Генри Сирил
80 сигарет

© Агапов К.А., 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Токаря вырвало кровью.

Он разлепил веки и беспомощно посмотрел по сторонам.

Нина сидела за столом. Перед ней стояла бутылка коньяка «Бисквит», почти полная. В руках девушка держала бутерброд с колбасой. Глядя на зашторенное окно, она неторопливо откусывала от бутерброда небольшими кусочками и запивала коньяком.

– Ни… Нина, – позвал ее Токарь. В горле что-то заклокотало, он закашлялся. Изо рта вырвался сгусток темной крови.

Нина встрепенулась.

– Ой, милый, ты очнулся! – она быстро запихала в себя остатки бутерброда. – Наканефто, – радостно сказала с набитым ртом. – Ну и беспорядок вы тут устроили, ужаф. Ты только глянь. Ох уж мне эти брутальные альфа-самцы. А убираться, конечно, всегда нам приходится, вашим женщинам.

– Нинок, мне, по ходу, врач нужен, – Токарь оттянул ворот футболки и посмотрел на свои раны. «Херово, очень херово», – подумал он, глядя на две небольшие дырочки в животе, из которых толчками вытекала кровь.

Он попробовал встать, приподнялся на руках и, застонав, свалился обратно: боль, совершенно невыносимая, пронзила его живот, словно кишки накручивали на раскаленный докрасна стальной вертел.

Нина взволнованно посмотрела на него.

– Боже, я надеюсь, ты не подумал, что я сержусь на тебя за этот бардак, нет?

Забыв о боли, Токарь изумленно вытаращился на девушку, в надежде, что ему послышалось.

– Что?

– Я говорю, что не сержусь на тебя за то, что вы тут устроили, не думай, будто я какая-то там белоручка, я все уберу, а ты отдыхай. Впрочем, – она погрустнела, – кому это теперь нужно?

– Какая уборка, Нина? Ты рехнулась?! Че ты несешь?.. кхе-кхе… мне к доктору надо, ты не видишь, что ли? Тут, кажись, все очень плохо.

Нина глотнула коньяк из бутылки, поморщилась и встала из-за стола.

– Вот откуда? Откуда, спрашивается, у Марины может быть дорогой коньяк? Водка там, самогон или простенькое винишко – это я понимаю, но бутылка «Бисквита», – она хохотнула с веселым изумлением, – это просто чудо, я…

– Ты спятила, что ли?! – собрав последние силы, крикнул Токарь. Его вновь засасывало в черную бездну беспамятства. Он встряхнул головой, сплюнул сгусток бордовой пенящейся крови и обессиленно откинулся головой на печку.

Нина умолкла. Она смотрела на Токаря глазами обиженного ребенка, на которого накричали ни за что ни про что суровые родители.

– У тебя крышка поехала? – слабо сказал Токарь. – Я, блять, кровью истекаю. У меня в животе две пули. Я могу кишки свои пальцем потрогать. Что с тобой, твою мать?!

– Я просто подумала, что тебя это тоже обрадует, поднимет настроение, – она поджала губы, стараясь не разреветься от обиды, – ну и ладно, – плюхнулась на диван, щелкнула пультом от телевизора и, нахмурившись, принялась беспрерывно листать каналы.

Токарь не верил своим глазам.

– Ты че делаешь? Ты… ты собираешься смотреть телик?

В ответ Нина фыркнула:

– Я с тобой не разговариваю.

«Она неиграет, –в полном изумлении понял Токарь, – она действительно не в себе!»

Страх комом застрял в его горле.

Пролог

– Я прошу прощения, но в нашем ресторане не курят. Потушите, пожалуйста, сигарету.

– Да отдыхай. Мы тут вдвоем. Кому мешаем?

– И все же. Вам стоит потушить сигарету.

– Те делать больше не хуй? Заказ лучше прими. Две бутылки минералки – любой, холодной, и че-нить пожрать на твой выбор.

– Простите, но я вынужден позвать…

– Слышь, отъебись, олень, пока я тебе ебасос не разбил! И так башка трещит, еще и ты меня дрочить будешь?

– Винстон, ну его в жопу. Лучше потуши. За последние шесть лет много че поменялось. Ща ваще нигде курить нельзя. А у меня нет настроения пиздить охранника.

– Че за дерьмо?! Ладно, вот. Доволен? Теперь пиздуй за заказом. С ума, блять, сойти можно! На зоне и то свободы больше было. Токарь, есть че-нить от башки?

– Не-а.

– Отвык я от похмелья. Ладно. Короче, слушай. Ты помнишь Мишку-цыгана?

– Мишку, Мишку… Барыгу этого всесоюзного, что ли?

– Да.

– А то! Хе-хе. Этот гондон в свое время половину Подмосковья героином завалил. Почти все точки его были.

– Угу. Он в прошлом месяце тянул большую «коляску» в лагерь. «Пороха» могло бы хватить для того, чтоб вся зона неделю летела не просыхая.

– Ваша вода. Завтрак будет готов через пару минут.

– Исчезни… Так вот, не знаю, че там у него произошло – слил кто или сам очка пронес, только въебался наш Мишка с «порохом» этим. Прям оперку нашему и въебался.

– Это которому? Зорину, что ли?

– Да, братан, ему, родимому. Вот тоже сучонок, хе-хе, как еще до сих пор сам не сел. Ведь ни хера не боится! Думает, Бога за яйца поймал. В общем, Зорин, долго не думая,такую сумму цыгану заломил, что у бедолаги глаза на лоб полезли. Он давай объяснять Зорину, что нету у него столько денежек, а тот ни на рубль не уступает, говорит: если не хочешь, мол, по-хорошему, то я делу ход даю, и тогда пиздец тебе, «Пабло», десятка – это как минимум… Гл-гл-гл… А-а-а-х… Хорошо. Эй, длинный! Водички повтори.

– А сколько Зорин хотел-то?

– Я не знаю, но, думаю, ой как немало. Мишка ведь не из жадности рогом уперся. Видать, и вправду цифра для него неподъемная, а он – ты сам знаешь – далеко не бедный. Разумеется, Мишка мог плюнуть на все и слить, к хуям, Зорина фээсбэшникам – да и дело с концом: впаяли бы обоим по самые яйца.

– Ваш завтрак: омлет с…

– Хер ли ты все комментируешь? По-твоему, я бы не догадался, что это такое? Свободен.

– Да-а-а, Винстон, рискует оперок наш. Ва-банк прет. К пенсии, наверное, готовится.

– Не скажи. Зорин не дурак, даром что мент. Он прекрасно понимал, что́ и кому́ предлагал. Мишке пара месяцев до «звонка» оставалась. Ясно как день – жопу порвет, но найдет деньги. Понимал, что дело его труба, что бабки надо достать – кровь из носу, иначе запустит его Зорин в такую пиздорезку, какая ему только в кошмарах снилась. Сидеть будет до второго пришествия. Это если повезет.

– Ну а мы-то здесь при чем?

– А при том, кенток, что денег таких у цыгана попросту нет. Зато он знает, где их по-легкому взять можно. О чем и рассказал Зорину. А он – мне.

– Ну?

– Баранки гну. В эту субботу Мишка ждет большую партию герыча. Фуру с грузом будут встречать его люди на двести пятидесятом километре трассы М4. Там гостиница есть небольшая. Говенная, но это и неважно. Ты едешь туда за сутки до назначенной встречи барыг – так, на всякий случай. Снимаешь номер и ждешь меня. Я приеду на следующий день, мне нужно будет задержаться в городе. Затем мы дожидаемся, когда те, кто приедет забирать товар, перекидают его к себе в тачку, валим их…

– …и забираем товар себе.

– Да.

– Винстон, а-а… ты доверяешь Зорину? Он же мент.

– Ха! Мент он только по документам. Этот мудак столько всего наворотил за свою оперскую жизнь, что не каждому отморозку снилось. Да че я тебе рассказываю! Мы же вместе с тобой несколько раз по его наводкам двигались. И всегда удачно, забыл?

– Ни хера я не забыл. Просто хочу до конца во всем разобраться. Например, мне непонятно, зачем такой огород городить. Если, ты говоришь, у руля Мишка стоит, почему бы ему просто не отдать товар?

– Ну пиздец, прилетел утюг в голову. Как ты себе это представляешь? Мишка, конечно, у руля, но он ведь не один верховодит. Там народу тьма-тьмущая задействована. Что он им всем скажет? «Большое спасибо за помощь, а теперь отвезите весь героин по такому-то адресу и можете быть свободны». Так, что ли?

– Винстон, даже полному дебилу сразу станет понятно, кто стоит за налетом.

– Объясняю для особо тупых. Во-первых, не факт, что все стрелки на Зорине сойдутся, а уж на нас – тем более. Мало ли кому еще это может быть на руку. Там их, блять, целый табор, а бабки огромные. А во-вторых, даже если и допрет до этих индейцев, что сам же Мишка их и кинул, то тебе ли не похер? Пускай его хоть раком к стенке ставят, ебут и пытают. Откуда цыгану знать, кого там Зорин к теме подключил? Или, ха, ты думаешь, они и мусора пытать станут? Яиц не хватит с Зориным связываться.

– Ну хуй его знает. Сам же говоришь – бабки немалые.

– Токарь, с каких это пор… Че ты опять приперся? Мы тебя звали?

– Извините, я закрываю смену. Не могли бы вы рассчитаться?

– Ебать ты прилипчивый. Сдачу оставь. Все, нарисуй сквозняк… С каких это пор ты такой ссыклявый стал, а, Токарь? Хотя пускай тебя это не беспокоит. Я знаю, как нам подстраховаться.

– Ты о чем?

– Неважно. Тебе сейчас на своей роли сосредоточиться нужно.

– Ладно, еще пара вопросов.

– Валяй.

– Какой план? Я имею в виду детали.

– Об этом после поговорим, на свежую голову. Что еще?

– Что мы будем делать со всем этим говном?

– Не парься. Я уже обо всем договорился.

– Шустрый какой. Когда успел? Вчера только откинулся.

– Вчера и успел. Еще с зоны сделал пару звоночков. Кстати, это еще одна причина, почему Зорин подтянул именно меня. Я знаю, куда «порох» скинуть по-быстрому. Один очень крупный барыжка заберет его. Хоть и по дешевке, зато сразу и весь.

– Я еще, блять, героином не банчил…

– Эй! Ты эту херню для малолеток оставь. Мы же не собираемся им торговать. Просто отберем у одних барыг и отдадим другим. А нам за это денежка. И давай без блевотины этой, «банчил, не банчил». Знаешь, какие там бабки?

– Вот, кстати, нет. Какие?

– Даже при том, что скинем мы его за гроши, получится по двести кусков зелени на рыло.

– Сколько?!

– Че орешь-то? Хе-хе, вот и я о том же.

– Но по-любому думать, братан, надо.

– Ну, думай, думай. Только недолго. Край – до завтра. Есть анальгин?

– Да нету у меня. Ты уже спрашивал.

– Блять.

Часть первая
Запах мускуса

На свете найдется немало людей, для которых мертвый враг испускает благовоние и которые в мести находят мускус и янтарь.

Томас Браун

Глава 1

Новенький черный «Ниссан патрол» неожиданно свернул на противоположную сторону междугородней трассы и резко затормозил. Машина чудом не зацепила летние столики придорожной кафешки. Посетители повскакивали со своих мест. Кто злобно, кто в недоумении – люди смотрели на подъехавший внедорожник. Поднятая машиной пыль медленно оседала на тарелках с завтраками.

Из «патрола» вышел мужчина средних лет и тут же, вытащив из кармана спортивных штанов четки, принялся виртуозно перебрасывать их между пальцами, покрытыми выцветшими бледно-зелеными наколками.

Его звали Токарь.

Без тени сожаления, обнажив два ряда тускло поблескивающих на солнце металлических зубов, он бросил:

– Не обессудьте, работяги! В последний момент решил тормознуть и похавать.

Посетители, хмуря брови и возмущенно покачивая головами, стали возвращаться на свои места.

– Тормознуть он решил, – пробурчал мужчина, чей столик ближе других стоял к дороге. Он с досадой смотрел на покрытые пылью кусочки шашлыка, в нерешительности ковыряя их пластиковой вилкой.

Глаза Токаря мгновенно заблестели злобой. Чуть щурясь от яркого солнечного света, он вгрызся страшным взглядом в дерзкого дальнобойщика и процедил:

– Че ты там булькнул?

Мужик удивленно обернулся. Внезапная агрессия со стороны Токаря выбила его из колеи. Он хотел было что-нибудь ответить на оскорбление, но, увидев перекошенное гневом лицо Токаря, лишь глупо промямлил:

– Ты мне?

– Тебе-тебе, хуйло, – Токарь сделал шаг в его сторону. – Я же извинился вроде. Чем ты еще недовольна, лошадь?

Перепуганная физиономия мужичка забавляла его.

– Скотина ебучая.

Мужик перестал крутить головой и вновь уставился в свою тарелку, будто искал в ней выход из положения.

Подойдя вплотную, Токарь навис над дальнобойщиком.

– Хули ты отвернулся? В лицо смотри, когда с тобой люди разговаривают.

Но тот упорно продолжал буравить тарелку бессмысленным взглядом, словно надеясь, что, если притвориться слепоглухонемым, Токарь отстанет от него или вообще растворится, как мираж.

Знакомый Токарю ступор. У мужика не хватит духу ни на какие ответные действия, но остатки гордости не позволят ему убежать или умолять оставить его в покое. Так и будет сидеть с тупой покорностью коровы, принимая на свою морду слабенькие, в пол токаревской силы, удары. Может, выставит вперед свои ручонки в бесполезной защите. И уже не будет думать ни о гордости, ни о чести, лишь бы его перестали бить. Знал Токарь и то, что, как только он уйдет, мужик этот начнет поносить его на чем свет стоит, стараясь изо всех сил убедить в первую очередь самого себя в том, что он вовсе не струсил, а просто «не желал связываться с дураком», что, если бы только захотел, мог бы запросто разбить Токарю рожу, просто «на фига мне это надо, зашиб бы придурка ненароком, а потом сиди из-за него, урода такого» – и прочая подобная жалкая болтовня.

Молодая парочка за соседним столиком (задроты – мимоходом окрестил их Токарь про себя за огромные диоптрии на их переносицах), не доев завтрак, собрала свои вещи и поспешила к желтому «Форду фокусу».

Токарь уже собирался отвесить притихшему дальнобойщику унизительный подзатыльник, как в этот самый момент услышал позади себя щелчок открываемой дверцы своей машины.

Он обернулся.

Глава 2

Из машины выглядывала девушка. Она без особого интереса посмотрела по сторонам и, оттолкнувшись руками от сиденья, по-мальчишески ловко спрыгнула на пропыленную землю.

Забыв о своем случайном маленьком развлечении, Токарь – а вместе с ним и все остальные – восхищенно смотрел на свою спутницу. Три дня – слишком короткий срок, чтобы привыкнуть к ее красоте.

Теплый ветер трепал ее длинные черные волосы. Смешиваясь с запахом жаренного на углях мяса, до посетителей долетал тонкий аромат дорогих французских духов с нотами фиалки и малины. Девушка вскинула пышные ресницы. Взгляд больших изумрудных глаз лениво скользнул по столикам кафе. Искрясь на солнце, капелька пота сбегала по ее шее цвета бронзы. Слегка приоткрытые сочные губы небрежно сжимали за кончик фильтра тонкую сигарету.

– Токарь, милый, успокойся, пожалуйста, – ласково произнесла девушка. – Пойдем лучше завтракать. Я ужасно проголодалась.

Голос ее был чуть низкий, с сексуальной хрипотцой.

Девушка с наслаждением втянула носом теплый воздух. Сцепив руки над головой, она завела их немного за спину и сладко потянулась.

Ее звали Нина. Ей было двадцать восемь.

Она любила живопись каких-то там «…истов» и «английский рок», что бы это ни значило, итальянскую обувь и еду из фастфуда, дорогие сумочки ручной работы и неразбавленный виски. Курила тонкие сигареты, отрывая половину фильтра для крепости. Хреначила в кофе молока больше, чем воды, и терпеть не могла чай.

Это все, что успел узнать о ней Токарь за те несколько дней, что они были знакомы.

Потянувшись, Нина опустила руки и одарила Токаря усталой, но обворожительной улыбкой. Пряди волос, растревоженные ветром, скрывали часть ее лица. Она откинула их рукой, открыв аккуратные уши, украшенные скромными серьгами-гвоздиками с бриллиантовой крошкой.

– Пойдем, – мягко и одновременно требовательно повторила Нина Токарю, который все еще продолжал грозно возвышаться над униженным дальнобойщиком.

Голос ее слегка дрожал.

Возможно, причиной тому была долгая утомительная дорога. А может быть, девушку просто смущали раздевающие взгляды всех этих мужчин. Во всяком случае, одно можно было сказать с абсолютной уверенностью: она явно не хотела, чтобы это заметил Токарь, ибо, как только Нина уловила предательские нотки в своем голосе, она тут же замолчала, еще шире улыбнулась и, подцепив сумочку, решительно направилась к кафе.

Великолепно сложенная, черноволосая, с медовой кожей, Нина была столь хороша, что даже напуганный Токарем мужичок, осмелев, отлепился от своей тарелки и осторожно покосился на ее бедра, когда она, еле заметно прихрамывая на левую ногу, проходила мимо него. Токарь же сверлил ее взглядом совершенно открыто, в глубине души надеясь тем самым привлечь внимание и других мужчин к ее формам.

Одета Нина была по-летнему просто, но со вкусом. Легкие светло-синие джинсы выгодно облегали ее округлые ягодицы и стройные ноги. Тонкую талию обтягивала майка «Ив Сен-Лоран» кремового цвета, а и без того высокий рост увеличивали агрессивно-сексуальные туфли от «Вера Вонг», крутым подъемом и дизайном в целом напоминающие туфли стриптизерши.

У дверей она обернулась.

– Да плюнь ты на него, в самом деле. Я думаю, он и так уже осознал, кто тут полное ничтожество.

На этот раз голос ее звучал уверенно, даже немного игриво.

Но Токарь не спешил. И хотя в его глазах уже не было той злобы, что пару минут назад, он все-таки мешкал, переводя взгляд с Нины на свою жертву и обратно. Несколько раз он цыкнул языком, как бы раздумывая, а затем сплюнул мужику под ноги, ставя унизительную точку в конфликте. После этого Токарь развернулся и, шаркая подошвами, неторопливой расхлябанной походкой направился к своей попутчице. Кисти рук небрежно повесил на поясе спортивных штанов, просунув большие пальцы под резинку. На его лице играла самодовольная ухмылка.

Дальнобойщик облегченно выдохнул.

– Ебло тупое, – долетели до него слова Токаря. Он говорил это Нине подчеркнуто громко. – Все-таки стоило ему, Нинок, щелкнуть разик-другой, чтобы больше так густо с людьми не базарил.

– Ой, да ну его в баню, – ответила девушка, пряча глаза за черными стеклами очков. – Пойдем уже.

Хмыкнув, Токарь смачно чмокнул Нину в шею и, положив руку ей на плечи, носком кроссовки пихнул входную дверь. В обнимку они перешагнули порог придорожной кафешки.

Глава 3

Я стараюсь сконцентрироваться на какой-нибудь одной мысли. Это совершенно невозможно сделать. В голове стоит такой шум, будто это и не голова вовсе, а долбаный торговый центр во время распродажи в выходной день.

Пытаюсь думать о своих друзьях, но тут же отвлекаюсь на причудливой формы плесень, что разрослась почти по всей стене слева от меня.

И вот я уже думаю о ней – о плесени.

Вонючая мерзкая слизь занимает мое внимание всего мгновение, а затем я замечаю кита. Такого, знаете, с плоской мордой, словно он с размаху врезался в бетонную стену. Таких китов еще в мультфильмах рисуют. Мне кажется, в реальности их и не существует – с такими рожами. Сверху на ките почему-то стоит человек с тростью и огромным, просто чудовищных размеров носом. Киту я нисколько не удивлен. Сколы, трещины, облупившаяся штукатурка – они всегда получаются в виде этих огромных рыб. Я не жалуюсь на воображение: в любой самой невзрачной кляксе или совершенно бесформенном клочке облака могу разглядеть целую вселенную. Но вот облезлая штукатурка на стенах всегда рисует этих чертовых китов. Почти всегда.

А еще уток.

Ну да бог с ними.

Солнечный свет проникает ко мне через небольшое окно, расположенное прямо под потолком. Словно через мясорубку, он проходит сквозь оконную решетку, превращаясь в тонкие светящиеся полоски.

Золотая вермишель.

К слову, получается не очень-то и красиво. Ничего завораживающего. Другое дело – пылинки. В воздухе их миллиарды. Они не заметны в полумраке моего «убежища» до тех пор, пока не попадут в иглы света. Эти иглы столь тонкие, что пылинки проносятся сквозь них за долю секунды и снова исчезают в полумраке. Их бесконечно много, и все они так быстро пролетают сквозь свет шинкованного солнца, что получается нечто вроде мерцания. Вот это красиво. Можно часами смотреть.

Мне должно быть страшно или, на худой конец, хотя бы грустно, но этого нет. Почему?

Ладно, я не психиатр. Не страшно – и не страшно: значит, так должно быть. Видимо, мозг специально блокирует страх в моменты особенно сильной опасности, чтобы человек в панике не наделал глупостей, а сосредоточился на главном вопросе: как не сдохнуть.

Хотя я, наверное, ошибаюсь. Потому что как раз на этом-то вопросе я и не могу сосредоточиться, вообще ни на каком не могу. А ведь сейчас самое время, иначе мне конец.

Меня тошнит. Но это не от голода. Не будем сгущать краски: в конце концов, я не узник Освенцима, с едой у нас тут полный порядок. В том смысле, что пайки́ большие. Хотя и совершенно невкусные. Блевотина – и та, наверное, вкуснее. Фу, сейчас точно стошнит…

Да, это не от голода. Это от… страха? Все-таки мне страшно?

Страх.

Ну разумеется, это он. Вот и хорошо. Значит, я все еще могу его испытывать.

Ха! Вы только посмотрите на меня, ха-ха! «Все еще могу его испытывать». Лицемерный засранец. Страх – это то единственное, что я вообще теперь могу испытывать. Последние несколько лет моей жизни превратили меня в вечно трясущийся кусок желе.

Зовите меня мистер Желе.

Впрочем, нет. Такое прозвище подходило ко мне в прошлом, ибо отныне я не желе, но Спартак! Раб, бросивший вызов господам, своим хозяевам.

Фу-у-у-х…

Я понял, от чего меня тошнит. От жалкой патетики. От дешевого пафоса.

Все, не могу, сейчас точно блевану.

Оставьте меня. Я не хочу, чтобы вы на это смотрели. И вообще – нечего вам здесь делать. Продолжайте чтение этой омерзительной книги. Или не продолжайте. Лично мне все равно. Пусть это парит автора, а мне нужно собраться с мыслями.

* * *

Кафе, в котором собрались позавтракать Токарь и Нина, ничем не отличалось от всех прочих одиноких закусочных, разбросанных на обочинах десятков междугородних трасс, опутывающих огромную страну. То могло быть шоссе от Барнаула до Новосибирска, трасса Москва – Санкт-Петербург или дорога от Калуги до границы с Украиной: на экстерьер заведений и их внутреннее убранство это почти не влияло. Довольно было и того, что в них подавали более-менее сносную еду, которой вряд ли кто-то мог отравиться. С безразличием нарисованные вывески вяло зазывали голодных и усталых путников. И чем дальше от населенного пункта находились эти кафе, тем сильнее они внушали уверенность в том, что его владелец мало заинтересован в привлечении посетителей.

К слову, такое ведение бизнеса вызывало недоумение не у всех. Токарь, к примеру, был убежден, что все подобные заведения открыты с одной лишь целью – отмывание денег, поэтому ждать высокого сервиса не приходилось. Самому Токарю было глубоко наплевать, где и чем набивать брюхо: за семнадцать лет лагерей его желудок научился переваривать такую дрянь, какой не кормят даже в столовых для нищих и бездомных. Но сейчас, войдя в закусочную вместе с Ниной, он недовольно сморщил нос и произнес:

– Ну и вонь. Надеюсь, хотя бы не потравимся, хе-хе.

Он сказал так не потому, что здешний запах показался ему вонью. Им овладело смущение. То обстоятельство, что вместе с ним в гадюшнике будет завтракать и Нина, заставляло его чувствовать неловкость. Ну почему он не подумал об этом раньше, когда решил остановиться поесть в такой вонючей дыре!

Невероятно красивая и элегантная, Нина, казалось, должна была немедленно выбежать вон отсюда на улицу, едва только ее бархатной кожи коснулся липкий воздух, пропитавшийся запахом тушеной капусты и кислыми пивными парами. Впрочем, увидев, что ничего такого не произошло, Токарь немного успокоился, хотя все еще чувствовал себя не в своей тарелке. Какая-то подростковая стыдливость сковывала его. Дурашливо обведя рукой все помещение, он произнес шутливо-торжественным тоном:

– Выбирайте столик,мадемуазель!

Вслед за этим, будто только и дожидаясь сигнала для своего выхода, большая зеленая муха приземлилась Нине на переносицу. Девушка весело поморщилась, тряхнула головой и, улыбнувшись, сняла очки.

– Жрать хочу – не могу, – заявила она, садясь за первый попавшийся столик у окна.

Токарь опустился напротив.

– Ну и как тебе местечко? Небось, не привыкла есть в таких «ресторанах»? – спросил он и сразу же пожалел об этом: из-за дурацкого смущения фраза прозвучала язвительно.

Нина совершенно по-будничному осмотрела помещение.

Белые и красные пластиковые столики, такие же, какие стояли и на улице перед входом. Скатертью им служили разноцветные клеенки, большинство из которых прожжены сигаретами, из-за чего походили на усеянную язвами кожу прокаженного. На стенах висели несколько картин – лесные пейзажи, посредственные и неуместные. Окна покрывала недельная пыль. Легкие шторы с узорчатой прорезью были раздвинуты в стороны. В дальнем углу находилась пустующая барная стойка. Сам бармен, видимо, отдыхал в подсобном помещении: оттуда доносился звук работающего телевизора. В глубине зала тарахтел старенький вентилятор на перемотанной изолентой ножке. Посетителей почти не было. Двое мужчин, сидящих за столом возле вентилятора, низко склонились каждый над своей тарелкой супа и торопливо работали ложками.

– Кафе как кафе, – Нина пожала плечами.

– Ну-ну.

Токарь брезгливым щелчком сбил со стола перепачканную майонезом горошину.

– Эй! Есть кто, нет?! – раздраженно выкрикнул он в сторону бара.

Тонкий, как жердь, парень выглянул из подсобки.

– Я слушаю вас.

– Ты не слушай, а работу работай. Протри тут по-шурику. И меню захвати.

Парень, как показалось Токарю, вызывающе скользнул взглядом по столику, за которым они сидели. Видимо, стол не показался ему грязным, однако спорить бармен не стал. Взяв тряпку и меню, он лениво обогнул барную стойку и неторопливо зашагал к двум новым гостям.

Такое поведение официанта разозлило Токаря. Мало того, что он по дурости притащил сюда Нину, да еще и обслуга вела себя так, словно Токарь – какое-нибудь нищее ничтожество и об него можно вытирать ноги! Этот уебок че, не способен отличить говно от человека?! С говном не может сидеть за одним столиком такая девушка, как Нина. Сонный шланг должен был сразу это понять и быстрее передвигать своими ходулями! Не хватало еще, чтобы Нина подумала, будто Токарь терпила! А вот хрен, не угадали, ребята! Токарь не был и никогда не будет терпилой!

