Ян Кимов
Товарный вагон и бутыль вина

Часть 1.

18.35

В пятницу вечером, пересекая в районе бывшего хлебозавода Транссибирскую железнодорожную магистраль, Петрович упал и разбил бутылку водки.

Получилось по-глупому.

Петрович стоял, пропуская товарный поезд. Едва последний вагон прокатился мимо его высокой фигуры, как Петрович шагнул вперед.

Перейдя рельсы, он ступил на полоску гравия, разделяющую пути. В тот же момент справа раздался рев приближающегося локомотива. Петрович зачем-то рванулся вперед, задел левой ногой рельс и рухнул на шпалы.

Электровоз взревел. Раздался скрежет тормозов.

Петрович обеими руками схватился за нагретый солнцем чугун, перевалил тело через рельс и скатился с насыпи. Затем вскочил и побежал, не оглядываясь. Позади завизжала женщина, оставшаяся с той стороны путей.

Подумала, что меня задавило, решил Петрович и прибавил темп.

Еще полицаев вызовут, промелькнуло у него в голове. Оштрафуют за остановку поезда. Ну их в баню…

По ногам текло, в кармане ветровки слегка позвякивало. Только теперь он осознал, что спрятанная в карман поллитровка приказала долго жить.

Бутылка предназначалась на ужин. Вечер был испорчен.

18.42

Что есть жизнь? Сплошное разочарование, думал он. Еще десять минут назад я был преисполнен благостных дум о будущем и предвкушал хорошее окончание дня: доширак, тарелку клубники, хлебное вино… А нынче я выгребаю из кармана осколки и источаю запах дешевой водки.

Миль пардон, а почему «источаю запах», а не «благоухаю ароматом»?

Тут вот какое дело. Предвкушая чудный вечер, можно было бы говорить об аромате водки. Теперь, когда надежды разбиты в прямом и переносном смысле, органичнее было бы говорить о запахе дешевого пойла.

«А если б водку гнать не из опилок…»

Интересно, а из чего сейчас делают водку? Надо бы в интернете глянуть…

Стоп. А телефон?

Петрович, холодея, залез в карман штанов и вынул смартфон.

Надо же, работает. Даже экран без трещин. Ну хоть что-то приятное.

18.58

Петрович подходил к дому, жуя яблоко.

Почему считается, что змей соблазнил Еву именно яблоком, думал он. В раю что, был напряг с завозом фруктов? Почему из всех плодов выбор пал именно на яблоко?

А все просто, мин херц. В Европе, куда попала Библия, все плоды назывались яблоками. И апельсины у них были китайскими яблоками, и ананасы именовались сосновыми яблоками, и персики они обзывали персидскими яблоками. И даже помидоры все называли золотыми яблоками.

Короче, древо познания добра и зла тоже было яблоней. Чего заморачиваться…

От яблок его мысли перетекли на другие плоды. Например, почему арбуз по-английски – это «водная дыня»?

Поднявшись на пятый этаж, он столкнулся с соседом, носившим странную фамилию Титкен. Все знакомые называли его иначе. Удивительно, тот не возражал. А может, плохо слышал.

– Слышь, Титькин! – сказал Петрович. – Арбуз – это что: фрукт, овощ?

– Тыквина, – ответил Титкен.

Петрович остановился и завис в ментальном смысле.

– Подожди, какая тыквина? В школе учили, что арбуз – это ягода.

– А зачем тогда спрашивал?

– Так, пошутить хотел, – признался Петрович.

– Шутник. Ты бы поменьше шутил. А то дошутишься… На самом деле, в советское время арбуз, действительно, считался ягодой. Вавилов попытался было доказать, что это не так, но это плохо для него закончилось. Сначала вообще хотели расстрелять, но потом просто отправили в лагеря.

– Из-за арбузов, что ли? – удивился Петрович.

– Почему из-за арбузов? Из-за вредительства: он пытался озимые скрестить с яровыми. А на него донесли, что он крещением занимается. Времена-то безбожные были…

Титкен богобоязненно поглядел в угол и перекрестился.

Петрович трижды сплюнул через плечо.

– Почему через правое? – строго спросил Титкен.

– Извини, перепутал. Я же дислексик.

– По ночам ссышься, что ли? – насторожился сосед.

– Почему сразу ссусь? Разговариваю.

– А, понятно, – успокоился Титкен. – Ну ладно, прощевай. Пойду я. Светка в гараж послала картошки набрать, да огурцов соленых. У нее ж завтра днюха.

Титкен побрел вниз по лестнице.

– Я ей завтра стихи посвящу! – сказал ему в спину Петрович.

– Она тебе терпеть не может! – проговорил сосед, удаляясь. – Она не переносит белый шоколад, сериал «Во все тяжкие» и запах перегара по утру. И тебя. Даже не знаю, почему.

Зато я знаю, подумал Петрович и вздохнул.

19.10

На общей кухне было шумно и многолюдно.

– Прикинь, наши бельгийцев обыгрывают! – сообщил Иннокентий Захарович, приглашая Петровича разделить его радость.

– Надо же, – равнодушно сказал Петрович. – Кто бы мог подумать?

