– Ближе к лесу, – ответил я.

– Ха-ха-ха! – тотчас подал признаки жизни любитель кислорода. – Я тащусь от него! С аквалангом по лесу будет шастать!

Влад кивнул и, хотя это было явно не по пути веселой компании, все же подвез меня вплотную к дачным застройкам, стоящим у самого леса.

Задевая аквалангом панель, пассажиров, потолок кабины и сидение, я с трудом вылез из кабины. Дверка за мной тотчас захлопнулась, и торжествующая развалюха, взревев танком, тронулась с места, но я успел обернуться и взглянуть через оконный проем на пассажиров, сидящих сзади.

Всего лишь на мгновение мы встретились взглядом с Анной.

10

Полная луна давала достаточно света, и я благополучно, не переломав ног, преодолел каменный хаос заповедника и добрался до воды. Снял с себя акваланг, лег спиной на большой плоский камень и уставился на звезды.

Настроение было уже не то. Затея с ночным плаванием, которая взбрела мне в голову, сейчас казалась несусветной глупостью, потугами мнительного идиота, который сам придумывает страшные сказки и сам же отыскивает для них опровержение. Моя беда заключалась вовсе не в том, что со мной нехорошо обошлись мои постояльцы, симпатичные молодые люди. Беда была в том, что я умирал от ревности, и не знал, как помочь самому себе. Зря я становился в позу. Все равно вышло так, как хотела Анна – вольно или невольно, косвенно или впрямую, но я выполнил просьбу Марины и высчитал авторов "ограбления" номера ее отчима. История, неожиданно начавшись, быстро закончилась. И надо было мне упрямиться, ссориться с Анной, проявлять ослиную принципиальность?

Так, погруженный в тягостные раздумья, я сидел довольно долго. Слабые, сонные волны тихо накатывали на каменную баррикаду, облизывали ее гладкие, обросшие водорослями бока. Белые, бесформенные камни в молочном свете луны казались призрачными сфинксами, и почти в каждом из них мне виделась фигура собаки, птицы, обезьяны или голова человека. Где-то внизу, в расщелинах между камней, тихо перебирали пустые ракушки крабы, пируя тем, что оставили после себя "дикие" туристы, часто посещающие заповедник. Надо было возвращаться домой, но у меня не было ни сил, ни желания тащить громоздкие баллоны десять километров по пустынному шоссе глубокой ночью. Я подумал, что можно спрятать акваланг в расщелине, а утром пригнать к дачному поселку "тачку" и увезти его на спасательную станцию.

Я уже собрался было встать, чтобы поискать в свете луны надежное место, как почувствовал, что мне на руку наползла какая-то колючая гадость, и брезгливо отдернул руку. Темные существа размером с кулак, шурша и скрежеща по камню, кинулись врассыпную, испуганные моим резким движением. Мне стало немного не по себе, хотя я никогда не испытывал отвращение к членистоногим.

Пришлось включить фонарик, чтобы не наступить на крабов, которых здесь оказалось великое множество. Я приметил удобную расщелину шириной в окоп, куда мог спуститься вместе с аквалангом. Фонарик пришлось держать в зубах, а обеими руками цепляться за выступы. В какой-то момент я потерял опору под ногами и повис на пальцах. Акваланги тянули меня вниз, я ничего не видел под собой, так как луч света прилип к каменной стене передо мной. Болтая ногами, я нащупал крохотную выемку и, перенеся на нее тяжесть тела, благополучно спустился на дно каменной пещеры.

Я посветил вокруг себя и почувствовал, как во мне шевельнулся гадливый ужас. Дно пещеры представляло собой нагромождение небольших округлых камней, наполовину скрытых водой, напоминающих кочки на болоте. И по протокам между этих камней, толкая и наползая друг на друга, издавая ужасный царапающий звук, двигая сотнями, тысячами мохнатых членистых лапок, бежали наутек полчища черных крабов. Их было столько, что поток паукообразных по щиколотку закрыл мои ноги. Этого омерзительного зрелища я не видел еще никогда. Казалось, что все крабы Крыма сползлись в эту пещеру на свой съезд. Срываясь, соскальзывая с камней в воду, они продолжали бегство в море, и вода в неглубоких природных "ваннах" бурлила, словно кипела.

Усилием воли я сдержался, чтобы в свою очередь не кинуться по камням вверх, уподобляясь этим морским паукам. Похоже, я был свидетелем какого-то редкого зоологического явления, какой-нибудь массовой миграции крабов. Медленно успокаиваясь, я продолжал светить по "кочкам", отыскивая место, где можно было бы спрятать акваланг. Как бы эти твари не сожрали его до утра, подумал я, спасая излишне натянутые нервы юмором. Акваланг я пристроил на каменной полочке, расположенной в метре от воды, и подергал за лямки, проверяя, не свалится ли.

Пора было подниматься наверх и выбираться из заповедника к поселку, но что-то еще удерживало меня в пещере, наверное, это жутковатое и необыкновенное зрелище, когда толпы крабов, царапая своими острыми лапками камни и панцири друг друга, ползают вокруг, словно исполняя какой-то ритуальный танец. Я выключил свет фонаря, и несколько минут стоял в кромешной тьме. Затаив дыхание, я слушал, как паукообразные, смелея, выползают из воды, штурмуют облюбованные камни, дерутся за место, расчищают себе путь клешнями.

Мое мужество иссякло в тот момент, как я почувствовал шевеление на моих ногах и снова зажег свет. Блеснули аспидные черные панцири, шокированные моим коварством крабы снова ломанулись в воду. Началась массовая паника и неразбериха. Мешок бы сюда, подумал я с опозданием, и хватать их охапками. Потом можно было бы своим постояльцам устроить деликатесный ужин.

Я наклонился к одному гиганту, панцирь которого был усеян белыми ракушками, и протянул руку. Краб уносил все свои многочисленные ноги по спинам своих сородичей, а следом за ним тянулась узкая красная полоска. Сначала мне пришла в голову идиотская мысль, что краб ранен, и из него хлещет кровь, но потом я разглядел, что членистоногий крепко сжимает в клешне и тащит за собой красную матерчатую ленточку.

У меня похолодела кровь в жилах. Я поймал конец ленты и, посветив на него, близко поднес к глазам. Было бы очень хорошо, если бы я ошибся, но эта лента очень напоминала ту, которой стянула волосы Ольга перед тем, как нырнуть в воду.

Я откинул ленточку в сторону, и она налипла на каменной стене, словно брызги крови.

– Черт подери, – пробормотал я, чувствуя, как нахлынула тошнота. Я смотрел на крабов уже другими глазами. Я понял, что уже могу сказать определенно, почему их так много здесь, и все же не мог поверить в то, что произошло светопреставление, что за какую-то минуту мир изменился до неузнаваемости, наполнившись непереносимой тоской и чернотой.

Какие-то сумбурные молитвы сыпались с моих губ, когда я осторожно приблизился к воде, где кишели крабы. Свет фонаря отражался от поверхности воды, и я не мог разглядеть, что было на глубине. Я присел, зачерпнул воды и поднес ее к носу. Может быть, я внушил это себе, но мне показалось, что вода слегка отдает гнильцой.

Осторожно, стараясь не поскользнуться на поросших водорослями камнях, я зашел по колено, опустил руку с фонариком под воду. Из-под руки рассыпалась стайка серебристых мальков, несколько крабов предусмотрительно спрятались под камни. Медуза, как плафон бра, матово отсвечивала в луче фонаря и медленно помахивала жилейным подолом. Рыбы-иглы повисли частоколом, опустив свои губастые головы вниз. Больше я ничего не увидел.

Можно было бы остановиться на этом, обмануть самого себя, внушив, что в природе еще много загадок, что изучением поведения крабов никто серьезно не занимался, и дать деру отсюда. Но я уже не владел собой, подчиняясь какой-то сатанинской воле, отчетливо понимая, что сейчас разденусь, натяну на лицо маску и буду искать то, что должен найти.

Я зашел в воду в нескольких метрах от того места, где толпились крабы, сделал на поверхности большую дугу, отдалившись от берега на несколько десятков метров, и только потом нырнул под воду.

Сначала я плыл перпендикулярно к скальной стене, точно по тому маршруту, каким плыли молодожены, а затем стал делать зигзаги влево-вправо, медленно приближаясь к узкой подводной щели, ведущей в пещеру. Луч света выхватывал из темноты обрывки водорослей, медуз, мелкий мусор, точечную взвесь. Быстро мелело, и я уже различал контуры крупной гальки на дне, белые пятна песчаных "полянок". Черной тенью на меня надвигалась скальная стена. Встречные рыбешки, вспыхивая серебром в свете, шарахались в стороны перед моей маской. Я водил лучом вперед и вниз, все медленнее работая ластами и все ниже опускаясь ко дну…

В плотной тени гигантского подводного валуна матово блеснули желтые баллоны. Я замер, но меня еще медленно несло вперед по инерции. Удары сердца заглушали грохот пузырей. Я шумно и часто дышал, не сводя глаз с белого продолговатого предмета, еще нерезкого в мутной воде. Потом я различил яркие пятна купальника цвета морской волны. Потом увидел, как колышутся, словно на ветру, светлые волосы, путаясь между гофрированных трубок. Несколько крабов, испуганных моим приближением, кинулись проч из-под лица трупа. Тело качнулось, словно девушка была живой и почувствовала боль.

Я сходил с ума от охватившего меня ужаса, и если бы не маска и загубник во рту, то схватился бы за голову и издал бы дикий вопль. Значит, все-таки они захлебнулись! Все-таки случилось самое худшее, о чем я даже боялся думать.

Где-то недалеко должен быть труп Олега. Если он захлебнулся первым, то девушка не могла оставить его и уплыть далеко, как и он не оставил бы ее, случись с ней беда раньше. Я кружил вокруг валуна, обыскивая узкие щели, разгребая руками водоросли и осматривая каждый метр дна. Глаза набухли от слез, все двоилось, и мне приходилось часто моргать, и невыносимая тяжесть на глазах и сердце становилась все тяжелее.

Я сделал не меньше десятка кругов вокруг подводного валуна, ставшего местом страшной смерти Ольги, осмотрел все в радиусе пятидесяти метров, но тела парня не нашел.

На изуродованное крабами лицо Ольги я не мог смотреть. Несчастная продолжала сжимать окоченевшими челюстями загубник. Мутные глаза были широко раскрыты, и в них не отражалась лампа фонаря. Уже распухшая шею была покрыта страшными сизыми пятнами. Руки утопленница раскинула в сторону, а ее пальцы застыли в странном положении, словно в каждой руке она держала по мячу, а потом мячи всплыли на поверхность.

Я направил луч света на легочник, легко свинтил крышку и снял ее с коробки. Мембрана была разорвана. Точнее, от нее был оторван довольно приличный кусок размером со спичечный коробок. Испугавшись, что я мог нечаянно обронить оторванный кусок резины, я посмотрел вниз, осветил дно, повернул к лицу крышку, проверил пальцем внутри коробки. Обрывка мембраны нигде не было.

У меня заканчивался в баллонах воздух. Надо было принимать какое-то решение, надо было сделать все, что я должен был и мог сделать. Завинтив крышку легочника, я схватился рукой за вентиль редуктора и потащил за собой впряженный в лямки труп. На глубине буксировать утопленницу было несложно, но как только я приблизился к берегу, тело девушки коснулось дна и застряло между донных камней. Пришлось мне выходить на сушу, скидывать акваланг и ласты, и потом делать отвратительную работу – вытаскивать труп на прибрежный песок маленькой бухты.

Я возился с ней не меньше получаса, стараясь не прикоснуться к мертвому телу. Вместе с аквалангом утопленница весила не меньше восьмидесяти килограмм, и я выбился из сил, пока не оттащил труп подальше от воды, под каменный козырек скалы. Только потом я снял с него акваланг и швырнул баллоны на глубину.