– Спицами шевели, ферзь бомбейский! – рыкнул он на официанта. – Или у тебя здоровья до хуя?! Может, поделишься?

– Милый, ну прошу тебя, – Нина накрыла ладонью сжатый кулак Токаря, – ну что ты у меня такой нервный. А вы бы и правда могли быть чуточку расторопней, – с укором обратилась она к официанту.

Двое мужчин перестали есть и посмотрели в их сторону. Какое-то время они обдумывали, стоит ли вмешиваться, и, очевидно, решив, что это не их дело, отвернулись.

Через секунду официант уже протирал столик.

– Ну вот, сразу бы так, – Токарь снисходительно кивнул несколько раз. – Да хорош уже шоркать, дыру протрешь, хе-хе.

Официант спрятал тряпку в карман и положил на стол два тощих меню. В руках у него появились блокнот и ручка.

Со скептической миной Токарь раскрыл меню.

– Мда…

Он поднял на Нину глаза и удивился: она с воодушевлением изучала перечень горячих блюд, то и дело облизывая губы, как это делают проголодавшиеся люди. И простота, с которой Нина держалась при этом, никак не укладывалась у Токаря в голове. Разве могла девушка, которая так шикарно выглядит, вести себя подобным образом? Токарю даже подумалось, что, возможно, Нина намеренно это делает, чтобы он не чувствовал себя неловко. Притворяется, будто не замечает убогости этого места, а на самом деле только и ждет, когда они уйдут отсюда.

От этой мысли Токарю еще больше сделалось не по себе. Он уже и впрямь собрался взять Нину за руку и увезти к чертям из этой помойки, но в последний момент, еще раз взглянув на лицо девушки, понял: Нина не притворялась. Постукивая наращенным ноготком указательного пальца по кончику носа, она с аппетитом выбирала себе завтрак.

Похоже, волноваться было не о чем. Тем более что им действительно нужно где-то поесть, а на трассе выбирать особо не приходится. Но все-таки что-то продолжало беспокоить Токаря, медленно пробуждая в нем отвращение к этому месту.

Отбросив меню, он протянул как можно небрежнее:

– М-да.

– Что такое?

– Придется, Лапа, хавать всякую херню, пока до города не доберемся.

– Ой, да перестань, – махнула рукой Нина и, лукаво прищурившись, глянула на Токаря. – На самом деле ты ведь так не думаешь, верно? Ты переживаешь из-за меня. Это так по-джентльменски: беспокоиться о том, куда сводить девушку на завтрак.

– Да завязывай. По-джентльменски… – буркнул Токарь. Не хватало еще, чтобы Нина читала его, как раскрытую книгу.

– Но, поверь мне, – продолжала девушка мягким голосом, – это глупо. Хотя и очень мило. Даже красотки с глянцевых журналов забывают обо всей этой мишуре, когда они влюблены. Неважно, где и чем ты завтракаешь. Важно – кто находится в этот момент с тобой рядом.

Она потянулась через столик, нежно поцеловала Токаря в губы и, серьезно посмотрев ему в глаза, прибавила:

– Со мной рядом – ты, а остальное для меня не имеет значения.

Сказав это, она, как-то уж совсем непринужденно подмигнув Токарю, принялась дальше изучать меню.

Ее духи оставили шлейф аромата фиалки и малины. С первого дня их знакомства от этого сладкого запаха у Токаря немного болела голова. Его обоняние привыкло к другому. К вони тюремных камер, десятка потных тел сокамерников, баланды и дохлых крыс, разлагающихся где-то под полами бараков. С годами этот зловонный коктейль начинал восприниматься как нечто естественное. И с каждым новым освобождением Токарю требовалось все больше времени, чтобы привыкнуть к благоуханию сотен тысяч ароматов, исходящих от сотен тысяч людей вокруг. Чем дольше человек находится за решеткой, тем ярче для него становятся цвета, а запахи сочней.

Токарь провел в заключении почти половину своей сознательной жизни.

Он отчетливо вспомнил лагерную вонь и сами лагеря, которых он повидал не один десяток, и внезапно до него дошло! Он понял причину странного чувства, которое сейчас испытывал. Дело было не в смущении перед Ниной за эту поганую жральню, а в нем само́м!

Эта девушка, само ее присутствие здесь заставило Токаря по-новому взглянуть на окружавший его мир, что он так любил и серость и безнадежность которого не замечал. Потому что воспринимал его как единственно возможный. Где такие вот закусочные сменялись лагерными столовыми, и наоборот. Красота Нины приоткрыла на глазах Токаря шоры – плотную повязку, которую, сам того не понимая, он носил всю свою жизнь. Жизнь, лишенную ярких красок и сладких запахов, красоты и изящества, утонченности и роскоши.

Нина контрастировала с этим местом настолько сильно, что не заметить этого было невозможно.

Слиток золота в центре огромной навозной кучи.

Токарь представил себе этот образ в голове и вспомнил, что подобные сравнения приходили ему на ум и раньше. В лагерях.

Насквозь пропитанный запахом баланды и табачным дымом, Токарь являлся частью того мира. Свой первый срок он отмотал еще до того, как попробовал героин. На «малолетке». С тех пор тюрьма стала для него домом, который Токарь покидал лишь на короткое время. Черные робы. Серые лица. Барачное зловоние, источаемое сотней тел, моющихся один раз в семь дней. Это был его мир, и другого он не знал.

Но иногда в этот вонючий черно-серый мир на короткое время приходили «вольные» люди, со свободы. Молоденькие девочки-адвокаты в цветастых платьях, жены и родители, приехавшие на свидание к своим родным. Их кожа пахла духами, разноцветная одежда кружила голову ароматом кондиционера для белья. Каждый раз, когда они проходили по плацу, Токарь провожал их пристальным немигающим взглядом, стоя за уличной сеткой изолированного локального участка для заключенных. Он смотрел на них до тех пор, пока они не скрывались в дверях помещения для свиданий. Они уходили, забирая с собой краски, и пространство вокруг зэков снова становилось серым, а воздух вновь пропитывался вонючим, вездесущим запахом баланды. И каждый раз к этому приходилось привыкать вновь.

Можно всю жизнь ездить на «жигулях» и считать их хорошей машиной, но стоит однажды прокатиться на «Порше»…

И все же между тем чувством и чувством, которое Токарь испытывал сейчас, была огромная разница. Глядя на людей, на мгновение являвшихся с воли, Токарь, как и все заключенные на планете, предвкушал тот миг, когда и сам станет вольным. Радовался тому, что через какое-то время и ему придет срок освобождаться. Что большой дивный мир не закрыт для него навеки, а ждет с распростертыми объятиями. Надо лишь немного потерпеть. И тогда жизнь засияет всеми красками, предоставит самому распоряжаться собой и своими возможностями, выбирать только лучшее и иметь все, что только захочется. Надо лишь немного потерпеть. В очередной раз – потерпеть.

И вот он освободился.

Перед ним сидела Нина.

И большой мир Токаря, казавшийся ему сочным и разнообразным… поблек. Вернее, он, этот мир, никогда и не блестел по-настоящему. Просто Токарь не замечал. До настоящей минуты.

Он снова окинул помещение взглядом. И на этот раз брезгливость на его лице была искренней. Дешевая дыра! Одна из сотен других таких же, составляющих, по сути, всю Токареву жизнь.

Ему сделалось погано на душе. Но вовсе не из-за того, что это место не подходило его спутнице. Оно подходилоему. И самое херовое заключалось в том, что это и был его настоящий большой мир, и освобождаться из него было некуда.

«Ну ничего, вот доберемся до Сочи, там я отведу тебя в самый шикарный ресторан, – про себя обратился Токарь к Нине, отгоняя внезапный приступ черной депрессухи, – будем жрать каких-нибудь омаров и запивать коллекционным вином. Оденемся во все белое, а «пиковые» будут стоять возле нашего стола и играть на скрипках».

Он представил себе, как это будет выглядеть, и попробовал улыбнуться. Это не очень помогло. Тогда Токарь подумал о черном спортивном BMW, который он купит после того, как закончит с предстоящим делом, и о том, что скоро в его руках будет очень много чистейшего героина, когда он вместе с Винстоном заберет его у тупорылых цыган. Эти мысли немного успокоили. А подумав еще, Токарь и вовсе расслабился: что за чушь! Он просто уже давненько не «ставился». Его немного ломало. Отсюда и эта сраная депрессуха, вот и все. Завтра у него будет многолавэ, много героина, и он будет оттягиваться по полной с этой шикарной девочкой.

Нина оторвалась от меню и с веселым любопытством посмотрела на Токаря.

– Чему ты улыбаешься?

– Да так.

Глава 4

Официант переминался с ноги на ногу в ожидании заказа.

– Ты че, в сортир хочешь? – шутливо спросил Токарь.

– Э-э-э… нет.

– Тогда хер ли ты тут танцуешь?

– О, солянка! – весело воскликнула Нина. – Обожаю солянку. Тысячу лет ее не ела. Т-а-а-к… значит, я буду ее…

Парень зацарапал ручкой в блокноте.

– На второе я буду шашлык из баранины и салат из помидоров и зелени, заправленный маслом. А на десерт принесите пирожное с кремом и кофе. Спасибо.

Токарь слушал, постепенно округляя глаза.

– Ни фига себе! Ты все это съешь?

Нина с игривым вызовом вскинула бровь.

– А ты сомневаешься? Или боишься, что я располнею? Мне это не грозит. У меня всегда был отменный аппетит, но тебе не стоит об этом беспокоиться. Ты же видишь, я слежу за своей фигурой.

Ее ладонь скользнула по обтягивающей тело маечке. От груди до бедер. Затем снова вверх. Сжала нежно грудь. Наигравшись, девушка потянулась за сигаретой.

Токарь нервно сглотнул.

– Да в этом я и не сомневаюсь, – просипел он, услужливо поднося Нине свою позолоченную «Зиппо».

Взглянув на официанта, он заметил, как тот завороженно смотрел на грудь Нины.

– Ты куда вылупился, а? Я тебе сейчас зенки выскребу ложкой. Заказ неси!

– А? Да, конечно, – юноша залился краской. – А-а… вы что будете?

Токарь покосился на Нину.

Девушка с озадаченным видом вертела головой в поисках пепельницы. Казалось, она даже не замечала производимый ею эффект.

– Мне все то же самое. – Токарь захлопнул меню и отдал его официанту.

– И пепельницу, если можно, – попросила Нина.

– Одну минутку.

Когда официант подал пепельницу и удалился, Нина неожиданно спросила:

– А почему, собственно, «Токарь»? Это твоя профессия, что ли?

Токарь широко улыбнулся, оголив металлические зубы.

– Да какая профессия, лапунь? А почему ты только сейчас об этом спрашиваешь?

Нина пожала плечами.

– Не знаю. Как-то не задумывалась. Или неинтересно было.

– А теперь?

– И теперь не особо. Просто спросила.

Они замолчали.

Токарь, думая о чем-то своем, смотрел в дальний угол кафе. Дышащий на ладан вентилятор тщетно силился победить липкую духоту и разогнать спертый воздух в кафе. Двое мужчин закончили с супом и переключились на эклеры с чаем.

– Токарев потому что, – наконец ответил Токарь.

Нина пристально посмотрела на него, прищурившись и наклонив голову набок. Уголки губ насмешливо подернулись.

– И все? Так просто?

– А че такого?

С подносом в руках вернулся официант. Он торопливо расставил тарелки, стараясь не смотреть на Нину и тем более на Токаря, но все же, уходя, не удержался и бросил короткий взгляд в глубокий вырез Нининой футболки. К счастью для него, на сей раз Токарь этого не заметил.

Нина добавила щепотку соли в суп и вернулась к прерванному разговору.

– Мне кажется, прозвище должно отражать сущность его носителя. Его характер. Убеждения. Или профессиональные навыки. Хоть что-то. А так получается какая-то бессмыслица: Токарь – потому что Токарев.

– Почему бессмыслица? – не понял Токарь. – «Прицеп» такой дали из-за фамилии, еще в школе. Так и прижился.

Нина зачерпнула ложку супа, попробовала его на вкус. Подумав, прибавила еще немного соли.

– Я неправильно выразилась. Конечно, определенная логика в этом есть. Даже вполне очевидная. Производное от фамилии и все такое, но, – она снова смешливо посмотрела Токарю в глаза, – не знаю… всю жизнь откликаться на какую-то кличку, которая по большому счету не имеет к тебе никакого отношения. То есть, я хочу сказать, ведь ты уже не мальчик. Тебе не кажется, что в твоем возрасте это как-то несолидно, что ли? Слишком примитивно. Прости, это грубо, я не хотела тебя оскорбить. Давай я перефразирую. В моем понимании, прозвище в первую очередь отличает от имени и фамилии то, что человек сам имеет возможность выбрать его себе…

– Я не знаю ни одного пацана, кто бы придумал себе погоняло сам, – перебил Токарь девушку.

– Ну пусть так, – согласилась Нина. – Ты прав. Когда кто-то сам выбирает себе кличку, это попахивает нарциссизмом. Но в любом случае, давать прозвища человеку должны люди, которые хорошо знакомы с этим человеком. Кто близок ему по убеждениям, кто хорошо его знает, то есть друзья. Только в этом случае прозвище будет действительно соответствовать его внутреннему миру.

– А почему вообще кликуха должна соответствовать внутреннему миру?

– Потому что в ином случае в ней теряется всякий смысл, а значит, пропадает и необходимость. Зачем тогда эта замена настоящего имени, которое было дано тебе при рождении, на пустое, бессмысленное прозвище?

– Да че ты прицепилась ко мне с этими прозвищами? Говорю же, с детства привык, вот и все, – Токарь начинал закипать.

– А в шестьдесят лет ты тоже будешь Токарем? – На мгновение на лице Нины появилась с трудом уловимая тень брезгливой иронии. – Хотя о чем я спрашиваю…

И прежде чем Токарь успел найти, что на это ответить, Нина провела ладонью по его щеке и улыбнулась ему так, что у него перехватило дыхание.

– Не обижайся, пожалуйста, на меня, милый. Иногда мне самой хочется врезать себе по физиономии.

– Петухи обижаются. Думай, че городишь, – вырвалось у Токаря.

Нина изумленно на него посмотрела.

– Что?

– Ладно, проехали, э-э-э, я хотел сказать, это… извини, короче, – уткнувшись глазами в пол, выдавил из себя Токарь. Крайне редко ему доводилось извиняться перед кем-либо.

Но Нина и не думала обижаться. Напротив, ее губы растянулись в удивленной улыбке.

– Нет-нет. Не извиняйся. Все нормально. Я просто не совсем поняла, что это значит: «петухи обижаются». Какие петухи? Те самые, которые в тюрьме?

Токарь серьезно кивнул.

– А остальные люди, стало быть, не обижаются. А что тогда?

– Огорчаются, – ответил Токарь, подозрительно сдвинув брови. Ему казалось, Нина смеется над ним.

– Огорчаются?! – прыснула девушка. – Ты ведь шутишь, правда? Да ладно, серьезно? Так ведь даже нельзя сказать: «Я на тебя огорчаюсь». Это вообще на каком языке? Так может сказать гастарбайтер, для которого русская речь не родная. И что, если кто-то назовет тебя обиженным, ты… а действительно, что тогда?

– Ебасос ему расшибу. В лучшем случае.

Токарь нервно играл желваками, то и дело открывая и закрывая крышку своей позолоченной «Зиппо».

Но Нина, казалось, этого не замечает.

– Это просто фантастика, ха-ха!! Такая разница толкований! – Девушка отщипнула кусочек хлеба, закинула себе в рот и, глядя на Токаря, с переигранным театральным восхищением несколько раз похлопала в ладоши. – То есть ты изобьешь человека только за то, что он обратится к тебе на нормальном русском языке? Я уж не говорю о том, что за такую «провинность» в принципе людей бить нельзя. Откуда несчастному вообще было знать, что обращаться к тебе можно только на каком-то вымышленном, несуществующем языке?

– Кто надо, тот знает, – Токарь закипал.

– И потом, чем тебе вообще не угодило слово «обижаться»? На кой черт нужно было брать самый подходящий из глаголов, характеризующих это чувство, и заменять его на совершенно неправильное по смыслу слово? Ну хорошо, допустим, лично тебе наплевать на языковые нормы. Но за что же бить того, кто говорит правильно? Тебе-то какая разница?

Нина слишком поздно поняла, что перешла за черту дозволенного. Токарь вскочил с места, отшвырнул стул ногой и заорал на все кафе:

– Какая разница?! Один ебет, другой дразнится!!!

От неожиданности Нина вздрогнула. Улыбка медленно сползла с ее губ. Мужчины за дальним столиком покосились на Токаря, а официант предпочел не делать даже этого. С фанатичным усердием он дышал в стаканы, протирал их и ставил на место.

Красный, как рак, Токарь стоял неподвижно, буравя Нину своим жутким, свирепым взглядом. И всем, кто присутствовал при этой сцене, было совершенно понятно, что сейчас он борется с желанием разбить красивое личико своей спутницы.

В повисшей тишине отчетливо слышалось тяжелое дыхание Токаря. Он вбирал воздух полной грудью и с шумом выдыхал через ноздри. Так дышит разъяренный бык, растравленный матадором. И когда, казалось, Токарь уже собрался замахнуться, чтобы ударить девушку по лицу, Нина, хлопая ресницами, неожиданно пролепетала:

– Прости. Я, наверное, сказала какую-нибудь глупость.

То, с какой интонацией она это произнесла и, главное, с какой готовностью попросила прощения, даже не понимая, за что она его просит, мгновенно охладило Токаря.

Сама того не зная, а быть может и намеренно, Нина сыграла на древнейшем чувстве, свойственном таким людям, как Токарь. Сладком чувстве господства над женщиной, ибо нет для него в мире ничего более дурманящего, чем женщина, смиренно повинующаяся мужчине.

Разумеется, ничего подобного Токарь не подумал. Всю мыслительную работу проделали за него генетические духи предков.

Мощный выброс эндорфинов.

У Токаря закружилась голова. Ему захотелось обнять эту девочку.

На глаза Нины навернулись слезы. Она виновато улыбнулась и робким кивком головы «попросила» Токаря вернуться на свое место.

Он сел. Подбирая какие-нибудь слова, несколько раз причмокнул губами, но так ничего и не сказал.

Завтрак они закончили в молчании.

Первым заговорил Токарь, когда они перешли к кофе.

– Ты пойми, Нинок, на зоне…

Он осекся. Вглядываясь в глаза девушки, Токарь задумался. А надо ли ему вообще рассказывать ей об этом? Ведь понятно – девочка из другого мира. Что, если… как сказать… все эти истории о тюрьме и арестантских понятиях оттолкнут Нину от него? Напугают. Все-таки он не первый год живет на этом свете и прекрасно понимает, как девушки вроде Нины относятся к простым пацанам типа него самого. Разве ей объяснишь, что это не он такой, а жизнь такая? Она глупая, хоть и говорит умно́. Для нее жизнь по понятиям – это быдлятство, как они все любят сейчас говорить. Нет, слишком велик риск потерять ее. И так уже лишнего наговорил. Чудо, что она вообще еще не ушла после его выходки.

– Да неважно, в общем, – выдохнул он.

Нина понимающе кивнула и поднесла к губам чашку кофе.

Мимо прошел официант, неся поднос с двумя бутылками пива и какой-то закуской. Он остановился у дальнего столика. Получив свой заказ, двое мужчин глухо чокнулись бутылками.

Нина поглядела в их сторону и, улыбнувшись, вдруг предложила:

– Может, по пивку?

– По пивку? – оживился Токарь. – А че бы и нет!

Эта девочка нравилась ему все больше и больше. Мало того, что она покорно снесла его оскорбления и к тому же признала себя виноватой, так еще и нашла способ разрядить обстановку. Ай да умница, ай да золотце!

Он махнул официанту.

– Ой-ей, длинный! Принеси-ка нам пару «Хайнекенов»! Давай-давай, любезный, шевели булочками!

«А для вас я никто, как и вы для меня…» – с натужным хрипом запел телефон Токаря, лежавший на краю стола. Он скосил глаза на дисплей. Там высвечивалась фотография мужчины с болезненными тенями вокруг глаз и лихорадочным взглядом. Под фотографией моргала надпись: «Братка».

– Я ща, – сказал Токарь, вставая из-за стола. Взял телефон, вышел на улицу и только тогда ответил на звонок.

Глава 5

– Да, братан, здор-о́во… пожрать заехал… че?.. ну, думаю, через часа два – два с половиной буду на месте… Винстон, ты меня совсем за дебила держишь? Помню я все: приехал, осмотрелся, хуе-мое, короче, не учи папу любить маму. Скажи лучше, когда сам подтянешься?.. Понял. Ты выяснил номер и марку?.. Хорошо. Ладно, давай, мочим разбег.

Токарь положил трубку и записал в блокноте телефона: «Черный «МАН» Н-142-ТУ». Убрав телефон в карман, он посмотрел сквозь грязное оконное стекло кафешки на Нину. Девушка с аппетитом уплетала десерт. Словно почувствовав на себе взгляд Токаря, она посмотрела в окно. Они встретились глазами. Широко улыбнувшись, Нина помахала Токарю рукой. Невозможная белизна ее зубов ослепляла даже сквозь толстый слой оконной пыли.

Токарь рассеянно улыбнулся в ответ. Он смотрел на Нину и в этот момент испытывал целый вихрь чуждых ему чувств: нежность, волнение и какое-то совсем смутное чувство. Страх потерять Ее. И как только Токарь об этом подумал, он вновь вспомнил истинную цель своей поездки.

Он отвернулся.

Дорожное полотно дрожало у линии горизонта в утреннем мареве.

Токарь думал о том, как сказать Нине, что им придется провести эти выходные в каком-то придорожном клоповнике. Ведь они почти не знакомы. Что, если такая перспектива ее напугает? Хотя вряд ли. До сих пор казалось, что она готова ехать с ним куда угодно, не задавая никаких вопросов.

Токарь вспомнил, как вчера провожал Нину до дома и, сам того не ожидая, внезапно спросил ее: «Хочешь, мы завтра же поедем с тобой на юг, к морю?» Она взяла его руку в свои ладони. Задумалась на какое-то мгновение. Прикоснулась губами к его пальцам. «Хочу», – сказала она шепотом.

Странная она. То руки ему целует, то ни с того ни с сего эти руки пытается цапнуть. Вот как только что. Что это было? Вела себя как стервозная сучка. А через минуту уже сама извинялась. Хотя последнее-то как раз понятно. У Токаря часто просят прощения, когда он в гневе.

А может, она это вовсе и не со зла говорила? Да, скорее всего. С какого ляха ей на него злиться? Че он такого сделал? Ничего. Просто у молодежи сейчас так принято. Они друг друга на хуях таскают, и это у них считается нормальным. Приколы у них такие. Даже слово какое-то дебильное для этого есть. Что-то с орками связано. Или гоблинами.

В общем, черт их разберет, это поколение. Особенно баб. Токарь никогда не умел их понимать.

Медленно и рассеянно взгляд его проскользил между столиками уличного кафе; переплыл на трассу, на припаркованные машины, посеревшие от дорожной пыли, на чернеющие вдалеке крыши дачных домиков; перетек на высоковольтные провода, провисающие над вбитыми вкривь и вкось вдоль трассы столбами, на бездомных дворняг, вымаливающих объедки у таджика-шашлычника, и, наконец, снова вернулся к замызганному окошку убогого кафе.

Токарь встряхнул головой, как это делают, когда стараются собраться с мыслями, и развернулся ко входу. Открывая дверь, он решил:

«Надо поговорить с ней раньше, чем мы доберемся до этой сраной ночлежки».

Нина с наслаждением потягивала пиво, когда Токарь вернулся. В руках она вертела неприкуренную сигарету.

– Нина, – начал Токарь, протянув к девушке «Зиппо», – километров через триста гостиница будет. Нам придется провести в ней выходные.

Взглянув на него, она слегка улыбнулась и чуть заметно кивнула. В этих еле уловимых движениях отражались одновременно покорность и страсть, безграничная нежность и дьявольская похоть, любовь и вожделение. Она поняла его неправильно, но не воспротивилась, а приняла это как должное. Больше, чем приняла: на мгновение, глядя в ее большие темно-зеленые глаза, Токарю показалось, что она только и ждала этого. Невыносимо сладкая тяжесть внизу живота спутала его мысли. В горле пересохло. Он открутил пивную крышку и одним глотком влил в себя треть бутылки.

– Ну… э-э… нам ведь в любом случае нужно где-то переночевать. А заодно я встречусь там кое с кем… с другом.

– Ты не говорил, что с нами будет еще кто-то, – Нина вопросительно подняла брови. – Я думала, мы едем в Сочи вдвоем.

– Так оно и есть, золотце. Мой кореш, ну, мой друг, с нами и не поедет. Просто у нас там дельце одно есть, как раз в тех краях. Работенки на полдня, а потом разбежимся.

Он залпом допил пиво, кинул на стол пятитысячную купюру и придавил ее пустой бутылкой.

– Зато после этого у нас с тобой будет просто до херища таких вот бумажек. – Токарь постучал пальцем по банкноте. Подумав, весело хохотнул и добавил:

– Только зеленых.

Он ожидал, что Нина сейчас начнет его расспрашивать, что да как, он даже успел уже придумать более или менее правдоподобную историю о том, что, дескать, есть у него неподалеку от той гостиницы домик загородный или лучше коттедж, который он и намеревается продать своему приятелю… но Нина так ничего и не спросила. Лишь еще раз кивнула.

– Ну что, тогда едем?

– Едем.

Они встали из-за стола.

– Эй, шланг! – весело крикнул Токарь официанту. – Сдачу себе оставь. Купишь че-нить, я не знаю, штаны, что ли, новые.

И, довольный своим щедрым жестом, подумал: «Да похер, не жалко. Пусть моя девочка не думает, что я какой-нибудь нищий чертила».

Официант машинально посмотрел на свои джинсы.

Выходя из кафе, Нина пропустила Токаря вперед и незаметно для него повернулась к официанту. Парень с оскорбленным видом смотрел им вслед.

– Извините, – беззвучно произнесла она одними губами и вышла.

* * *

Это снова я. Не удивляйтесь. И не злитесь за то, что отрываю вас от повествования. Мне неудобно за это, но я буду делать так и впредь. Потому что мне надо с кем-то поговорить. Разговоры, они успокаивают. Теплые, дружеские разговоры. Я и забыл, что это такое.

Я знаю все, что произойдет в книге дальше. В конце концов, ведь именно я рассказал эту историю автору романа, который вы сейчас держите в руках. Но от этого знания мне ничуть не легче. Скорее наоборот.

Когда вы перелистнете последнюю страницу и вспомните о том, что я только что сказал, у вас наверняка появится вполне закономерный вопрос, откуда я это мог знать. Все просто: моя болтовня – это художественная интерпретация автором моей истории; то, как он ее смог прочувствовать. Стилистический прием – вот кто я такой.

Я сказал, что мне известно, чем закончится эта книга. Но вы же понимаете, что я не могу вам этого рассказать. Я своего рода всего лишь флешбэк. От событий, о которых вы читаете, меня отделяет временная пропасть в четыре года. Не будем зарываться, флешбэки не должны рассказывать о будущем.

Но зато я могу рассказать вам о прошлом. Своем, разумеется, прошлом.

Глава 6

Машина летела со скоростью в сто сорок километров.