– Вот именно! Это дело надо обмыть. Историческое, понимаешь, событие в футбольном мире.

– Да у тебя каждый день такие исторические события, – проворчала его жена Катерина. – Где деньги только берешь, удивительно. Пенсионная карточка твоя у меня… Калымишь, что ль?

– Ага, – кивнул Захарыч, не отрывая глаз от смартфона, где шла игра. – Подрабатываю советником у Си Цзиньпиня. Рассказываю ему о загадочной славянской душе и учу пить водку, не закусывая.

– То-то я смотрю, российско-китайские отношения такие хорошие стали, – хмыкнул из угла бывший моряк Тихон Сидоров, играющий в шахматы сам с собой.

Это было его любимым развлечением. В такие моменты рядом с Тихоном всегда стоял его ближайший друг Петруха. Во время игры он шепотом подсказывал ходы. Например: «Ходи лошадью! Лошадью ходи, говорю!»

Бывший моряк засовывал под майку руку, чесал грудь и говорил: «Отвянь, гнида!» Но было заметно, что внимание Петрухи ему импонирует.

– А ты зря иронизируешь! – крикнул Захарыч, отрываясь от экрана телефона. – Помяни мое слово: через полтора года Россия и Китай станут лучшими союзниками в борьбе с тлетворным влиянием Запада!

– Я и не спорю, – задумчиво проговорил Тихон, глядя на доску.

Он взял фигуру, двинул ее в угол и сказал:

– Шах и мат!

Затем развернул доску, оглядел ее взглядом соперника и согласился:

– Да, пожалуй, мат… Поздравляю!

Петруха пытался было сунуть руку для пожатия, но бывший моряк сказал:

– Но-но! Ты для меня со вчерашнего дня нерукопожатный. Забыл?

Эти слова заинтересовали всех.

19.16.

– Чего это он у тебя нерукопожатный? – спросил Захарыч.

Баба Катя даже бросила чистить картошку и обратилась во внимание.

Видя такой интерес соседей, Тихон приосанился.

– Дело было так, – начал он, глотнув остывшего чаю. – Пошли мы с Петрухой на работу устраиваться. На завод.

– Давно бы надо! – кивнула Катерина.

Тихон дернул головой – он не любил, когда его перебивали. Но все же продолжил:

– Приходим мы, значит, в отдел кадров. Тетка нам говорит: типа, да, нам работники нужны, заполните эти бланки. Ну, сели мы за стол. А этот, – он кивнул на Петруху, – его же хлебом не корми, дай учудить. Вот он и говорит мне: «Дорогой! Не дашь мне потом свою ручку?» Ну, тетка как услыхала, так ее аж на стуле подбросило. Засуетилась чего-то, взяла наши бумажки и говорит: «Мы вам потом позвоним, как вакансии появятся». Выходим мы на улицу, а вся контора уже на нас из окон пялится. Видать, растрезвонила всем, что два пидора пришли устраиваться. Теперь нам работы не видать.

– А представляешь, каково настоящим пидорам? – сказал Захарыч. – Кто их на завод возьмет? Один выход: либо на эстраду, либо в политику.

– Ой, я, когда работала на швейной фабрике, был у нас в цеху один из этих! – сообщила баба Катя. – Всегда чистенький, манерный, аккуратный. Наладчиком работал. Не скажу, что красивый, но такой… обходительный. Все бабы за ним бегали – хотели его перепрофилировать.

– И что, перепрофилировали? – спросил Тихон.

– Ага. Только сначала он почти весь цех пере… профилировал! А потом выяснилось, что эта кобелина пять раз женатая была! Обычный мужик, просто под этих вот косил, чтобы бабы на него сами вешались.

– А тебя он… перепрофилировал? – поинтересовался Захарыч, причем с каким-то странным воодушевлением.

– А тебе-то что? – усмехнулась баба Катя. – Я тогда свободной женщиной была. Некоторые же, не будем показывать пальцем, пытались устроить свою личную жизнь, ушли ночью с чемоданом к молодухе…

– Да не уходил я к ней! – Захарыч стукнул кулаком по столу. – Я ж тебе в сотый раз говорю: у меня был кризис среднего возраста. Я пытался найти смысл в жизни.

19.25.

– Я так понимаю, не нашел, – резюмировал из угла Тихон.

– Найдешь тут, когда всем бабам одно надо, – проворчал Захарыч.

– Это чего – одного? – поинтересовался Петруха, поворачиваясь к Тихону и недвусмысленно подмигивая.

– Денег! – сказал Захарыч. – И чтобы побольше.

– Да, когда побольше – это хорошо, – вздохнул Петруха. – И денег в том числе…

– Тьфу на вас, – сказала Катерина беззлобно. – Жаль, никакой утвари под рукой нет, а так бы тебе, Петруха, первому прилетело.

– Почему это мне? – удивился тот. – Я ж от тебя к другой бабе не уходил. И что это за слово такое – утварь?

– А это вон у него спроси, – кивнула Катерина на Петровича. – Он шибко умный, институт заканчивал и две книжки напечатал.