Столько ошибок за один день, думал я, в темноте, без фонаря, прыгая по камням к пещере, где оставил одежду. Я заметил, что шоковое состояние быстро проходило. Я уже размышлял спокойно, без паники и страха, мысли не путались в голове, и мое будущее представлялось в виде нескольких больших субстанций: клетка, глухой лес и кладбище. Столько ошибок! – мысленно повторил я, натягивая на себя джинсы и майку. Конечно, не стоило вытаскивать труп самому, без свидетелей. Порванная мембрана без оторванного куска, который сам по себе никуда не мог деться из легочника – это уже серьезная улика, это материал для расследования. Здесь даже особенно напрягать мозги не надо, чтобы сделать вывод: после смерти девушки легочник кто-то вскрывал, в результате чего кусок резины оттуда вышел наружу и потерялся.

Я поднялся выше, где было не так сыро и прохладно, сел на песок рядом с зарослями кипарисов, и стал обуваться. Затем туго зашнуровал кроссовки и насухо вытер голову майкой.

Я отломил хвойную веточку, растер иголки между ладоней и поднес их к лицу, втягивая дурманящий запах. И что мне теперь делать? – думал я. Об утопленнице сообщить в милицию надо обязательно, но только анонимно, иначе, если я заявлюсь туда сам, то сидеть мне в следственном изоляторе до тех пор, пока следователи не найдут преступника. Но, может быть, его не найдут вовсе.

Значит, думал я, поднимаясь на ноги, в моем распоряжении всего день-два, в течении которых я должен найти преступника. Так что, дорогой Кирилл Вацура, выкапывай трубку Шерлока Холмса и принимайся за работу. Время играет против тебя.

Можно сказать, что в эти минуты я едва ли не любовался сам перед собой – своей выдержкой, хладнокровием и силой духа. К тому же на меня свалился замечательный повод, чтобы вновь заняться сыском и, не задевая своего самолюбия, не нарушая слова, вернуться к прежнему имиджу, который когда-то покорил сердце Анны. Собственно, подсознательно я все сейчас делал ради нее, и мне казалось, что этот стимул поможет мне с легкостью пережить выпавшее испытание.

Я решительно шагнул на тропу, ведущую через лес к поселку, как вдруг совсем рядом услышал:

– Не пора ли раскрыть карты, господин директор?

С ужасом я знал голос профессора Курахова и медленно повернул голову, глядя в темноту.

11

– Стойте на месте и не вздумайте бежать, – сказал профессор.

Я по-прежнему не видел его. Казалось, что голос материализуется из темноты. Похоже, что Курахов сидел на корточках за большим кипарисом, черной мечетью вонзившимся в звездное небо.

– Я не знал, что вы любите шпионить, профессор, – произнес я, все еще не придя в себя.

– Не просто люблю. Обожаю! Особенно, когда шпионаж дает результаты.

Наконец, я увидел его. От дерева медленно отсоединилась тень. Профессор, однако, не спешил подойти ко мне ближе, должно быть, опасаясь удара.

– И какие, интересно, результаты вы получили? – спросил я, мучительно гадая, видел он, как я вытаскивал труп, или нет.

– Результаты просто сногсшибательные. Как ловко я вас раскусил, а?

– Не понимаю, в чем этот раскус заключается? – пожал я плечами, вглядываясь в темноту. Кажется, профессор пришел один.

– Не надо, не валяйте дурака, э-э-э… забыл, как вас зовут.

– Вы что ж, от самого дома за мной следили?

– Представьте себе, да. Правда, вы едва не ушли от меня, когда сели в машину. Но мне повезло с попуткой.

Профессор замолчал. Я не мог понять, что ему от меня нужно. Если он все видел, то пусть думает обо мне, что угодно, хуже мне от этого не будет. Если он намерен шантажировать, то это пустой номер.

– Что ж вы молчите? – нетерпеливо спросил профессор.

– Молчу? – искренне удивился я. – А что вы, собственно, хотели бы от меня услышать?

– Объяснений. Отвечайте, что вам от меня надо?

– От вас? Ничего. Честно говоря, я хотел задать вам такой же вопрос.

– Вы все-таки лукавый человек, господин директор! – покачал головой Курахов. – Неужели вы станете отрицать, что погром в моем номере произошел не без вашей помощи?

– Ах, вот о чем вы! – с некоторым облегчением произнес я. – Все о своем. Ну да, конечно, это вас сейчас волнует больше всего… Нет, уважаемый Валерий Петрович, никакого отношения к хулиганству в вашем номере я не имею.

– Это было не хулиганство. Это был самый настоящий обыск, и вам это известно не хуже, чем мне.

– А с чего вы взяли, что я причастен к этому обыску?

Курахов усмехнулся.

– Долго и, наверное, бессмысленно рассказывать вам о такой тонкой материи, как интуиция, базирующаяся на логической систематизации фактов. Позвольте лучше вам задать вопрос?.. Что-то мне никак не удается припомнить вас. Вы заканчивали исторический факультет?

– Нет, педагогический, экстерном.

Профессор вздохнул с таким облегчением, словно с него сняли тяжкое обвинение.

– А я голову ломаю, отчего ваше лицо мне незнакомо. Видите ли, у меня, как к профессионального историка, прекрасная память. Все дело, оказывается, в том, что у педагогов я не читал лекций.

– Все дело в том, – поправил я Курахова, – что я заканчивал не Киевский, а Ленинградский университет.

– Странно, – пробормотал Курахов, после некоторой паузы, словно для него было открытие, что университеты бывают не только в Киеве. – Странно, – повторил он. – Тогда мне совсем не понятно, как вы связались с этими… с этими шарлатанами от науки… Простите, напомните мне ваше имя?

– Кирилл.

– Кирилл? Мгм, странное имя. Это что-то усредненное от скифской и германской ветки… Ну ладно! Так на чем мы остановились?

– На том, что я связался с шарлатанами.

– Да! – щелкнул пальцами профессор. – Я скажу вам честно: вы производите впечатление умного человека. В этом вопросе можете на меня положиться, я никогда не ошибаюсь в людях.

– Я очень тронут, – сдержанно поблагодарил я и слегка поклонился.

Профессор пропустил мою иронию между ушей и продолжил:

– И потому я был горько разочарован, когда понял, что вы заодно с этими вопиющими дилетантами, этими школярами, этими недорослями, возомнившими о себе бог невесть что!

Я уже смотрел на профессора с любопытством.

– Да будет вам известно, – с жаром продолжал профессор, – что генуэзский дож[1] ни за что, ни под каким предлогом не утвердил бы оправдательного приговора консулу на основании того сомнительного манускрипта, который эти невежды нашли во вшивом частном архиве Мадрида. Посудите сами, милейший, это же конец пятнадцатого, начало шестнадцатого веков! Генуя находилась в состоянии войны с Испанией, и ничто, никакие адвокатские ухищрения не могли бы спасти честное имя консула, уличенного с тайных связях с влиятельной испанкой! Его счастье, что он погиб задолго до этого суда.

– Безусловно! – согласился я, ровным счетом ничего не понимая.

– Вот видите! – обрадовался профессор. – Вы сами, кажется, приходите к правильному выводу.

– Вы, прямо-таки, ясновидящий! – польстил я.

– Так смелее же! Сформулируйте то, что уже должно быть ясно пятилетнему ребенку!

Опасаясь, как бы профессор в запальчивости не схватил меня за грудки, я на всякий случай отошел от него на шаг.

– Ну-у, – протянул я, лихорадочно стараясь понять, что Курахов от меня хочет. – Вывод, естественно, однозначный… Правильнее было бы сказать, что в этом вопросе все ясно, как днем…

– Правильно! Правильно! – на удивление высоко оценил мои познания в истории профессор. – Все ясно, как днем: никаких сношений у последнего консула Солдайи[2] Христофоро ди Негро с графиней Аргуэльо не было и быть не могло. Все это легенды, лженаучные представления о жизни вельмож генуэзских колоний.

– В самом деле! – пробормотал я. – Какая, право, глупость, полагать, что…

Профессор оборвал мои потуги выразиться умно, взял меня под руку, прижался к моему плечу и горячо зашептал:

– Так объясните это, милейший, своим подельщикам, этим варварам и двоечникам, в особенности Уварову, неизлечимо страдающему высоким самомнением! Объясните им, что негоже опускаться до того, чтобы копаться в вещах своего учителя. Обещаете?

Я проникся таким благоговеющим уважением к профессору и его познаниям, что с огромным трудом посмел огорчить его:

– Я бы с радостью, Валерий Петрович! Но вся беда в том, что я не знаю, о ком вы говорите.

Профессор вмиг оттолкнул меня от себя. В темноте я смог увидеть лишь, как гневно блеснули в свете луны его глаза.

– Что значит, вы не знаете, о ком я говорю? Вы все продолжаете упорствовать? Вы же только что ехали с ними на машине!

– Клянусь вам, что я оказался там случайно, и знать не знаю ваших двоечников, и не имею никакого отношения к обыску в вашем номере!

Профессор помрачнел. Глядя себе под ноги, он неторопливо прошелся по тропе вперед-назад, потом встал напротив меня, смерил долгим взглядом и холодно произнес:

– Но у вас же есть запасной ключ от моего номера!

– Да, есть. Но это еще не говорит о том, что я причастен к обыску.

– А что вы делали у моих дверей во время обеда?

– Искал следы, которые мог оставить преступник.

– Вас кто-нибудь об этом просил? Вы уполномочены вести расследование?

– Меня просила об этом Марина.

– Марина? – удивился профессор, и мне показалось, что упоминание о падчерице было ему неприятно. – Но я, собственно, не просил ее об этой услуге.

– Она мне сказала, что вам угрожали, пытались шантажировать, и вы нуждаетесь в защите.

Кажется, профессор не ожидал, что я был настолько осведомлен в его делах. Он надолго замолчал, подобрал с земли сухую веточку и стал нервно постукивать ею себя по ноге.

– Хм-м, Марина, – произнес он, глядя в море. – Она, конечно, девочка хорошая, но иногда проявляет излишнюю активность и инициативу. Вся в мать… Так что она вам сказала?

Он повернулся ко мне. Я понял, что разговор переходит в выгодное мне русло. Кажется, я знал то, о чем профессор предпочитал не распространяться.

– Она мне рассказала, что в Киеве вам угрожали по телефону, – повторил я. – Требовали от вас какие-то исторические документы.

– Болтун – находка для шпиона, – резюмировал Курахов. – А почему она рассказала об этом вам?

– Когда-то я возглавлял частное сыскное агентство.

– Ах, вот оно в чем дело! Значит, вы – сыщик?

– Бывший сыщик, – уточнил я.

– И никаким образом не связаны с этими, так сказать… Впрочем, мне и так уже ясно, – за меня ответил Курахов. – Я вас не разглядел. В истории вы, действительно, полный ноль.

– Но, может быть, не совсем полный, – чувствуя себя задетым, попытался возразить я.

– Полный, милейший, полный! – заверил меня профессор. – Впрочем, вы должны быть этому только рады, так как ваша неандертальская ограниченность в вопросах истории стала для вас же неопровержимым алиби… Что ж, тем лучше. На этой оптимистической ноте и завершим нашу, так сказать, полуночную беседу. Заявлять в милицию о случившемся я не буду, от нее мало толку. Ваши сыскные потуги прошу приостановить, я в них не нуждаюсь. И впредь все вопросы, касающиеся меня, решайте со мной, а не с Мариной.

Он, в самом деле, намеревался подвести черту под нашим разговором, но я еще не выяснил главного: что он успел увидеть до того, как окликнул меня из-за дерева.

– Извините, Валерий Петрович, – произнес я, – но приостановить свои сыскные потуги, как вы сказали, я не могу.

– Что?! – Курахов вполоборота повернулся ко мне. – Что значит – не можете? Я не желаю, чтобы вы совали нос в мои дела! Слышите? Я не нуждаюсь в ваших услугах! Потрудитесь забыть о том, что произошло.