Вальяжно развалившись в водительском кресле, Токарь изредка незаметным движением, одним пальцем корректировал положение руля. Черная и гладкая, как новая сковородка, трасса М4 расслабляла до сонной зевоты. Скучно это – ехать на новой машине по идеально ровной дороге.

С тяжелыми веками Токарь смотрел вперед на усыпляющее мельтешение дорожной разметки. Он широко зевнул и сонно перевел взгляд на уходящий в бесконечность хвойный лес по левой стороне дороги.

Природу Токарь любил, лишь когда она была недосягаемо далеко, когда его окружали бетонные стены лагерного барака. Вот тогда он, как и большинство заключенных, мечтал о «домике в деревне». И чтобы рядом – озеро. И обязательно рыбацкая лодка.

Отгороженный от всего мира колючей проволокой, Токарь представлял себе, как ранним утром выходит на крыльцо, сладко потягивается, выпивает стакан парного молока, может быть, делает зарядку. Потом берет свою удочку и идет отвязывать лодку. На ней он выплывает на середину маленького озера и до обеда ловит карпов. Токарь много раз рисовал эту картину в своем воображении, причем фантазии его никогда не заходили дальше ловли рыбы. Он попросту не знал, что еще можно делать в деревне.

Но как только он оказывался на свободе, то тут же забывал и о домике, и о лодке, и о прочей крестьянской идиллии, с головой окунаясь в героиновое веселье городской жизни.

Да и всплывали эти деревенские образы в фантазиях Токаря все реже.

Он уже давно относился к лагерям и тюрьмам как к родному дому. И когда его в очередной раз хватали за жабры и волокли через обвинения, суды, этапы в лагеря, он не испытывал ни малейшего страха. Скорее наоборот. В определенной степени он радовался, предвкушал встречу со старыми знакомыми, корешами. Среди простых зэков он был богом. Он был блатным. Он был одним из тех, кто управлял тем закрытым от внешнего мира государством. Он, а не менты. Чего ему бояться? О чем тосковать? Здесь все было по понятным ему законам. И эти законы существовали во благо Токаря и ему подобных. Тут восхищенно заглядывали ему в рот; тут вставали по стойке смирно, как сурикаты, когда он входил в камеру, тут ползали на карачках животные, петухи, не-люди, боясь пересечься с ним взглядом, хотя Токарь никогда не доходил до того, чтобы издеваться над ними совсем уж без повода, – справедливый правитель не беспределит; тут были огромные деньги, когда к нему в лапы попадал жирный «кошель» – какой-нибудь барыга, набитый деньгами и трусостью. «Казнить нельзя помиловать» – тутон ставил запятые.

Токарь не скучал по тюрьме. Но и не горевал, когда возвращался в нее.

Фантазии о собственном райском уголке на воле спасают психику зэка только в первый срок. На второй они блекнут. На третий в них уже нет необходимости. Расставание со свободой становится обыденным делом. Ты без истерик уходишь из одного мира и спокойно входишь в другой. Твои мысли о воле становятся прагматичными: как распорядиться нахапанными у перепуганных барыг деньгами, кого из знакомых отправить к маме передвинуть шкаф. Как проследить за женой, чтобы не блядовала, и прочее.

Так что Токарю уже давно было наплевать на этот домик в деревне. Все это для тех, кто не может спокойно жить взаперти.

О футболе, как правило, мечтают инвалиды в колясках. Но если они снова начинали ходить, футбол посылался в задницу.

Токарь инвалидом не был. Ноги его легко носили по лагерным прогулочным дворикам.

По левой стороне, вдалеке, замаячило унылое дачное общество. Даже само название – дачное общество – вгоняло Токаря в тоску и скуку. Че там делать, в этом обществе? Там и карпов-то нет. Там ничего нет. Там нечем поживиться. Даже если собрать всех дачников вместе и вывернуть их наизнанку, сколько он поимеет? Пару десятков тысяч?

Другое дело – крупные города. Рай для бандита. Ежедневно в них совершаются сотни преступлений. Менты завалены работой по самое горло. Грабь – не хочу. И хрена кто тебя найдет в таком бедламе. В мегаполисах всем на все насрать, кроме себя. Люди светят своимикотлами, портмоне, кредитками, и им даже в голову не приходит, что Токарь уже их отсканировал и наметил в жертвы. Главное – избегать сто пятой, сто одиннадцатой, сто шестьдесят второй.Кража или, на худой конец, ограбление. Токарь старался сводить риски к максимум пятилетнему заключению.

А хоть бы исто пятая.

Шесть лет назад Токарь по пьяни завалил какого-то дерзкого патлатого уебка-байкера. Во дворе собственного дома. Бросил его труп в кусты, за гаражи. Шатаясь, как смог, оттер его от своих пальчиков. Мотоцикл в тот же вечер скинул знакомому перекупу. Потом закутил у каких-то шалав и через два дня вернулся домой.

И что?

А ничего.

Байкера нашли только тогда, когда он уже смердел так, что к гаражам подойти было нельзя.

Нашли. Увезли. Может быть, даже кого-нибудь посадили.

Но не Токаря.

Да, Токарь любил города. Любил ощущать их ночную лихорадку. Рестораны, девочки, наркотики, удачный гоп-стоп и снова рестораны… Настоящая жизнь. Нескончаемый праздник. Если, конечно, не считать легавские облавы.

Мысль о полиции заставила Токаря поморщиться, будто он проглотил лимон.

Как бы ему хотелось, чтобы предстоящая акция (это слово казалось Токарю более стильным, чем какой-нибудь обрыдлый «налет» или сопливое «ограбление») проходила в Москве или в том же Сочи, да в каком угодно городе, лишь бы не у гостиницы, в которую они сейчас ехали. Не нужно быть гением или иметь такой криминальный опыт, как у Токаря, чтобы понимать, насколько это рискованно – работать у всех на виду, к тому же средь бела дня. Любой школьник знает: акции следует проводить по ночам, и не абы где, а в бетонных лабиринтах огромного города, с миллионами копошащихся в нем людишек.

Правда, этот раз вроде как должен быть исключением. Винстон правильно рассудил, бояться нечего: хитрожопыеромалэ не побегут в полицию. Они же не идиоты. Что они там скажут? «Помогите, нас ограбили. Украли несколько ящиков яблок, напичканных чистейшим героином!» Смешно. К ментам они, конечно же, не пойдут. Более того, даже если мусоров вызовет кто-то другой, например какой-нибудь придурок-свидетель с гражданским долгом вместо мозгов, то даже в этом случае барыжки с пеной у рта будут открещиваться: «Какое ограбление, начальник, э-э, что ты?! Просто друзья так пошутили!» Да, сраное государство сильно завинтило гайки: теперь уже не нужно заявления от потерпевшего, чтобы тебе скрутили ласты. Достаточно самого факта преступления. Но если нет заявления, а сам факт не очевиден, кто будет шибко разбираться? Уж точно не мусора.

Так что…

«Все будет тип-топ, все будет чики-пуки», – скривив рот в ухмылке, резюмировал про себя Токарь.

Глава 7

Мы считаем, что мы бессмертны. Если выразиться точнее – мы всегда думаем, что смерть настигнет нас еще очень не скоро. Мы думаем так, даже когда возраст наш перевалит за седьмой десяток. Нам невозможно представить себя мертвыми, и поэтому мы бессмертны в собственных глазах. Не бог весть какая мудрость, я знаю. Пошлая и не совсем верная. Но ведь суть от этого не меняется. Мы отказываемся верить в собственную смерть. Она всегда для нас неожиданность.

Почти всегда.

А вот еще большая банальность: «Свои страхи нужно перебарывать».

Так я сказала Герману.

Просто ляпнула, когда мы пили белое дешевое вино на заднем дворе музыкального колледжа имени Мурова, в котором вместе учились. В тот вечер было прохладно, и я бы предпочла красное. Мы были пьяные и влюбленные. Студенты второго курса. Нам нет и двадцати.

«Свои страхи нужно перебарывать».

Я боюсь скорости.

«Маленькая моя, есть склоны для начинающих».

Мы пьем из пластиковых стаканчиков на брудершафт, потому что нам приятно находить повод для поцелуев. Нам нравится поднимать пафосные тосты, признаваться друг другу в любви. Нам девятнадцать.

Если ты боишься высоты – поднимись на четыре тысячи метров с парашютом за спиной.

Лично я боюсь скорости.

Мы познакомились на первом курсе. Уже тогда Герман играл в рок-группе на ударных. Он драммер от Бога. Обучение давалось ему легко. По крайней мере, если сравнивать со мной. Он взял в руки палочки еще задолго до того, как подал документы в колледж. Смешно слушать записи их первых «хитов», записанных на диктофон телефона во время игры на репетиционной точке. Прямая «бочка», кривые, сбивающиеся с такта, долбания по «рабочему». И все же это уровень как минимум второкурсника. А к тому времени, как он поступил, он мог заткнуть за пояс выскочек с четвертого. Собственно, благодаря этому мы и подружились. Мне нужен был кто-то, кто смог бы меня натаскать на практике. Я рвалась жить. Мне не терпелось собрать свою команду. Сколько себя помню, я мечтала стать барабанщицей. Теория и обучение в колледже – это конечно хорошо, и бросать учебу я не планировала, но и терять времени мне не хотелось.

Так мы говорим, когда рассказываем о том, как мы познакомились. На самом деле все немного иначе. Мне действительно хотелось найти себе преподавателя для дополнительных занятий. И пускай Герман был выше меня на голову по уровню мастерства (если вообще можно говорить о каком-то мастерстве, когда речь идет о первокурсниках), все же на роль учителя он не тянул. Но именно он стал моим «Учителем». А я – его единственной «ученицей». Нам хотелось проводить вечера вместе, и это был замечательный повод.

Мы оставались после занятий и терзали старую, прошедшую через тысячи барабанных палочек учеников ударную установку, пока нас не выгоняли.

Он красив. Он знает это. И тем забавней было наблюдать, как он робел передо мной в первую неделю нашего знакомства.

Свои страхи нужно перебарывать.

Я сижу перед инструментом. Сжимаю обмотанные изолентой барабанные палочки. Герман сидит за мной, прижавшись вплотную. Спиной я чувствую, как колотится его сердце. Ощущаю его дыхание на своей шее. Он рассказывает мне о Ките Муне, о Билле Уорде, Роджере Тейлоре. Нет, он не решится. И это прекрасно. Герману не составит труда уложить в постель любую с нашего потока, но сейчас он робеет, хотя я вижу, что он хочет того же, чего и я. Влюбленность превращает самоуверенных красавцев в нерешительных мальчиков. Он берет мою кисть в свою ладонь и показывает, как нужно извлекать чистый звук из открытого хай-хэта. Уорду было бы стыдно за нас. Наши руки слегка трясутся. Звук выходит отвратительный.

Страхи нужно преодолевать.

Я поворачиваюсь к Герману вполоборота. Уорд смущенно и понимающе улыбается, оставляет нас вдвоем.

Говорят, первый поцелуй остается в памяти навсегда. Я его почти не помню. Но до конца дней своих буду помнить наш первый поцелуй с Германом.

* * *

Смятая пустая пачка из-под сигарет вылетела в окно и угодила под колеса едущего сзади «уазика».

Токарь с тоской повертел в руках последнюю сигарету и вставил в рот. Прикурив, он взглянул на Нину. Она сидела рядом и уже битых десять минут что-то искала в недрах своей сумочки.

– Да вытряхни ты свое барахло на заднее сиденье, – посоветовал Токарь.

– Нашла уже.

Девушка извлекла из сумки крохотную флешку размером с ноготь.

– Ты не против, если я включу музыку?

Токарь пожал плечами.

– Да ради бога.

Подключив свой смартфон через блютус к машине и выбрав композицию, Нина нажала на «плей».

Полуэлектронные басы заиграли вступление.

– Это «Касабиан», – пояснила Нина.

Токарь поморщился.

– Рок? Я, если по-чесноку, такое не слушаю.

– Выключить?

– Да нет, слушай на здоровье.

Отыграв вступление, неизвестные Токарю музыканты перешли к куплету. К ритм-секции ударных и бас-гитары прибавился дерзкий вокал Тома Мейгана:

One, take control of me
You're messing with the enemy
Said it's two, it's another trick
Messin' with my mind, I wake up…

Нина закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Пальцами начала легонько постукивать по коленям в такт музыке; губы синхронно с певцом нашептывали слова куплета. Она знала текст наизусть.

– Это хорошая музыка, – сказала Нина, не поворачивая к Токарю головы и не открывая глаз, – я на ней выросла. «Мьюз», «Колдплей», «Радиохед», «Касабиан»… наши так не умеют. Или не хотят. Да нет, наверное, все-таки хотят. Просто ни черта не получается.

Токарь с сомнением на нее покосился.

– Ну, не знаю. Не слушаю я такое. Песня должна быть со смыслом. Жизненная. Наговицын там, Круг, «Лесоповал»… чтоб за душу цепляла, понимаешь?

Улыбнувшись, Нина как-то странно на него посмотрела.

– А как у тебя с английским, милый?

– Не понял?

– Ну, насколько хорошо ты знаешь английский язык?

– Я его вообще ни хрена не знаю, – выпалил Токарь простодушно.

– Тогда почему ты решил, что в этих песнях, – Нина кивнула на магнитолу, – нет смысла?

– Ну, может, и есть. Только какой? Слов-то я не понимаю.

– А разве обязательно понимать слова?

– Ясен пень! – удивился Токарь вопросу. – А как же!

– Музыка, – сказала Нина, – это в первую очередь экспрессия. Эмоции. Она должна воздействовать на человека на психоэмоциональном уровне, понимаешь?

– Нет, – честно ответил Токарь.

Нина устало вздохнула.

– Салюты. Ты любишь салюты?

– При чем тут салюты? Какие еще салюты? На Новый год которые пускают, что ли?

– Да, блин, фейерверки, обычные фейерверки!

– Ну, люблю.

– Вот, – Нина подняла вверх указательный палец. – А за что ты их любишь? Чем они тебе нравятся?

– Че за вопросы? Я вообще не въезжаю. Потому что они красивые, епта, че тут непонятного?

Нина кивнула.

– Красивые, – повторила она и победоносно улыбнулась. – То же самое и с песнями. Совсем необязательно понимать слова, чтобы наслаждаться красотой музыки. Скорее, даже наоборот: восприятие песни намного чище, когда слушателя не отвлекает необходимость вдумываться в смысл текста. Незнание языка стимулирует воображение. В этом и состоит искусство музыки: передать эмоции посредством звуков, оставляя простор для субъективного восприятия. И с этой точки зрения не существует никакой разницы между музыкальными произведениями без вокальной партии, будь то классика или клубная электроника, и песнями, потому как вокал – это такой же музыкальный инструмент, как и, скажем, балалайка.

Нина вытащила изо рта Токаря сигарету, сделала пару коротких затяжек и вернула обратно.

– И с живописью все примерно так же, – продолжала она, выпустив через ноздри две тонкие струйки дыма. – Классика есть классика, и как ее воспринимать, знает каждый. Хотя бы приблизительно. А вот как смотреть на полотна Гогена или Лотрека? Я уже не говорю о Кандинском.

Токарь откашлялся.

– Мне эти фамилии ни черта не говорят, но я так понял, речь о какой-то мазне?

– Ну типа того, – весело рассмеявшись, сказала Нина, – мазня. Но ка́к воспринимать ее, если ни фига непонятно?

– Да никак. Мазня – она и в Африке мазня. С дебилов капусту стригут, вот и все.

– Ошибаешься, – Нина помотала головой. – Снобизм не смог бы просуществовать так долго, да еще и занять почетное место в мире искусства.

Токарь отмахнулся.

– Ай, да дерьмо это все собачье. Напридумывали кучу красивых слов, чтобы оправдать свое неумение рисовать, а вы рты и раскрыли.

– Согласна. Всевозможных стилей – как у дурака фантиков, и порой многие из них оказываются пустышками. И ослиным хером «творили», и собственной спермой…

– Фу, блять.

– …Но я говорила в общем, о классической и беспредметной, абстрактной живописи. В чем красота Данаи, понятно и пэтэушнику. А вот в чем великолепие картин того же Клайна?

– Ты о каких-то каракулях, да?

Нина весело кивнула.

– Да.

– В душе́ не ебу.

– Да очень даже просто: смотри и получай наслаждение от гармоничного распределения цветовых пятен. Видишь, мы опять вернулись к фейерверкам. Салют завораживает тем, что окрашивает черное небо десятками ярких цветов. И опять же, тут тебе и музыка. Ведь беззвучные разноцветные сполохи в ночном небе выглядят не так эффектно, нежели когда слышно грохот разрывающихся петард. БА-БАХ! И этот «БА-БАХ» в таком контексте – самая что ни на есть музыка!

Глаза девушки горели. Она по-турецки уселась на сиденье и всем телом повернулась к Токарю.

– Фейерверк радует твои глаза и уши, и ты не ищешь в нем никакого смысла. Ты просто получаешь удовольствие от созерцания, усиленного музыкой взрывов. То же и с абстракционизмом. Правда, там восприятие только лишь через зрение.

– Хуйнуть в холст ведро краски и я могу, хе-хе, – перебив Нину, пошутил Токарь, однако она не засмеялась. Напротив, лицо девушки стало серьезным. Возбуждение в глазах сменилось разочарованием, а следом и ледяным безразличием. Она скинула ноги на пол, развернулась к лобовому стеклу и, глядя вперед, сухо закончила:

– Ни хрена ты не можешь. Чтобы «хуйнуть» в холст ведро краски и при этом получить шедевр, нужна профессиональная база, огромный багаж технических навыков художника. А у тебя получится просто… клякса. И вообще мы отвлеклись. Мы говорили о музыке. И все, что я хотела сказать, это то, что зачастую перевод на фиг не нужен. Миллионы людей ходят в театры на итальянскую оперу, ни слова не понимая по-итальянски, и получают при этом огромное удовольствие. А если тебе так уж важны слова, читай поэзию. Она для того и придумана.

– Слушай, ты че злишься-то? – Токарь раздраженно зыркнул на Нину. В случаях, когда женщины начинали показывать ему свой характер, он всегда предпочитал контратаковать. – Че я такого сказал? Вот ты такая умная, сейчас втирала мне всю эту бодягу, мол, слова неважны, слова неважны, – а может быть, они нас на хуй посылают в своих песнях, а мы и радуемся.

– Кто посылает? – опешила Нина.

– Да америкосы твои.

Он снова поглядел на Нину и мгновенно нахмурился: опять этот взгляд. Опять она смотрела на него так, словно… презирала?

Затянувшееся молчание нарушил, перекрывая музыку, звонкий смех Нины. «Бля!» – выругался про себя Токарь, по-детски вздрогнув от неожиданности.

– Че ржешь?

– А знаешь, может, ты и прав! Я как-то совсем позабыла об этом, ха-ха-ха!

Все еще смеясь, Нина выкрутила громкость на максимум, когда Мэтью Беллами ударился в гитарное соло, сняла кроссовки и закинула ноги на широкую приборную панель внедорожника. Усевшись таким образом, она отвернулась к окну.

И сразу же умолк ее добродушный смех.

Чувство брезгливости и отвращения накрыло ее волной.

Глава 8

Нина пыталась взять себя в руки. Она разглядывала крошечные фигурки дачников, орудовавших на своих участках лопатами и поливочными шлангами. Некоторые из них просто загорали в шезлонгах, обмотав головы марлей. Иногда движения дачников попадали точно в ритм музыки, и тогда Нине казалось, что она смотрит какой-то чудной видеоклип.

Природа действовала на Нину успокаивающе. Ее просторы дарили чувство настоящей свободы. Как и Токарь, Нина росла в душной квартире мегаполиса и, как все горожане, выбиралась за город лишь на короткое время, на пикник или с палатками на озеро. Но каждая такая поездка надолго оставалась в ее памяти приятным воспоминанием. Выезжая с компанией куда-то за город, Нина старалась отыскать там поле. Такое, чтобы, куда ни повернись, взгляд упирался бы в горизонт, а над головой висело бесконечное небо, низкое, рукой можно достать. Друзья давно привыкли к этим ее исчезновениям посреди совместного отдыха, когда она брала с собой пластиковый стаканчик с пивом, сигареты, немного закуски и уходила, чтобы устроить свой собственный пикник в центре вселенной.

И в такие минуты она ощущала мистическое единение с чем-то, что было за гранью обычной, земной красоты; проникалась его величием, пропускала через себя. Лежала, утонув, в душистой траве и ждала наступления темноты, ждала, когда на небе проявится звездная россыпь. Она смотрела в космос часами, и иногда, бывало, даже засыпала до самого рассвета.

Умиротворение. Вот что она испытывала в такие моменты.

Нина зажмурилась и мысленно перенеслась в центр огромного поля, под купол низкого неба.

«Касабиан» сменился квартетом группы «Кин», затем заиграла «Зэ Промес» в исполнении Криса Корнелла, а Нина все сидела с закрытыми глазами, представляя себя лежащей в густой траве, в бесконечном пространстве миллионов галактик.

И лишь когда Токарь переключил магнитолу на радио «Шансон», Нина вернулась в машину. Вместо Криса Корнелла из динамиков на весь салон кто-то кричал прокуренным голосом о мусора́х и о счастливом детстве на малолетке, но это было уже неважно. Нина успокоилась. Она снова стала такой, какой ее должен был видеть Токарь.

Поселок остался позади, и теперь по обеим сторонам трассы золотистым ворсом потянулись луга пшеницы. Они уходили вдаль до самого горизонта, и там сливались с бледно-голубым небом.

Широко улыбнувшись, Нина резко повернула голову к Токарю и спросила:

– А у тебя осталось еще?

Токарь не сразу понял, о чем идет речь, а сообразив, коротко и весело ухмыльнулся.

Этим утром, когда они закончили собирать все необходимые для путешествия вещи, Нина совершенно неожиданно предложила… покурить травку. «В наших жизнях, милый, происходит смена вех, – кажется, так она выразилась, – и было бы здорово отметить это событие». «Чего тебе плеснуть?» – поинтересовался Токарь, открывая небольшой бар, в котором стояли несколько бутылок разной крепости напитков. «Нет, я не об алкоголе». Она заговорщицки прищурилась, а когда Токарь понимающе осклабился, закончила фразу: «Скрути нам косячок». Причем Нина сказала это таким тоном, словно была уверена в том, что у Токаря непременно должно быть с собой хотя бы немного марихуаны или, по крайней мере, он может достать ее в кратчайшие сроки.

И она не ошиблась.

Токарь слегка сбросил скорость.

– В бардачке пошарься, – сказал он.

Нина, скинув ноги с панели и подобрав их под себя, открыла бардачок. Под грудой разного бумажного хлама она нашла то, что искала – трубку и прозрачный пакетик с марихуаной.

«Ловко», – подумал Токарь, искоса любуясь тем, как аккуратно и быстро Нина набивала трубку.

– Подай зажигалку.

Девушка поднесла огонь к трубке и, обхватив губами мундштук, сделала глубокий вдох. Темно-зеленая трава вспыхнула рубином. Глаза Нины заблестели, и Токарь готов был дать голову на отсечение, что увидел, как в них отразилась матово-черная гладь дороги. В секунду зрачки ее расширились, скрыв почти всю радужную оболочку. Нина свернула губы трубочкой. Столбик плотного сизого дыма разбился об лобовое стекло, расползся по его поверхности. Пространство машины заполнилось густым туманом и едким запахом тлеющего чая.

Еще раз вобрав в себя дым, но не затянувшись, Нина придвинулась к Токарю вплотную и медленно выпустила тонкую прозрачно-синеватую струйку дыма в его приоткрытый рот.

Дым привычно обжег легкие.

Они повторили во второй раз: сперва Нина, следом Токарь.

Токарь крепче ухватился за руль.

Постепенно тоскливый экстерьер за тонированными стеклами начал преображаться, обретая привлекательность сюрреалистической сказки. Это были не зрительные галлюцинации. Чтобы их вызвать, Токарю требовались куда более сильные стимуляторы. Нет, это было его одурманенное воображение, мощная волна наркотической эйфории, из-за которой все вокруг всегда становится привлекательным, немного нереальным, цвета – насыщенней, и в простых звуках слышится красивая мелодия.

Токарь расплылся в глупой беззаботной улыбке. Трезвости ума вполне хватало для того, чтобы не забывать о дороге, поэтому он перестал пялиться в боковое окно и сосредоточился на черной ленте трассы. Белые разметочные полосы потихоньку стали замедлять свой бег. Теперь они заползали под железное брюхо машины с черепашьей скоростью. Так медленно, будто «Патрол» ехал не больше десяти километров в час. Заторможенно моргнув, Токарь опустил глаза на спидометр.

Сто пятнадцать.

Он придавил педаль газа. Стрелка на спидометре рывком перескочила на отметку в сто двадцать пять, но чертовы полоски и не думали ускоряться. Продолжать Токарь не стал. Не такой он дурак, чтобы купиться на коварство этой забойной травки.

Нина смотрела в боковое окно со своей стороны. Ее руки покоились на коленях, сжимая зажигалку и погасшую трубку. Голову откинула на широкий кожаный подголовник.

– Палитра Сислея, – сказала она ровным, отрешенным голосом, чуть низким, с сексуальной хрипотцой.

– А?

– Зелень деревьев, прозрачная голубизна неба, бежево-желтая глина и песок обочины, а солнце – ослепительный кадмий. Любимые цвета художника Сислея.

– Хе-хе.

– Ты чего?

– Сислей. Смешная фамилия.

– Да уж, обхохочешься, – Нина поморщилась, кисло посмотрела на магнитолу и опять включила свой плей-лист. Блатные песни никак не ассоциировались у нее с художником-импрессионистом.

Они умолкли, погрузившись каждый в свои пьяные мысли. Остекленелые глаза Токаря смотрели прямо перед собой, на дорогу.

– Си-и-сь-л-е-ей, – проговорил он с такой интонацией, с какой обычно говорят люди в фильмах, когда изображают, будто они под гипнозом или заколдованы.

Нина хмыкнула, затем еще раз, потом она стала мелко смеяться, все громче и громче, и наконец закатилась настоящим хохотом. Она хохотала как сумасшедшая, и от этого ее безумного гогота Токарю сделалось не по себе. Противный холодок пробежал по его телу. Впрочем, он тут же нашел этому объяснение: травка. От нее часто «садишься на измену».

* * *

Я обещал рассказать вам о своем прошлом.

Наверное, мне стоило бы начать с того, как я здесь оказался. Я не о карцере. Я о том, как я попал в тюрьму. Но вы уж меня извините, как раз об этом я совсем не хочу говорить. Не потому что я совершил что-то постыдное или какое-то зверство, о котором мне теперь страшно вспоминать. По крайней мере, я так не считаю. Я сделал то, что должен был сделать. Ради нее. Будь у меня возможность вернуть время вспять, я бы поступил так еще раз. Да, поступил бы!

Я не хочу об этом говорить, потому что мне тяжело это делать. И хватит.

Сейчас, спустя четыре года, я снова чувствую вкус жизни. В окружении серых стен, серых лиц, моя туалеты. В дерьме. В боли. Я все же чувствую ее вкус. Но так было не всегда.

Забавно. Теперь моя жизнь висит на волоске, и я пытаюсь за этот сраный волосок ухватиться. Все-таки мы жизнелюбивые животные, а остальное – лишь громкие слова. Подыхать не хочется, несмотря ни на что. Даже когда кажется, что продолжать жить не имеет смысла, инстинкты говорят нам об обратном. Без нее мне жить не хотелось. Сопли, сопли, розовые сопли. Но именно так я себя и чувствовал. И, признаться, в сущности, мало что изменилось.