Петруха не спросил, но вопросительно посмотрел на Петровича. Все остальные тоже повернули заинтересованные лица.

– В старину женщины всегда занимались домашним хозяйством, а мужики в поле работали, – пояснил Петрович. – И после работы некоторые мужики напивались вдрабадан. И вот приходит какой-нибудь муж домой, а жена, например, скалкой тесто раскатывает. Или, положим, полы метет. Увидит мужа, и давай его лупасить тем, что в руках есть, приговаривая: «У, тварь! Опять напился!» С тех пор эти предметы обихода так и назвали – утварь.

Помолчали, осмысливая.

– Вот за что я люблю тебя, – сказал Захарыч, – так это за то, что ты про всякую херню интересно рассказывать умеешь.

19.30

Зайдя в комнату, Петрович завалился на кровать. Несмотря на вечернее время, голода не чувствовалось.

«А вот выпить бы не помешало», – подумал он и поморщился, вспомнив о разбитой поллитровке и отсутствии финансовых перспектив на ближайшие дни.

Он не заметил, как уснул. И приснился Петровичу странный сон.

Будто лежит он на земле, устремив глаза в голубое-голубое небо. На небе, уже вечереющем, висит убывающая золотая луна. Петрович ничего не чувствует – ни рук, ни ног, ни тяжести тела, будто оно, это тело, стало совсем невесомым. Только все внутренности сковывает липкий, нарастающий ужас, готовый вырваться воплем через глотку. Он хочет набрать в легкие воздуха, чтобы крикнуть, но воздуха нет. Внезапно все небо заслоняет бледное лицо парнишки с хипстерской бородой, который говорит: «Чувак! Как же так? Ты держись!» Его голос дрожит. Петрович хочет усмехнуться в ответ и сказать что-то веселое, но губы ему не повинуются. Усилием воли Петрович попытался подняться, дернулся… и проснулся.

В дверь тихо, но настойчиво стучали.

19.40

– Кто? – сиплым со сна голосом спросил Петрович.

Дверь приоткрылась.

– Ты дома? – спросил женский голос, явно принадлежащий Светке Титкен.

– Нету меня, – сказал Петрович, закрыв глаза.

Видеть ее, действительно, не хотелось. Да и сон этот дурацкий…

Он услышал, что шаги приблизились к кровати. Потом пружины заскрипели под тяжестью ее тела – Светка присела на край.

– Ну ты чего? – спросила она.

Петрович открыл глаза.

– Я сегодня чуть под поезд не попал, – сказал он.

Про себя отметил, что прозвучало, как он и хотел – равнодушно. По-мужски.

Светка округлила глаза.

– Блин, ну ты даешь! Пьяный, что ли, был?

– Вот еще – пьяный. Так, чуть-чуть…

Она покачала головой.

– Ты это… осторожней давай. Если ты погибнешь, я этого не вынесу.

Судя по интонации, не врала. Хотя кто их, женщин, поймет: женщина же никогда не врет, она просто говорит то, что хочет слышать мужчина.

– У тебя муж есть, – сказал Петрович, стараясь поймать ее взгляд.

Поймал.

– Муж, – проговорила Светка, глядя Петровичу прямо в глаза. – Муж – он так, для декорации. А ты – для любви.

– А ты не думала, что дальше?

– В смысле?

– Ну вот что дальше нам делать? Как жить? Ведь ты же обманываешь его. А он любит. Наверное.

– Вот именно, – горько усмехнулась она. – Наверное. Он мне о своей любви говорил лет десять назад, когда напился на моем дне рождения. Да и то, если бы я не спросила, то и не сказал бы. Я тогда даже календарик завела: отмечала дни, когда у него появлялось хоть какое-то желание. За год штук пять крестиков набралось… Кстати, у меня же завтра днюха. Ты дома? Или работаешь?

– Дома.

– Придешь?

– У меня подарка нет, – усмехнулся Петрович.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказала Светка и провела рукой по его бедру. – Может быть, сейчас? А? Толик в гараже…

Ее ладонь забралась выше.

– Свет, – сказал Петрович и положил свою руку на ее ладонь. – Давай не сейчас? Я что-то… плохо себя чувствую.

Она вздохнула.

– Ну понятно, – сказала Светка и пошла к двери. – Вообще, надо относиться к жизни проще.

Это верно, подумал он. Надо проще: если жена доставляет тебе удовольствие, то какая разница, чья это жена?

Спина уходящей Светки говорила: «Дурак!»

– Я и не спорю, – сказал Петрович.

– Что? – Светка оглянулась.

– Так, мысли вслух, – пояснил он.

19.50

Кто я? Что я? Куда иду?

Петрович усмехнулся: в моем возрасте надо уже думать, к чему я пришел.

А к чему ты пришел?

А вот к этому: к старой скрипучей кровати в комнате общаги, периодическому пьянству, отсутствию денег, перебоям с питанием и одиноким вечерам. Светка Титкен? Ну да, она имеется, но и с ней он одинок, ибо о чем с ней трахаться, как говаривал один персонаж.