– Профессор, речь уже идет не о ваших делах, а о тех, которые касаются лично меня.

– Хулиганство в моем номере никак не может касаться лично вас.

– Хочу напомнить, что сегодня пострадал не только ваш номер.

– Правильно! – со злой улыбкой ответил профессор. – Вот и занимайтесь только этим номером! И чтобы я вас не видел под своими дверями!

– Неужели вы не понимаете, – теряя терпение, громко, почти криком, сказал я, – что все это – дело рук одного человека или одной группы людей!

– Что – "все это"?

– Обыск в вашем номере, – стал перечислять я, не сводя глаз с лица Курахова. – Ограбление номера молодоженов. И, наконец…

– Все! – вдруг перебил меня профессор. – Достаточно. Ваши проблемы мне ни к чему. Дальнейшее меня не интересует.

– Вы знаете, о чем я хотел сказать?

– Нет, я ничего не знаю.

– Но вы же видели…

Курахов взмахнул рукой перед самым моим лицом.

– Я ничего не видел! – с угрозой в голосе произнес он. – Запомните: я ничего не видел и ничего знаю. И не смейте впутывать меня в свои делишки. Не надо, не пытайтесь мне сказать что-либо еще – я закрою уши.

– Хорошо, – устало ответил я, понимая, что Курахов под угрозой смерти не станет слушать меня. – Я буду говорить только о том, что напрямую касается вас. Мне нужно задать вам несколько вопросов, касающиеся вашей падчерицы…

– Стоп, стоп, стоп! – снова перебил меня Курахов. Разговаривать с этим человеком было совершенно невыносимо. – Сколько можно вам повторять: не суйте нос в мою личную жизнь. Оставьте меня и Марину в покое!

От бессильной злобы я стиснул зубы, отвернулся и сел на песок. Черт с тобой, подумал я. Жлоб! Трус! Эгоист! Обойдусь без твоей вшивой помощи.

Кажется, у профессора в душе шевельнулось чувство жалости ко мне. Он некоторое время ходил кругами, затем подошел ко мне со спины и положил руку на плечо.

– Ладно, не обижайтесь на меня. Обещаю: если прижмет, я сразу попрошу вашей помощи. А пока же мне нужны уединение и покой… Вставайте, вставайте, уже второй час ночи.

Большую часть пути мы шли молча.

12

Гостиничный корпус встретил нас безмолвным сфинксом с пустыми глазницами – почти все постояльцы спали с открытыми настежь окнами. Утомленные дорогой и поздним часом, мы тяжело поднимались по ступеням, и хотя профессор бодрился, всячески доказывая мне неистощимость своей энергии, он приотстал, а потом и вовсе остановился на ступенях, не сводя глаз с черных оконных проемов.

– Постойте-ка, господин директор! – негромко произнес он и, не опуская лица, медленно добавил: – Я снова к вопросу о веселеньких нравах в вашей, так сказать, пятизвездочной ночлежке…

Я остановился, повернулся к нему. Своей неостроумной иронией он несколько притомил меня, и я не был готов снова вступить в очередной бесплодный спор, потому как смертельно хотел спать.

– Потрудитесь приподнять чело и взглянуть на окна моего номера… Да-да, единственные, которые закрыты… Не кажется ли вам, что там мерцает свет?

– Это, должно быть, отблески луны, – ответил я, даже не разглядев как следует профессорские окна.

Курахов мельком взглянул на меня и уничижительным тоном произнес:

– Я в восторге! И вы смеете называть себя частным сыщиком?

Кажется, я в самом деле попал впросак: в черных окнах пятого номера плыли тусклые блики то ли фонаря, то ли свечи, но я настолько устал от череды странных и зловещих событий сегодняшнего дня, что мне уже было наплевать на то, что сейчас происходило в профессорском номере.

– Я уже давно не сыщик, – ответил я равнодушно. – К тому же, это ваши проблемы.

– Что?! – возмутился профессор.

Я мстил ему, и он этого еще не понял.

– Валерий Петрович, я стараюсь не затронуть вашу личную жизнь… Спокойной ночи!

С этими словами я первым дошел до калитки и уже протянул руку, чтобы взяться за ручку, как профессор сильным рывком за плечо остановил меня.

– Стоять!! – сдавленным голосом произнес он. – Что вы, в самом деле?! Позер! Кокет! На вас бутылок не напасешься – вы в каждую намерены влезть.

– Что вы от меня хотите? – спокойно спросил я.

– Чтобы вы убрали с лица эту высокомерную маску! – продолжал шипеть профессор. – Она вам очень не идет. Если вы не в состоянии сейчас помочь мне, то не надо было предлагать свои услуги.

На его месте я бы провалился сквозь землю, но ни за что не стал бы просить помощи у такого зануды, как я. Но профессор, кажется, боялся идти в номер один. У него не было иного выхода, кроме как обратиться ко мне за помощью. К тому же он просто умирал от желания поймать того, кто перевернул вверх дном его номер.

Я мог бы еще поторговаться, набить себе цену, но в этом случае мы бы потеряли драгоценное время и наверняка упустили бы непрошеного гостя. Не раздражая более профессора своим гордым видом, я склонился к его уху и спросил:

– Вы когда-нибудь брали преступника голыми руками?

– М-да, – не сразу ответил он, и это было нечто среднее между "За кого вы меня принимаете?" и "Не хотелось бы получить пулю в живот".

Я кивнул головой, словно был вполне удовлетворен этим ответом, и подтолкнул профессора в тень забора.

– Слушайте меня, – зашептал я. – Сейчас я перекину вас через забор. Очень тихо поднимитесь на второй этаж по лестнице, плотно закрывая за собой все двери. К номеру подходите только одновременно со мной, и будьте все время ближе к стене. Смотрите в оба! Если преступник будет вооружен – падайте на пол.

Конечно, я немного театрализовал предстоящую операцию, но, в целом, против истины не согрешил: черт знает, кто там сейчас шарит у профессора в номере, и насколько он опасен.

– Понятно, – ответил профессор помрачнев. Его не слишком вдохновила перспектива брать голыми руками преступника. – Все это мне понятно. Одно только не укладывается в голове: вы, профессионал, обученный такого рода действиям, и я…

Наконец-то он сам всем расставил по местам. Я туп, как пробка, в истории, а он беспомощен, когда дело касается риска и физической работы. И к этому выводу мы так долго шли!

– Ладно! – кивнул я. – Запрете снаружи ножкой от стула дверь и будете ждать меня во дворе. А я сам поднимусь наверх по пожарной лестнице.

Профессор успокоился и полез на забор. Получилось не так тихо, как мне хотелось – Курахов спрыгнул на молодое абрикосовое дерево, листва зашуршала, вдобавок диким голосом взвыл спавший под деревом кот. Я с укором покачал головой, на что профессор пожал плечами и пробормотал что-то насчет притона для бездомных животных.

Пожарная лестница, точнее, ее символический огрызок, свисающий с крыши в двух метрах от земли, прогнулась под моей тяжестью и скрипнула. Я поморщился, мысленно отругал сам себя за то, что стал неловким и суетным, и полез наверх. Форточка торцевого окна, как всегда, была заперта – в коридоре работали кондиционеры, и мне пришлось брелком от ключей отдирать крепежные рейки и вынимать стекло. Через квадратный проем я уже без проблем открыл оконные замки.

В ночное время коридор освещался лишь одним бра, но этого было достаточно, чтобы я увидел узкую щель между дверью и косяком профессорского номера, и в этой щели плавал слабый желтый свет, словно разогревалась и остывала нить накаливания лампы.

У самой двери я на мгновение остановился, испытывая уже забытое чувство легкого мандража, какое всегда сопровождало близкую встречу с неизвестным и, возможно, очень опасным человеком. Пуля – дура, подумал я, прижимаясь плечом к косяку и с силой ударяя кулаком по двери.

– Стоять! – рявкнул я в темноту и тотчас метнулся к дивану.

Выстрела не последовало, но вместо него раздался грохот падающего стула, и в дверной проем выскочил человек в белой рубашке. Он опередил меня всего на мгновение, и уже в следующую секунду я настиг его в конце коридора и подсек ему ногу.

Падать человек не умел. Вместо того, чтобы выставить руки вперед, он обхватил голову, словно хотел прикрыть ее от сваливающихся сверху кирпичей, и тяжело повалился на пол.

– Не ушибся, малыш? – спросил я. – А почему без очков?

Официант Сашка, исподлобья глянув на меня, сел, обнял руками колени и спрятал в них лицо. Я тяжко вздохнул – настолько живо представил себе реакцию профессора.

– Лучше бы это сделал кто-нибудь другой, – сказал я, приподнимая парня за ворот рубашки.

13

Профессор продемонстрировал завидную выдержку. Он взглянул на Сашку, ничем не выдал своих чувств, не издал ни одного упрека в адрес "вшивых апартаментов", быстро зашел в свой номер, повсюду зажег свет, прошелся по комнатам, после чего спросил у меня:

– Вы его обыскали?

– Нет.

– Надо бы… Надо бы! – повелевающим тоном повторил он и, не дождавшись от меня решительных действий, близко подошел к официанту и приказал: – Ну-ка, малец, выверни карманы и расстегни рубашку!

Сашка подчинился. На пол выпали дверной ключ, шариковая ручка, огарок свечи и зажигалка. Курахов мельком взглянул на предметы и снова зашел в номер.

– Свои вещи узнаете? – спросил я.

– Не-ет, – едва разжимая зубы, протянул профессор. – Не узнаю… Да не стойте вы там, сейчас разбудите весь свой бомжатник! Заводите отрока сюда!

Я легонько подтолкнул официанта в профессорский номер. Не думаю, что Марина продолжала крепко спать в своем номере после того, как Сашка слету приземлился на пол, отчего содрогнулась вся гостиница. Но смелости выглянуть в коридор у нее хватило лишь тогда, когда она услышала наши с профессором голоса. Она высунула заспанное лицо из-за двери, испуганно посмотрела по сторонам и шепотом спросила:

– Что происходит? Что здесь упало?

Ее огненные волосы были распущены и упругими волнами лежали на обнаженных плечах. Марина была в ночной рубашке, босая, и я мимоходом заметил, что в неглиже, помятая теплой постелью, она выглядит намного привлекательнее, чем в черной юбке, сиреневой кофточке и с туго заплетенной косой. Такие красивые густые волосы надо показывать, а не вить из них веревку.

Мы с профессором не успели махнуть на нее руками, чтобы она поскорее закрылась, как в коридоре появился озабоченный ночным переполохом отец Агап. Батюшка спал на своем топчане не раздеваясь, и потому пришел по всей форме – в брюках и рубашке, причем в движении его было столько решительного порыва, словно батюшка намеревался сходу вступить в бой с нечистью.

– Что за шум? – женским голосом возвестил он о своем появлении.

– Идите почивать, батюшка! – сдержанно, но твердо попросил профессор, прикрывая за собой дверь номера, где бледный, с дрожащими руками, на диване сидел Сашка.

– Мне показалось, – сказал священник, глядя то на меня, то на Курахова, – что здесь происходят не совсем хорошие дела.

Марина переступала с ноги на ногу и ежилась на пороге своего номера. Отец Агап увидел ее и нахмурил брови:

– Ну-ка, немедленно оденься, негодница! Как тебе не совестно в таком виде появляться перед мужчинами!

– Ей не надо одеваться, – вмешался профессор. – Ей надо закрывать двери и ложиться спать. Как, собственно, и вам… Марина, я к тебе обращаюсь!

– Я испугалась, – прошептала Марина, пряча свои роскошные плечи и ночнушку за дверью и, подняв каштановые глаза, взглянула на номер отчима: – Там кто-то есть.

– Вы можете рассчитывать на мою помощь, – обратился к нам батюшка. – Я чувствую: здесь творятся небогоугодные дела. Десять минут назад назад кто-то поднялся сюда по пожарной лестнице.