Что-то не выходит у нас с вами общение. Хреновый я собеседник, признаю.

Я хотел стать музыкантом. Играть на ударных. Все говорили, что у меня талант; что меня ждет головокружительная карьера. И все ошиблись. Я могу вам сказать с абсолютной уверенностью, что меня ждет. Долгая и мучительная смерть, если я не решусь сделать то, что задумал. Меня забьют, как собаку. Ногами, обломками прикроватных тумбочек, металлическими трубами – чем придется.

И когда я говорю, что меня убьют, я отнюдь не преувеличиваю.

Глава 9

Черный «Патрол» слегка притормозил перед дорожным указателем и сразу же рванул вперед, набирая прежнюю скорость.

– Как твоя нога? – Токарь глянул на эластичный бинт, туго обтягивающий левую лодыжку Нины.

Девушка покрутила ступней из стороны в сторону, прислушиваясь к ощущениям.

– Ничего, почти прошла. Думаю, бинт уже не нужен.

Она снова закинула ноги на приборную панель, дотянулась до повязки, размотала ее и, не глядя, швырнула на заднее сиденье. Какое-то время Нина молча разглядывала свои голые ступни, словно видела их впервые.

– Нет ничего красивее стройных женских ножек, облаченных в роскошные итальянские туфли на высоких шпильках, – она изящно провела большим пальцем ноги по лобовому стеклу, рисуя невидимые зигзаги, – но я так и не научилась их носить.

Она вздохнула и как-то виновато взглянула на Токаря.

– А я думал, все тел… девушки умеют это делать, – сказал Токарь, выходя на обгон семейного минивэна.

Нина снисходительно усмехнулась.

– Ну да. А каждый мужик может без труда перебрать двигатель или автомат Калашникова. Глупости. На ютьюбе полно роликов как раз о таких «королевах подиумов». Посмотри, и ты поймешь, что далеко не каждая женщина умеет ходить на высоких каблуках. Потому что это ни черта не так просто, как вы, мужики, думаете. И вернись, пожалуйста, на свою полосу, милый, пока мы не поцеловались вон с тем грузовиком.

– Опа! – спохватился Токарь, спешно забирая вправо.

Протяжно сигналя, грузовик пронесся в каком-то метре от их машины.

Токарь посмотрел на Нину и восторженно покачал головой: она была совершенно спокойна. Мурлыкала себе под нос слова песни, поводя в такт плечами. Она двигалась просто и вместе с тем так эротично, что Токарю стоило больших усилий еще раз не потерять контроль над дорогой. Выкуренная травка удваивала возбуждение. Его ладони вспотели.

Игриво поглядывая на Токаря, Нина провела кончиком языка по своим белоснежным зубам. Потянулась к магнитоле. Переключила подряд несколько песен. Ненадолго задержалась на одной, затем переключила еще раз и остановилась.

«Kar-ma-po-lice», – затянул Том Йорк, когда Нина коснулась губами уха Токаря и прошептала:

– Эта песня сносит мне крышу, милый.

Глава 10

Она провела языком по его уху. Легонько прикусила мочку. Опустилась ниже. Поцеловала шею. Медленно задрала его футболку. Когда Нина дотронулась губами до его соска, Токарь на секунду потерял управление. Машину дернуло в сторону. Это развеселило Нину. Хихикнув, она опустилась еще ниже. Поцеловала живот. Двумя пальцами оттянула резинку его спортивных штанов. Через трусы провела языком по набухшему члену.

Когда она это сделала, Токарь внезапно изменился в лице. Глаза полыхнули гневом. Медленно, как бы нехотя, сползла блаженная улыбка. Сквозь зубы он процедил:

– Ты че собралась делать?

Нина вскинула на него глаза.

– А как ты думаешь? – она облизнула губы. – Не отвлекайся. Я хочу сделать тебе приятно.

В тишину пустынной трассы ворвался визг стираемой об асфальт резины. Машина пошла юзом, оставляя позади себя черные полосы от шин. И еще не до конца остановился джип, еще скрипел всем своим корпусом, словно возмущенный таким с ним обращением, как Токарь выскочил из него, пулей оббежал капот и распахнул дверь со стороны ошарашенной Нины.

– Пошла на хуй отсюда!

– Ты что?

– Я сказал, вали!

Он схватил Нину за руку и рывком буквально выбросил ее из машины. Нина упала на землю.

– Да что с тобой?! Что… что я сделала?!

Она неловко поднялась на ноги. Из разодранного об щебенку локтя сочилась кровь. По щекам текли слезы. Смешиваясь с тушью, они оставляли на лице черные полоски.

«В таком виде она еще прекраснее», – машинально подметил Токарь и чуть ли не взвыл от отчаяния.

Он замахнулся, хотел ударить ее по лицу.

Но Нина даже не шелохнулась, все так же продолжая смотреть на него блестящими от слез глазами. И в глазах этих Токарь не увидел ни упрека, ни страха. Как и в прошлый раз, в них отражалась лишь преданная покорность.

Токарь опустил руку. И уже без злобы, но голосом человека, который очень хотел бы, но не в силах ничего изменить, тихо выдавил:

– Ах ты сосалка чертова.

Открыв багажник, Токарь вытащил дорожную сумку девушки и швырнул ей под ноги.

Босиком, с растрепанными волосами, беспомощно опустив руки вдоль тела, Нина стояла и растерянно переводила взгляд со своей сумки на Токаря и обратно.

– Я… я не понимаю… это, должно быть, травка. Успокойся, хороший мой, это травка. Скоро пройдет.

Она подошла к Токарю и попыталась его обнять.

– Успокойся, прошу тебя.

– Убери свои поганые лапы! – отпихнув ее, заорал Токарь.

Нина споткнулась о свою сумку и снова упала. Ее светлая одежда посерела от пыли. Саднил содранный локоть, но она не обращала на это никакого внимания. Даже не пытаясь подняться на ноги, она смотрела на Токаря снизу вверх полными слез и непонимания глазами. А он продолжал выкидывать ее вещи из машины. На обочину полетели кроссовки и сумочка. Потом Токарь прыгнул за руль, хлопнул дверцей, и «Патрол» сорвался с места.

И когда от машины осталась лишь крохотная точка на острие сужающейся вдали трассы, Нина перестала плакать. Она посмотрела на поцарапанный локоть, чертыхнулась и, цокнув языком, произнесла вслух:

– Какой ты у меня нервный, милый.

Уголки ее губ поползли вверх в глумливой улыбке.

Глава 11

Рядом с кроссовками валялись и ее сигареты. Они выпали из бокового кармашка сумочки. Нина подняла пачку, вставила в рот сигарету и довольно плюхнулась на спину, словно под ней была не щебенка, а душистая луговая трава или мягкая перина.

У нее было прекрасное настроение.

Впрочем, оно немного ухудшилось, когда Нина поняла, что у нее нет с собой зажигалки и, значит, закурить ей не удастся, пока не вернется Токарь. А в том, что он обязательно за ней вернется, она не сомневалась ни на секунду.

* * *

Эй! И все?! Токарь ПРОСТО уехал, а она ПРОСТО валялась на обочине?! Так не пойдет! Так не по правилам!!! Где же авторское пояснение происходящему? Где рефлексия Токаря? Ау, писатель! Как, по-твоему, те, кто читают это книгу, должны понять, что там только что за хренотень такая стряслась? Или ты думаешь, если подобная ситуация понятна нам с тобой, то она понятна и всем остальным? Ошибаешься. Надо обязательно объяснить.

О, а можно мне это сделать?! Ну пожалуйста! Пжалста-пжалста-пжалста-пжалста! Можно? Спасибо! Я быстренько.

Кхм-кхм, итак.

Конечно же, ни для кого из нас не секрет, что сколько на планете людей, столько и предрассудков. И из этих предрассудков отнюдь не самый редкий относится к оральному сексу. Кто-то элементарно им брезгует, для других засунуть свой член в чей-нибудь рот недопустимо по морально-этическим соображениям. Сколько людей, столько и взглядов на отсос. Я, например, всегда бежал прочь от пуританок-недотрог. Что с ними делать в постели, ума не приложу. Скучно с такими. Лучше уж подрочить.

Но как бы кто ни смотрел на сексуальные предпочтения других людей, в общем и целом все относятся к ним с известной долей толерантности. Каждый из нас имеет право распоряжаться своим телом по собственному усмотрению. И это нормально, так?

А вот и ни фига не так!

Есть и другая философия на этот счет.

Только не ищите в ней глубины. Ее там нет. Она простая, как рецепт жареной картошки.

Поцеловал ту, которая тебе только что отсосала, – все, собирай вещи, отныне ты пидор.

Не думаю, что смысл этого слова вам правильно понятен. В этих стенах у него куда более широкое значение. Пидором называют абсолютно любого человека, попавшего в гарем. Это принадлежность к классу. Один из синонимов петуха или обиженного.

Но лично я уверен, что нам больше подходит другое слово, которое лучше раскрывает суть нашего положения.

Раб.

Вы гениальный ученый? Лауреат Нобелевской премии? Бескорыстный миссионер, самоотверженно помогающий людям? Светило медицины, спасшее не одну сотню жизней? Талантливый писатель, выдающийся художник, музыкант, математик; вы вносите в этот мир частичку чего-то доброго, светлого, полезного, двигаете прогресс вперед или вы просто обычный человек, в жизни никому не сделавший зла? Все это неважно. Цена этому – ноль, если вы не отвечаете нормам поведения, принятым во вселенной Токаря. И он скорее отрежет себе руку, чем протянет ее вам. А если вдруг по какой-то причине вы окажетесь в его мире, будьте покойны: вы станете рабом.

Тебе слово, писатель.

* * *

Нина лежала на спине и смотрела в небо. Неприкуренную сигарету она держала во рту. Редкие рваные облака, похожие на клочья ваты, медленно плыли по небесному океану, и Нина глядела на их причудливые формы. Одно облако отдаленно напоминало абрис кита, и Нина вспомнила о Германе.

Он мог усмотреть этих огромных рыб даже в бесформенной кляксе.

Нина быстро отвернулась, но было уже поздно: прошлое вспыхнуло в ее памяти.

С тех пор, как не стало Германа, Нина старалась о нем не думать. Зачем люди, потеряв кого-то по-настоящему близкого, намеренно бередят свои души, просматривая старые фотоальбомы? Снова и снова прокручивая видеозаписи с умершим; изо всех сил стараются удержать в памяти их запах; не выбрасывают их одежду; не выкидывают их духи. Почему? Потому что «пока мы помним, они живы»?

Чушь. Бред. Мертвые всегда лишь мертвые. Удерживая их образы, мы сами себе причиняем муки.

Верящим в загробную жизнь проще. Они ждут воссоединения с любимыми в ином мире.

Черта с два. За горизонтом событий нас ждет черная дыра.

Абсолютное ничто.

Нельзя держать в памяти того, кого больше нет на этом свете. Нельзя, нельзя, НЕЛЬЗЯ!..

Конечно, можно. И, разумеется, нужно. Кого Нина пытается обмануть? Она просто лицемерка.

Она вытравляла Германа из своих воспоминаний не потому, что ей было больно «воскрешать» его этими воспоминаниями, а потому, что каждый раз, когда думала о нем, она видела перед собой тот ужас, через который ему пришлось пройти. Видела последние несколько лет его жизни, которые неминуемо вели Германа к гибели. Нина не могла быть с нимтам рядом. Но она слишком хорошо знала Германа, чтобы представить себе его страдания во всех красках. И пережить их вместе с ним. За него. Вновь и вновь. Вновь и вновь.

Четыре года, как его нет. Нина старалась о нем не думать. И вот сейчас это чертово облако…

Нина затряслась всем телом. Из-за подступивших слез все вокруг стало размытым.

«У меня начинается истерика».

Она хлопнула глазами, и два ручейка быстро сбежали по ее щекам и подбородку. Нина решительно отогнала воспоминания. Облачный кит, утратив контуры, растворился. Теперь это снова была всего-навсего глыба из пара, плывущая по небу туда, куда направит ее ветер.

Мимо проезжали машины. Водители притормаживали и с любопытством смотрели на странную девушку. Нина не обращала на них никакого внимания. Наверняка были и те, кто подумал, что с ней произошло какое-нибудь несчастье, и хотел предложить свою помощь, но видя, как Нина, закинув ногу на ногу, беззаботно покачивает босой ступней, они принимали ее за сумасшедшую или алкоголичку и проезжали дальше.

Где-то совсем далеко послышались раскаты грома.

Летний дождь.

Она представила, как на ее раскаленную от жары кожу падают теплые капли, остужая тело и разум, смывая мысли о прошлом. О Германе.

Ей очень захотелось, чтобы сейчас пошел дождь.

На обочину съехал белый минивэн и остановился рядом с Ниной. Девушка скосила глаза на машину. Семья из четырех человек. За рулем мужчина средних лет. Немного полноват. В очках с толстыми стеклами, из-за чего слегка напоминал сову. Рядом с ним женщина. Очень ухоженная, хотя и не красавица. На заднем сиденье двое детей. Девочки. Старшей не больше шести. Другая совсем еще кроха лет трех. Прилепившись к окну, они с любопытством и легким испугом смотрели на Нину. Мужчина что-то сказал женщине, и та кивнула в знак согласия. Тогда он вышел из машины и подошел к странной девушке, лежащей на обочине.

– Извините, кхм, с вами все в порядке? Вам нужна помощь?

Нина приподнялась на локтях. Солнце слепило глаза, и она, поморщившись, поднесла ладонь ко лбу козырьком.

– Нет, спасибо. Все нормально. Я просто жду кое-кого.

В глазах мужчины читалась неподдельная забота.

Нина ладонью стерла слезы с подбородка. Спохватившись, мужчина полез в нагрудный карман и вытащил платок.

– Вот, пожалуйста.

Нина взяла платок. Когда она его развернула, чтобы убрать им поплывшую тушь, она увидела на нем странную вышивку. Мастерски выполненный портрет женщины, рядом с ним неровный овал с двумя точками и полоской с загнутыми вверх концами – лицо, вышитое ребенком, – и под ним уже совсем что-то бесформенное, несколько стежков, прямых и пересекающихся друг с другом.

– Это вышили мои жена с дочками, – пояснил мужчина, заметив, как Нина разглядывает платок. – У меня две дочки. Вон они, в машине.

Он нежно улыбнулся.

– Хех, как смогли.

Этот «семейный портрет» был выполнен с такой любовью, что у Нины защемило в груди.

Какая же это, должно быть, счастливая семья! С какой теплотой мужчина говорил о своих детях!

Семья…

Которой у нее теперь уже никогда не будет.

– Что с вами? Вам плохо? – с беспокойством спросил мужчина, увидев, как изменилось лицо Нины.

Его искреннее участие стало последней каплей. Нина вдруг испытала такую жалость к себе, что сдержать слезы была уже не в силах. Ее прорвало. Боль, которую она глушила (давила?) в себе четыре года, с момента смерти Германа, вырвалась наружу с полной силой, задавила ей горло.

Она снова откинулась на спину и закрыла лицо руками.

Мужчина, присев на корточки, осторожно дотронулся до ее плеча.

Дети в машине испуганно переглянулись.

– Успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь, – взволнованно говорил мужчина. – Давайте мы отвезем вас в больницу.

В это время к ним подбежала женщина.

– Что с ней, Рома? Что с вами?

Мужчина поднял на жену рассеянный взгляд.

– Я не знаю. Я спросил, нужна ли наша помощь, а она начала плакать.

– Бедняжка. Вам больно? Вы ранены?

Мужчина внимательно посмотрел на Нину.

– Да нет, непохоже. Скорее, это истерика.

Нина продолжала беззвучно плакать, вздрагивая плечами. Она хотела, но не могла остановиться.

Нагнувшись, женщина легонько погладила ее по голове.

– Ну что вы, что вы, перестаньте, прошу вас. Что случилось?

Но Нина не могла вымолвить ни слова. Слезы комом застревали в ее горле, душили.

Она рыдала до тех пор, пока не выплакала все слезы, скопившиеся в ней за четыре года. Она тихо постанывала, подвывала, начинала тихонько злобно рычать, потом опять стонала и наконец совсем затихла. Лишь тело тряслось мелкой дрожью.

– Танюш, может, «Скорую» вызвать?

Продолжая трястись, Нина помотала головой. Она сделала глубокий вдох и, сложив губы трубочкой, медленно выдохнула. Дрожь прекратилась.

– Не нужно «Скорую». Я в порядке.

Супруги бережно помогли ей подняться на ноги. Женщина подала Нине ее кроссовки, а мужчина придержал ее за плечи, пока та обувалась.

– Спасибо, – тихо сказала она, слабо улыбнувшись. – Возьмите платок, я не хочу его испачкать.

– Давайте мы подвезем вас до дома или хотя бы до какого-нибудь города. Вы куда едете? Мы с семьей едем в Крым. Последний раз там были с женой еще студентами. Если вы тоже едете в ту сторону, мы с удовольствием вас подбросим. Места всем хватит. И вы сможете, если захотите, рассказать нам, что… э-э… что вас расстроило.

Женщина несколько раз горячо кивнула в знак согласия.

– Конечно. Поедемте. Не оставаться же вам здесь одной, да еще в таком состоянии.

– Нет-нет. Все хорошо. Правда. За мной скоро приедут. Спасибо вам еще раз.

Шмыгнув носом, Нина облизала пересохшие губы, по-простецки задрала низ футболки и вытерла им с лица размытую тушь. Мужчина смущенно потупился, увидев ее плоский загорелый живот с пирсингом в пупке.

– Алиса, солнышко, принеси бутылочку воды! – Обратилась женщина к старшей девочке в машине. Та с готовностью расстегнула молнию на походном холодильнике и извлекла из него бутылку минеральной воды. Быстро перебирая белыми босоножками, она подбежала к Нине, и двумя руками протянула ей бутылку.

На девочке был лимонного цвета сарафан. Волосы собраны в две смешные косички. Она с застенчивым интересом смотрела на незнакомую девушку с растрепанными волосами, в грязной футболке и перепачканным тушью лицом.

– Ой, спасибо, – сказала Нина ласково, принимая воду. – Тебя зовут Алисой?

Девочка застенчиво кивнула.

– У тебя красивое имя. А я Нина. Очень приятно познакомиться.

Маленький человек со смешными косичками.

Герман никогда этого не говорил, но Нина знала – в глубине души он всегда мечтал о ребенке. О дочке. Просто боялся в этом себе признаться. Боялся расстаться с дурацкими мечтами о мировой славе. Со своей чертовой рок-группой. Со свободой. Он хотел прожить две жизни. Это не ново. В глобальном смысле. Всегда приходится выбирать только один из возможных сценариев, жертвуя остальными. Тогда Герману было двадцать. Он сделал свой выбор. Он решил посвятить себя музыке. Грезил большой сценой. Сутками пропадал на репетиционных точках и студиях звукозаписи. Оттачивал мастерство игры. Постепенно группа, в которой он играл, обретала известность. Их начали приглашать в ночные клубы, на фестивали. Пошли первые гонорары. Гастроли по городам. Сольные концерты. Все это были мелочи, не приносящие ни настоящей славы, ни серьезных денег, однако они упорно продолжали идти к своей цели.

И все же порой, когда не было концертов, пьяных вечеринок, когда из его постели уходила очередная любовница, чужая и почти незнакомая, Герман задумывался о семье. Представлял себя семейным человеком. Мужем. Отцом. Отцом вот такой же девчушки в желтом сарафане и с двумя забавными хвостиками. Смешно, конечно. В сущности, он и сам был еще ребенком. Ему было девятнадцать.

Он хотел прожить две жизни. И не прожил ни одной.

«Хватит!» – приказала себе Нина.

Она вновь прогнала воспоминания.

– Вы уверены, что не хотите, чтобы мы вас подвезли?

– Да, уже все отлично, – бодро ответила Нина. – Правда, того же нельзя сказать о моем лице.

Она нагнулась к сумочке у своих ног и выхватила из нее зеркальце. Взглянув на свое отражение, шутливо воскликнула:

– Какой ужас! Я боюсь, как бы теперь Алису не замучили кошмары, – посмотрев на девочку, Нина скривила смешную рожицу и скосила глаза к переносице. – Страфная, гряфная тетя, у-у-у.

Алиса смутилась и, прыснув смехом, побежала обратно к машине.

– Ну что же, кхм, если вам ничего больше не нужно, тогда мы поедем. Вы точно уверены, что…

– Абсолютно, – мягко перебила мужчину Нина, – поезжайте. Я уже говорила, за мной скоро приедут.

– До свидания.

Крохотной нитью блеснула молния, но грома не было слышно. Дождь шел в другую сторону.

– У вас прекрасная дочка! – крикнула Нина на прощание, когда пара подходила к своей машине.

Они помахали ей в ответ.

И тут Нина услышала далекий шум мотора.

Глава 12

Звук доносился со спины. Еще тихий, но с каждой секундой Нина слышала его все громче. Она самодовольно ухмыльнулась. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться в своей правоте. Она и так знала: это Токарь. Он возвращался за ней. Было мгновение, когда Нине подумалось, что Токарь уехал навсегда. От этой мысли холод волной пробежал по ее телу. Она готова была убить себя за то, что потеряла его, что допустила это своим идиотским поведением. Но эта мысль не успела пустить корни и утопить ее в панике – Токарь вернулся раньше, чем такое случилось.

«Патрол» жалобно завизжал тормозными колодками, накренился своей мордой почти до самого асфальта, затем выпрямился и замер. Какое-то время Токарь оставался в машине, потом распахнул дверь и быстрыми шагами направился к Нине.

На этот раз лицо девушки не выражало всепрощающую покорность, как это было прежде. Она смотрела на Токаря с вызовом. Это немного выбило его из колеи. Он молча смотрел на Нину, пытаясь как можно более доходчиво сформулировать причину своих недавних действий.

Нет. Извиняться он не собирался. Более того: если сейчас он не услышит того, что нужно услышать, если Нина настолько глупа, что не прочитает в его глазах правильный ответ на вопрос, который Токарь собирается задать, тогда он немедленно развернется и уедет, но теперь уже навсегда. И еще, пожалуй, втащит ей как следует на прощание.

Он вернулся для того, чтобы задать один-единственный вопрос.

И его вполне устроит ложь. Только качественная, убедительная ложь. Убогое вранье он принять не сможет, как бы ни хотел. Он вернулся за ложью, потому что неожиданно для себя с горечью осознал одну вещь: если он потеряет Нину, он потеряет только что найденный смысл своей бестолковой жизни, которая до встречи с этой девушкой казалась ему единственно возможной.

У него еще будет время подумать об этом как следует, а пока…

Он вернулся, потому что ему нужно задать вопрос.

– Я… кхм… я это… я вернулся, потому что мне нужно задать тебе один вопрос.

И услышать ложь.

– И не вздумай мне врать, поняла?

Нина вскинула бровь.

– Я думала, ты хотел извиниться.

– Извиниться?! Я?! Ты че, правда не догоняешь?! То, что ты собиралась сделать… ну, то, что… короче, это неправильно. Это блядский поступок! А бляди – это… ну они и есть бляди! И, короче, отношение к ним соответствующее! Вы тут уже совсем ебанулись на этой воле?! Насмотрелись своих пидорских фильмов, а теперь сосете и лижете друг у друга, как шлюхи дешевые! Ты же будущая мать! Тебе этими губами ребенка своего целовать! Бля, да если вообще по понятиям разобраться, я даже разговаривать с тобой не должен! А я разговариваю!! Я, сука, разговариваю!! Потому что… потому что…

Токарь понял, что слишком разошелся. Речь была сбивчива. Он замолчал. Запустив обе ладони в короткий ежик волос на своей голове, провел ими ото лба к затылку, а затем резко обратно, словно хотел стряхнуть с волос воду.

– Ладно, – продолжил он, немного успокоившись, – ф-у-у-у-ух, короче, ты… ты делалатак раньше?

Нина вставила в рот сигарету, которую она все это время держала в руке. Взглядом попросила прикурить и сказала:

– Ты имеешь в виду, делала ли я хоть раз в своей жизни минет?

– Ты че, дрочишь меня, что ли?! – снова психанул Токарь и, размахнувшись, выбил сигарету из губ Нины. – Да, блять, я спрашиваю тебя именно об этом! Я спрашиваю, сосала ли. Ты. Хуй?!

К его удивлению, это не произвело никакого эффекта. Нина по-прежнему оставалась невозмутимой. Даже когда его огромная ладонь просвистела в сантиметре от ее лица, она не шелохнулась. Лишь гневный прищур стал более выразительным.

Но вдруг лицо девушки изменилось. Злоба в ее глазах, которая минуту назад заставила Токаря колебаться, сменилась тревогой.

Только сейчас она заметила, что белый минивэн продолжал стоять на месте.

* * *

Вы, наверное, обо мне уже и забывать стали.

Простите, я задремал. Денек выдался поистине сюрреалистический. Плюс нервы. Страх. Долгое сидение в одной позе. Полумрак. Неудивительно, что я отключился. Взглянем на часы. Ого! Уже второй час. Скоро обед. Только вот есть совсем не хочется. Как-то не до еды мне.

Я закурю, с вашего позволения.

У-у-у-ф… Ф-у-у-у…

Отлично.

Вообще-то сигареты здесь не положены. И часы тоже. Но только не в моем случае. Меня закрыли тут не в наказание, а наоборот – во спасение. Так сказать, «провели по безопасности». А если говорить проще, сотрудники администрации (назовем их привычным вашему уху словом «надзиратели») с боем вырвали меня из лап разъяренной толпы ублюдков, собиравшихся разорвать меня в клочья, и спрятали в этом прекрасном месте. Хотя бы на время. Поэтому ни часы, ни сигареты у меня не изъяли. А дальше начнется старая песня. Скоро сюда приедут штатные оперативники, психолог, помощник начальника колонии, начальник санчасти. Все они будут расспрашивать меня, «зачем» да «почему». Потом станут думать, что делать со мной дальше. Решат пока оставить в этой камере, а сами начнут готовить документы для этапирования меня в другой лагерь. Но для этого нужно время, и немало. А у меня его нет. Они достанут меня и здесь. Я должен валить отсюда немедленно, прямо сейчас. Спецэтапом. И не абы куда, а непременно «на больничку».

ЛИУ – лечебно-исправительное учреждение – это единственный лагерь, в котором по их сраному кодексу запрещено проводить карательные меры. Ну, может быть, пересчитают мне ребра, но не более.

Вам, наверное, интересно, чего же это я натворил, что оказался в таком положении? Ну и смеяться вы будете, когда я вам расскажу. Готов спорить, вы просто лопнете со смеху.

Глава 13

Сидя в заведенной машине, супруги с сильным беспокойством наблюдали за ссорой между Ниной и подъехавшим мужчиной. Когда тот выбил сигарету изо рта их новой знакомой, мужчина и женщина испуганно переглянулись.

– Рома, он ее ударил!

Женщина схватилась за дверную ручку, намереваясь немедленно вмешаться, но муж остановил ее.

– Оставайся в машине.

– Но мы должны…

– Разумеется. Но ты сиди тут. Я попробую успокоить его.

– Ром, а может, полицию вызвать? – испугавшись за мужа, неуверенно произнесла женщина.

Глава семейства склонил голову набок и посмотрел на жену таким взглядом, каким смотрят на наивного ребенка.

– Ну какая полиция, Тань.