Ты старое дерьмо на обочине жизни, подумал Петрович. Ты мечтал стать известным человеком, хотел поцарапать Землю, оставив свой след на ее поверхности, а стал кучкой испражнений, которая даже не превратится в окаменелость и не окажется спустя тысячу лет в руках радостного археолога, потомка Индианы Джонса.

Когда ты свернул не туда?

Хороший вопрос… Знать бы еще.

В дверь опять постучали.

– Светка, ты? – спросил Петрович.

– Не совсем, – ответил незнакомый мужской голос.

Дверь приоткрылась, явив Петровичу плечо человека, одетого в полицейскую форму.

– Можно? – спросил человек и, не дожидаясь ответа, шагнул в комнату.

Пропал, подумал Петрович. И снова закрыл глаза.

19.55

– Вам плохо? – поинтересовался полицейский.

– Да, – сказал Петрович, открывая глаза. – Легкое шоковое состояние. Я чуть под поезд не попал. Можно сказать, едва на тот свет не отправился.

– С поездами, действительно, беда, – кивнул гость. – Каждый год с десяток человек гибнут на рельсах. Что интересно, даже трезвые. Вот пару месяцев назад женщина погибла. Двое детей маленьких остались. А все почему? Город поделен пополам Транссибом, а безопасная переходка всего одна. Вот и гибнут.

– Собственно, чем обязан? – спросил Петрович, поднимаясь с кровати и пытаясь собраться с мыслями. – Я что-то нехорошее сделал?

Он попытался улыбнуться, но почувствовал, как дрожат губы.

– Простите, не представился, – чуть иронично сказал полицейский. – Капитан Плахов, участковый уполномоченный. Это моя работа – встречаться с людьми, живущими на моем участке. Особенно с новыми.

– Да я тут уже полгода живу, – сказал Петрович. – Не сказал бы, что я новый…

– Я один, а участок большой, – развел руками капитан. – К тому же, полицейские тоже люди – они болеют, ходят в отпуск, и тогда приходится работать на два, а то и три участка. На всех, сами понимаете, времени не хватает.

– Я понимаю, – кивнул Петрович и жестом пригласил капитана присаживаться.

Участковый посмотрел на продавленное кресло и, чуть поколебавшись, сел.

– Знаете, вы похожи на одного киноактера, – сказал Петрович. – Только я не могу вспомнить его фамилию.

– Да? – удивился капитан. – В первый раз такое слышу… Но давайте к делу: вы работаете?

– Да. Охранником на автостоянке.

Капитан сделал пометку в блокноте.

– Официально? – уточнил он.

– Эээ, – начал было Петрович, но участковый кивнул:

– Понятно, не продолжайте. И как зарплата? Хватает?

Петрович развел руками, как бы приглашая гостя полюбоваться на обстановку в комнате.

Капитан поглядел. Внезапно он улыбнулся.

– О! У вас есть проигрыватель для пластинок? – восхищенно воскликнул он. – Класс. Я-то свой давно выбросил, но теперь жалею. А все жена: «Зачем хранить эту рухлядь? Сейчас все слушают компакт-диски».

– Соседи подогнали, – ответил Петрович. – У них он все равно пылился без дела. И пластинки заодно отдали, у кого какие были.

Участковый уже стоял и перебирал конверты с винилом.

– Высоцкий, Окуджава, Галич… О, «Ария»! «Мастер», «Нирвана»… А это кто? Бен Уэбстер?

– Эээ… Наверное, – пожал плечами Петрович.

– Можно поставить? – попросил капитан, и голос его стал каким-то заискивающим. – Это потрясающий тенор-саксофонист! Под его музыку так хорошо думается, особенно под пьесу «Кроличий хвостик».

– Давайте поставлю, – сказал Петрович.

20.15

Это какой-то сюр, думал Петрович. Пришел сумасшедший мент, музыкальный маньяк, и слушает со мной Уэбстера. Почему джаз? Менты же только шансон и слушают!

Участковый сидел в кресле, прикрыв глаза и слегка раскачиваясь.

Сейчас он достанет пистолет и начнет стрелять, решил Петрович. А потом выяснится, что я – это всего лишь персонаж в фильме Тарантино. Причем, не главный персонаж, ведь меня убивают почти в самом начале.

– У меня отец очень любил Уэбстера, – сказал капитан, будто подслушав мысли хозяина. – Часами слушал. Ну и бардов наших. Он сам играл на гитаре, пытался что-то сочинять. Пел в компаниях. Возил меня на бардовские фестивали, хотя мне это не очень-то и нравилось. А когда он умер, я спустя годы понял, что мне всего этого очень не хватает: отца, бардов, Уэбстера… Мать-то после смерти отца все его вещи выбросила, чтобы не причиняли боль. И пластинки выбросила, и гитару. Ну, проигрыватель я сам выкинул, когда появилась другая аппаратура. Но си-ди проигрыватели какие-то бездушные, неживые. Как зомби: вроде бы и двигаются, а трупаки… А вы сами играете?

Капитан указал на гитару в чехле.

– Да, – настороженно сказал Петрович.

– Сочиняете?

– Бывает, – соврал он.

Чехол гитары был предательски покрыт толстым слоем пыли.