– Это я поднялся, батюшка, – поспешил объясниться я. – Так, знаете ли, быстрее и удобнее добираться до кабинета, особенно если учесть, что Валерий Петрович запер изнутри входную дверь ножкой стула.

Курахов, несколько озадаченный моей откровенностью, отвесил легкий авторский поклон.

– Нет, неправда, – едва слышно отозвалась за моей спиной Марина. – Здесь кого-то били. Я слышала, как кто-то бежал, потом упал. Папочка! – обратилась она к отчиму в весьма неожиданной манере. – С вами все в порядке? Скажите честно, с вами ничего не случилось?

Профессора даже покоробило от такого обращения. Не поворачиваясь к падчерице, он процедил сквозь зубы:

– Марш спать!

– Нет! Нет! – громче запротестовала Марина. – Вы от меня что-то скрываете! Вас били, да? На вас покушались? Папочка, родненький, я боюсь за вас!!

Кажется, еще немного – и у девушки начнется истерика. Отец Агап, уже не замечая непотребного вида своей подопечной, распростер свои объятия, принимая трепетную душу.

– Успокойся, дитя мое! – ласково приговаривал он, гладя девушку по голове. – Мы сейчас во всем разберемся. Помолись богу и ложись спать. Утро вечера мудренее.

Марина отрицательно крутила головой, прижимаясь лицом к нательному кресту батюшки.

– Нет! – сквозь слезы говорила она. – Я не могу больше так жить! Эти угрозы, эти обыски, эти ночные драки…

– Марина, иди спать! – снова повторил Курахов.

– Господь нас не оставит, – обещал батюшка Марине, но она не верила, крутила головой, и плечи ее все еще дрожали.

Внезапно дверь профессорского номера распахнулась, и на пороге появился Сашка. Лицо его было перекошено судорогой злобы, и без того маленькие и невыразительные глазки превратились в щелочки, белая рубашка со скомканным воротником была расстегнута до пупа. Сашка сжимал кулаки и крутил головой во все стороны, глядя на нас:

– Ну что вы здесь собрались?! Что вы все от меня хотите?! – крикнул он. – Оставьте меня в покое! Я никого не хочу видеть!! Убирайтесь вон!!

Голос его сорвался, слезы хлынули из глаз-щелочек. Он повернулся и снова кинулся в кабинет профессора, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Марина, оторвавшая лицо от груди священника, обалдевшими глазами смотрела на противоположную дверь.

– Иди спать, – тихо сказал ей отец Агап, и Марина послушалась, руки ее сползли с груди священника, она повернулась и растворилась во мраке своей комнаты. Дверь за ней тихо закрылась.

– Бедная девочка, она так переживает за вас! – сказал профессору отец Агап.

– Все ее переживания не стоят выеденного яйца, – ответил Курахов. – Девушки в таком возрасте всегда чрезмерно мнительные. Она ожидала увидеть страшного злодея, а увидела малолетнего хулигана. Тем лучше, не будет так сильно волноваться… Вся в мать!

Я выразительно посмотрел на священника, который не торопился уходить.

– Батюшка, было бы хорошо, если бы вы тоже пошли спать.

– Что сотворил этот молодой человек? – спросил отец Агап.

– Мы разберемся, – уклончиво ответил профессор, теряя терпение.

– Может быть, есть смысл мне с ним поговорить, помочь ему очистить душу, снять с души камень греха, если таковой имеется?

– Поговорите с ним утром, – возразил я. – А сейчас оставьте нас.

– Воля ваша, – произнес отец Агап, глядя то на меня, то на профессора, который уже минуту стоял у двери своего номера, держась за ручку. – Воля ваша, – повторил он со скрытым намеком. – Не судите, да не судимы будете. Спокойной ночи!

Он поклонился и пошел по коридору. Мы с профессором молча проводили его взглядами.

– Не устаю восторгаться вашими, так сказать, постояльцами, – ехидно произнес Курахов. – Конечно, это очень похвально, что вы не требуете документов, но некоторая осмотрительность, на мой взгляд, не помешала бы… Впрочем, не буду вмешиваться в ваши дела.

Мы вошли в номер. Курахов тотчас закрыл дверь на замок.

– Выпьете чего-нибудь? – спросил он так, словно мы были в комнате вдвоем.

Я отрицательно покачал головой.

– Вы правы, – согласился со мной профессор. – Ваша работа требует абсолютно ясного сознания. А я позволю себе глоток коньяка.

Он подошел к шкафу, извлек из бара початую бутылку и плеснул немного в бокал.

– Ну, что, хлопчик? – беззлобно сказал он Сашке, который, сжавшись в комок, сидел на краю дивана. – Придется тебе во всем сознаться. Зачем ко мне в номер лазил?

– Я ничего у вас не украл! – с вызовом ответил Сашка и отвернулся к окну.

– А что ж тогда ты здесь делал?

Сашка не ответил. Профессор, прохаживаясь по комнате взад-вперед, поймал мой взгляд и развел руки в сторону, мол, что я вам говорил – молчит!

– Собственно, мне и так все ясно, – сказал он, отпивая из бокала. – Я хотел лишь предоставить тебе возможность во всем сознаться самому. Но ты упрямишься и делаешь себе хуже.

– Я у вас ничего не украл! – повторил Сашка.

– Конечно! – охотно согласился профессор. – Ты не украл лишь по той причине, что не смог найти то, за чем пришел… Имей ввиду! – громче сказал профессор и погрозил пальцем. – Нам все про тебя известно. И про твои связи с Владом Уваровым, Ириной Бершовой… Ну, как? Дальше будешь упрямиться?

– Я не знаю, о ком вы говорите, – огрызнулся Сашка.

Я со скучающим видом наблюдал за этим беспомощным допросом и терпеливо ждал, когда профессор выдохнется. Впрочем, я недооценил его возможностей: Курахов, кажется, намеревался играть в буржуина и Мальчиша-кибальчиша всю ночь. Вскоре я понял, что профессор лишь тянет время, заполняет пустоту, прекрасно понимая, что, в отличие от него, я начну работу не с середины, а с начала, то есть, прежде чем задавать вопросы официанту, задам их профессору.

– Упрямится! – вяло возмущался Курахов, поглядывая на меня и явно ожидая поддержки. Но я хранил принципиальное молчание. Допрос не выносит постороннего присутствия, как кухня не терпит двух хозяек одновременно. Либо я и только я буду задавать вопросы, либо профессор.

– Нам все известно! – продолжал Курахов, и это была настолько безобразная игра, что мне стало дурно и захотелось выйти на воздух. – Нам известно, что этот псевдо-священник с фальшивой бородой связан с вами. Так это? Отвечай, голубчик, или завтра утром пойдешь в милицию.

Сашка молчал. Мне стало ясно, что если разговор будет продолжаться в том же духе, то официант очень долго не произнесет ни слова.

– Ну, все, хватит! – потеряв терпение, сказал я. – Он уже засыпает, как, в общем, и я. Пусть идет к себе!

– Что значит – идет к себе? – нахмурился Валерий Петрович. – Я не вижу следов раскаяния на лице этого молодого человека! Вы посмотрите на него – он чувствует себя героем!

Но я уже поднял Сашку с дивана и подтолкнул к двери.

– Иди к себе, – сказал я и напомнил: – Завтрак должен быть накрыт вовремя.

– Ну, знаете ли, – покачал головой профессор. – Ваши методы работы заставляют меня усомниться в уровне вашего, так сказать, профессионализма.

Я выпроводил Сашку за дверь. В коридоре он поднял на меня глаза. Это был взгляд побитой собаки. Мне совсем некстати стало жалко парня.

– Ничего не бойся, – приободрил я его и даже улыбнулся. – Все будет хорошо.

Сашка поморщился, словно ему стало больно от моих слов, тряхнул головой, повернулся и побрел по коридору. Я постоял еще некоторое время, прислушиваясь к его шагам по лестнице.

Тихо скрипнула дверь напротив. Всего на мгновение из щели на меня глянули широкие, полные ужаса глаза Марины. Дверь захлопнулась, и этот звук показался мне чрезмерно громким, словно это был пистолетный выстрел.

– Ну, куда вы там пропали? – услышал я недовольный голос Курахова.

Я вернулся в комнату. Покачивая ногой, профессор сидел в кресле и играл бокалом с коньяком.

– Вы зря это сделали, – сказал он. – Я почти расколол мальчишку. Еще минута – и он бы во всем признался.

– Сомневаюсь, – ответил я, опускаясь на то место, где только что сидел официант. – На ваши вопросы даже при большом желании тяжело ответить.

– Конечно! – воскликнул профессор. – А что вам еще остается делать, как критиковать мои вопросы – свои-то вы не задавали.

– Прежде чем о чем-то спрашивать у него, я хотел бы сначала выслушать вас.

– Меня? – удивился профессор, словно я сказал нечто из ряда вон выходящее. – А что вы хотите услышать? Кажется, на берегу я рассказал вам все.

– Вы мне ничего не рассказали. А всякая история начинается с предыстории. Я не знаю сути проблемы: от чего вообще весь сыр-бор начался. Я не знаю элементарного – кто вам угрожал, что от вас требовали, чьи фамилии вы здесь называли, какие отношения сложились у вас с Мариной в последнее время и еще многие-многие вопросы.

– А не слишком ли много ли вы хотите узнать?

– Минимум, Валерий Петрович! Самый минимум! В милиции, да будет вам известно, зададут в десять раз больше вопросов.

Курахов призадумался. То, что я хотел узнать, в его понимании представляло тайну, и он мучительно думал, как бы поменьше этой тайны мне выдать.

Минутное молчание, которое повисло в комнате, дало возможность уловить тихий звук, доносящийся из коридора. Профессор, не придав ему значения, снова плеснул из бутылки в бокал и уже собрался было что-то сказать мне, как я выразительно прижал палец к губам, на цыпочках подошел к входной двери и присел у замочной скважины.

Дверь напротив медленно приоткрылась. Марина, уже одетая в свой скромный наряд, выглянула в коридор, посмотрела по сторонам, затем тихо вышла и прикрыла за собой дверь. Она пошла по коридору в ту сторону, откуда этой ночью пришел я – к пожарной лестнице.

Был пятый час утра.

14

– С Екатериной Васильевной мы проработали на кафедре почти семь лет. Я сначала был доцентом, затем профессором, а она начала с должности старшего преподавателя, а позже ушла главным консультантом в исторический музей. Брак мы не регистрировали, хотя около года прожили, как муж и жена. Я жил в ее квартире… Нет, у меня была своя жилплощадь, но Катюша так решила – я буду жить у нее, а мою квартиру мы будем использовать, как рабочий кабинет.

Валерию Петровичу было удобнее говорить в движении, и он, не выпуская из рук бокал, в котором коньяку было так мало, что он лишь едва покрывал донышко, расхаживал по комнате. Меня же этот маятниковый объект только раздражал.

– Жизнь наша складывалась вполне гармонично… Я не слишком подробно рассказываю?

Я отрицательно покачал головой.

– Труднее мне было ладить с Мариной. Сначала она увлеклась аэробикой, собирая в нашем доме толпы молодежи с сомнительными моральными принципами, затем ее повело на изучение каких-то оккультных наук, и девочка по ночам вызывала духов. Затем была авангардная живопись, абстракционистская поэзия, был период астральной пищи, после которого Екатерина Васильевна похудела на десять килограммов, было еще черт знает что, пока, наконец, чадо не кинулось в богоискательство.

Курахов ненадолго замолчал, глядя в пустой бокал так, словно на его дне был напечатан текст, который он читал.

– Екатерина Васильевна слишком ее баловала. В прошлом году Марина поехала с группой каких-то чудаков в Израиль и крестилась в Иордане. Вернулась оттуда с совершенно сдвинутыми мозгами. Ее комната стала напоминать молебный дом, причем приходили к нам какие-то сектанты – то ли свидетели иеговы, то ли баптисты, то ли садисты – я так и не разобрался толком. Как раз в это время Екатерина Васильевна немного приболела и, чтобы обеспечить ей покой, я отдал Марине ключи от своей квартиры, а вместо нее привел в дом своего Рэда.