Он вышел из машины. До его слуха долетел страшный бас разгневанного незнакомца: «Я, блять, тебя по-русски спросил! Для меня это важно!»

В школе Рома увлекался велосипедным спортом и фотографией. Сейчас он искренне сожалел, что не отдал предпочтение боксу или чему-нибудь в этом роде.

– Рома, – окликнула его жена.

– М?

Женщина колебалась. То, что она собиралась сказать, казалось ей дикостью.

– В багажнике… есть домкрат.

Рома кисло дернул щекой.

– Ну и что мне с ним делать? Пересядь за руль на всякий случай.

Он с трудом припомнил, когда дрался в последний раз. Кажется, в школе. Какой, к черту, домкрат. Ударить тяжелым куском железа человека? Конечно, нет. Разве что захватить его для устрашения. Но в данном случае это вряд ли сработает, нечего и пытаться, только хуже будет. Рома не был ни трусом, ни наивным простофилей, он просто адекватно оценивал ситуацию: пухлый, в очках, «интеллигентишка»… С домкратом. Хорошо, что не взял, а то им бы и получил. Пришедший с домкратом от домкрата, как говорится, и погибнет. Тьфу, что за чушь лезет в голову.

Но не вмешаться Рома не мог. Бог знает, на что этот урод способен. Девушка была перепугана. Она смотрела на Рому умоляющим, полным отчаяния взглядом.

Ладно, будь что будет.

– Эй, вы! – как можно суровей обратился он к Токарю и внутренне скривился, как от горькой пилюли. Ну что за «вы», идиот несчастный! – Прекрати немедленно.

Токарь обернулся.

– М? Ты че, животное. Ты откуда высрался? Пошла на хуй отсюда, дура, пока я тебе ебасосину не разнес.

От волнения и страха во рту у Ромы пересохло. Но он не уходил.

– Я сказал, оставь ее в покое! Нина, идите к нам в машину, мы отвезем вас…

– Кого ты там куда увезешь, пингвин обоссанный?! Я больше повторять не буду. У тебя есть три секунды, чтобы испариться. Раз…

– Мы вызовем полицию. Просто дай…

Токарь сделал пару быстрых шагов и оказался вплотную к Роме, который был его выше на полголовы. Слегка боднув его лбом в переносицу, Токарь тихо прохрипел:

– Мусорами меня пугаешь? Два…

Глава 14

– Ты охерел? Ты угрожаешь моему мужчине? – гневно выкрикнула Нина.

Токарь и Рома удивленно уставились на нее.

– Не дай бог из-за тебя его загребут в ментовку! – она повернулась к Токарю, взяла его за руки и попыталась утащить к машине. – Милый, поехали отсюда, поговорим в другом месте. Если этот жирный придурок и правда вызовет полицию, мы потеряем время, а ты, ты можешь опоздать на встречу со своим другом.

Первая мысль, которая пришла Роме в голову во время этой сцены, была о том, что Нина просто пыталась таким образом не дать здоровяку досчитать до трех, то есть пыталась защитить своего «защитника». Но кто видел такое в реальной жизни? Только в кино. Зачем искать что-то большее в совершенно тривиальной ситуации? Бритва Оккама. Попробуйте заступиться за алкоголичку на улице, которую колотит ее муж-собутыльник, ударьте подонка – и она первая вцепится вам в лицо. Конечно, Нина не была похожа на маргинала, но что это меняет? Суть остается той же. Красотки любят отморозков – обычное дело. От недостатка ума, надо полагать.

– Че ты вылупился?! – не унималась Нина. – Вали отсюда, помощник долбаный.

Она резко приблизилась к Токарю и, пристально глядя в его глаза, заговорила очень быстро.

– Ты спросил меня, делала ли я так раньше. Нет, никогда, милый, я клянусь тебе, слышишь! Я дура, самая настоящая дура. Еще эта травка… Я не знаю, что на меня нашло. Я хотела… я думала, что тебе понравится… Я готова была переступить через себя, хотя я знаю, что это грязь, грязь! И… и ты прав, мы отравлены, мы насквозь прогнили.

Нина обняла Токаря и стала осыпать его лицо поцелуями.

– Прости, прости меня, милый. Я никогда… ты мне веришь? Пожалуйста, верь мне.

Она умолкла и посмотрела на Токаря умоляющим взглядом.

Нина казалась настолько искренней, что даже если бы Токарь хотел ее уличить сейчас во лжи, он бы не смог этого сделать. Но он и не хотел. Наоборот, он желал, он внутренне умолял ее, чтобы она произнесла именно эти слова. Он за руку ее не ловил, свечку не держал. Так почему ей не верить? Она могла просто ответить «нет», могла всего лишь помотать головой. Токарь бы принял и такой ответ. Думал, что не примет, думал, что не сможет ее принять, если Нина не будет убедительна. Но в глубине души он знал, что сожрет любую ложь, любую, даже самую убогую. Он боялся услышать не ложь. Он боялся услышать правду. Потому что, услышав правду, он бы лишился Нины навсегда. Без вариантов.

Токарь хмуро поглядел на Нину, затем, не торопясь, повернулся к Роме и слегка улыбнулся.

– Вали отсюда, пока батька добрый.

Нина похватала с земли свои вещи.

Парочка запрыгнула в машину, и в следующую секунду «Патрол» рванул с места, обдав Рому щебенкой.

– Что у них там стряслось? Неужели они помирились? – открыв окно, недоуменно спросила Рому жена, когда «Патрол» скрылся из виду.

– А, – с досадой махнул он рукой и зашагал к своему минивэну.

Глава 15

Стрелка бензобака показывала по нулям.

– Надо бы заправиться, – сказал Токарь просто для того, чтобы сказать хоть что-то. С их последнего разговора на обочине они не произнесли ни слова.

Нина курила, приткнувшись лбом к приоткрытому окошку. Она только что закончила приводить себя в порядок. Сначала Нина долго стирала с лица размазанную слезами тушь, бормоча себе под нос что-то вроде «надо было влагостойкую брать, балда», потом тщательно наносила ее снова. После этого она минут пять выбирала из целой россыпи помад, какой накрасить губы. Остановилась на ярко-красной. Влажной салфеткой обработала царапины на локте, и вот, спустя тридцать минут, она закончила и теперь курила.

В иной раз Токарь бы обязательно подколол Нину тем, что она целую вечность тратит на макияж, но сейчас он был занят другим. Он с интересом прислушивался к себе, к своим ощущениям.

Возвращаясь за Ниной, после того, как он буквально выбросил ее из машины, Токарь внутренне подготовил себя ко лжи. Он понял, что сможет принять обман, иначе бы не развернул машину. Но он также понимал и то, что полностью забыть о том, что это будет всего лишь обман, у него не получится никогда.

Все сосут. На монашку Нина не похожа.

Сосут все. И с этим дерьмом приходится мириться. При помощи самообмана.

Самообман – как противоядие; как лекарство от смертельной болезни: полностью не вылечить, но купировать можно долгие годы.

Токарь втянулся в Нину по самые уши.

Он не мог ее потерять.

И он развернул машину. Он решил принимать «лекарство» столько, сколько понадобится.

Он думал – это будет тяжело. Но сейчас он с облегчением поймал себя на мысли, что совершенно не мучается по этому поводу. Он даже хотел проверить, насколько сильно его это не гложет. Начал представлять себе, как Нина стоит на коленях… Но, испугавшись риска все испортить, передумал и быстро направил мысли в другое русло. «Надо бы заправиться».

– Нин, – тихим, виноватым голосом позвал он девушку.

– М? – так же тихо отозвалась она, не поворачиваясь.

– Извини, кхм, еще раз.

Нина повернулась к Токарю, ласково на него посмотрела, придвинулась к нему и, обняв обеими руками его руку, положила голову ему на плечо.

– Какой ты у меня дурачок.

Впереди показалась автозаправка. Токарь сбросил скорость и перестроился вправо.

– Убила бы за душ. – Нина брезгливо глянула на свою некогда белую футболку. – Надеюсь, в этом мотеле есть душ?

– Да боб его знает. Должен быть, я думаю.

Девушка мечтательно вздохнула.

– Мотель у дороги. Как романтично. А название у него есть?

Глава 16

– Да нет у него никакого названия. Обыкновенная ночлежка, ептыть, – сказал Винстон и взял сигарету из протянутой Токарем пачки.

Они сидели за кухонным столом в квартире Токаря. Перед ними лежала дорожная карта.

– Изначально цыгане должны были встретиться вот здесь, – Винстон ткнул в карту черным маркером, оставив на ней жирную точку. – Но для нас это вообще не варик. Там в радиусе километра ни хрена нет, пустырь, негде загаситься. Поэтому Мишке пришлось убедить своих, чтобы те переиграли место разгрузки.

– Интересно, что им наплел, чтобы они согласились перенести отгрузку в людное место? – ехидно поинтересовался Токарь. Ему не очень нравилась вся эта затея.

Винстон ухмыльнулся.

– Не скажи. В этом есть своя логика, братишка. Если хочешь сделать что-то незаметно, делай у всех на виду. Фура доверху забита яблоками. Че тут такого, если водила по дороге слил пару ящиков налево каким-то, скажем, своим родственникам или друзьям?

– Слышь, а че нам просто не выхлопнуть водилу фуры по дороге?

– Ага. Ты че, вестернов насмотрелся? Ты хоть раз брал на абордаж прущий на полном ходу грузовик с опытным водилой за рулем, перевозящим дорогостоящий груз? Я пробовал. В девяносто седьмом. Я и еще три таких же бэтмена со мной, – Винстон оттянул ворот футболки, обнажив рубец на ключице. – Мы ему «макарычем» машем, а он нам двустволкой. Мы ему по колесам, а он в ответку Фоке башку снес. Так что ну его на хрен. Да и пускай даже мы его остановим, где мы будем «геру» искать? Там, блять, целая фура чертовых яблок. Че нам с тобой, водилу пытать? А если он и сам не в курсе?

Токарь встал из-за стола и принялся рассуждать вслух, меряя шагами крохотную кухню хрущевки.

– А как мы цыган брать будем? Гоняться за ними на машинах глупо. Значит, придется хлопать их прям там, у всех на глазах.

Винстон кивнул.

– Да. Как только они перекидают ящики к себе в машину – валим их рылами в землю.

– Убиваем? – спокойно спросил Токарь.

– Да по-хорошему надо бы… Только нельзя. Из-за жмуров менты точно всполошатся. Проворачивай они это хотя бы ночью… Так что без мокрухи. Кстати, о птичках: мне тут мысля одна в голову пришла. Ты можешь достать парочку хороших транквилизаторов?

Токарь удивленно сморщился.

– Чего? Какие, на хер, транквилизаторы? Ты Джеймс Бонд, что ли?

– Ну-ка предложи свой вариант. Давай-давай, я слушаю. Как ты еще собираешься их вырубить, чтобы быстро и без лишнего шума? Мне самому эта идея не очень по душе, я такой херней никогда не пользовался, но других вариантов я не вижу. Я почитал в интернете, этих транквилизаторов целая куча всяких разных существует. Есть даже такие, которые от настоящей пушки хрен отличишь с первого взгляда. Поэтому я повторяю свой вопрос: можешь ли ты достать парочку таких штуковин?

– Ну есть у меня один пацанчик, у него каких только игрушек нет, – ответил Токарь, все еще с сомнением хмуря брови.

– Вот и чудненько.

– Мда… – задумчиво протянул Токарь, закурив сигарету. – Короче, думать надо, смотреть.

– Опять думать? Ты уже к сегодня должен был все обдумать. Времени нет ждать, пока ты свои яйца отыщешь. Короче, поедешь туда заранее и прикинешь, что к чему.

– Я еще не сказал, что вообще куда-то там поеду, – проворчал Токарь и, помолчав, устало произнес:

– Если честно, задолбало срока́ мотать.

– Ой, ебать, какие мы нежные, – раздраженно съязвил Винстон. – А меня не задолбало?! Меня не задолбало?! Полжизни в лагерях пролетело. На свободу, как в отпуск, хожу: месяц – и обратно. Нам уже по сороковнику, а что у нас есть? Ни хрена. Это наша возможность, понимаешь, начать все сначала.

Он подошел к курящему у окна Токарю и положил тому руку на плечо.

– С такими деньгами мы сможем уехать куда захотим, братиш. Купим себе дом на берегу моря или че ты там хочешь. Будем пить ледяные коктейли и валяться в шезлонгах. Женимся на каких-нибудь красотках, заведем детей и забудем все это дерьмо к херам свинячим.

Винстон взял кухонный нож, достал из холодильника обрубок колбасы, нарезал ее крупными кривыми ломтями.

– Как-то так, – заключил он с набитым ртом.

Сделав глубокую затяжку, Токарь запустил бычок в открытое окно.

– Ладно, хрен с тобой.

Он подскочил к Винстону и шутливо ударил его хуком по печени.

– Двести кусков! Ебануться!

Смеясь, Винстон принял боксерскую стойку и стал медленно поводить ножом из стороны в сторону.

– Ты тише будь! Ножик-то у меня.

Как бы испугавшись, Токарь вскинул руки.

– Все-все, ха-ха!

Решение принято. Тема была закрыта. Больше они в тот вечер к ней не возвращались. До самого утра друзья пили, смеялись, вспоминали проведенные в лагерях годы и делились друг с другом своими планами на будущее, в которое они собирались войти богатыми, беспечными людьми.

А на следующий день, когда Токарь, с чудовищной головной болью, плелся до ближайшего киоска с шаурмой, он познакомился с Ниной.

Глава 17

Токарь сунул пистолет в бензобак и зафиксировал ручку в нажатом положении.

Оплачивать топливо нужно было через кассу крохотного супермаркета, находившегося тут же, на заправке.

– Добрый день, – поприветствовал Токаря продавец, когда тот вошел в магазин.

– Пэ Тэ, – кинул в ответ Токарь, отсчитывая деньги. – Девяносто восьмой, полный бак.

– Хорошо. Что-нибудь еще?

– Пачку парлика. Крепкого.

– Наличные или по карте?

– А бабки я просто так в руке держу? – без злобы, риторически спросил Токарь. – Наличные, конечно. Я не идиот, чтобы свои кровные жидам доверять.

Продавец еще сильнее растянул рот в дежурной улыбке.

В этом крохотном магазинчике было все необходимое, что может понадобиться в долгой дороге путешественнику. Продукты быстрого приготовления, солнцезащитные очки, зарядные устройства для мобильных телефонов, кофе из автомата, автомобильные насосы, резиновые тапки, китайские детские игрушки из вонючего пластика и много чего еще.

Сюда часто заглядывали водители. И не всегда для дозаправки. Покупали сигареты, минеральную воду, бутерброды в вакуумной упаковке. И пока наливался кофе и грелись в микроволновке бутерброды, люди делились с продавцом своими мыслями. Дальнобойщики рассуждали о мировой политике, проститутки – о масонах, пожилые дачники – о проститутках и развращающем молодежь «еньтернете», и все вместе – о коварстве загнивающего Запада.

Все это продавец слушал с пластмассовой улыбкой, изредка поддакивая короткими фразами, типа «да уж» или «это точно, и не говорите». А когда посетители выходили, он мгновенно переставал тянуть кончики губ к ушам и терялся в пространстве ютьюба.

– Это вы точно сказали, хе-хе.

– Вот-вот. Мозгами нужно думать, а не жопой, – посоветовал Токарь, убирая сигареты в карман. – Все зло от этих кровососов хитровыебаных.

И уже у выхода, не оборачиваясь к продавцу:

– Но где они учились – мы преподавали.

В то время, пока Токарь был в магазине, Нина успела переодеться в чистое. Сейчас на ней были джинсовые шорты и черная хлопковая майка с V-образным вырезом. От туфель устали ноги, и Нина надела телесного цвета сандалии «гладиаторы» на плоской подошве.

Щелкая радиоканалы, она на минуту остановилась на астрологическом прогнозе. Диджей, силясь заразить весь мир позитивом, чуть ли не орал веселым голосом:

«Конечно, каждый мечтает знать, что ждет его в будущем. Что преподнесет судьба в ближайшее время. Исполнение самых сокровенных мечт, крушение всех надежд или, быть может, роковые встречи. Что ж, вот что по этому поводу говорят нам звезды…»

– Интересно, – протянула Нина.

Через боковое стекло заднего вида она смотрела на Токаря, который шел из магазина к машине.

«Дева. Вы вступаете в ту полосу жизни, когда удача будет стоять за любым вашим поступком. Используйте плодотворный момент для реализации ваших планов!»

Не отрываясь от зеркала, девушка кивнула.

– Я постараюсь, – прошептала она серьезно.

* * *

У меня в кармане «двухсотка».

Огромный гвоздь.

Я не знаю, зачем таскаю его с собой. В лагере такого добра навалом. На промзоне можно купить хоть мачете, если ты, конечно, полный кретин и тебе нужны неприятности. За двадцатисантиметровый гвоздь тоже можно огрести по полной. Впаяют карцер. Или выговор, в лучшем случае.

Но я все равно таскаю его в кармане своей робы. Даже не прячу. Я просто сунул его однажды туда и забыл.

И каждый раз, натыкаясь на него, я думал: «Зачем он мне? Нужно выбросить». Но всегда неподходящее место. Всегда что-то отвлекает. И я говорил себе: «Сейчас пойду выкидывать баки с мусором и его тоже выкину». И снова забывал…

А потом, спустя время, я уже не думал о том, что его нужно выкинуть.

Я вообще о нем не думал. Я привык к нему. Привык к тому, что он валяется на дне моего кармана. Вместе с катышками, табачными крошками и обломками спичек. Я забыл, что за него могут запросто «закатать в бочку».

Он просто валялся в моем кармане. Без всякого смысла. Без всякой цели.

Зачем он мне? Зачем мне этот огромный, ржавый, бесполезный гвоздь?

Я не знаю.

Вернее, не знал…

* * *

Полуденное солнце разошлось не на шутку.

Нина подумала о том, чтобы включить кондиционер, но не решилась. Уж лучше мучиться от жары, чем заработать ангину или чего похуже. Отменным здоровьем она похвастаться не могла. Малейший сквозняк мог стать настоящей проблемой.

Ей ужасно захотелось пить. От травки во рту пересохло.

Нина пошарила глазами по машине в поисках воды, но не нашла.

– Милый, я куплю попить, пока мы не уехали, – сказала она, выходя из машины.

– Валяй.

Нина вошла в магазин и блаженно прикрыла глаза: огромный потолочный вентилятор гонял по залу приятную прохладу.

Продавец нацепил рабочую улыбку еще до того, как отлепился от экрана смартфона.

– Добрый день.

– Добрый, – Нина остановилась посреди магазина и не торопясь огляделась.

Ее внимание привлекли букеты полевых цветов, стоящие то тут, то там в разных частях магазина. Вазами им служили пластиковые бутылки из-под минеральной воды, разрезанные пополам.

– Бутылку «БонАквы», будьте любезны, без газа. Не холодную, если можно.

Напившись, Нина указала на один из букетов. Бледно-розовые цветки валерианы, собранные в зонтики.

– Скажите, а эти цветы – они продаются?

– Э-э-э… вообще-то они не для продажи, – продавец улыбнулся еще шире, но теперь уже своей настоящей, искренней улыбкой. Той улыбкой, которой растекаются все мужчины перед тем, как сделать что-то приятное красивой незнакомой женщине в надежде на легкий ответный флирт. – Но… если хотите, возьмите, пожалуйста.

Он вынул букет из бутылки, стряхнул со стеблей капли воды и протянул его Нине.

– Это мне?! – Нина удивленно округлила глаза.

– Ну да. Они же вам понравились. А я еще соберу. Это не трудно. Они у нас тут везде растут.

Но вместо того, чтобы просто поблагодарить парня за цветы, Нина начала звонко смеяться.

Это укололо продавца. Он решил, что девушка смеется над ним, над его куцым букетиком, который, ну разумеется, не был ей нужен на самом деле. Девушка спросила о цветах просто так, чтобы поддержать разговор. А может, и для насмешки.

«Идиот, – думал он, держа букет в вытянутой руке, – сдались ей твои чертовы «ромашки»! Такую красотку, конечно, розами каждый день заваливают. Донжуан несчастный. На что ты рассчитывал? Что она даст тебе свой номер телефона?»

Он уже хотел убрать цветы на место, но тут Нина спохватилась и приняла букет.

– Извините, – давясь веселым смехом, проговорила она. – Это я не над вами, не подумайте, это так… Спасибо большое. – Поднесла цветы к своему лицу, вдохнула их аромат. – Ах! Как это все-таки приятно! Спасибо, огромное спасибо. Они превосходны!

– Пожалуйста, – ответил парень, слегка обалдевший от странной посетительницы.

И когда Нина, довольная, упорхнула из магазина, он еще какое-то время смотрел ей вслед, потом весело крякнул, пожал плечами и уткнулся в свой телефон.

Тем временем Токарь тоже не скучал. Развлекался как мог.

Не выпуская из рук заправочного пистолета, он закурил.

На заправку свернула болотного цвета «копейка». Пожилой мужчина, что сидел за рулем «Жигулей», увидев, как Токарь курит, сделал ему замечание, в том смысле, что курить в таких местах, как, например, вот эта вот заправка, весьма небезопасно. На что Токарь, с максимальной для него вежливостью, возразил пенсионеру, рассказав историю из личного опыта о том, как однажды тушил сигарету об одногокоммерса, облитого с ног до головы бензином, и ни хренашечки он так и не вспыхнул. В доказательство своих слов Токарь выдернул пистолет из бака, разлил небольшую лужицу горючего себе под ноги и демонстративно уронил в нее свой окурок. Разлетевшись искрами, он потух в бензине, будто в воде.

Старик выругался себе под нос и, качая головой, пошел на кассу.

– Ты попроще, пенсия, попроще будь, – сказал Токарь вслед старику, сменив тон с шутливого на серьезный. – Доброту за слабость не принимай.

Он не терпел хамства в свой адрес ни от кого.

Когда Токарь закончил заправлять машину и закрывал крышку бензобака, он услышал звонкий смех Нины, доносящийся из магазина.

Токарь ревниво нахмурился.

«Че за дела?»

Он собрался было пойти туда, в сторону «веселья», как из дверей магазина показалась сама Нина с крохотным букетиком в руке.

Девушка сияла.

Она подлетела к Токарю, звонко поцеловала в губы и прыгнула в машину.

«Женщина, сама себе покупающая цветы, это еще куда ни шло, – садясь следом, рассуждал Токарь, – а вот чего она при этом такая счастливая? Выходит, подарили ей букет. Иначе не ржала бы так, что на улице было слышно». Он пошел в разведку.

– Какому дебилу пришло в голову торговать цветами на заправке?

Нина лукаво ответила:

– А тут и не торгуют.

– Ясно. Я это… Сейчас вернусь, в общем.

Нина быстро посмотрела на Токаря.

– Ты же не собираешься сделать ничего плохого этому мальчику? Это ведь всего лишь цветы.

– Да ты о чем вообще! Конечно, нет, – ядовито сказал Токарь. Он хотел скрыть от Нины свою ревность, но не удержался от саркастического тона.

Нина вцепилась в руку Токаря.

– Это. Просто. Цветы, – медленно, разделяя каждое слово, повторила она.

– Расслабься. Говорю же, я просто забыл купить кое-что.

Токарь высвободил руку и, оставив дверцу машины открытой, пошагал в сторону магазинчика.

– Что-то еще хотели купить? – вежливо поинтересовался кассир, когда Токарь вошел.

Токарь небрежно бросил указательный и мизинец в направлении одной из самодельных ваз.

– Сколько ты хочешь за все свои лютики-семицветики?

– Извините, они…

– Извиняю. Сколько?

«Странное сегодня утро», – подумал парень и попробовал еще раз:

– Извините, они не продаются.

Со зловещей иронией Токарь протянул:

– Да-а-а? А что они делают? Дарятся?

– Ну… я…

Снова привычное Токарю мычание. Он уперся ладонями в прилавок.

– Хули «му-у-у»? Слышь, ты начинаешь бесить меня. Я вроде с тобой пока вежливо разговариваю, хоть ты и даришь свои веники чужим женщинам. Но, похоже, культурно ты не понимаешь.

Глава 18

Токаревский кулак превратил в труху сенсорный дисплей магнитолы. Нина заметила это только теперь, когда попыталась включить музыку через блютус. «Видимо, Токарь разбил ее с психу, после того как выкинул меня из машины», – догадалась она.

Теперь невозможно нажать ни на одну кнопку. Ну и ладно.

Нина вытащила из сумки смартфон и наушники. Пробежалась по плей-листу.

Рондо Венециано. Фантазия.

Итальянский оркестр на одинокой заправке в родной глубинке. Почему бы и нет. В самый раз.

В дороге Нина всегда воспринимала музыку как фон проносящегося в окне мира. Когда музыка накладывается на непрерывно сменяющие друг друга мгновения, каждое из которых таит в себе микровселенную, тогда она, музыка, ощущается в большей степени через зрение. А все прочие органы чувств лишь аккомпанируют ему.

Вот и сейчас Нина слушала оркестр маэстро Ревербери, и мир вокруг преображался. Стены магазина обрастали камнем, крыша тянулась вверх, устремлялась шпилем в небо. Асфальтовая трасса постепенно покрылась круглой старинной брусчаткой. Вдалеке, на полях появились крестьяне, чистые и опрятные, как в фильмах Бернара Бордери. Уродливые электрические столбы превращались в ветряные мельницы.

Музыка уносила Нину в иное время. В стилизованное, театральное, вечно праздничное барокко.

Ударные и бас-гитара гармонично переплетались с оригинальными инструментами семнадцатого века.

Нина увидела Токаря. Он шел к машине.

Девушка прищурилась, и тогда с Токаря слетели его спортивные штаны и футболка, а вместо них возникли камзол из парчи и украшенные лентами брюки до колен, под которыми были белоснежные шелковые чулки. Пышные оборки сорочки пеной вылезали из-под воротника и рукавов камзола. На голове вырос огромный, завитый в локоны, парик.

Токарь шел вразвалку, цокая по брусчатке красными каблуками туфель с прямоугольными пряжками из шеффилдского серебра.

Будто подыгрывая Нине, он нес правую руку за спиной, тем самым подчеркивая образ французского щеголя позднего Возрождения.

Чего-то не хватало.

Нина поднесла ладонь к губам. Коротко дунула на нее, словно послала Токарю воздушный поцелуй. Видимая ей одной пудра взметнулась с ладони в воздух и легла на лицо Токаря толстым слоем.

Под звуки барочной музыки, весь в кружевах, в одежде, расшитой золотыми нитками, напудренный, в воздушном парике, Токарь шел к машине, улыбаясь в стальные зубы. Остановился у дверцы Нины и протянул руку, которую прятал за спиной.

Он сжимал большой букет, собранный, наверное, из всех полевых цветов, какие были в том магазине.

В мгновение все вокруг стало прежним.

Нина похолодела. Вытащив наушники, она выскочила из машины, отпихнула Токаря и бросилась к магазину.

– Нина! – Токарь с трудом сдерживал смех. – Да постой ты, Нина!

– Сволочь! – бросила она через плечо.

Токарь небрежно кинул цветы на заднее сиденье, подбоченился и с теплой насмешкой улыбнулся.

«Дурочка».

Он играючи пнул мелкие камни под ногами, вставил в рот сигарету и похлопал по карманам в поисках зажигалки.

В помещение Нина ворвалась ураганом и тут же растерянно замерла в дверях.

Продавец вздрогнул от неожиданности. Изумленно посмотрел на вошедшую.

«Одумались», – решил он с грустью.