– Подождите, – сказал вдруг капитан, вглядываясь в лицо Петровича. – А вы не участвовали в фестивале «Струны над водой» в девяносто пятом?

Петрович вздрогнул.

– Было дело, – пробормотал он.

– А я и думаю: откуда я вас знаю? Фамилия-то знакомая! – хлопнул себя по бедру капитан и засмеялся. – Ну вы тогда наделали шума!

– Да, – мрачно сказ Петрович. – Шум был. Меня же тогда освистали…

– А я вот никого не запомнил, кроме вас! – сказал участковый. – Потому что все эти «Лыжи у печки стоят» надоели, а вы тогда вышли на сцену и стали петь о чем-то фантастическом. Как там было? «Позвони мне, когда умрешь, расскажи, как дела на родине».

– «Мы все так же любимы богом или это очередная ложь?» – вспомнил Петрович.

– Точно! Это прям как глоток свежего воздуха был. Словно ведро холодной воды вылили на меня.

– А тогда, действительно, было душновато, – засмеялся Петрович.

– Ага, – согласился капитан. – Помню, все время пить хотел… Ну дела! Не думал, что спустя столько лет буду с вами общаться. Я потом видел вас один раз по телевизору, вы рассказывали, что выпустили книгу стихов. Но мне эта книга не попадалась.

– Вон, на полке стоит, – сказал Петрович.

Капитан поднялся, взял книгу, стал перелистывать.

– Дадите почитать? – спросил он. – А лучше – продайте! Вам, небось, деньги не помешают.

Петрович быстро подсчитал в уме и кивнул:

– За 350 продам.

Поллитровка и банка пива на утро. Живем, пронеслось в его голове.

– Давайте! – согласился капитан, протягивая деньги. – И это… Можете подписать?

Петрович слегка удивился, но кивнул:

– Подпишу. Пойдет так: «Игорю на память о неожиданной встрече»?

– А откуда вы знаете, как меня зовут? – удивился участковый.

Удивился и Петрович:

– Знаете, как-то само пришло в голову. Наверное, просто угадал.

21.05

Проводив участкового, Петрович глянул на часы. Слава богу, магазин еще открыт.

– А жизнь-то начинает налаживаться! – сказал Петрович.

Встречаться с соседями он не хотел. Ну их! Еще начнут выпрашивать, зачем участковый приходил, чем интересовался. Не объяснишь же им, что мент полчаса джаз слушал… Кто поверит?

– А я тебе говорю, что моя фамилия Титкен! – доносилось из-за двери. – Титкен, а не Титькин!

– Бу-бу-бу, – невнятно ворчал Захарыч.

– Это старинная датская фамилия! Мой предок вместе с Кутузовым в Бородино участвовал! Ты про Багратионовы флеши слышал хоть? Там мой пращур кровь проливал за Россию. А твои предки в это время кобылу за Ханкой доедали!..

Петрович открыл окно и перемахнул через подоконник – так оно быстрее будет.

В магазине было малолюдно. Какое-то существо непонятного пола пыталось купить пива, продавец тыкала пальцем в объявление и говорила, что без паспорта никак.

– Да мне уже есть восемнадцать! – возмущалось существо. – Всегда продавали, а тут…

– Да я тебя в первый раз вижу! – сказала продавщица.

Петрович не помнил ее имени, но знал, что она живет где-то неподалеку.

– Показывай паспорт – и продам, – продолжала работница торговли.

– Что за гадское государство! – закричало существо. – Это полицейский произвол. Почему я должен носить с собой паспорт? Нет такого закона.

О, прояснилось. «Должен». Значит, он. Самец.

– Не нравится – поезжай в Америку, – сказала продавщица. – Там алкоголь вообще с 21 года. Повыступай там, быстро в тюрьму посадят. Будешь сидеть на параше и гордиться, что это параша в самом лучшем и демократическом государстве.

– У, гады, Навального на вас нет, – зло сказал парень и пошел к выходу.

– Вырастили детей на свою голову, – усмехнулась продавщица и посмотрела на Петровича. – Вам чего?

– Бутылочку водки за 270 и банку пива за 80, – сказал он.

– О, джентльменский набор одинокого мужчины, – насмешливо сказал кто-то за спиной.

Петрович обернулся и замер – она! Та самая, на которую он издалека засматривался. Ангел без крыльев, иначе не скажешь.

Он покраснел, будто его уличили в чем-то непристойном.

Ангел засмеялся:

– Ого! Не думала, что среди местных мужиков есть такие чувствительные. Не иначе, как снег сегодня пойдет.

21.15

Петрович стоял на крыльце магазина. Ждал. Почему-то хотелось объясниться.

– А, это вы, спивающийся джентльмен, – усмехнулась она, выходя из магазина. – Чего стоим? Кого ждем?

Внезапно стало легко. Скованность и волнение пропали. Главное, не перейти на развязный тон, подумал Петрович.

– А вы знаете, что вы ангел? – сказал он, улыбаясь.

– Конечно, знаю, – кивнула она. – Меня так и зовут – Ангелина.

– О как! – удивился Петрович. – Мою бабушку так звали.