– Кто такой Рэд?

– Это моя собачка, – объяснил профессор. – Ротвейлер с прекрасной родословной.

– По-моему, вы здорово рисковали, отдав девушке ключи от своей квартиры, – сказал я.

– Возможно, – ответил Курахов, задумавшись. – Некоторые меры предосторожности я, конечно, предпринял. Во всяком случае, в мой кабинет, где у меня была уникальная библиотека и неплохой архив, ни Марина, ни ее гости попасть не могли. И она жила у меня, пока не случилось несчастье с ее матерью.

– А что с ней случилось?

Профессор ходил по комнате и долго не отвечал.

– Мне кажется ненормальным, что вас интересуют такие подробности моей личной жизни. Разве они имеет какое-нибудь отношение к погрому? – Он повел рукой, словно напоминая о беспорядке, который царил здесь вчера днем. – Ваш поп, на мой взгляд, представляется мне весьма подозрительным. Вы не находите?

– Каждый из нас в какой-то степени странный, – уклончиво ответил я.

– Это тоже верно, – согласился профессор. – То, что вы – темная лошадка – я не сомневаюсь.

Он с опозданием улыбнулся, словно хотел сказать, что это не совсем удачная шутка.

– Вы мне все еще не доверяете? – осведомился я.

Курахов не сразу нашел точный и вежливый ответ:

– Не в полной мере. Как, видимо, и вы мне. Я прав?

Его вопрос остался без ответа.

– Давайте продолжим, Валерий Петрович. Когда погибла Екатерина Васильевна, Марина вернулась домой.

– Да, это было почти год назад. – Он помолчал, задумавшись, и более уверенным голосом повторил: – Да, прочти год назад. Как раз в это время я заканчивал докторскую, дел было невпроворот, я каждый день нуждался в уединении и потому решил уехать в свою квартиру в академгородке.

– Простите, что перебиваю. А как звучала тема диссертации?

– Как, сыщиков интересуют даже такие подробности? – усмехнулся профессор. – Название у нее достаточно длинное: "Судебное делопроизводство в Кафских[3] торговых колониях Генуи в конце пятнадцатого века, и влияние судов на дипломатическую и внешнеторговую деятельность средневековой Италии." Запомнили?

– Насколько я понял, то, что вы мне рассказывали о суде, где фигурировало имя Христофоро ди Негро, взято из вашей диссертации?

– В принципе, да. Но мы отвлекаемся. Значит, я решил оставить Марину вернуться к себе, но гибель матери настолько ее потрясла, что у девушки случилась истерика. Она с рыданиями кинулась мне на шею и сказала, что никого ближе меня у нее нет, и чтобы я не оставлял ее в "мертвом доме" одну.

– И Марина поехала с вами?

– Да, она прожила со мной еще недели две-три, а потом тихо и незаметно вернулась в свою квартиру. Этим летом она увязалась со мной сюда, в Судак, хотя я планировал провести отпуск в одиночестве. Вот, господин сыщик, о себе и Марине, собственно, все… Между прочим, уже светает!

– Да, светает. Но вы еще не рассказали мне о самом главном – о звонках с угрозами.

Профессор вздохнул, словно я предлагал ему поговорить на какую-то мелкую, малоинтересную тему.

– Угроз, собственно, не было… – медленно сказал он, раздумывая над каждым словом. – Было банальное клянченье. Стоны троечников перед зачетом.

– Но Марина сказала…

– Все, что сказала вам Марина, – перебил меня Курахов, – она сказала с моих слов. Лишь однажды она была свидетелем такого звонка. Я прекрасно знаю, кто звонил… Нет, это не угрозы и не шантаж. Поверьте мне, что это малозначимый эпизод.

Я заметил, что у профессора стремительно пропадает охота продолжать разговор.

– Валерий Петрович! – с укором произнес я, понимая, что если профессора не "раскачать", то он замолчит окончательно. – Вы же понимаете, что авторы звонков и вчерашнего обыска в вашем номере – одни и те же. Допрашивая официанта, вы даже назвали две фамилии! Кто эти люди? Почему вы их подозреваете?

Профессор поджал губы и, наверное, мысленно произнес: "Язык мой – враг мой", подошел к бару, взял все ту же бутылку коньяка, повертел ее в руках. Пить ему уже не хотелось, и он снова предложил мне:

– Может, глоточек?

– Почему вы не хотите рассказать мне всю правду? – задал я встречный вопрос.

– Правду, правду! – передразнил профессор. – Эта правда вам может показаться ложью! – Он еще помолчал некоторое время. – Я расскажу вам, как было, а вы судите сами. Моя докторская сначала задумывалась как коллективный труд. Я взял в помощники, как мне тогда казалось, самых перспективных аспирантов. А поводом стал один незначительный с виду документ из частного мадридского архива – несколько страниц летописи, повествующей о жизни графского рода Аргуэльо… Впрочем, об этом манускрипте я уже вам говорил на берегу.

– Скажите, а кто привез этот манускрипт из Испании?

– Это не суть важно. Когда речь идет о коллективном труде…

– Профессор, – перебил я Курахова. – Это важно.

– Ну, хорошо, – смирился он. – Протокол привез из Мадрида один из моих научных сотрудников Владимир Уваров, причем тогда он и понятия не имел, что эти документы имеют какое-то отношению к делу Христофоро ди Негро. Обратите внимание, что именно я, путем долгих научных исследований, пришел к выводу, что никакой связи между консулом и испанской графиней, во что до сих пор верит Уваров, быть не могло.

– Одним словом, вы присвоили себе этот манускрипт, – слишком грубо подытожил я.

– Как вам не стыдно! – возмутился профессор, но мне стало ясно, что я попал в цель. – Причем здесь присвоил? Уваров, да будет вам известно, тоже пользовался моим личным архивом, и не слышал даже слова упрека от меня.

– Значит, Уваров звонил вам и требовал вернуть манускрипт?

– Да. Он утверждал – врал, конечно! – что в мадридском архиве отдал в залог за манускрипт пять тысяч долларов и, дескать, ему надо получить деньги обратно.

– И за это вы выгнали его из группы?

– И его, и всех остальных. Я глубоко разочаровался в этих недоучках. С ними оказалось невозможно работать. Они не знают, что такое дисциплина и ответственность.

– Но почему вы до сих пор не вернули Уварову манускрипт? – донимался я.

– Я еще не закончил своих исследований! – быстро ответил профессор. – Через две недели, максимум через месяц, я верну Владу его манускрипт, и пусть он им подавится!

– Значит, вы считаете, что в вашем номере похозяйничал Уваров?

– А кто же еще? Если это сотворил ваш официант, то, безусловно, по воле Уварова. Может быть, Владимир хорошо заплатил мальчишке, может быть, припугнул – не знаю.

– Скажите, Валерий Петрович, а почему спустя много лет после гибели консула о нем вспомнили на каком-то генуэзском суде?

Профессор махнул рукой.

– На него валили казнокрадство! Вообще, вся эта история напоминает сказку. Некоторые историки, в том числе и Уваров, доказывают, что консул поддерживал тайные связи с испанской графиней и готовился бежать с ней в Мадрид. Но консул погиб при штурме крепости турками в тысяча четыреста семьдесят пятом году, графиню же убили разбойники на Трансильванском тракте. А спустя несколько лет в Генуе начался шумный судебный процесс по поводу огромных финансовых растрат в бывших генуэзских колониях. Некий Фредерико Бальдо, служивший под началом консула подкомендантом крепости, якобы утверждал, что Христофоро передал графине большое количество золота, жемчугов и бриллиантов из городской казны. Но я повторяю: это всего лишь сказка!

– Почему вы так считаете?

– А это подтверждает тот самый манускрипт, за которыми так охотится господин Уваров. Следуя из Крыма в Испанию, где-то в районе Трансильвании или Валахии[4], а может быть, на территории современных украинских Карпат, графиня подверглась разбойному нападению и была убита. Чудом выживший слуга позже рассказал графскому летописцу о подробностях последних минут жизни графини, и о том, что разбойники, превратив в дрова все экипажи, не нашли среди вещей графини ничего ценного.

– А вы сами как считаете, консул был казнокрадом?

Профессор отрицательно покачал головой.

– Нет, это все вымыслы его недругов и завистников. Консул в то время был достаточно влиятельной личностью. Он контролировал торговый оборот Генуи через порты Сугдеи и имел свои интересы в Кафе. Этот человек был достаточно богат, и у него не было нужды запускать руку в казну.

– Скажите, а этот злополучный манускрипт находится сейчас при вас, здесь?

Профессор взглянул на меня так, словно я его оскорбил.

– Что вы! Зачем мне везти сюда, на курорт, исторические документы? В Киеве у меня есть достаточно надежных мест, где их можно спрятать. Правда, Уваров об этом не знает.

Он замолчал. У меня уже не было ни вопросов, ни желания продолжать разговор. Мне надо было поспать хотя бы три часа перед тем, как пойти в милицию и привести следователя на берег заповедной бухты, где лежал труп моей несчастной постоялицы. А там – будь что будет.

Я брел по коридору, уже освещенному солнцем, к себе в кабинет и думал о том, что мне все еще никак не удается связать обыск в номере профессора с трагедией, случившейся вчера под водой. Я лишь интуитивно чувствовал, что это – ветви одного дерева, но интуиция никогда не была для меня аргументом, и я всегда относился к ней с осторожностью, как к капризной женщине, у которой семь пятниц на неделе.

15

Не надо терзать душу и брать на себя чужие грехи, думал я, натягивая пальцами кожу щеки и проводя по ней "жилеттовским" станком. Бритва, словно маленький экскаватор, загребала своим ковшом белую мятную пену, напоминающую снежные сугробы. Гибель молодой пары я не мог ни предвидеть, ни предотвратить, а отсутствие лицензии – лишь формальный повод для придирки. И при наличии лицензии случилось бы то, что случилось.

Успокаивая самого себя, я приводил свое лицо и нервы в порядок, готовясь к объяснениям в милиции. Один час сна – если, конечно, это можно было назвать сном – как бы подвел итоговую черту под обвалом событий и фактов, и теперь пришел черед разбирать завалы. Сначала я должен был поставить в известность милицию о совершенном преступлении, а потом засучить рукава и кинуться на криминальную баррикаду. Можно поздравить тех, кто затеял грязные дела в кругу моих постояльцев – меня все-таки выманили из моей берлоги и заставили ввязаться в драку. Что ж, пусть им будет хуже.

Стук в дверь. Семь ноль-ноль. Все, как всегда.

– Входи!

Я ожидал увидеть Сашку, и потому в первое мгновение не узнал Риту. Девочка держала в руках поднос, накрытый салфеткой. Она стояла на пороге, не смея зайти в кабинет. Это была не ее обязанность – приносить мне в кабинет завтрак, и она не знала, можно ли ей войти или же достаточно подать поднос с порога.

– А почему ты? – спросил я и только сейчас заметил, что глаза девочки красные и полны слез.

Если бы я был ниже, то бы наши взгляды встретились. Сейчас она видела перед собой лишь плоский круглый камень с дыркой посредине – "куриный бог" – на золотой цепочке, висящий на моей шее.

– Не садите его в милицию, – сглатывая, произнесла Рита.

– Что? – не понял я.

– Не надо на него заявлять, – повторила она.

Поднос в ее руках накренился, из-под салфетки показался носик чайника. Я едва успел подхватить поднос, иначе мой завтрак оказался бы на полу.

– Зайди! – сказал я, ногой захлопывая за спиной Риты дверь. – Сядь!