– С вами все… в порядке. – Нина закончила фразу скорее утвердительно, хотя начиналось предложение, как испуганный вопрос. Не отрываясь, она глядела на россыпь купюр на прилавке. Навскидку, там было тысяч десять, не меньше.

Продавец не был уверен, что правильно понял вопрос, но на всякий случай кивнул и двинул деньги по прилавку в сторону странной красотки. «Ну их к черту, эту безумную парочку».

Нина облегченно улыбнулась.

– Не нужно, – помотала она головой. – Оставьте себе.

Глава 19

Колеса внедорожника громко причмокивали на нагретом солнцем асфальте.

Кондиционер не работал: разбитый дисплей панели управления не реагировал на нажатия.

Нина до упора опустила окно и подставила лицо потоку воздуха. Токарь то и дело плечом вытирал пот со лба.

Оба букета – и тот, что подарил юноша, и тот, который вручил ей Токарь, – лежали у Нины на коленях. Когда она не высовывалась в окно, она любовалась цветами. Подносила к лицу, вдыхала их аромат; отодвигала от себя насколько хватало рук и разглядывала под разными углами. Она наслаждалась ими с восторгом маленькой девочки.

У развилки Токарь скинул скорость.

Тут стояла крохотная часовня в один купол. Позолоченная краска купола местами облупилась. Некогда белая штукатурка на стенах потемнела от дорожной пыли и машинных выхлопов.

Глядя на часовню, Токарь удрученно покачал головой, а потом трижды размашисто перекрестился.

– Пидорасы! Не могут церковь починить!

Он сплюнул в открытое окно и вдавил газ в пол. Через несколько секунд «Патрол» уже летел под сто сорок километров.

Нина бережно положила цветы на заднее сиденье и между делом заметила:

– Выходит, ты веришь в Бога.

– А ты нет?

Нина пожала плечом.

– Да как тебе сказать. Я верю в судьбу. Это одно и то же?

– Нет, конечно! Судьба – это судьба, а Бог – это Бог.

– Ну, значит, не верю. Я вообще мало во что верю. Разучилась как-то.

– Почему?

Девушка не ответила.

Она утомленно откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза. Жара выматывала.

– Расскажи о себе, – через некоторое время сказал Токарь.

– Что тебе рассказать?

– Все. Я ведь почти ничего о тебе не знаю. Откуда ты родом, кто твои родители, работа, учеба? Что хочешь, в общем.

– Да ничего интересного. Выросла в обычной семье. Закончила обычную школу, потом два года музыкального колледжа. Так и не доучилась. Последний раз я разговаривала с родителями почти девять лет назад. По телефону. Это был очень короткий разговор. Они сказали мне, что больше не хотят меня знать.

– Почему?

Нина погрустнела, задумалась о чем-то, покусывая губы. Посмотрела на Токаря и кисло улыбнулась.

По ее лицу Токарь решил, что правильней будет сменить тему. У всех есть свои скелеты в шкафу. И не всегда хочется извлекать их наружу. Лично у него их хватило бы на целое сельское кладбище.

– Ты играешь на пианино? – спросил он.

– Нет. На ударных.

– Ого!

– Одно время и рок-группа была, – Нина грустно усмехнулась. – Мечтали о мировой славе. Бывало, даже гастролировали. Правда, не по миру, как хотели. По стране.

– А че потом?

– Ничего. Мы распались, – Нина отвечала коротко, как бы нехотя.

– Почему?

– Повзрослели, наверное. Кто-то женился, кто-то в бизнес ушел… кого-то посадили.

– Посадили? – Токарь живо глянул на Нину. – За что?

– Это долгая история, – все так же спокойно и устало ответила она.

Но Токарь не унимался.

– Нет, правда, чего случилось-то?

Он допытывался не из праздного любопытства. Такое обстоятельство в жизни Нины было для него животрепещущим открытием. Интересным. Важным. Наконец-то вырисовывался тот мостик, который можно было перекинуть через пропасть, лежавшую между их мирами. Выходит, тюрьма их объединяла, помогала зацепиться за что-то общее.

– Ты можешь рассказать мне. Поверь, о тюрьме я знаю не понаслышке.

Теперь Токарь не опасался приоткрыть ей свое прошлое.

Нина без особого интереса посмотрела на него и промолчала.

– Если твой приятель или подруга все еще мотают срок, я мог бы…

– Нет, – холодно перебила Нина. –Он уже давно не сидит.

Токарь вновь почувствовал укол ревности:«Он».

– Значит «откинулся» уже? Ясно. Ну и за что его посадили?

– Это уже не имеет никого значения.

– Наркота? – продолжал гнуть Токарь.

– Почему наркота? – Нина начинала раздражаться. – При чем здесь наркота? С чего ты это взял вообще?

Нервозность девушки вкупе с его ревностью растравила Токаря.

– Ну а че тогда? Педофил?

– О боже! – Нина закатила глаза. – Больше ни за что не сажают, что ли?

– Ну, это самые стремные статьи.

– И почему, позволь узнать, он должен был сидеть именно по ним?!

– Потому что ты его не простила.

– Что? Да твою мать! Откуда ты берешь все эти выводы?!

– Ты мать мою не трогай, слышь.

– Почему ты решил…

– Я серьезно, скажешь так еще раз – и…

– Ладно, извини, извини… Так все-таки, милый, почему ты решил, что я его не простила? Мне не за что было его прощать.

–«Твою мать», – ворчал под нос Токарь. – Да за такие слова друзей режут.

– Я же попросила прощения.

Токарь молча сопел. Через некоторое время, остыв, он спросил:

– Ну и че ты тогда не с ним?

Нина пристально посмотрела на Токаря. Рот ее улыбался, но в глазах стояла скорбь. И было в этом что-то зловещее.

– Потому что это невозможно, – она провела ладонью по токаревской щеке и шутливо щелкнула того по носу. – Он умер. Его убили.

Глава 20

Я не помню, из-за чего мы поссорились. Но знаете что? Прокляните меня, если хотите, за то, что я сейчас вам скажу: когда вы только-только влюблены, ссора – это прекрасно. Потому что за ней следует примирение.

Я устала извиняться за банальности. Когда-то, еще до того, как я узнала, что все мы смертные, я тоже считала избитые истины чем-то вроде прокисшего дорогого вина: красивая бутылка с выдохшимся напитком внутри. Теперь я знаю, что все ровным образом наоборот. «Банальная» истина – это с виду неказистый сосуд, с чудесным, опьяняющим богатством и глубиной вкуса содержимым.

Та поездка на «Розу Хутор» – окруженный горами курортный поселок в шестидесяти километрах от Сочи – осталась во мне самым сладким воспоминанием в жизни.

Мы ехали преодолевать мои страхи.

За осень нам удалось скопить немного денег. Я подрабатывала барменом в одном ночном клубе, недалеко от дома, в котором мы снимали комнату. Рок-группа Германа выступала на свадьбах, днях рождения и просто в барах, где имелась живая музыка и куда постоянно требовались музыканты. Само собой, играли они не свой репертуар, а бессмертные «рюмки водки для шальной императрицы». Зато платили неплохо. Мы смогли оплатить наше жилье сразу на несколько месяцев вперед, прикупить кое-что из одежды, и еще осталось на поездку. От родительской помощи мы отказались, да никто из них особо и не настаивал. Мы решили жить вместе: кто посмеет лишить нас счастья самим обустраивать наш маленький уютный очажок?

Мы ехали на Красную Поляну в стареньком микроавтобусе «Мицубиси», взятом напрокат. Пожилая вдова сдавала его посуточно на «Авито». Одинокая женщина с собственным «бизнесом», за который она исправно не платила налоги. Машина осталась ей от мужа, умершего от инфаркта сколько-то лет назад. Да, общительная старушка.

С микроавтобусом нам крупно повезло. Места в нем вполне хватало, чтобы двое могли использовать его в качестве жилья. Во всяком случае, пару дней. Сэкономили на гостинице. Но я убеждена: будь у нас миллионы, мы все равно бы предпочли тот микроавтобус самому роскошному отелю, какой только могла предложить нам «Роза Хутор».

Незадолго до приезда мы повздорили из-за какой-то ерунды, а добравшись до места, мы уже с трудом могли припомнить причину ссоры. Просто устали от дороги, я думаю. Девятнадцать часов – все-таки не шутки.

Герман занял свободное парковочное место.

Было раннее утро ранней зимы. Я вышла из машины и обомлела.

Возможно, где-то есть места красивей, не знаю. Сравнивать мне не с чем. Я не была за границей, не видела Альп, не гуляла по сказочным улочкам Зальцбурга, не ела профитроли, любуясь ненавистной Мопассану и младшему Дюма Эйфелевой башней. Но то, что я увидела, было великолепно. Курортный городок утопал в ложбине, вокруг которой возвышались снежные горы, покрытые густым хвойным лесом. Снег на деревьях искрился на солнце, щекоча глаза, а сам городок, казалось, сошел с иллюстраций к детским сказкам старинной Европы. Я не архитектор, и пестрота стилей, о которой я прочитала в интернете, когда мы ехали сюда, не бросалась мне в глаза. Я видела перед собой сказку. Загляните в Сеть, посмотрите фотографии этого места. Оно называется «Роза Хутор». И если после того, как вы его увидите, вы посчитаете, что я преувеличиваю, я тут же попрошу у вас прощения за то, что хотела одурачить вас.

«Подожди, – сказал мне Герман, – вот стемнеет, и ты увидишь, как это местечко выглядит ночью».

Гера знал, о чем говорил. Он был тут однажды, в позапрошлом году, еще до нашего знакомства. Приезжал с родителями покататься на горных лыжах. Они у него классные, родители. Только уж чересчур набожные, что ли. Помню, он мне рассказывал, как однажды, еще в начальной школе, отец лишил его карманных денег на неделю за то, что на пасхальное приветствие «Христос воскресе» он ответил:

«Круто».

Мы купили круг гавайской пиццы в «Папа Джонс» и два стакана чая с бергамотом. В рюкзаке у нас лежали запасные теплые вещи, термос, в который мы тут же перелили наш чай, и бутылка «Джонни Уокера». Нам безумно хотелось спать, но мне не терпелось увидеть, как изменится «Роза» с наступлением темноты. Мы съели по треугольнику пиццы и отправились на фуникулер, увозящий на «Роза Плато», откуда открывался панорамный вид на всю округу.

И когда зашло солнце и включились огни, я поняла, о чем говорил Гера.

Крохотный курортный городок, стоящий по обоим берегам горной реки, залился светом миллионов электрических ламп, подкрашивая бледно-желтым пороги гор, уходящих в непроглядное ночное небо своими вершинами. И если бы в ту минуту мне сказали, что обитатели этого города сплошь герои сказок Шарля Перро, я бы, пожалуй, поверила. Я завороженно смотрела на город, и мне представлялся новогодний стеклянный шар, в котором каким-то волшебным образом оказались и мы.

Еще мне запомнился запах. Казалось, что пахнет подтаявшим на солнце снегом.

Мы спустились на последнем фуникулере. Стояла теплая зимняя ночь. Виски горячил наши тела и распалял воображение. Меня захлестнуло чувство невообразимого счастья.

«Постой тут, Нина, – сказал мне Гера, садясь в машину, – я позову тебя».

Я кивнула, но он мог и не просить меня об этом. Я готова была простоять на улице всю ночь.

Потому что с неба повалил снег.

Крупные белоснежные хлопья кружились над сверкающим мягкими желтыми огнями городом; кружились надо мной, вокруг меня и, казалось, совсем не касались земли.

У меня перехватило дыхание. Я вскинула голову и наблюдала за снегопадом, застелившим ночное небо.

Я не заметила, как Гера подошел ко мне.

«Посмотри, какая красота», – сказала я.

Он взял меня за руку и тоже посмотрел на небо.

«Да, потрясающе. Как…»

«…в сказке?»

Гера улыбнулся и поцеловал меня.

«А теперь пойдем в машину. Я…» – «Давай сегодня будем называть ее таверной. Что смеешься?»

«Хорошо, милая, пойдем в таверну. Тем более что нечто подобное… в общем, сама увидишь».

Он сдвинул дверцу микроавтобуса и, поклонившись, жестом руки пригласил меня войти.

«Прошу вас, принцесса».

Задние сиденья машины были сложены и застелены пледом. Весь салон превратился в одну большую кровать, на которой стояли две пластиковые тарелки с остывшими остатками пиццы и пара пустых пластиковых стаканчиков. Тут же стоял планшет, который Гера всегда брал с собой в дорогу. На нем была включена четырехчасовая запись горящего камина. А из динамиков машины тихо звучала музыка. Рондо Венециано. Альбом «Концерте де Аморе».

Герман завел машину, включил печку, вытащил бутылку виски и наполнил стаканы по глотку.

«За тебя, мой ангел». – «За тебя, милый». – «Вообще-то я брутальный рокер, так что не вздумай болтать». – «Как скажешь, брутальный». – «Иди ко мне». – «Это самая прекрасная ночь из всех ночей, прошедших и еще не наступивших». – «Ты забыла упомянуть ужин. Разве ты не любишь холодную, подсохшую пиццу? По-моему, это две ресторанных звезды». – «Люблю».

Окна затянуло инеем, «камин» потрескивал давно сожженными кем-то дровами, снег продолжал засыпать «Розу Хутор» и наш старенький «Мицубиси», а мы, укутавшись вторым пледом, лежали, обнявшись, и слушали игру венецианского камерного оркестра, пока очень скоро не уснули, уставшие и счастливые.

Глупости? Пошлые банальности для малолетних дурочек?

Мы проспали почти до полудня, а проснувшись, переоделись в горнолыжные костюмы, купленные все на том же «Авито» накануне, перекусили в ресторане «Бранше», со «шведским столом», выпили по чашке капучино и вновь отправились на «Роза Плато».

Свет зимнего солнца, отражаясь от кристаллического, белоснежного снега, слепил глаза. Было очень тепло, и я расстегнула куртку; шапку спрятала в рюкзак.

«Ну что, готова?» – улыбаясь, спросил меня Гера.

Я засмеялась.

«Нет. Может, просто погуляем?»

Гера потрепал меня по макушке, чмокнул в щеку и потащил за руку до пункта проката горных лыж и сноубордов.

«Эх ты. Смотри, дети катаются, не позорься».

Тут действительно было полным-полно ребятишек, многим из которых еще и пяти не исполнилось. Они катались на тренировочных спусках, пологих, почти горизонтальных. Такой «экстрим» мне по душе.

Я хотела взять сноуборд. Просто потому что решила, что управлять бордом будет немного легче, чем лыжами. Одна доска против двух, да еще и с палками. Но Гера отговорил меня.

«К борду ты приколачиваешься намертво, поэтому при падении сложно сгруппироваться. А лыжи, если ты вдруг кубарем полетишь, отстегнутся. На лыжах ты лучше чувствуешь свое тело и управляешь им».

К вечеру я уже неплохо держалась на лыжах. Так мне казалось. По крайней мере, не валилась набок при малейшем наклоне тела. Гера научил, как нужно держать ноги, как притормаживать «елочкой». Несколько раз я довольно сильно упала, хоть мы и учились кататься на трассе, на которой учатся карапузы. Все дело в самих лыжах. Они действительно отстегиваются при резком и сильном изломе. Но это происходит не всегда. И пару раз мне здорово прилетело по лбу собственными лыжами, не пожелавшими благополучно отлепиться от моих ног и отлететь куда-нибудь подальше от меня, пока я завершала нелепый и, наверное, очень смешной со стороны кульбит.

Герман, мой милый Герман. Мне было больно смотреть в твои глаза, полные вины и отчаяния. И что бы я ни говорила тебе, ты не слушал.

Но все это будет позже. А пока мы смеялись над маленькой шишкой на моем затылке. Ты прикладывал к ней снег. Он сыпался мне за шиворот, я хохотала, немного морщась от боли в голове. Мне здорово зарядило, когда я особенно неудачно упала. Я растянулась на животе, вскинула ноги, подогнув их в коленях, и проклятая лыжина шарахнула меня в затылок.

И все-таки в тот день мне покорилась настоящая трасса. Б-52. Спуск для новичков. Такие трассы называются «зелеными», но это настоящая трасса. Страх скорости на ней вряд ли можно преодолеть, да только черт с ним. Это было незабываемо.

Четыре тысячи метров Гера держал меня за руку. Слева от нас тянулись горы, покрытые снегом. Горы виднелись впереди. Горы были повсюду, простирались на много километров и исчезали в тумане. Мы проезжали мимо редких голых деревьев, и было в них что-то, что уносило меня далеко-далеко, в иное время, в мифическое прошлое готической романтики. Местами пологий склон слева от трассы сменялся отгороженным сеткой обрывом, и тогда у меня захватывало дух. Не от страха, нет. От красоты и величия открывающегося вида. Бесконечный простор, горизонт которого обрамляли снежные шапки гор, задевающих вечернее небо. Тогда мы останавливались, снимали лыжи и подходили к самому краю. Мы сидели на вершине мира, покачивая ногами, пили чай из термоса, курили и наслаждались чарующим видом, от которого кружилась голова.

Сложно поверить, но больше я ни разу не упала в тот день. А может быть, и несложно. Может быть, невелико достижение. Может быть, никому во всем мире не прилетало лыжей так же нелепо, как мне. Может быть, это было самое глупое сотрясение мозга, какое только случалось в истории. Может быть, «Премия Дарвина» нашла своего победителя.

Может быть.

Ночью головная боль усилилась.

«Что с тобой, Нина?» – проснувшись и увидев в ярком свете луны, проникающем через окна «Мицубиси», мое лицо, спросил Гера.

«Мне дурно»

Я накинула куртку, открыла дверь и спрыгнула на улицу. Герман выбежал следом, сжимая в руках мобильник, бутылку воды и пачку аспирина – единственного лекарства, которое у нас было. Схватил все, что смог придумать и найти спросонья. Милый. Я хотела по-доброму посмеяться над его растерянным и взволнованным видом, хотела успокоить его, но в этот момент у меня случился очередной рвотный спазм и меня стошнило.

Наш отдых закончился.

И началась медленная, мучительная смерть.

Ловите самую затасканную банальность, известную человечеству с незапамятных времен; озвученную величайшими умами прошлого и простыми смертными, писателями и философами, мечтателями и такими, как я, кто был на моем месте, и которая всегда остается далека от истинного понимания для большей части всех нас.

Вот она:

Любите жизнь. Цените каждый ее момент. Потому что в один прекрасный день эти моменты закончатся. И счастлив тот, кто не будет этого ожидать…

Гера, если ты меня слышишь… если только ты слышишь меня…

Я ни в чем тебя не виню.

* * *

Я думаю о ней каждый день. Особенно когда засыпаю. Моя маленькая, бедная девочка. Сможет ли она простить меня? Я уверен, что все сделал правильно. По крайней мере, мне хочется в это верить. Но все равно я молю ее о прощении.

Я виноват перед тобой. Виноват. Но что еще мне оставалось? Я больше не мог этого выносить, слышишь?

Я думаю о тебе постоянно. Когда меня бьют; когда ползаю на коленях с тряпкой в руках; когда комом в горле застревает несъедобная тюремная каша; когда ложусь спать, укрывшись с головой, тревожно прислушиваясь к шагам своих господ, блатных, ожидая, что вот-вот они поднимут меня с постели, и в который раз повторится избиение – этот нескончаемый ад. Я вспоминаю о тебе даже тогда, когда кажется, что вовсе разучился помнить, думать, чувствовать. Любить.

Ты же знаешь, я поступил так ради тебя. Я всегда все делал только ради тебя. Никто этого не понял. Глупые люди, не умеющие любить по-настоящему. Черт с ними со всеми. Мне не жалко своей загубленной жизни. Я сделал то, что должен был сделать. Ради тебя.

Потому что я люблю тебя. И всегда буду любить, моя бедная, бедная девочка.

* * *

Ближе к полудню они были на месте. Двести пятидесятый километр.

Токарь, притормаживая, взял вправо и съехал на гравий. Мелкие камушки аппетитно потрескивали под колесами.

«Патрол» въехал на парковку и остановился.

Немного подумав, Токарь решил переставить машину таким образом, чтобы в случае чего можно было быстро сорваться с места. Он заехал на стоянку задом, и, перед тем как заглушить мотор и выйти из машины, внимательно огляделся по сторонам.

Двухэтажная гостиница, с плоской крышей, серая, она походила на гигантский шлакоблок. Уродливая постройка восьмидесятых годов. Да и хрен с ней. Какая разница, как она выглядит? Больше Токарь не смущался того, что вынужден таскать Нину по всем этим захолустьям. Бывший парень Нины отсидел в тюряге, а значит, и сама Нина тоже дерьма хлебнула вдоволь. Родным и близким заключенного так или иначе всегда приходится отчасти разделять с ним его судьбу. Конечно, баланду Нине вряд ли доводилось есть, но если она хоть раз была на длительной свиданке, если доставала «Роллтон» из упаковки, переливала шампунь в пакетики, если вываливала тушенку в пищевые контейнеры, если тащила все это в мешке на своем горбу, стояла в бесконечных очередях, чтобы отдать «передачку», если проносила в своей промежности флешку или мобильник по просьбе любимого, то что ей этот мотель или говенная закусочная, в которой они завтракали сегодня? Подумаешь, гостиница.

Токарь сосредоточился на грузовиках, стоящих на парковке. Всего было три большегруза.

Один из них – черный МАН.

Токарь мгновенно напрягся, выхватил телефон и заглянул в блокнот. Посмотрел запись: «Н142ТУ». Номера машин не совпадали. Да и по графику рановато.Его МАН должен прибыть только к послезавтрашнему утру. Токарь расслабился. Вышел из машины, открыл багажник, закинул на плечи две спортивные дорожные сумки и позвал Нину.

– Идем.

Подойдя ко входу в гостиницу, Токарь незаметно оценил немногих отдыхающих, которые сидели за пластиковыми столиками в тени раскидистой старой березы.

Не все цыгане выглядят как цыгане. Порой у них светлая кожа. Иногда встречаются и блондины. Но Токаря это не могло сбить с толку. Он с легкостью определит цыгана из тысячи людей. Богатый опыт тесного общения. В тюрьме их наберется достаточно для переворота в какой-нибудь Молдавии. Медом им, что ли, на зоне намазано? Хотя где им еще быть, барыгам сраным.

Нет, среди этих мужиков цыган не было. «Все по плану, Винстончик, братан, все по плану», – мысленно обратился Токарь к своему другу и, окончательно успокоившись, бодро толкнул входную дверь.

Весь первый этаж гостиницы был отведен под закусочную. Небрежно разбросанные столики, накрытые клеенками; соль и перец на них – в чем придется; стулья – какие были; в двух углах под потолком висели китайские колонки. Из них тихо и неразборчиво хрипела какая-то эстрадная музыка. Тошнотворно сладкий запах вареной свеклы облеплял, как невидимой пленкой, лицо и тело всех, кто сюда заходил, вызывая удушье.

Было безлюдно, не считая человека за подобием барной стойки – два высоких стола буквой «Г» отделяли ближний к выходу угол от остального пространства столовой. Мужчина лет шестидесяти с небольшим быстро и умело забивал гильзу «Беломора» сушеными листьями.

– Да ты очумел! – с веселым изумлением, по-свойски прокричал Токарь. – Вот ты, пенсия, не пуганый совсем, сразу видно.

– Здравствуйте? – одним словом мужчина выразил и приветствие и полное непонимание реплики Токаря.

Нина ответила кивком, а Токарь отмахнулся:

– Да здоро́во-здоро́во. Я говорю, бессмертный ты, что ли, дед? Или у вас тут менты совсем не появляются? Сейчас за одну такую кучку двенашку впаять могут за здрасьте. Как не хуй делать.

– Да ты что? – наконец понял мужчина, о чем идет речь. – Это обычный самосад.

Он машинально сунул щепотку табака Токарю под нос.

– Собственного, так сказать, производства.

Токарь отстранил лицо.

– Мне-то на хрена в морду тычешь? Мне вообще до фонаря, че ты тут делаешь. Хоть по вене брякайся.

Мужчина пожал плечами, закрыв тему, и осведомился у вошедшей пары:

– Что вы хотели?

– Хотели, – кивнул Токарь. – Кто у вас тут занимается заселением?

– Слушаю.

– А, ты? Ладушки. Нам нужны два номера на выходные. – Токарь глянул на Нину. – С душем. Короче, самые лучшие. Есть?

– Конечно.

Мужчина потянул ящик стола, заглянул туда.

– Почти все номера свободны. Второй и четвертый самые хорошие. – Два ключа с алюминиевыми медальонами, звякнув, легли на столешницу. – Шесть четыреста. Два номера на двое суток.

Токарь отсчитал нужную сумму и передал мужчине.

– Ваш паспорт или права, – попросил мужчина.

Вообще Токарь не очень-то любил светить документами без особой нужды, ни поддельными, ни подлинными, но сейчас это было ему только на руку. Маленький штришок, который поможет сбить ментов со следа, если все пойдет не по плану.

Незаметно для мужчины он раскрыл портмоне и выбрал одно из трех водительских удостоверений, сделанных на разные фамилии.

– Держи, – протянул права Токарь и про себя усмехнулся: добротная фальшивка. Хрен отличишь от настоящих. Знакомыймаклер делал, один из лучших в стране.

Когда с формальностями было покончено, Токарь сгреб ключи, подхватил с пола сумки и направился к лестнице, ведущей на второй этаж к гостевым комнатам.

Нина шла рядом, разглядывая по пути висящие на стенах небольшие картины в простых деревянных рамах. В основном пейзажи. Нарисованы маслом, рукой самоучки. Прошлый век распахнул двери в мир искусства перед каждым, желающим в него войти. К любой мазне тут же писались красноречивые манифесты, филигранно подгоняя теорию под детские рисунки «гениев». Увесистый пендель от «господина модерна» схлопотала не только живопись: музыка и литература тоже не остались в стороне. И, в общем, это хорошо. Нина любила и умела ценить современное искусство. Плохо, когда художник со слабыми способностями делает вот такие вот пейзажи, как эти, в реализме.

И просто потому, что Нине хотелось поделиться мнением хоть с кем-нибудь, она сказала Токарю, поднимаясь по ступенькам:

– Если не получается нарисовать елку, как елку, – клади на холст цветастые пятна. Сойдет за «Я так вижу».

– М? – обернулся Токарь.

– Как тебе картины, милый?

Шаркнув рассеянным взглядом по ближайшему к себе рисунку, он пожал плечами.

– Ништяк.

Наверху их встретил узкий коридор. Восемь комнат по четыре на каждой стороне. Приватность номеров обеспечивали хлипкие, полые внутри двери.

В два шага Токарь и Нина дошли до своих номеров.

– Давай посмотрим обе комнаты и выберем, – предложила Нина.

Токарь согласился.

Выбирать оказалось особенно не из чего. Номера-близнецы. Схожая мебель, распиханная в одинаковом порядке. В каждом стояла двуспальная кровать на коротких ножках, придвинутая к окну. Рядом с ней, справа, ночной столик, фирменного икеевского гудронного цвета. Напротив – старый японский телевизор. А справа от него вход в ванную, совмещенную с туалетом. Рядом с входной дверью узкий фанерный шкаф. Правда, холодильник был только в четвертом номере.

В нем и остановились.

– Мне нравится это место, – задумчиво произнесла Нина. – Подходит.

Токарь кисло хмыкнул. Действительно, подходит. По крайней мере ему – точно.