– Не надо смеяться, – улыбнулась она. – Понятно, что имя несколько старомодное. Но не я его выбирала. И, согласитесь, Глафира звучало бы еще страннее.

– Или Евпраксия, – кивнул Петрович. – А однажды я общался со старушкой по имени Ифигения.

– Что это имя означает, интересно?

– Насколько помню – Бессмертная.

– А что? Ифигения Кащеевна – звучит! Правда?

– Звучит, – согласился Петрович.

– Кстати, как вас зовут? – поинтересовалась она.

– Местные все зовут просто – Петрович.

– А меня местные зовут Геля. Некоторые друзья – Гела.

– Почему Гела?

– Есть соображение на этот счет, – усмехнулась она. – Но я с ним, с этим соображением, не согласная.

21.20

Они молчали, улыбаясь. Глядели друг на друга.

– Так вы тут стояли, чтобы сказать мне, что я ангел? – спросила она.

– На самом деле, я не знаю, зачем тут стоял. Точнее, знаю – я ждал вас. Но не знал, зачем… Наверное, просто хотел поговорить. Сказать, как вы прекрасны.

– А вечер, я смотрю, перестает быть игривым и становится томным, – подмигнула она. – Тогда говорите.

– Что говорить?

– Как что? – удивилась она. – Что я прекрасна. Вы же так этого и не сказали.

– Действительно, – усмехнулся Петрович. – Не сказал. Тогда скажу: вы прекрасны.

– Потрясающе! – сказала она. – То-то муж обрадуется, когда узнает, что у меня очередной поклонник.

Петрович сник.

– А вы замужем? – спросил он, выискивая взглядом кольцо на ее руке.

Кольца не было.

– В каком-то смысле – да, – сказала она. – А вас это пугает?

– Я ничего не боюсь, – ответил Петрович.

– Тогда пойдемте погуляем, Макфлай, – сказала она, неожиданно беря его под руку. – Проводите меня, а то темно уже становится.

21.30

– Почему Макфлай? – спросил он, шагая по тротуару.

– Ну вы же ничего не боитесь, – улыбнулась она. – Совсем как Марти Макфлай.

– Это кто?

– Божечки! Вы не знаете, кто такой Марти Макфлай?

Петрович покачал головой.

– А какие вы фильмы смотрите? – поинтересовалась она.

– Разные, – уклончиво ответил он, припоминая фамилии режиссеров. – Балабанова смотрю, Тарантино… Правда, я в кино лет двадцать не был.

Они пересекли улицу, прошли вдоль гаражей и шагнули на шпалы заброшенного пути.

– Куда мы идем? – спросил Петрович. – Я думал, вы рядом с магазином живете. Часто видел вас там.

– А вы где живете?

– В общаге. В той, в которой магазин находится.

– А, где химики жили?

– Какие химики? – удивился Петрович.

– Монахи! Последователи учения Бертольда Шварца…

Увидев его недоумение, Ангелина засмеялась.

– Да шучу я, – сказала она. – Химики – так называли осужденных. В этом общежитии раньше находилась колония-поселение, где они жили.

– Серьезно?

– Ага, – улыбнулась его спутница. – Страшное было время. Мама рассказывала, что ночью по микрорайону опасно было ходить. Химики приходили на танцы в парк, приставали к людям. Драки там постоянно случались… Отбыв срок, многие оседали здесь же, в микрорайоне, потому что возвращаться им было некуда: после суда всех выписывали из квартир, а некоторые жены, подхватив детей, уезжали, чтобы начать новую жизнь. Мужики, мотая срок, находили здесь новых возлюбленных, селились потом у них, заводили детей – и получали новые сроки, потому как люди не меняются. А став рецидивистами, они уже уходили далеко и надолго. Дети росли, не зная отцов, но с их генами.

21.45

Они шли по шпалам, уходя все дальше от жилых домов. Над головами зажигались звезды.

– Так вы думаете, люди не меняются? – спросил Петрович.

– Говорят, что нет. Они приспосабливаются. Вы же знакомы с трудами Дарвина?

– Так… В общих чертах: естественный отбор, выживает сильнейший. И все такое…

– На самом деле, он не писал, что выживает сильнейший. Дарвин употребил фразу «выживание наиболее приспособленных». То есть виды, которые сумели приспособиться к тем или иным условиям, выживают, а кто не смог приспособиться – те, увы, уходят в мир иной.

Помолчали, шагая по шпалам. Удивительно: вроде ночь, но не темно, отметил Петрович.

– Вы мне так и не ответили: куда мы идем? – напомнил Петрович.

– К дяде Мише. Вот, несу ему ужин: хлеб, вино.

– А ваш дядя не дурак! – хмыкнул Петрович. – Вино на ужин.

– Все ж лучше, чем водка, верно? – сказала она.

Фраза прозвучала совсем не обидно, поэтому Петрович легко согласился:

– Верно. Я бы тоже не отказался пить на ужин вино. Только дорого. И его надо много, чтобы торкнуло…

– А это обязательно – чтобы торкнуло? – улыбнулась Ангелина.

– А зачем тогда пить? – удивился Петрович и даже остановился.