Она была самым слабым звеном – во всяком случае, так мне показалось. Но то, что звеном – в этом я не сомневался. Рита просила то же, что и Марина, только не настойчиво, словно против своей воли выполняла чью-то просьбу. Это было не просто подозрительно. Это было уже смешно! Все, кто окружал меня в гостинице, участвовали в каком-то заговоре, в какой-то дьявольской игре, а я до сих пор не мог постичь ее правил.

Девочка продолжала стоять. Она испугалась того, что я предложил ей сесть – это предполагало долгий и серьезный разговор. Я накинул на плечи белую рубашку, чтобы не стеснять ее голым торсом и золотой цепью с дырявым камешком, вплотную подошел к Рите и взял ее за плечи.

– Кто велел тебе просить меня об этом?

Она промолчала. Я, не контролируя, крепче сжал ее руки и, кажется, сделал ей больно.

– Почему Сашка не пришел?

– Отпустите меня, – взмолилась она.

– Почему ты боишься милиции? Чего ты боишься?

– Я ничего не боюсь! – всхлипнула Рита. – Сашка ни в чем не виноват!

– Что он делал в номере профессора?

– Не знаю. Не отдавайте его в милицию, пожалуйста, оставьте его в покое!

– Да замолчи ты! – прикрикнул я, отпуская Риту. – Никто не собирается отдавать его в милицию. Я только хочу знать, какого черта он делал в номере профессора?

– Не знаю, не знаю, – бормотала Рита, спиной пятясь к двери. Я смотрел на нее, как на орешек, который не смог ни раскусить, ни раздавить ногой, ни разбить кувалдой. В такие моменты самое главное – вовремя остановиться и не бросить на орешек танковую бригаду, попутно сметая мою гостиницу вместе с побережьем.

– Ну, знаешь ли, – прошептал я, потрясенный собственным бессилием. – Так можно сорвать самые железные нервы. Так можно довести человека до психушки. Вы что, сговорились все?

Рита, глотая слезы, отрицательно качала головой и все пятилась к выходу. Я едва сдержался, чтобы не наговорить ей грубости. "Самое слабое звено" оказалось таким же крепким, как и все остальные, и я ничего не смог сделать, чтобы вклиниться, ухватиться за конец цепи и начать ее раскручивать.

Скинув салфетку с подноса, я с ненавистью глянул на два вареных яйца, нарезанный ломтиками сыр и кофейный сервиз. Девочка развернулась и побежала по лестнице вниз, словно опасалась, как бы я не начал в ее присутствии швырять посуду на пол. Один я не боюсь милиции, думал я, заправляя рубашку в джинсы. Наверное, я больной. Глас народа – глас божий, как сказала бы Марина. Если все советуют не обращаться в милицию, значит, так будет лучше. Но для кого, черт подери? Для кого лучше?

Расчесываясь на ходу, я спустился в кафе. Сашка, сидящий у стойки, вскочил при моем появлении, а Рита, ссутулившись и часто перебирая ногами, словно пародируя старушку, нырнула в посудомоечную. Несколько томительных мгновений я и официант смотрели друг другу в глаза. Ему было несложно выдержать мой взгляд – он прятал себя за стеклами черных очков.

– Кирилл Андреевич, – сказал Сашка негромко. – Я бы хотел… Я должен вам сказать…

Он оглянулся, сделав быстрое движение головой, словно водитель на скорости глянул в боковое зеркало. По дворику, растягивая резиновый эспандер, энергично прохаживался Курахов и, кажется, изо всех сил прислушивался к нам.

– Говори, я слушаю, – поторопил я, чувствуя, что мое дело вот-вот тронется с мертвой точки.

– Не сейчас, – еще тише произнес Сашка, каменея, будто короткие взгляды профессора секли его плетью. – Никто не должен знать…

– Что ты хочешь сказать? – пытал я, стараясь вытянуть из официанта хоть что-то. – О ком?

– Потом, – поморщившись, одними губами произнес Сашка и, как за крепостной стеной, быстро спрятался за стойкой.

– Доброе утро, господин директор! – приветствовал меня Курахов, когда я вышел во двор. – На вашем лице заметно выражение одухотворенности. По-моему, вы стоите на пороге величайшего открытия. Я прав?

Он говорил так, чтобы было понятно только нам двоим. Его интересовало, пришел ли я к какому-нибудь выводу после нашего полуночного разговора. Он полагал, что я, уподобляясь знаменитому герою Конан Дойля, посвятил остаток ночи дедуктивному методу мышления.

– Я стою на пороге нервного срыва, – ответил я профессору.

– Бросьте! – махнул он рукой. – Нервных срывов не бывает вовсе. За этим термином стоит лень или осознание собственной никчемности. Не думаю, что за остаток ночи вы пришли к такому печальному итогу.

Я рисковал утонуть в словесной пучине. Профессор, как я уже понял, был большой любитель витийствовать. Широко расставив ноги, он насиловал эспандер, и мышцы лица от напряжения стягивались к затылку, отчего обнажались зубы.

– Превосходное упражнение, – прокомментировал он свое занятие. – Лечит, в буквальном смысле слова, все. От банального остеохондроза до умственной слабости.

– Вы на что-то жалуетесь? – гадко, но к месту пошутил я.

– Только вскрытие покажет, чем я болел при жизни. Но субъективные ощущения – как в тридцать лет.

– Вам можно позавидовать.

– Никогда и никому не завидуйте, господин директор, – назидательно произнес профессор, забрасывая эспандер на шею и вытирая взмокший лоб черным китайским полотенцем. – Зависть минимум на тридцать процентов укорачивает жизнь человека… Вы далеко собрались? Вам составить компанию?

– Мне предстоит прескучнейшее занятие, – ответил я профессору и состроил постное лицо.

– Воля ваша, воля ваша, – поспешил поставить точку на своем предложении Курахов.

Я улучил момент, когда Сашка повернулся к нам спиной и принялся расставлять на полке чистые стаканы, шагнул к профессору и тихо сказал:

– Постарайтесь до моего прихода оставаться здесь. Вы мне можете понадобиться.

Профессор, оставаясь неподвижным и выпятив губы, будто смакуя мои слова на вкус, вопросительно и в то же время с лукавинкой смотрел на меня, словно хотел спросить: "А что это вы задумали, и почему с таким загадочным видом?"

Мой вид, наверное, в самом деле был многообещающим, хотя я даже предположить не мог, о чем мне собирается рассказать Сашка.

16

Я тупо смотрел на пустынный берег и узкую полоску коричневых водорослей, на которые накатывали тихие волны, мгновенно впитываясь в них, как в губку. Санитар, стоящий позади капитана, закурил какую-то зверскую сигарету, испускающую ядовито-зловонный дым.

– Место не перепутали? – спросил капитан, отходя подальше от санитара.

– Нет, – ответил я и, чтобы милиционер не сомневался в моем ответе, поднялся по тропе на край обрыва, откуда хорошо просматривался весь заповедный берег. – Здесь она лежала! – крикнул я сверху. – Ошибка исключена!

Когда я спустился, санитар сидел в тени валуна, а капитан с задумчивым видом ходил по водорослям, глядя под ноги. Водоросли пружинили под ним, словно скрученная в рулон рыболовецкая сеть, из-под ботинок взлетали тучи дрозофилок.

– Когда они утонули? – спросил капитан, когда я подошел к нему.

Протокол нашего разговора никто не вел, но, тем не менее, я не стал отвечать на некорректный вопрос.

– Не знаю, утонули ли они вообще. Я этого не видел и не могу утверждать.

Милиционер усмехнулся:

– Ну, частный сыщик! Такой умный, что меня сейчас икота задушит. Я спрашиваю, когда они нырнули под воду?

– Приблизительно в полдень.

– А почему сразу не сообщил о случившемся?

– Я был уверен, что молодые люди просто дали деру. Они мне задолжали, и у них была причина расстаться со мной не простившись.

– И ты даже не попытался найти их? Развернул лодку и спокойно уплыл?

Капитан остановился и посмотрел на меня. Хорошо поставленный профессиональный взгляд милиционера – это когда не можешь понять, верит он тебе или нет, сочувствует или же бесстрастно загоняет в угол, где ты непременно вскинешь лапки кверху.

– Я пытался их найти, – ответил я. – Правда, акваланг мой был неисправен, но я достаточно хорошо ныряю без снаряжения.

– И как же получилось, что днем, при свете, ты не смог найти утопленницу, а ночью нашел?

– Этого я тоже не могу понять.

Капитан снова пошел по берегу.

– Странно, – произнес он. – Кому она могла понадобиться, правда?

– Правда, – согласился я. – Утопленница вряд ли кому может пригодиться. Живая девушка – дело совсем другое.

Странно было то, что я еще позволял себе шутить.

– А ты уверен, – медленно произнес капитан, – что она была мертва?

– Но я видел ее лицо! – ответил я.

– А если предположить, что это был макияж? Маска?

– Живой человек даже с макияжем должен чем-то дышать под водой.

– Ты же сам сказал, что девушка держала загубник во рту.

– Да, она его держала. Но мембрана легочника была порвана.

– Ну и что? – с несгибаемым упорством ответил капитан. – На вдохе можно закрывать отверстия легочника ладонью, а на выдохе – открывать.

– Но она не шевелилась! – продолжал я атаковать капитана.

– При тебе не шевелилась, а до тебя, наблюдая за лучом фонаря, шевелилась и спокойно дышала. Сколько времени она находилась под водой с того момента, как ты оказался с ней рядом?

– Минута. От силы – полторы.

– Разве на полторы минуты трудно задержать дыхание?

Я устал от него. Капитан изо всех сил старался показать мне, что я, как частный детектив, ничтожество, что в сравнении с ним я безнадежный тупица, потому как Ольга и Олег вовсе не утонули, а просто разыграл меня, идиота.

– Значит, занимался частным сыском? – спросил он.

– К несчастью, да.

– Не своим делом занимался! Тебе ясно?

– Я вас понял. Нет трупа – нет проблем.

– Что? – Капитан вытянул в мою сторону свой длинный нос. – У нас вся служба связана с проблемами, и милиции их бояться – все равно, что летчику своего самолета. Где труп? Кто, кроме тебя, его видел? На каком основании я буду возбуждать уголовное дело? Ложный вызов это называется. Умышленное отвлекание сотрудника милиции от своих служебных обязанностей. Ясно, частный детектив?

– Значит, вы мне не верите? – уточнил я, чувствуя почти что облегчение.

– Вот когда я буду располагать доказательствами того, что сегодня ночью ты нашел труп девушки, тогда, может быть, я тебе поверю.

У всех, кто меня окружает, странное и неординарное поведение, подумал я, провожая взглядом капитана. В том числе и у тебя, длинноносый.

– Э-э, командир! – позвал меня санитар, когда милиционер поднялся на обрыв и сел в "уазик". – А кто платить мне будет за ложный вызов? Пушкин?

* * *

В бытность, когда я возглавлял частное агентство "Арго" и с неугомонностью эрудита, кидающегося на всякую газету с кроссвордом, брался за уголовные преступления, подчас мешая милицию и раздражая ФСБ, то каждый раз убеждался в одной истине: преступление есть произведение криминального искусства, а значит, оно по-своему отвечает законам логики и криминальной красоты (да простят меня эстеты за этот термин!). Есть бездарные преступления, "сляпанные" патологическими мизантропами, либо в порыве эмоционального порыва или под воздействием наркотиков и алкоголя, но есть и талантливые преступления, где каждый шаг продуман до деталей, по-своему красив и гармоничен. Я встречался со всякими. Но эта белиберда, с которой уже сутки взбалтывалась моя жизнь, не входила ни в какую категорию. С одной стороны, было видно, что в поступках преступника есть замысел и расчет, а с другой не проглядывалось никакой логики.

Если предположить, что преступник был полным идиотом и ради банальной "обчистки" гостиничных номеров предварительно убивал жильцов, то почему он покусился на жизнь Марины, обойдя стороной профессора, номер которого надумал взломать? Следуя этой же логике, надо было исключить из числа злоумышленников, которые могли надрезать мембраны, Марину, несчастных молодоженов и профессора, который тоже стал жертвой преступления. Таким образом испортить акваланги теоретически могли трое: Сашка, Рита и священник.