По своим размерам и скудной мебели номер этот напомнил Токарю КДС – комнаты длительного свидания – на зонах. Ничего лишнего. Необходимый минимум для одного, двух или трех – но не больше – дней жизни в кругу родных людей. Плюс телевизор. Правда, с недавних пор. И душ с туалетом там общие. Но это мелочи.

Сам-то Токарь перестал ходить на длительные свиданки давным-давно, еще на третьем сроке. С родителями не в ладах, жены нет и никогда не было, братьев и сестер тоже. А знакомых телок для перепихона или корешей туда не пускают – не положено.

Нервы людей, особенно слабаков, оголяются, когда они впервые попадают в тюрягу. Становятся чувствительны ко всему. Мелкие радости жизни видятся им огромным счастьем. Сколько раз Токарь слышал их скулеж о том, как сильно они вымотались этапами, судами, разлукой с семьей, как мечтают наконец уже попасть в лагерь, раз иного исхода не дано, потому что там, в лагере, они смогут получить длительное свидание. Представляют, как встретятся со своими родными, как их обнимут и, смеясь и плача, будут разговаривать обо всем на свете, и будет стол, ломящийся от домашней горячей еды, и можно снять проклятую бирку с именем, какие носят домашние животные, и продлится все это счастье целых три дня. А потом новое нытье и сопли до следующего свидания. Тьфу!

И тем не менее…

Не все в их нытье было Токарю чуждо и противно.

Когда-то и он ходил на свидания. И запомнилось ему оттуда примерно то же: неважно, какое пространство вокруг тебя. Главное, кто вместе с тобой в нем находится.

Он не жил отсвиданки до свиданки, но когда они случались, тогда – и кофе утром, пока родители спят; и домашний халат; и нарды с отцом; и матушкины рассказы о каких-то соседях, на которых Токарю давно уже плевать, он их не помнит; и котлеты на обед; и опять разговоры ни о чем, о простом, обыденном. Тогда-то и становилось Токарю ясно: вот оно – счастье. И ни черта фантастического не требуется, чтобы его ощутить.

Эта простая мысль, бередящая души почти всех заключенных, впервые попавших за решетку, давно не трогала Токаря. Нервы его задубели, покрылись толстой коростой безразличия ко всем и всему, кроме себя; утратили чувствительность к приторной сентиментальности. И лишь в редких случаях, таких, например, как этот, когда крохотный номер гостиницы напомнил ему лагерные комнаты для свиданий, зрительная память воскрешала в нем память эмоциональную. Определяющий счастье простой тезис, который он постигал заново, каждый раз, как приходил на свидание с родными, сейчас осознавался им в полной мере.

Не имеет значения,что окружает тебя, важно лишь – кто.

Токарь посмотрел с теплотой на Девушку. Да, будь он один, эта комната была бы всего лишь очередной в его жизни жалкой конурой, но сейчас с ним была Нина, а значит, они во дворце. И разве не о том же говорила Нина в кафе во время завтрака? Выходит, вовсе не обязательно лишаться свободы, томить годами разум, чтобы осознать эту простую истину.

– А теперь самое главное, – бодро сказала Нина и упорхнула в ванную комнату.

Когда она ушла, Токарь, закинув сумки в шкаф, присел на кровать. До него донесся убаюкивающий плеск воды.

– Слава богу, с горячей водой полный порядок, – послышался голос Нины из ванной. Потом она влетела обратно в комнату, скинула футболку и, порывшись в своих вещах, взяла охапкой полотенце, шампунь, гель для душа, косметичку и еще пару каких-то бутыльков, напоминавших витамины, словно собиралась провести в ванной все выходные.

– Я в душ.

Токарь с восхищением уставился на нее, не в силах оторваться. Невозможно было продолжать просто сидеть и делать вид, будто его не особо волнует вид ее загорелого тела. Небольшие, идеальной формы груди, цвета молочного шоколада, призывали Токаря сейчас же, сию секунду, разорвать в клочья закрывающий их бюстгальтер. Белоснежные чашечки на бронзовой коже. Кофе с молоком. Хочется пить, обжигая глотку. Сейчас Токарь испытывал нечто большее, чем простое желание обладать ею. Давно забытое чувство, когда он был еще подростком. Двенадцатилетний, не знавший женщину, смутно представляющий себе мастурбацию, он смотрел родительские порнокассеты, и все его тело била мелкая дрожь. Он не умел себя успокоить, не знал, как это сделать. Маленький Токарь не понимал, чтоименно он хочет от пышногрудых женщин на экране. Он хотел растерзать их на куски, хватать за волосы, кусать, выпить все их соки, завладеть ими целиком, вобрать в себя без остатка, всем телом тереться об их промежности, вцепиться в груди и сжимать со всей силы; крепко, что есть мочи обхватить их руками и ногами, слиться воедино и, взорвавшись, раствориться в воздухе.

И теперь, глядя на полуобнаженную Нину, Токарь снова испытывал те же чувства, что и тридцать лет назад.

Девушке передалось его возбуждение. Она перестала улыбаться. Глаза смотрели шире. Ноздри стали жадно втягивать воздух, а губы слегка подрагивать. Она выпустила из рук вещи, уронив их на пол, медленно сняла с плеч бретельки бюстгальтера и, не расстегивая, стянула его на живот.

Во рту у Токаря пересохло.

Он увидел бледные, немногим темнее самой груди, аккуратные ареолы. Острые, как шипы новенького кастета, маленькие соски.

Токарь задрожал. Рывком поднялся с кровати и вдавил собой в стену трепещущее тело Нины. Ее шея источала аромат магнолии и пионов. Духи, от которых у Токаря болела голова, раскрылись новым запахом. Только сейчас это было неважно. Жадно целуя, он слегка рассек губы девушки, но не успел извиниться, раньше поняв, что это лишнее: Нина издала сладкий стон, похожий на плач. Токарь засасывал ее язык, заглатывал нижнюю губу и подбородок одновременно; с силой сжимал груди, твердые, как эспандер. Нина – тряпичная кукла. Она позволяла делать с собой все и, кажется, хотела большего. Выпустив грудь, Токарь ладонями сдавил ее лицо. Нина вскрикнула. Она смотрела ему в глаза, сверху вниз, через его пальцы, задыхаясь от наслаждения, дыша быстро и прерывисто. Она в абсолютной его власти. Готова на все, только прикажи. Токарь сильнее стиснул ее щеки. Теперь лицо Нины, сложившись в гармошку, походило на мордочку шарпея, но при этом не утратило своей сексуальности, скорее, наоборот. Покорная и униженная, она излучала похоть. Токарь не сомневался: вздумай он сейчас раздавить Нине голову, как сладкий гранат, она не стала бы сопротивляться.

Но неожиданно Нина взяла себя в руки и, преодолевая страсть, отстранила Токаря.

– Не сейчас. Я собираюсь в душ, милый.

Голос ее звучал умоляюще.

– Потерпи.

– Потерпи?! Ты издеваешься, что ли?! Я, блять, не робот! Я не могу!

– Не можешь? – с искренним участием переспросила она. – Но, милый, мы так долго были в дороге, на жаре. Ты должен меня понять.

Тяжело дыша, Токарь отступил немного назад.

Что это? Играет? Нет, не похоже. Просто женщина она и есть женщина. Тем более такая, как Нина. Одна из тех, кто даже на передовой фронта будет выглядеть ухоженно. Ты никогда не застанешь ее врасплох. Если ты просыпаешься в шесть, она встанет на полчаса раньше и приведет себя в порядок. Нет, Нина его не дразнила. Такие приемчики в ходу у малолетних идиоток. Роковые обольстительницы, в рот их. Его девочка не той масти. Но как ему отпустить ее сейчас? Они перешагнули тот рубеж, когда можно было остановиться, подавить возбуждение.

Токаря трясло. Разум его затуманился. Мысли были только об одном.

Он хотел ее прямо сейчас. Сию секунду.

– К черту твою гигиену, иди сюда, – срывающимся голосом сказал Токарь.

Он собрался сорвать с Нины оставшуюся одежду, потянулся руками, но девушка его опередила. Слегка приспустив токаревские штаны, она оттянула вниз резинку трусов. Член Токаря, точно черт из табакерки, выпрыгнул наружу и, моментально распрямившись, затвердел. Нина обхватила его рукой.

– Извини меня, я должна была подумать, – виновато проговорила она, медленно поводя кулачком от основания члена до головки и назад. Медленно – только затем, чтобы привыкнуть к форме и объему.

Токарь стоял, не шевелясь. Руки его висели вдоль тела.

Затем Нина ускорилась.

И еще.

Покусывая губы, она смотрела Токарю прямо в глаза. От возбуждения ноги ее подкашивались, и, чтобы не упасть, Нина сильнее уперлась спиной в стену.

– Тебе нравится? – шептала она. – Скажи, милый, тебе нравитсятак?

– Да, чтоб тебя, да, – хрипел Токарь в ответ.

Нина опустила глаза вниз; туда, где ее рука. Она хотела видеть, как член Токаря напряжется в момент наивысшего наслаждения, почувствовать ладонью его пульсацию, когда это случится; ощутить последние толчки, содрогания извергшейся семенем плоти. Нина хотела видеть, как он кончит.

Постанывая, девушка работала рукой так быстро, что очень скоро Токарь зарычал. Мощная струя спермы разбилась о ее живот, стекла к трусикам, а она продолжала водить рукой по обмякшему члену. Последние капли она аккуратно собрала в ладонь, проворно выхватила из косметички влажную салфетку и протянула ее Токарю. Сама же вытерла испачканную руку об свои джинсы.

Шутливо пожала плечами.

– Все равно я собиралась простирнуть одежду.

Поцеловав обессиленного Токаря в плечо, Нина зашла в ванну и закрыла за собой дверь. Токарь обтерся салфеткой и, подтянув штаны, повалился спиной на кровать. Какое-то время он смотрел в потолок, слушал, как журчит вода в ванной, а после закрыл глаза.

Токарь не спал; просто лежал с сомкнутыми глазами. Ему нужно было подумать о предстоящем деле. Но вместо этого на закрытые веки, как на экран, проецировался против воли романтический фильм с его участием.

Сквозь толпу он видит ее сидящей на скамейке. Она трет вывихнутую ногу. Рядом с ней на земле лежит отломанный каблук. Незнакомка поднимает глаза. Ловит его взгляд. Широко улыбается, как старому другу. Тогда Токарь решается. Подходит. Он что-то говорит. Что? Наверное, то, что всегда говорят при знакомстве; наверное, банальное «привет». Вместо имени по привычке представляется «Токарем» и прикусывает язык. Девушка тихонько смеется. Протягивает руку для приветствия.

«Нина. Приятно познакомиться, Токарь».

Он предлагает свою помощь. В ответ – легкий кивок.

Токарь открыл глаза и похлопал себя по щекам, прогоняя видение и сонливость. Винстон просил позвонить, как только он доберется до места. Вытащив из кармана мобильник, Токарь набрал другу. Лишь на пятом гудке Винстон ответил.

– Да! – гаркнул он в трубку.

Голос его показался Токарю каким-то странным, взвинченным.

– Ты че орешь-то?

– Да я это… неважно, короче. Говори, че хотел.

– Занят, что ли?

– Уже нет. Ну?

Допытываться дальше Токарю не хотелось. Он сказал:

– Ладно. Я на месте. Во втором номере, а…

Он чуть не ляпнул о том, что снял два номера вместо одного, но вовремя спохватился. Это могло вызвать у Винстона естественный вопрос: зачем? Какая такая необходимость заставила Токаря расселиться по отдельности? Держаться все же стоит вместе, мало ли что. Да и вообще, сто лет не виделись, не считая последних дней, а когда упущенное-то наверстывать? Не лучше ли пробухать вдвоем всю ночь, вместо того чтобы сидеть каждый в своей норе? Одна кровать? Можно попросить раскладушку или попросту бросить матрас на пол, им ли привыкать.

– Что «А»?

– Ничего. Когда тебя ждать?

Винстон раздраженно засопел в трубку.

– Ты меня задрочить решил? Для особо тупых повторяю в десятый раз: утром буду у тебя. Часов в десять. Мог бы и пораньше, да по ночи ехать не ахти. Удовлетворен?

Токарю шутливо подумалось: «Задрочить», «Удовлетворен»… У него что, где-то здесь спрятана камера?

– Ты следишь за мной?

– А? Ты че, бухой? – Винстон явно не в духе.

– Шучу.

– Галустян, ебать. Ты лучше, вместо того чтобы херню всякую молоть и спрашивать по пятьсот раз одно и то же, делом занялся. Походил-посмотрел, выбрал место для…

– Не гунди, – перебил Токарь. Он терпеть не мог, когда его начинали отчитывать, как ребенка. – Без тебя знаю. Там, где ты учился, я преподавал.

– Ну-ну, профессор. Все, теперь не отвлекай, мочим разбег, – сказал Винстон и отключился.

Почему он так взволнован? Не из-за цыган же этих вонючих! Они с ним и похлеще дела обстряпывали. Тут что-то другое. А если бы Токарь сейчас еще и про Нину ему ляпнул…

Само собой, он познакомит их, по-другому и не получится. Объяснит Винстону все, тот поймет. Поворчит, конечно, но в конце концов успокоится. А еще лучше – пускай приедет и сам все увидит. Сейчас Токарю меньше всего на свете хотелось слушать его вопли о том, что нельзя брать бабу на дело и все в этом духе. Токарь бы и сам так отреагировал, будь он на месте Винстона. Но он был на своем.

Токарь похрустел шеей, поправил штаны между ног и поднялся с кровати.

В номере стояла духота. Солнце, раскалив стены гостиницы, выпаривало в номерах остатки кислорода. Иссушая глотку, с трудом проглатывался асбестовый воздух. Его нужно запивать, как сладкую вату, иначе он застревал в горле, не доходил до легких. И лучше пивом. Ледяным.

Токарь вытер пот со лба о подушку.

По тому, сколько Нина взяла с собой в душ всякого барахла, было ясно, что она еще не скоро закончит. Оно и к лучшему. Сейчас Токарь не желал ее видеть. Он хотел избить ее. И целовать ее тоже хотел. Но больше все-таки избить. Или нет? Твою мать! Она сносит ему крышу! Еще эта гребаная жара. Нужно было срочно охладить мозги глотком холодного пива.

Взяв сигареты и сунув «Зиппо» в карман, Токарь вышел из номера.

* * *

Напротив гостиницы стоял крохотный деревенский магазинчик. Токарь заметил его, когда они с Ниной сюда приехали. Само собой, холодное пиво найдется и в баре первого этажа этой помойки, но Токарь решил немного прогуляться, размять ноги. И вообще, правильно Винстон говорил: стоило осмотреть сцену театра скорых боевых действий.

В магазине Токарь купил жестяную банку «Туборга» и пачку арахиса. Закурив, неспешно вернулся к мотелю. Плюхнулся за уличный столик. Еще раз, но уже не так внимательно, как до этого, оглядел людей и машины вокруг. Какой-то старик лет семидесяти растерянно курил перед открытым капотом ржавой в круг «Тойоты калдины» года девяностого. Двое мальков, споря и чуть ли не плача, тянули из рук друг друга планшет, пока не уронили его прямехонько на камень экраном. Мальки замерли, побледнев от страха, и покосились на толстую, неопрятного вида молодую женщину, сидящую за столиком недалеко от Токаря. Токарь по-доброму хмыкнул. «Сейчас вы получите по задам, держитесь». Мамаша, кудахча, как курица, грузно поднялась со стула и, размахивая руками, подошла к детям.

– У, балбесы, доигрались! – разглядывая треснувший экран планшета, ругалась женщина на детей.

– А чего он мне не давал?! – плаксиво затянул тот, что помладше.

– Заткнись ты, – так же плаксиво рявкнул в ответ старший, – вообще-то мама его мне дала, понял!

– Она нам обоим дала, чтобы мы вместе мультик смотрели.

– Ты малявка, я твои мультики смотреть не хочу. Мама, скажи ему, чтобы не лез ко мне, а то я ему по башке стукну.

– Это я тебе стукну!

– Ну-ка угомонились, – мамаша с горечью потрогала пальцами трещину на экране, – пока я вам обоим по башке не стукнула. Ох-ох-ох, надолго собаке блин… Идите в номер и сидите там, чтобы я вас не видела и не слышала. Получите вечером от отца.

Братья, продолжая спорить и толкать друг дружку, подбежали к столику мамы, схватили ключи от номера и дернули к гостинице.

Токарь еще раз хмыкнул, открыл пиво и начал думать о завтрашней «акции».

«Дурак, из-за тебя все! – летело от дверей гостиницы. – Не пихайся, это вообще-то не только твой планшет был». – «Да заткнись ты. Эх, папа разозлится. Фиг нам теперь, а не интернет». – «Мда…»

Глава 21

Сосредоточенно, словно минер над бомбой, Винстон ковырял палочками в бумажном контейнере с японской лапшой, пытаясь подцепить ее и донести до рта. Чертова вермишель сползала с палочек и падала обратно в коробку. В конце концов Винстон плюнул, поднес коробку к губам и орудуя палочками, как ковшом, всыпал в себя содержимое. Так-то лучше. Дожевав последнее, он смачно цыкнул и закурил.

Еще раз внимательно посмотрел по сторонам. Всего одна камера. Над входом в ломбард. Но он находится на другой стороне от дома, да и охватывает только сам ломбард. Улица оживленная. Это тоже хорошо. Машину он бросил за три дома отсюда и дошел пешком.

В прошлую среду, когда Винстон еще досиживал последние деньки, Зорин был на смене, значит, сегодня у него должен быть выходной. За годы жизни на одном клочке земли, запрятанном за высоким забором, нетрудно запомнить график работы всех ментов лагеря. Четыре из одиннадцати «ходок» Винстон отбывал в одном и том же лагере – в том самом, в котором трудился на благо страны доблестный оперуполномоченный Зорин В. К. А уж где тот живет, так и вовсе никакой не секрет. Нажираться не нужно было.

Звонить и договариваться о встрече Винстон не хотел. Зорин вряд ли пригласил бы его в гости. Условились бы на какую-нибудь кафешку в центре города или еще где в этом роде. Но и у подъезда сидеть тоже не вариант. Кто его знает, может, он за город уехал или сменами поменялся и сидит сейчас в своем кабинете, стукачей своих – лагерных крыс – выслушивает.

Ох, Зорин, Зорин. Сколько водки вместе выпито. Сколько бабок вместе попилено. Грань давно стерлась. Расслабился. У нас ведь не Колумбия. Да и на дворе давно не девяностые.

Винстон вытащил телефон и посмотрел время. Токарь уже должен добраться до места. А значит, и ему нужно поспешить.

Пролистав скудную записную книжку, он нашел номер Зорина и позвонил.

– Да, говори, – ответил полицейский.

– Доров. Ты где? Разговор есть. По нашей теме. Срочно. Сам знаешь, выходные на носу.

– Дома сижу. Какие-то проблемы?

Винстон поднялся с лавочки и двинулся к первому подъезду. Седьмой этаж. Квартира прямо от лестницы. Это, выходит, двадцать седьмая.

– Да нет, все по плану. Нужно кое-какие нюансы обговорить.

– Понял. Хорошо. Давай через сорок минут на…

– К домофону подойди, – сказал Винстон весело, набирая номер квартиры.

– Что? Ты…

Винстон повесил трубку. Через пару секунд домофон перестал пищать, и подъездная дверь открылась.

Когда Винстон поднялся, Зорин стоял в дверях квартиры. На его лице было недоумение и раздражение.

– Какого хера ты ко мне приперся? И какая сука дала тебе мой адрес?

– Бухать надо меньше, господин полицейский, – с доброй усмешкой сказал Винстон, протягивая руку. – Забыл, как мы с Токарем тебя на плечах тащили из стрипухи? Все такси заблевал, пока дорогу вспомнил до собственного дома. А созваниваться с тобой времени не было. Токарь уже на месте должен быть, меня ждать.

– Мда, – хмыкнул Зорин, пропуская Винстона в квартиру. – Ладно, хрен с ним, проходи.

Они прошли на кухню. Зорин вытащил из морозильника заиндевевшую бутылку водки и поставил на стол.

– Хотя… не хрен тебе бухать. Я от гайцев отмазывать не буду, – сказал он и запихал бутылку обратно.

– В сортир хочу, – сказал Винстон и встал из-за стола. Идя в туалет, он заглянул в гостиную. Никого. – А Лиля где? Сто лет ее не видел.

– За шмотками поехала. Скучно ей дома сидеть, видите ли. На работу устроиться хочет, как Макса в сад отдадим. Ты жрать хочешь?

– Не. Кстати, а он где? Кода мы с тобой последний раз водку жрали, ты еще не был папашкой, хе-хе.

– Так, конечно, ты же на пятак угрелся. В комнате Максимка. Только не говори, что ты ему какую-нибудь плюшевую хрень притащил, тебе это не идет. Хватит любезничать, рассказывай: чего у вас там стряслось?

– Да так, ничего особенного, – ответил Винстон из туалета, нажав локтем на кнопку смыва. «Пальцы» оставлять ни к чему.

* * *

Вообще-то Максимке не так часто давали поиграться с планшетом. Всегда приходилось выпрашивать. Мама говорила, что от этого портится зрение и еще мозги. Но в этот раз папа сам предложил ему посмотреть его любимого «Руби и Повелителя Воды».

«Посиди пока у себя, хорошо? К папе пришел друг, и ему нужно поговорить с ним о работе».

Руби только успела спасти Повелителя Воды от кучки мерзких и наглых пчел, как неожиданно дверь в детскую захлопнулась с чудовищным грохотом.

Максимка подпрыгнул на стуле, выронив из рук планшет.

Сквозь матовое стекло двери он видел размытую фигуру отца, спиной закрывающего вход в комнату.

«Ты чего? Крыша поехала?» – говорил папа.

Максимка испуганно таращился на дверь.

«Не дури! Бабок захотел больше? Забирай. Все забирай!»

«Ух ты, класс! Вот это да! – радостно кричала Руби, когда ее взору открылся огромный, поразивший ее воображение мир. – Золотой каньон, я лечу!»

«Сына хотя бы не трогай, тварь. Он твоей рожи не видел, имени не слышал. Ему четыре года…»

* * *

Раздался звук, наподобие того, что Максимка слышал, когда гостил в деревне у бабы Таси. Она выносила во двор огромный, тяжелющий ковер и стучала по нему пластмассовой палкой, похожей на теннисную ракетку.

Папа вскрикнул и схватился за грудь.

Затем звук повторился, и в ту же секунду с звенящим грохотом в комнату полетели мелкие осколки и что-то врезалось с фантастической скоростью в противоположную от двери стену, проделав крохотную дырочку в щите Капитана Америки.

Папа быстро сполз по двери на пол, протянув по треснувшему стеклу широкую темно-красную полосу.

Максимка забился под стол, заваленный пластмассовыми игрушками, и, зажмурившись, заткнул уши руками.

Сквозь ладошки он услышал звонок мобильного телефона, а потом незнакомый голос.

«Да!.. я это… неважно, короче. Говори, че хотел… Уже нет… Ты меня задрочить решил? Для особо тупых повторяю в десятый раз: утром буду у тебя. Часов в десять. Мог бы и пораньше, да по ночи ехать не ахти. Удовлетворен?»

Максимка зажмурился крепче, еще сильнее, до звона, заткнул ладошками уши и уже не слышал, как «папин друг» закончил разговор, как он наткнулся в коридоре на вернувшуюся с покупками из бутика маму, как она приглушенно вскрикнула.

И только еще один хлопок, похожий на звук удара бабушкиной пластмассовой палкой по ковру, едва слышно пробился к Максимкиному слуху.

* * *

Эскейпизм.

Вряд ли я понимал истинный смысл этого слова до того, как попал сюда.

Это суть жизни любого заключенного, если только он не чувствует себя за решеткой как рыба в воде.

Бегство от окружающей меня действительности помогало сохранять рассудок. Скажу больше: иногда я бывал здесь абсолютно счастлив, без всяких скидок на реалии. Я открыл для себя мир Книг. То есть я хочу сказать, что по-настоящему открыл. Не пытайтесь понять, что это значит, думаю, я не смог бы вам объяснить, даже если бы сильно захотел. Поймите меня правильно, я отнюдь не намекаю на то, что вы не читаете книг (в конце концов, сейчас у вас в руках именно она, и вы скользите взглядом по этим строкам, а следовательно – еще как читаете), я говорю о другом – о глубине погружения в написанное, о силе восприятия. И вот в этом вам ни за что не сравниться с человеком, загнанным в угол тюремной камеры, лишенным всего, закрытым в четырех стенах на пятнадцати квадратных метрах, в окружении людей, разговоры которых невыносимы. Слушать их невозможно. Конечно, не все на моем месте сказали бы вам то же самое. Не последнюю (если не главную) роль играет ваша фантазия, то, насколько богато у вас воображение. Мне в этом вопросе несказанно повезло. Я всегда был мечтателем и фантазером. И в этих стенах Книги превратились для меня в нечто большее, чем средство скоротать время или источник новых знаний. Они буквально уносили меня прочь отсюда.

Большую часть своего срока я провел в крохотной камере следственного изолятора. СИЗО. Но все называют его просто – тюрьма. Здесь вы будете находиться все время, пока идет следствие и суд. Тюрьма – это своего рода чистилище, откуда вы отправитесь прямиком в ад, после того как получите приговор. В лагерь. Иногда вы задерживаетесь тут всего на несколько месяцев. А случается, и на годы.

Тюрьма.

Сотни прокуренных бетонных коробок; на окнах – решетки. Зимой я спал в одежде. Летом хотелось снять с себя кожу от жары. Четыре метра пространства для передвижения. Но большую часть времени я сидел на своем спальном месте, чтобы меньше привлекать к себе внимания сокамерников. Им только дай повод. Когда для таких, как я, выделили отдельную камеру, «дышать» стало легче, но в целом ничего не изменилось: на годы мой мир «простирался» на полтора десятка квадратных метров, в среднем по два на человека. Узкое спальное место, застеленное серым жестким «хозяйским» одеялом, – вот моя вселенная, в которой я жил больше трех с половиной лет. В камере оставалась лишь моя оболочка, которая механически мыла полы, стирала вещи, запихивала в себя пищу, не чувствуя поганого вкуса, и ходила в туалет.

Многие из нас мечтают дожить до того дня, когда с помощью компьютерных технологий сумеют окунуться в мир виртуальной реальности, какой ее изображают в фантастических фильмах. Но послушайте, все это давно есть. И всегда было.

Помню, мне попалась в руки биография Александра Дюма-отца. «Кирпич» в тысячу с лишним страниц. Наверное, это было самое подробное жизнеописание, какое только может быть. Вероятно, автор собрал все, что смог, о великом писателе и запихал в одну книгу. С помощью воспоминаний современников, исторических справок, архивных документов, газетных заметок и всего прочего он воссоздал несколько десятилетий жизни писателя практически пошагово. Некоторые сцены включали в себя описания того, сколько кружек чая было выпито Дюма в гостях у того или иного своего знакомого. Эти подробности, думаю, фантастически скучные для всех, кроме историков и самых ярых фанатов Дюма-отца, стимулировали мое воображение еще больше. И я оказался в Париже позапрошлого столетия. Мне даже сложно назвать это фигуральным выражением. Я чувствовал запахи, пахло чернилами в чернильнице на рабочем столе и стеариновыми свечами; из окна в комнате писателя я видел голубей на карнизе дома напротив; слышал перебранку уличных торговцев и топот жителей дома по деревянной лестнице. А однажды я ощутил легкий хмель, когда «присутствовал» на одной из бесчисленных пирушек, устроенных щедрым и жизнелюбивым толстячком. Я пил и чувствовал вкус вина.