– Например, для улучшения пищеварения, – ответила она, продолжая идти. – Для радости. Или для соблюдения традиции, для ритуала…

Оглянулась.

– Так вы идете?

– Да-да, иду, – пробормотал он, подходя ближе. – Знаете, вы удивительный человек.

– Почему?

– Потому что я, разговаривая с вами, постоянно удивляюсь! – сказал Петрович. – А если серьезно, то я уже забыл, когда нормально общался с людьми. Все разговоры – либо по делу, либо ни о чем. И главное, никто не слушает, что ты говоришь – люди просто ждут своей очереди вывалить на тебя информацию… Вы заметили, как местные здороваются?

– «Как оно ничего?» – улыбнулась она.

– Вот именно! Я даже поначалу не понимал, чего они спрашивают.

– Это означает «как дела?» – сказала Ангелина. – Только на самом деле никому не интересно, как у вас дела.

– Ага, – кивнул Петрович. – Есть даже такое выражение: зануда – это человек, который на вопрос: «Как дела?», начинает рассказывать, как у него дела.

– Женщины говорят иначе, – засмеялась Ангелина. – Зануда – это человек, которому проще дать, чем объяснять, почему ты не хочешь давать.

– Чего дать? – не понял Петрович.

– Того!

– А, – сообразил он. – Вы про секс.

21.56

– Именно, – ответила она. – Среди местных людей слово «дать» используется только в этом значении.

– А как же, например, фраза «дать по морде»?

– Эту фразу легко можно заменить одним нецензурным словом, – пожала плечами Ангелина. – Здесь никто не пользуется этим анахронизмом – «дать по морде». Да и слово «морда» редко услышишь.

– Дайте угадаю, – сказал Петрович. – Они заменяют его нецензурным словом?

– Вы догадливый.

Петрович усмехнулся.

– Да нет, на самом деле я осведомлен о терминах, распространенных среди местного населения…

Он замолчал, оглядываясь по сторонам.

– Но помилуйте, куда, в самом деле, мы направляемся? Где он находится, ваш дядя?

– Он сторож на бывшем заводе, – ответила она. – Видите – впереди огни? Этот путь ведет как раз туда, на завод, а на въезде имеются ворота и КПП. На этом КПП дядя Миша и сидит. Только он мне не дядя.

– Это как?

– Да так. Все его называют дядя Миша, хотя он, скорее, дедушка Миша. Он был старым, когда я еще была совсем маленькой девчонкой. Сколько ему лет – никто точно не знает. Но за последние годы он ничуть не изменился. Дядя Миша работал сторожем на заводе, когда завод еще функционировал. Теперь охраняет то, что от завода осталось.

– А чем там занимались, на том заводе?

– Если не ошибаюсь, делали какие-то железобетонные изделия. Что-то в этом роде. У меня мама там когда-то давно работала, она с тех пор дядю Мишу и знает.

– Так ваша мама и дядя Миша?..

Ангелина засмеялась:

– Да ну нет же! Это совсем не то, что вы подумали. Он уже тогда ей в отцы годился. А может, и в деды…

Рука Ангелины легла на его плечо, а сама она стала идти по рельсам.

– Согласен, по шпалам идти неудобно! – сказал Петрович. – Расстояние между ними всегда разное. Интересно, почему?

– Наверное, именно потому, что они не предназначены для гуляния, – предположила она.

Потом стала напевать:

– Путь наш длинен и суров, много предстоит трудов, чтобы выйти в люди, чтобы выйти в люди…

– Это… из «Республики ШКИД»? – спросил Петрович.

– А вы не такой темный, как кажется на первый взгляд! – удивилась она.

– В детстве любил эту книгу, – пояснил он.

– А кто ваш любимый герой?

Петрович задумался.

– Наверное, Японец, – сказал он.

– Почему?

– Трудно сказать… Может потому, что он маленький, хилый, но при этом отчаянный и умеет отстаивать свою точку зрения. Да еще немецкий язык знает.

– А вы слышали, что он после окончания школы работал в милиции?

– Серьезно?

– Да. Заведовал милицейским клубом. Потом окончил институт и стал режиссером. Работал вместе с Шостаковичем над оперой «Нос» по Гоголю.

– Хорошую карьеру сделал? – заинтересовался Петрович.

– К сожалению, он рано умер. От скарлатины.

22.15

Так они и шли: Петрович по шпалам, а она по рельсам, опираясь для равновесия на плечо мужчины.

Он поймал себя на мысли, что готов идти так бесконечно: в никуда, не спеша, с женской ладонью на плече. Пахло чем-то сладко-пряным – не то от трав, не то от спутницы. Слышалось стрекотание сверчков. Над головой мерцали звезды. Где-то за спиной висела луна, освещая окрестности. Точнее, даже не так: складывалось ощущение, что свет шел со всего неба. Такое бывает в Новогоднюю ночь, подумал Петрович.

Он вспомнил, как его отец всегда выходил покурить на улицу минут за десять до Нового года, это был его какой-то особый ритуал.

Петрович представил, как вышел вместе с ним. Не покурить, потому что маленький. А так – проникнуться моментом.