Отец Агап жил у меня достаточно долго и, будь он нечист на руку, обязательно бы "засветился", так как беспрепятственно мог зайти в гостиницу, в кулинарный цех и за стойку бара, где совсем нетрудно запустить руку в кассовую коробку. Но этого ни разу не было.

Рита слишком молода, слишком неопытна, и она не поднималась на второй этаж гостиницы, где накануне плавания были выставлены акваланги, – у посудомойки, кем она была до вчерашнего дня, заходить туда не было служебной необходимости.

Оставался Сашка. На официанте, кроме того, "висело" ночное посещение профессорского номера. Это можно было бы объяснить попыткой незаметно убрать случайно оставшиеся после дневного погрома улики. Но был ли смысл желать ему смерти четверых людей? Что могло подтолкнуть двадцатилетнего парня на столь тяжкое преступление?

Милиция, на которую я уповал, зафиксировала ложный вызов. Труп Ольги, который я вытащил ночью из воды, бесследно исчез, словно утопленница была плодом моего воображения. Выходит, что убийца уничтожил главную улику преступления – свою жертву. Но как он узнал, что я выволок покойницу на берег? Там меня видел только профессор. Что ж получается?..

Словом, всю дорогу до дома я лишь ставил перед собой вопросы. Их набралось столько, что если бы отвечать на каждый в течение пяти минут, то мой монолог продлился бы до обеда. К сожалению, у меня не было ответа даже на один из них, и я перестал набивать сознание крючковатыми идолами, набрался терпения и участил шаги. Сашка обещал сказать мне нечто интересное, и во мне теплилась надежда, что с этого момента мой заржавелый частный сыск сдвинется с места.

Я подошел к дому ровно в девять, к началу завтрака, и потому меня удивило, что Рита сидит за столиком соседнего открытого кафе конкурентов с пластиковым стаканчиком в руке. В это время она обязана была находиться за стойкой бара и готовить "кофе по-восточному". Если девочка уже на второй день после назначения барменшей позволяла себе такие вольности, то что можно было ожидать от нее через неделю?

– Рита! – позвал я ее.

Она отреагировала как-то странно: медленно повернула голову в мою сторону. В лучах солнца блеснули ее карие глаза. Девочка отвернулась и пригубила стакан.

Теперь я по-настоящему пожалел о своем скоропалительном решении назначить ее вместо Анны. Рита пребывала в том трудном возрасте, когда конфликты со взрослыми достигают апогея по абсурдности причин и остроте. Она явно за что-то обиделась на меня. Может быть, проследила, как я ходил в милицию, и решила, что я подал заявление на Сашку?

Первое желание – повернуться и скрыться за стальной калиткой своего хозяйства, а потом отчитать девчонку как следует, быстро пропало, когда я заметил, что стакан в руке Риты дрожит, и дрожь настолько крупная, что на белый пластиковый стол проливается темно-вишневая жидкость. Бедолага была сильно взволнована. Она, наверное, накрутила себя, пока меня не было, и сейчас переживала что-то близкое к аффекту.

Я подошел к ней со спины, глядя на гладко расчесанные темные волосы и крупную заколку-ромашку, посаженную несимметрично, с правого бока головы. Кажется, эту китайскую поделку она купила на свою первую получку. Или Сашка ей подарил?

– В твоем баре вино ничуть не хуже, – сказал я. – К тому же, ты сидишь у наших заклятых конкурентов.

Рита замерла, словно прислушивалась и боялась пропустить очень важные слова. Ее спина выпрямилась, тонкие бретельки от сарафана впились в плечи. В пальцах щелкнул стаканчик.

– Пойдем! – Я коснулся ее локтя, но Рита отреагировала так, будто я ткнул раскаленным паяльником. Молниеносно отдернула руку, повернула искаженное болью лицо ко мне и судорожным толчком кинула стаканчик мне в лицо.

– Ненавижу! – сдавленным голосом произнесла она. – Гадина!!

Теплый портвейн стекал по моим щекам и подбородку. Я провел ладонью по лицу и взглянул на нее. Казалось, что рука окрасилась кровью.

Я кинулся к калитке, ввалился во двор и тотчас увидел запавшие глаза отца Агапа.

– У нас беда, – сипло произнес он. – Сашка повесился…

И стал неистово креститься.

17

Я едва не снес плечом обитую жестью дверь. От удара содрогнулся каменный забор, отделяющий открытое кафе от хозяйственного дворика. Клумбу с цветами я пропахал, словно трактор, и вылетел к дровяному сараю, рядом с которым, скрытый грязно-желтой ширмой, стоял топчан отца Агапа. Все еще не веря в случившееся, я замер у пожарной лестницы, глядя на Сашку. Официант лежал на бетонном полу, у стены гостиничного корпуса, широко раскинув руки и поджав к животу колени. Его шею стягивала петля; кожа под веревкой сморщилась, словно клапан воздушного шарика под ниткой. Лицо несчастного было отвратительным: из открытого рта вывалился распухший фиолетовый язык, отчего казалось, что Сашка не смог проглотить какую-то гадость и подавился ею.

У меня онемело сердце, и в мгновение взмокла спина. Опершись о металлическую перекладину лестницы, я нащупал веревочный узел. Обрывок длиной в несколько сантиметров свисал с перекладины, напоминая крысиный хвост. От злости я двинул кулаком по железу, и лестница загудела, как гигантская струна.

– Батюшка! – нервно крикнул я, все еще не в силах оторвать взгляда от страшного лица мертвого официанта. – Где вы там, отец Агап?!

Священник, опасливо выглядывая из-за угла дома, опять принялся креститься и нашептывать:

– Господи, беда-то какая! Грех-то какой! Руки на себя! Молодой, здоровый…

– Прекратите причитать, – сказал я с раздражением. – Милицию вызвали?

– Я вызвал! – громко сказал Курахов, неожиданно появившийся из-за спины священника и слегка отстраняя его. – Уже прошло десять минут, как я вызвал милицию. Все идет по плану. Все прекрасно, господин директор!

В его тоне сквозило заметное пренебрежение. Сунув руки в карманы шортов, профессор расхаживал по двору, кидая взгляды на труп.

– Довели парня! – декларировал он, стараясь не встречаться со мной взглядом, но я прекрасно понимал, что все слова адресованы мне. – Продали с потрохами! Это закон нашей жизни: там, где надо проявить силу, мы пасуем, а где можно пощадить – приговариваем… Сколько было этому несчастному мальцу?

– Лет двадцать, не больше, – с придыхом произнес священник.

– Двадцать лет! – воскликнул профессор, вскидывая руки. – И сердце не дрогнуло подвести этого пацана под монастырь!

Наконец-то профессор кинул на меня многозначительный взгляд.

– Вы кого имеете ввиду, Валерий Петрович? – спросил я.

– Разве вы не догадываетесь, кого? – насмешливо вскинул брови Курахов.

– Лучше было бы обойтись без догадок, а объясниться открыто.

– Уж куда более открыто!

– Давайте подложим ему под голову подушку, – сказал отец Агап и присел рядом с трупом, намереваясь придать ему более "удобную" позу.

Я едва успел оттолкнуть священника.

– Не прикасайтесь к нему!

– Но почему? – искренне удивился священник.

– До прихода милиции ничего не трогать, ничего не поднимать с пола, ничего не переставлять!

– У господина директора огромный опыт работы в области криминалистики и сотрудничества с органами правопорядка, – изрек профессор, сел на топчан отца Агапа и закинул ногу за ногу. – Мы все здесь под колпаком, хотя сами того не замечаем. Я прав?

Продолжая ухмыляться, он смотрел на меня.

– Профессор, мне кажется, что вы меня в чем-то упрекаете, – сказал я.

– Вы очень догадливы! Очень! – ужасным тоном похвалил меня Курахов. – Если так дело пойдет, то вы сами, без помощи милиции, догадаетесь, почему этот малец наложил на себя руки. Но, может быть, у вас уже появилась какая-нибудь версия? Не скрывайте, господин директор, утолите наше любопытство! Мы просто трепещем и сгораем!

Он ерничал настолько откровенно и грубо, что я не мог не ответить.

– Ну, все, хватит! Это отвратительно, что вы, профессор, разыгрываете из себя клоуна. Что вы хотите сказать? Что я виновен в самоубийстве этого парня?

– Как бы вам ответить поточнее, – продолжал играть Курахов, поверхностным взглядом осматривая подушку с несвежей наволочкой и смятое одеяло на койке батюшки. – Я не говорю о вашей вине. Я говорю о причине, повлекшей этот малоприятный поступок.

– И что, на ваш взгляд, послужило причиной?

– Безусловно, ваш поход в милицию. Ведь вы не станете отрицать, что рассказали доблестным стражам правопорядка о ночном происшествии?

– Нет, я ходил в милицию по другому поводу.

Я сам бы не поверил этим словам – в данной ситуации они звучали вовсе неубедительно. Профессор мне не поверил.

– Разумеется! – едва ли не с радостью воскликнул он. – А что вам остается еще сказать? Вы же нормальный человек, с нормальным инстинктом самосохранения, и потому не можете открыто, передо мной и этим попом признаться, что попросту "настучали" на пацана, как в добрые, старые времена.

Глупо было бы тратить сейчас время на то, чтобы переубедить Курахова. Я повернулся к священнику.

– Кто первым обнаружил труп? Вы?

– Нет, что вы! Что вы! – испугался отец Агап. – Его нашла Рита. Она закричала. Я прибежал сюда. Но поздно было просить господа о милости. Несчастный уже отдал ему свою душу.

– А где вы были до этого?

Священник стал заметно волноваться. Нижняя губа его подергивалась, словно он отхлебывал из железной кружки горячий чай.

– Я был во дворе. Сидел в тени, под зонтом, и читал "Послание к колоссянам" святого апостола Павла. Если не ошибаюсь, была глава вторая: "Чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, по стихиям мира"…

– Хорошо, – прервал я священника. – В котором часу это было?

– За час до начала завтрака. Около восьми часов.

– Я в восторге, господин директор! – отозвался с койки профессор. – Какое поразительное движение следовательской мысли! Какие точные и молниеносные ходы! Я просто заслушался вашим допросом! Наверное, скоро вы придете к выводу, что никто из нас в роли советчика при акте самоповешения не выступал.

Я повернулся к Курахову.

– А вы, профессор, где были, когда это случилось?

Конечно, я доставил ему удовольствие. Курахов даже взвыл от восторга.

– О-о-о! Наконец-то! Наконец-то вы снизошли и до моей персоны. Но, главное, какой стремительный поворот в следовательской игре! Ваш вопрос был сродни разящему удару кинжала, сколь молниеносному, столь и неожиданному… Где я был? О, черт возьми, я не успел придумать ложного алиби, и теперь мне ничего не остается, как сказать вам правду и только правду, какой бы горькой она ни была. Я был в своем, так сказать, номере… Естественно, вы мне не верите, вы думаете, что в это время я старательно вил веревку на веретене, но в качестве доказательства я подведу вас к своей постели, и вы почувствуете уже слабое, но еще вполне ощутимое тепло, исходящее от смятых, но непорочных простыней…

Он наслаждался своим остроумием, в то время как я испытывал острейшее желание заклеить профессорский рот пластырем. Продолжать разговор в таком тоне было невозможно, и я снова повернулся к священнику.

– Он лежал в этой же позе?

– Да! Я не прикасался к несчастному.

– Позвольте на долю секунды опередить вас и сделать гениальное открытие, – продолжал упражняться в остроумии профессор. – Веревка не выдержала веса тела и порвалась. Правильно? Как вам мои способности дедуктировать факты? Обратите внимания, как я сам, без вашей помощи, пришел к этому неожиданному и крайне смелому выводу!

Я мечтал о том, чтобы он помолчал хотя бы пять минут.

– Вы видели его сегодня живым, батюшка? – игнорируя профессора, спросил я.

– Видел, – нервно поглаживая бородку, кивнул священник. – Саша стоял у стойки вместе с Ритой.

– Ничего особенного в его поведении не заметили?

– Он был… – Отец Агап задумался. – Нет, – поправил он свои же мысли, – не то, что взволнован. Он был возбужден, все время двигался, не совсем естественно смеялся. Видели, как студенты под дверью экзаменаторской?

– А я бы сравнил его поведение с реакцией подсудимого на неожиданно строгий приговор, – уже мрачным голосом добавил профессор. – Наша юная барменша, наверное, видела, куда вы пошли, и сказала об этом мальцу.

Я начал непроизвольно щелкать костяшками пальцев – верный признак того, что степень нервозности достигла критического уровня.

– Бред, – произнес я, но не столько для профессора, сколько для себя. – Не могу поверить, что Сашка был настолько мнительным и безвольным, чтобы повеситься от страха перед милицией. Если даже предположить, что я пошел за нарядом, – чего он опасался? В его действиях отсутствовал состав преступления. Он ничего криминального не совершил! Ничего!! Вы это понимаете, профессор?

– Допустим, понимаю, – ответил Курахов. Он не ожидал, что я начну наступление, и это ему уже не нравилось. – Но малец-то этого не понимал!.. Послушайте, давайте отойдем куда-нибудь, здесь не самое лучшее место для споров.

Он косился на труп, качал головой и брезгливо морщился.

– Не много ли для одной гостиницы на десять мест? – бормотал он, осторожно ступая по бетонному полу и глядя под ноги так, словно двор был усеян клочьями человеческого тела.

– Я хочу прочесть отходную молитву, – сказал отец Агап.

– Позже, батюшка. Идите!

Священник колебался. Он смотрел то на меня, то на покойника.

– В вашем доме завелся дух сатаны, – сказал он негромко, но таким голосом, словно сделал величайшее научное открытие.

– Возможно, вы правы, – кивнул я. – Идите же, прошу вас!

– Я смогу, – бормотал отец Агап, пятясь к выходу со двора. – Мы изгоним его отсюда. Надо прочесть молитвы, побрызгать по углам святой водой, вытряхнуть ковры, дорожки, шторы… Я все сделаю, Кирилл Андреевич, причем, только для вас, совершенно бесплатно…

– Идите!!

Я закрыл калитку на внутренний засов и подошел к лежащему на бетоне самоубийце. Правая дужка от очков сползла под мочку уха, и один глаз с помутневшей роговицей уставился на меня. Белая рубашка на спине была выпачкана в желтой краске, какой были выкрашены наружные стены гостиницы. Левая щека подпухла и посинела от обширной гематомы – падая, уже мертвый Сашка ударился лицом о бетонный пол.

Я присел рядом с ним на корточки и взял конец веревки. Место обрыва ощетинилось рваными нитками. Крепкий лодочный буксир, он может выдержать нагрузку гораздо большую, чем вес тела. От ветхости оборвался или был надорван?

На шею с мелкими складками кожи, стянутыми петлей, нельзя было смотреть без содрогания. Казалось, Сашка еще чувствует острую боль. Я невольно потянулся пальцами к петле, и случайно обратил внимание на длину веревки и длину моей руки. Глянул на пожарную лестницу, быстро выпрямился, ошарашенный внезапной догадкой, поднял руку и снова легко достал до металлической перекладины, которая послужила Сашке виселицей.

Не знаю, как он сумел повеситься. Веревка была слишком длинной. Она никак не могла натянуться под тяжестью тела и сдавить петлей шею официанта.

18

– Сегодня вся милиция района работает на Вацуру, – сказал мне тот же капитан, который рано утром выезжал со мной на берег заповедника. – Что у вас тут творится? То пропадают люди, то вешаются.

– Черная полоса пошла, – ответил я.

– Черная полоса! – проворчал капитан, садясь за стол под зонтом. – Как коммерческие структуры начали появляться, так в городе одна сплошная черная полоса пошла… Ну, что стоишь? Накрывай стол!

Сашку вынесли на носилках, накрытого несвежей простынею. Из-под нее выглядывала рука с оттопыренным указательным пальцем. Рука раскачивалась в такт шагам санитаров, и казалось, что Сашка молча грозит всем нам.

– Есть какие-нибудь версии? – спросил капитан, играясь фуражкой, лежащей на столе.

Я пожал плечами и выразительно посмотрел на профессора, стоящего рядом, мол, слушайте и сопоставляйте с тем, в чем вы меня обвиняли.

– Нервный срыв! – вдруг включился в разговор профессор. – Страх перед будущим, осознание своей никчемности… Такое случается среди подростков.

Капитан повернул голову, с удивлением взглянув на профессора.

– А это кто? – спросил он меня.

Я не успел ответить, как профессор отрекомендовался по полной форме:

– Заслуженный деятель культуры, лауреат премии Адриена Эбрара, доктор исторических наук, профессор Курахов Валерий Петрович!

И поклонился.

Капитана впечатлил список титулов, он удовлетворенно кивнул головой и снова принялся катать по столу фуражку.

– Ну, и что вы там про нервный срыв говорили? – напомнил он.

Профессор на минуту задумался, готовя новый словесный фейерверк.

– Видите ли, мы имеем дело со своеобразным психологическим конфликтом, когда неокрепшая нервная система подростка вплотную соприкасается с нашей, так сказать, мрачной действительностью, и первый всплеск эйфории от открывающихся радужных перспектив сменяется горестными заботами о хлебе насущном…

– Понятно, – протянул капитан таким тоном, словно хотел сказать: "Ни хрена не пойму, что ты там наплел".

Курахов тем временем встал рядом со мной, плечом к плечу. Он уже верил, что я не имею никакого отношения к самоубийству Сашки, и мысленно просил меня ничего не рассказывать о ночном происшествии. Профессор не был заинтересован в милицейском разбирательстве, и в этом отношении мы были с ним союзники.

Я подал капитану завтрак. Тот в первую очередь взялся за томатный сок, всыпал в стакан полную чайную ложку соли и, отпивая маленькими глотками, часто вздыхал и вытирал платком вспотевший лоб. К овощному салату он не притронулся, зато с куриным окорочком расправился в считанные секунды.

– Ну, что? Прикрыть твою частную лавочку? – спросил милиционер, вытерев губы и кинув салфетку поверх тарелки. – Люди пропадают, вешаются. Непорядок!

Он чего-то ждал от меня, а я почему-то никак не хотел понять, чего именно. Курахов не выдержал паузы и поспешил заявить о своих правах:

– Лично я заплатил деньги за проживание в этой, так сказать, гостинице. И потому, уважаемый господин начальник, претворяя в жизнь свои благородные цели, не забудьте побеспокоиться о соблюдении закона о потребительском праве.

– Чего? – поморщился капитан, жуя фильтр сигареты, и, не дождавшись повторения, усмехнулся, покрутил головой и поднес к сигарете зажигалку. – Умные, блин, все стали, о законах говорят так, будто в этом что-то понимают.

Он встал, надвинул на лоб козырек фуражки и, выдыхая дым мне в лицо, процедил:

– Даю три дня. Думай. Но этот бардак я больше не потерплю. Закрою твой притон к едрене фене!

– Мне кажется, что этот облаченный властью гражданин намекал вам про взятку, – сказал профессор, когда калитка за милиционером захлопнулась.

– Я уже устал платить всем подряд, – ответил я.

Профессор ободряюще похлопал меня по плечу:

– Коммерция, друг мой, это скользкий и опасный путь. Я посоветовал бы вам заняться историей, но ваши мозги, к сожалению, совсем не предназначены для этой области.

* * *

Марина появилась во дворе перед самым обедом. Она узнала о беде от отца Агапа, расплакалась, но быстро справилась с чувствами, поднялась к себе и переоделась в черную сатиновую рубашку.

Священник, уже переодетый в черную рясу, разложил посреди двора свой чемодан с утварью и принялся готовиться к ритуалу. В бутылку из-под шампанского, на треть заполненную какой-то жидкостью, он добавил водопроводной воды и тщательно взболтал смесь. Затем взял пеньковый веничек, похожий на тот, каким белят потолки, большой деревянный крест, покрытый мельхиоровой чеканкой, кадило с кривой крышкой, в отверстиях которой застревали деформированные от служебного усердия звенья цепочек, и образок с ликом святого апостола Павла.

Марина, вытерев слезы и покрыв голову черным платком, взяла крест, образок и тонким фальцетным голоском, от которого у меня между лопаток пробежал холодок, запела:

– Господи! К тебе взываю; поспеши ко мне, внемли голосу моления моего, когда взываю к тебе…

Отец Агап торопливо раздувал угольки в кадиле, что-то у него не получалось, он чиркал спичками, обжигал пальцы и повторял Марине:

– Погодь!.. Погодь!..

– Блаженны верующие, ибо бога узрят, – сочувствующим голосом произнес профессор, глядя на всю эту канитель. – Скажите, господин… Все время забываю, как вас зовут. Скажите, а обед сегодня отменяется или как?

Я не мог думать о еде. Мое сознание переполняли трупы, которых пришлось близко увидеть за неполные сутки. От этого желудок сжимался, как пробитый футбольный мяч, и к горлу подкатывал ком.

– Неужели вы еще можете думать о еде? – спросил я.

– А вы слишком впечатлительны, – ничуть не смутившись, ответил профессор. – Да, рядом с нами происходят не совсем приятные дела. Но почему из-за них я должен жертвовать обедом, за который были заплачены деньги? Почему мой организм должен испытывать недостаток в энергетике именно в то время, когда потребность в ней возрастает многократно?

– Я сейчас вам накрою, – ответил я, сделал шаг и, обернувшись, с нехорошим намеком спросил: – А вы не боитесь, профессор?

– Что?! Чего я не боюсь? Чего, по-вашему, я должен бояться?

– Не делайте вид, будто вам невдомек, что все эти неприятные дела тянутся от рукописи графского биографа, – негромко ответил я, нависая над профессорской лысиной и прожигая взглядом его глаза. – Троих уже нет, и я не уверен, что счет жертвам на этом прекратится. Разве вы думаете иначе?

– У вас больное воображение! – воскликнул профессор, отскакивая от меня, как от опасно больного. – С манускриптом я связываю только обыск в своем номере! И больше ничего!.. Где ваш обед, в конце концов?!

Я зашел за стойку бара, глядя на стеллажи, уставленные бутылками, высушенными крабами, рапанами и прочей дрянью, подыскивая, чем бы накормить Курахова. Маленькое окошко, соединяющее бар с кухней, было наполовину заставлено грязными тарелками с остатками засохшей пищи. Я с тоской глянул через посудную баррикаду на холодную электропечь, заваленную пустыми кастрюлями.

Нет, подумал я, весь этот кавардак начался не с профессорского манускрипта, подумал я. Все это началось с того момента, как ушла Анна. Все, оказывается, держалось на ней. А я думал, на мне.

Я зашел в кухню, открыл тяжелую дверь холодильной камеры, и только тогда заметил притаившуюся между холодильником и окном Риту. Девочка курила и исподлобья следила за мной. Глаза ее распухли от слез, черные тонкие пряди налипли на лоб.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я, хотя прекрасно видел, что Рита курит и плачет.

– Извините меня, – тихим, охрипшим голосом произнесла девочка, не поднимая глаз. – Я думала, что это вы "настучали"…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дож – в 14–18 вв. глава Генуэзской республики, который избирался пожизненно.

Вернуться

2

Так в XV веке назывался город Судак.

Вернуться

3

Кафа – так назывался город Феодосия в средние века.

Вернуться

4

Трансильвания – в конце 15 века княжество, подчинявшееся Венгерскому королевству; Валахия – феодальное государство, образовавшееся на территории современной Румынии в 14 веке.

Вернуться