Затянувшись и положив руку на его плечо, отец сказал: «Ну вот, еще один год, слава богу, прожили. Дай бог, чтобы и следующий был хорошим».

«Пап, – сказал маленький Петрович. – Так ведь этот год не был хорошим – баба Маша померла».

«Померла – и хорошо, что померла, – ответил отец. – Значит, так надо было. Теперь она там, где всем хорошо».

«А мамка плакала, когда бабу Машу хоронили».

«Дура она, потому и плакала, – произнес отец. – Когда человек умирает – радоваться надо. Он же на небеса уходит, где его встретит отец наш небесный. А мамка твоя – она по себе плакала. Из-за эгоизма это. Веры-то в ней с гулькин нос».

«Нам в школе говорили, что бога нет. И что нет ни рая, ни ада».

«А это уже каждый сам решает – есть бог или нет, – сказал отец. – Если считаешь, что бога нет, то и не увидишь его никогда. Пройдешь – и не заметишь. Он, может, и захочет тебе помочь, да ты не увидишь его руки, протянутой к тебе».

Он вздохнул от этих мыслей.

– Ну и что, увидели вы бога? – спросила Ангелина.

– А я что, вслух говорил? – изумился Петрович. – С ума сойти! Со мной такое впервые. Задумался чего-то…

– Так что, увидели?

– Не знаю, – сказал Петрович. – Вряд ли. И вообще, я бы не сказал, что очень религиозен.

– Можно не быть религиозным, но быть верующим, – пожала плечами Ангелина. – Говорят же, что религия и вера – разные вещи.

– Это как так?

– Религия – это то, что идет от ума. Вера – то, что от души.

– И как одно отличить от другого? – заинтересовался Петрович.

– Есть такое выражение, что вера – это то, за что ты готов умереть, а религия – это то, за что ты готов убивать.

– Многие люди готовы убивать за деньги, – заметил Петрович.

– Наверное потому, что они сделали деньги своей религией.

Ангелина оступилась и едва не упала. Петрович успел поддержать ее, схватив двумя руками за талию. Это было не трудно – Ангелина показалась ему очень легкой, прямо воздушной.

22.32

– Помню, у нас в городке батюшка был, – сказал Петрович, продолжая шагать. – Молодой такой. Все прихожанки от него млели. И говорил так красиво, проникновенно. А в свободное время он в областной центр уезжал, по кабакам таскался. Говорят, любовниц было немерено…

– И что? Из-за этого кто-то перестал верить в бога?

– Да я как-то не вдавался в подробности. Я тогда в классе пятом, наверное, учился. Слышал, как мама про это рассказывала, вот и отложилось в памяти. Ей это очень не нравилось, но в церковь она все же ходила.

– Она верующая? – спросила Ангелина.

– После разговора с вами я склонен думать, что она больше религиозная, чем верующая.

– Я так понимаю, вы сейчас с ней не общаетесь?

Петрович вздохнул.

– Мы живем на расстоянии тысячи километров друг от друга. Письма, конечно, не пишем, но она иногда звонит…

Правда, я не всегда отвечаю, добавил он мысленно.

– Вы с ней не очень ладите, да? – сказала Ангелина, повернув к нему голову и пытаясь заглянуть в глаза.

Петрович отвел взгляд в сторону.

– Мы с ней разные люди, – сказал он. – Она всегда была достаточно властной, хотела, чтобы все было по-ейному… ну, так, как она хочет. А я был достаточно свободолюбивым, ее контроль мне не нравился. Уже потом, когда я вырос, она просила прощения: сказала, что совершила много ошибок, когда меня воспитывала, и знает, что часто пренебрегала своими материнскими обязанностями. А у меня в детстве иногда были мысли, что она – не моя родная мать. Я ее спросил об этом, она рассердилась. Подзатыльник мне влепила и сказала, чтобы я больше такой ерунды не говорил.

– А как у нее складывались отношения с вашей женой?

– Постойте, я не говорил, что был женат, – опешил Петрович.

– Я просто угадала. Предположила, что у вас была жена, и именно после разрыва с ней вы уехали из родного города и приехали сюда. Так?

– Почти, – кивнул он. – За тем лишь исключением, что приехал я сюда полгода назад, а расстались мы двадцать пять лет назад.

– Ого! – сказала Ангелина. – Четверть века. Одно поколение… А вы, судя по всему, не дорожите временем. Но что-то же вам дорого?

22.48

Петрович задумался.

Ангелина молчала и не торопила. Но ничего хорошего в его голову так и не пришло.

– А ваша жена – она красивая? – спросила Гела.

– Красивая, – сказал Петрович. – На вас, между прочим, похожа.

– А дети-то у вас есть?

– Да, есть. Сын. Но я его не видел давно. Собственно, двадцать пять лет и не видел. Ему сейчас… двадцать семь. Или двадцать восемь. Точно – двадцать восемь.

– Вы не помните год его рождения? – удивилась она. – А день?

– Помню – 3 сентября. День окончания второй мировой. Запомнил, потому что в школе писал реферат на эту тему. Вот и осталось в памяти…

Помолчали.

– Выходит, вам не дороги ни мама, ни бывшая жена, ни сын. Отец?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.