Эскейпизм.

Головокружение от крепленого красного, выпитого в веселой компании французской богемы, приятней, нежели от удара головой о бетонную стену.

Глава 22

Они вдвоем за столиком, Токарь и Винстон. Сильно пьяны. Под ногами валяется пустая бутылка водки. Еще одна стоит перед ними на столе. Друзья шутят, смеются и между делом поглядывают в сторону стоянки. Ненавязчиво так поглядывают, исподлобья.

Внимание их привлекает недавно подъехавшая легковушка. Из нее выходят двое. Цыгане. Третий – водитель – остается на своем месте. Двигатель не глушит. Один из двоих вышедших из машины достает сотовый и подносит к уху. Закончив короткий разговор, убирает смартфон в карман и, поставив ногу на бампер, закуривает. Второй цыган медленно расхаживает рядом, разминает затекшую от долгой езды шею. Через несколько минут к мотелю сворачивает грузовик. Винстон пьяно всматривается в его номер.

Н142ТУ.

Водитель фуры останавливается рядом с цыганским седаном, вылезает из кабины и здоровается с мужчинами. Разлив по стопкам остатки водки и опрокинув их в себя, Токарь и Винстон сцепляются руками на манер армрестлеров. В это время дальнобойщик распахивает фуру. Цыган, что помоложе и юрче, вскакивает на подножку и, лавируя между штабелями ящиков с яблоками, скрывается в полумраке прицепа. Второй цыган стоит рядом, «на подхвате».

Отгрузка героина началась.

Ящики один за одним перекочевывают из грузовика в легковушку.

Пошатываясь, «собутыльники» встают из-за стола и, придерживая друг дружку, зигзагами плетутся к магазинчику через дорогу, вероятно, намереваясь прикупить еще водки. Они останавливаются для того, чтобы обняться или невнятно о чем-то поспорить и «совершенно случайно» оказываются рядом с машиной цыган именно в тот момент, когда те закончили укладывать последний ящик в багажник.

Если бы каждый алкаш в нашей стране вызывал подозрение, вокруг жили бы одни параноики. Ну или алкаши. Поэтому на пьяную парочку глянули лишь мельком и тут же позабыли об их существовании. Тогда, перестав гоготать, они мгновенно трезвеют. По́лы спортивных курток разлетаются в стороны, и в руках Токаря и Винстона появляются черные пистолеты, заряженные дротиками. Дальше – по оговоренной схеме. Все происходит со стремительностью броска кобры. Первым делом «отключают» водителей. И еще до того, как они упали, дротики впиваются в тела остальных наркоторговцев. Случайные люди, кто тут находится, бросаются к своим машинам, но Токарю и Винстону нет до них никого дела. Они быстро, но не суетливо заканчивают операцию. Ящики вновь меняют владельцев. Теперь они в багажнике машины Винстона. Покончив с погрузкой, друзья принимаются за «уборку». Вынужденная мера, с поправкой на Нину. Ни к чему ей видеть все это. Мужчины набивают цыганскую легковушку спящими телами, и, пока Токарь звонит Нине и говорит ей, чтобы она выходила (вещи уже давно собраны, лежат в «Патроле»), Винстон отгоняет машину цыган подальше от входа в гостиницу, а после пересаживается за руль своей. Подмигнув Токарю, со шлейфом уезжает. Через пару минут исчезают и Токарь с Ниной. На все про все не больше десяти минут. О полиции не стоит особо беспокоиться: цыгане живы-здоровы, а о том, что их ограбили, они не обмолвятся даже под пытками. Так что в худшем случае – хулиганство. А хулиганство никому не интересно.

Дело сделано. Осталось дождаться в условленном месте, когда Винстон скинет груз и привезет Токарю его половину денег. И тогда: южное солнце, Нина в купальнике, холодные коктейли, прогулки на катере и капли соленой морской воды на стеклах темных очков «Гуччи»; и ночи, сладкие звездные ночи…

* * *

Токарь допил пиво и на всякий случай прокрутил сценарий в голове еще раз. Он понимал, что, сколько бы он сейчас ни обдумывал детали, всего учесть не получится. Всегда что-нибудь да пойдет не по плану. Но ему нужно было предусмотреть хотя бы те ситуации, которые могут обернуться полным крахом, непоправимые. В третий раз все обдумав, Токарь зевнул, поднялся из-за столика, сплюнул вязкую пивную слюну, сунул руки в карманы штанов и лениво пошел в номер.

Глава 23

Он вернулся, когда Нина заканчивала с макияжем. Ничего громоздкого, летний вариант: легкие тени, блеск для губ, ненавязчиво подчеркивающий их сочность. Невероятно длинные черные ресницы не нуждались в туши.

Девушка сидела на кровати, подогнув по-турецки ноги, и держала перед собой миниатюрное зеркальце. Рядом лежала выпотрошенная косметичка. Из одежды на Нине были только шорты. Волосы спрятаны под чалмой из полотенца. Она встретила Токаря нежной улыбкой.

– Куда ходил?

– Да так, проветрился немного, – ответил Токарь, доставая из шкафа свою сумку.

– Пойду и я ополоснусь.

Он расстегнул боковой кармашек, вытащил из него шампунь. Залез в основное отделение и взял полотенце. На секунду замер в раздумье, тишком поглядел на Нину и, убедившись, что она на него не смотрит, разгреб остальные вещи, обнажив дно сумки. Как и должно было быть, там лежали в ожидании своего часа три вида оружия: незарегистрированный тульский однофамилец Токаря с полной обоймой патронов калибра 7,62 и пара матово-черных пневматических револьверов-транквилизаторов фирмы «Глетчер». Такие револьверы были намного слабее большинства других своих аналогов, потому что имели крошечный дротик с малым количеством действующего вещества. Но зато они были многозарядные, с барабаном на восемь патронов. Медведя, конечно, не завалят, но с человеком должны справиться. Во всяком случае, так заверял Токаря его приятель, Саша-Граната, который и привез их ему. Токарь хотел взять пушки помощнее, но когда Граната узнал, что они понадобятся тому не для отлова диких зверей, он отговорил от этой идеи. «Такая штуковина, – объяснил Граната, – рассчитанная на крупного зверя, человека попросту прикончит. Так что бери «глетчеры». Я зарядил их «золетилом» своего собственного, так сказать, производства; увеличил в нем количество тилетамина и золазепама. Твой терпила вырубится секунд за тридцать. Я так понял, ты именно этого хочешь, раз обратился ко мне за «транками», а не за чем-то другим?»

Да, именно этого он и хотел. Вернее, так было нужно. Эх, лучше бы черножопые не переносили местострелки.Пускай на пустыре и негде было бы спрятаться (это-то как раз проблема решаемая, если пораздумать, прикинуть варианты), но там хотя бы их можно перестрелять, как куропаток, и никаких проблем.

«Намудрил ты, Винстон, – с досадой подумал Токарь, – ох, намудрил».

Убедившись в сохранностиарсенала, он завалил оружие вещами. Взвизгнула молния, и сумка вернулась на прежнее место.

Когда с полотенцем на плече он проходил мимо Нины, то остановился.

Удержаться невозможно! Токарь отступил на шаг, встал за спиной девушки. Ее смуглая кожа в душевой росе бархатом переливалась в заливающем комнату солнечном свете. Нина почувствовала его взгляд, отложила в сторону зеркальце, призывно выгнула спину, расправив плечи. Похожа на кошку, которая просит, чтобы ее приласкали. Токарь положил руки ей на плечи, просто положил, но от этого прикосновения вздрогнуло все ее тело.

– Милый, – сладко выдохнула Нина и извернулась поцеловать его пальцы.

Никогда, ни одна женщина не реагировала на прикосновения грубых пальцев Токаря так, как она! Он хотел сказать что-нибудь, что могло бы в полной мере передать его чувства к ней, но не нашел слов. В который раз твердил старое:

– Ты, наверное, не привыкла останавливаться в свинарниках вроде этого. Тебя должна окружать роскошь.

Глаза Нины были закрыты. На губах еле уловимая улыбка.

– Эта комната, – сказала она, – лучшее место на земле. Потому что в ней есть ты.

– И все-таки оно тебе не подходит. – Он пальцами провел по ее лицу. – Но скоро мы снимем огромный дом. С бассейном и видом на море. Я видел это чертово море только по телику.

– Думаю, это будет чудесно.

– А когда оно нам надоест – раскроем карту мира, ты укажешь своим красивым пальчиком туда, куда тебе будет угодно, и я отвезу нас в это место.

И прибавил уже лишнее, жалкое:

– Ты не пожалеешь…

Опомнился, умолк. Но Нина закончила фразу за него:

– Я никогда не пожалею, что встретила тебя тем утром.

Она провела языком по его пальцам, остановилась на среднем. Засунула его в рот. Токарь, отзываясь на инстинкт, ввел палец глубже и оттянул назад, снова ввел, задевая кулаком губы девушки, и вынул обратно. С нарастающими возбуждением и ненавистью вновь и вновь повторил это движение. Нина целиком отдалась игре. Постанывая, ласкала свою грудь, в такт голове покачивала бедрами. Токарь убрал палец, и она, как голодная собачонка, нетерпеливо поскуливая, потянула за ним шею, жадно хлопала ртом, молила вернуть ей палец обратно в рот, и когда это произошло, она страстно заглотила его целиком. Лизала, как сладкий леденец, осторожно покусывала подушечку, ласкала языком. Токарь хотел влепить ей пощечину, но он этого не делал. К среднему он добавил указательный. Игривое настроение девушки сменилось похотливой серьезностью. Она развернулась к Токарю всем телом, встала на четвереньки и по-кошачьи прогнулась. С остервенением Токарь засунул третий – безымянный – палец. Нина давилась, но все же покорно продолжала сосать. Из недавней ранки на ее губе засочилась кровь. Смешиваясь со слюной, окрашивала бледно-розовой пенкой пальцы Токаря…

* * *

Впитывай, впитывай в себя эту кровь, Токарь, как последнюю призрачную надежду! Как единственно оставшееся доказательство непорочности ее красивого ротика! Она бередит незажившую ранку твоими уродливыми пальцами, неумело обсасывая их. Утешай себя этим, ведь опытная женщина осознает границы своих возможностей и не станет калечить себя, верно? Тебе должно полегчать от подобной мысли. У тебя нет другого выбора, не так ли, дружище?!

* * *

…Он протолкнул мизинец. Нина закашляла, безропотно подавила рвотные спазмы, но не остановилась. Красноватые слюни текли по ее подбородку. Токаря трясло. Кружилась голова. От возбуждения немного подташнивало. Наконец, он решил прекратить это. Не вынимая пальцев изо рта Нины, схватил ими ее нижнюю челюсть и вскинул голову девушки на себя.

– Какого хера ты тащишь все в рот, как какой-то ебанутый ребенок?! – Он всверлился взглядом в ее большие темно-зеленые глаза.

Нина смотрела на него с испугом провинившейся гейши.

– Мне покафалось ты этофо хотеф, – сказала она, замерев в позе сфинкса.

Пальцы Токаря мешали ей говорить. Забава окончилась, но Нина даже и не пыталась высвободиться. Токарю серьезно подумалось, что он мог бы выгуливать ее таким образом, используя свою руку вместо поводка.

Он ее отпустил.

Откашлявшись, Нина продолжала:

– Это всего лишь игра, что в ней такого? Разве тебя самого не заводит? Я же видела, как ты смотрел на меня, когда я сосала твои пальцы.

– Заткнись! Сосала она! А больше ты ниче, случаем, не сосала?! – Токарь зло и вместе с тем умоляюще всматривался своими страшными глазами с черными зрачками-бусинками в глаза девушке, старясь разглядеть в них и выудить на поверхность сострадание.

Сработало. Нина изменилась в лице.

– Кажется, мы уже с тобой это проходили, – сухо сказала она. – Ты снова оскорбляешь меня своими глупыми подозрениями.

Она стянула с головы полотенце и обмотала им грудь, словно закрыла дверь перед носом незваного гостя.

Окропленная сладкой ложью, душа Токаря немного успокоилась. Он наклонился для примирительного поцелуя, но Нина увернулась.

– Ты, кажется, собирался идти в душ.

– Ладно, не греби, – извинился, как умел, Токарь, подобрал шампунь и пошел в ванную.

Под струями горячей воды он наскоро помыл голову. Губки для тела не было.

Токарь налил шампунь на ладонь, смешал с водой и получившейся мятной слизью обмазал все тело. Покончив с мытьем, долго стоял неподвижно, подставив под воду затылок, отрешенно разглядывал сливное отверстие душевой кабины. Теплая вода распаляла, но не успокаивала. Токарь крутанул вентили в разные стороны, перекрыв горячую воду и пустив холодную.

Так-то лучше.

Водопроводный ливень заколотил, пощипывая прохладой, по монохромным куполам вымышленныхкольщиком храмов; протекал ручейками сквозь колючую проволоку и без надобности орошал неувядающую розу ветров; поил Иисуса, умирающего на кресте меж токаревских лопаток; смоченный водой, оживал китайский дракон. Его тело, покрытое чешуйчатой броней, обвивало ногу Токаря ниже колена: символ одержимости карате желторотыми бандитами девяностых.

Холодный дождь понизил температуру бурлящей крови до нормальной. Возбуждение спало вместе с эрекцией и злобой. Можно было выходить.

Токарь вытер полотенцем только лицо и руки. Остальное высушит проклятое солнце. Зачем помогать ему, лишать себя нескольких минут наслаждения свежестью. Не надев трусов, он влез в брюки, собрал остальные вещи, и уже открывая дверь, остановился перед запотевшим зеркалом.

Церкви на его груди больше десяти лет; фольклорная рептилия вгрызлась в ногу еще до того, как он получил аттестат зрелости; звезды, Иисус, колючая проволока – Токарь уже и не помнил, как давно они появились. Но ни разу, ни единой мыслью не приходило ему на ум стесняться их. До этой минуты.

В комнату он вернулся в футболке.

Глава 24

К вечеру утихла жара. С заходом солнца заморосил уже ненужный мелкий дождь.

К тому времени Токарь спустился вниз, заказал ужин в номер; за пятнадцать минут, что его готовили, успел послать подальше местную проститутку, поинтересоваться у администратора, обслуживают ли они шалаву – в смысле обедов – из отдельной посуды или же из общей, намеками подтолкнуть того к правильному ответу и рассказать анекдот про пидораса и колбасу, после чего, прихватив водку, вернулся в номер.

До середины «Немирова» ужин протекал в комфортной тишине. Домашним уютом позвякивали столовые приборы.

Пара неотвратимо хмелела. Потекли истории.

– Ну и прикинь, – размахивал Токарь сигаретой не хуже темпераментных испанцев, – нам уебывать надо, а Кислого, ишака бухарского, эта дурбола разгонять начинает потихоньку. Я на него смотрю, ну вроде норм пока. Спрашиваю: «Ты как?» «Порядок», – говорит. Ну хер с тобой, думаю. А мусора уже на пятки наступают, еще немного, и пиздец. Короче, улепетываем дворами. И вдруг этот, сука, идиот – Кислый – останавливается посреди улицы и кричит нам с Винстоном: «Пацаны! Стойте!» Мы по тормозам. Оборачиваемся, смотрим на него. А он стоит и пальцем в стену дома тычет. И улыбка такая дебильная-дебильная. Мы ему: «Хули ты замерз, индеец, бежим!» А Кислый все стоит, на стену показывает. Надо, говорит, через портал уходить, пока он не закрылся. Подходит к дому и упирается своей тупой башкой в стену. В рот мента ебать! Приплыли. Телепортировался, видимо. Легавые уже совсем близко! Ну че делать? Возиться с этим мудаком обдолбанным нет времени, всех повяжут. Ну кликнули его еще пару раз, а толку-то – стоит ебалом в кирпич и не шевелится. В общем, дернули без него. Сам виноват. Знал ведь, куда идет, что, может быть, на скоряках уканывать придется. На кой хрен так надо было ухуяриваться?! Он тех колес три штуки сожрал, когда с одного маму теряешь.

Токарь замолчал, чтобы проглотить стопку водки, и, морщась от спирта, замахал руками, словно не хотел, чтобы Нина перебила его на самом интересном месте рассказа. Но Нина и не собиралась. Она вообще слушала его вполуха, больше сосредоточенная на еде.

– А в аканцове, ха-ха-ха, нас все-таки скрутили, через три квартала, а этот, сука, гений конспирации оклемался и ушел себе спокойно домой! Как падлу менты не спалили, хуй его знает. Правда, тогда темень была, но все равно.

Закончив историю, Токарь погрузился в воспоминания.

– Да-а, – протянул он после некоторого времени, – ночка выдалась та еще. Там среди ментов Рембо один был. Пидор трехдырый открыл огонь на поражение. Одна пуля мне чуть скальп не срезала, вторая прошла в сантиметре от сердца. – При этих словах Нина взглянула на Токаря, будто увидела его впервые. – Рейнджер сраный. Но мы ведь не на Западе, у нас такие алавердесы не канают. Я, когда оклемался, такуютелегу на него накатал, махом погоны осыпались, чуть сам на нарах не оказался. Эй, – наконец Токарь заметил странный взгляд Нины и расценил его по-своему, – на мусора заяву накатать – это не стремно.

А Нина задумчиво протянула:

– Ты мог бы погибнуть в тот раз.

Интонация в ее голосе была прозрачней родниковой воды. Токарь услышал сожаление. Оно и понятно: девочка сожалела о нелегкой судьбе своего милого.

Чиркнула «Зиппо». Комната заполнилась табачным дымом.

– Мог, – глубоко затянувшись, сказал Токарь. – Хотя… ты знаешь, порой сдохнуть не так-то просто, как кажется. Я знал одного петушка…

Он стушевался. Куда его понесло! Не с корешами в пивнушке сидел.

– Ты чего замолчал?

– Да… чушь все это, неинтересно тебе будет.

Нина крестом сложила вилку и нож на пустой тарелке, облокотилась на стол и оперлась подбородком в сложенные вместе пальцы.

– Послушай, я же не идиотка и не с Марса сюда прилетела. Я прекрасно понимаю, что ты сидел. И мне видно, что тебе неловко по этому поводу. Я знаю, ты переживаешь, что можешь испугать меня своим прошлым, что оно оттолкнет меня. Но ты ошибаешься. Твое прошлое ровным счетом ничего не меняет в моем отношении к тебе. Для меня важно настоящее. И будущее.Наше будущее.

Немного неприятен был Токарю ее тон, точно он сидел на приеме у психотерапевта, но смысл слов пришелся по сердцу. Дышать стало легче.

– Так что рассказывай давай свою историю, – улыбнулась Нина.

– Сдохнуть, говорю, иногда не так и просто. Я знал одного петуха, э-э, так в тюрьме называют опущенных…

– Опять ты за свое. Я что, по-твоему, иностранка? Кто, скажи мне, в нашей стране не знает, кого в тюрьме называют этими самыми петухами? Вся наша современная культура построена вокруг любви и уважения к преступному миру. Музыканты, писатели, режиссеры – все из кожи вон лезут, чтобы рассказать нам как можно больше хорошего о бандитской жизни. Привет от Джозефа Овертона. Так что, прошу тебя, милый, будь собой. Не подстраивайся под меня. Мне будет так проще.

Последняя фраза показалась Токарю совсем бессмысленной, по крайней мере, он не уловил, к чему она, но уточнять не стал. Подумаешь – бабу не понял, тоже новость. Когда он их понимал-то?

Он кивнул.

– Так вот, я и говорю, этот придурок взял здоровенный гвоздь и вхуярил его себе по самую шляпку прямо в легкое. И ничего с ним не сделалось. Насколько я знаю, жив-здоров остался. Ты чего, Нин? Тебе плохо?

Девушка сидела, зажмурившись и опустив голову, словно у нее случился приступ мигрени. Большим и средним пальцем она массировала виски.

– Голова немного закружилась. Скоро пройдет. Все-таки водка – это не для женщин. Принеси, пожалуйста, водички.

– Ага. Я сейчас.

Токарь метнулся к умывальнику.

– Держи.

– Спасибо.

Дрожащими руками Нина приняла протянутый Токарем стакан с водой. Отпила, выбивая о стекло дробь, несколько глотков. Глубоко вдохнула. Уняв дрожь, слабо улыбнулась.

– Может, тебе лучше прилечь? – предложил Токарь.

Нина помотала головой.

– Не обращай внимания. Сейчас пройдет.

Она все еще была бледна, но в целом ей действительно стало легче.

– В следующий раз бери для меня вино, – сказала она с шутливой укоризной.

– Сама же просила чего-нибудь покрепче! – со смехом напомнил ей Токарь.

Нина ответила ему в тон:

– Ну мало ли чего я там просила, я ведь девушка. Разве ты не знаешь, что мы часто сами не знаем, чего хотим?

– Хех, это точно. Но… а вообще странно, – на лице Токаря появилась обеспокоенность. – Ты точно в норме? Просто не похоже, что дело в бухле. Ты даже пьяной не выглядишь. Может быть, это давление, я не знаю.

– Да все уже прошло. Иди ко мне.

Нина потянулась к Токарю, и они поцеловались. Страстно, как могут только недавние любовники, не успевшие выпить и половину того нектара, что смазывает шестеренки миллиардов людей на всем свете.

– Так на чем ты остановился? – спросила Нина, расцепив объятья и сев обратно за стол. – Что там за ужасная история о самоубийце.

– Э, нет, не о самоубийце. Как раз наоборот, он хотел жить. Поэтому так и поступил.

– Не понимаю. Наверное, он был совсем не в себе.

Токарь ощерился.

– А то! Бак потек у него основательно. На зоне таких, как он, называют «рабочими». Это такие петухи, которых… ну… – Токарь выразительно похлопал ладошкой по кулаку, на манер забивания клина, – ты понимаешь.

Нина кивнула.

– Его насиловали.

– Нет! Это гадский поступок. За такое сам в «гарем» уедешь на раз-два.

Запихав в рот здоровый кусок жареного мяса, Токарь пояснил:

– «Рабочие» должны сами, добровольно, подставлять нам свои дырки.

– «Нам»? То есть ты тоже?..

Токарь задумался. Глядя в стол, он медленно пережевывал мясо, пытаясь найти, как ответить на вопрос Нины. Наконец он сказал:

– Ты просила меня быть с тобой откровенным.

– Я и сейчас прошу.

– Да, и я тоже. Ты говорила, что догадалась о том, что я сидел. Носколькоя сидел, как ты думаешь?

– Думаю, немало.

– Почти двадцать лет, с короткими перекурами на свободе.

Странно. Токарь ждал, что от услышанного у Нины глаза на лоб полезут, однако она вовсе не удивилась. Лишь сказала, кивнув:

– Примерно так я и думала.

– Значит, ты должна понимать, хоть ты и не мужчина, что такое двадцать лет без женщины.

Нина согласно моргнула.

– Я понимаю, и ты не думай, не осуждаю. Я вообще, если честно, просто так об этом спросила. Давай вернемся к тому сумасшедшему. Зачем он так поступил с собой?

– А затем, – скривил Токарь рот в плотоядной улыбке, – что, если бы он этого не сделал, его бы просто убили. Забили, как собаку. Не было у того пидора других вариантов.

Девушка недоуменно сдвинула брови.

– Ай, – махнул рукой Токарь, – неважно, короче. Ты все равно не поймешь.

– Почему это? Мне тоже довелось, так или иначе, столкнуться с тем миром. Мой погибший… э-м-м…приятель, – вспомнив о том, какой Токарь ревнивый, подобрала Нина подходящее слово. – Забыл?

– Да, действительно. Ну хорошо.

Токарь плеснул в стопку водку и, громко выдохнув, резко выпил. Весь этот питейный ритуал он проделал скорее просто по привычке, потому как градус он все равно не ощущал. Сейчас ему хотелось другого.

Токарь был героиновым наркоманом уже давно. Правда, сам он себя таковым не считал. Он полагал, что наркоман – это тот, кто не может обойтись без дозы ни дня; кто не умеет себя контролировать, не знает меры. Токарь же, с того момента, как он впервые пустил героин по своим венам, сразу научился делать это таким образом, что никому и в голову не приходило, что он под кайфом. Кто сидел – все так умеют. По-другому и не получится, когда вокруг тебя круглыми сутками мусора ходят. По этой же причине не всегда удавалось разжиться в лагере героином. А значит, частенько приходилось «перекумаривать» и уходить в завязку на долгое время. Это не особо-то и трудно, никакой трагедии, какую стараются привить обществу все эти доморощенные борцы с наркотиками. Нету дури, да и хрен с ней, Токарь перетерпит. Но тем не менее многолетнее употребление героина давало о себе знать.

Токарь чувствовал, что у него начинается ломка.

– За свою жизнь я побывал в разных лагерях, – ерзая на стуле, заговорил он. – В одних сидеть – одно удовольствие: менты ручные, управа с проверками не появляется, трубу прям в кармане носишь не таясь, с бухлом все ро́вно. Че бы так не сидеть. А в других… – он повернул руки запястьями вверх, давая Нине разглядеть белесые шрамы от бритвенных порезов, – приходилось вскрывать себе вены, чтобы добиться лишней пайки хлеба. Но для петуха жизнь в любом лагере – это всегда жопа. Они жрут отдельно от остальных. Спят на самых дерьмовых местах. Моют полы и стирают наши вещи. Они – не совсем люди.

Токарь скосился на свою сумку, где у него лежал небольшой пакетик с героином, пенициллин и черная от огня железная столовая ложка, и смахнул ладонью выступившую на лбу испарину.

– Тебе жарко? Открыть окно? – участливо спросила Нина.

– А? Нет. Нормально. Мне нужно в туалет, – вставая из-за стола, сказал Токарь. Он подошел к сумке и скрытно вытащил оттуда свой «набор». После чего заперся в ванной.

– Этим получеловекам, – продолжил он чуть громче, чтобы его было слышно через закрытую дверь, – этим тварям нельзя говорить с нами на равных и тем более повышать голос. На разных зонах разные правила. Где-то им запрещают смотреть мужикам в глаза, когда те с ними разговаривают. А бывают и такие зоны, где петухам нельзя ходить в полный рост, – вспомнив эту картину, Токарь коротко хохотнул. – Это очень забавно. Шмыгают по бараку, как тараканы, туда-сюда, туда-сюда. Кто давно сидит – приноровились, бегают на корточках быстро, на гномов похожи.

Раствор был готов. Токарь втянул его в шприц и принялся нащупывать вену на шее – единственном месте, где они еще хоть как-то прощупывались. Не считая паха. Но в него колются совсем конченые торчки. Токарь помнил поговорку: «Открыл пах – открыл крышку гроба».

– Да, везде по-разному, – говорил он. – Но одно неизменно: им не место среди людей. Они – животные, – найдя пульсирующую жилку возле плеча, Токарь вогнал в нее иглу, вдавил поршень шприца до упора и уже негромко, себе под нос произнес:

– Хуже животных… А-а-а-х-х…

Несколько секунд он стоял с закрытыми глазами, унесясь сознанием куда-то далеко, а затем вернулся в реальность. Распихал по карманам ложку, пустой пакетик и баночку с пенициллином. Закурил.

– Но у «гребней» есть одно оружие, против которого даже сраная базука покажется всего лишь игрушкой…

Он вышел из ванны и, растирая лицо руками, плюхнулся в кресло.

– …Это они сами.

Как Токарь и рассчитывал, Нина не заметила его состояния. Он прекрасно знал свою дозу и никогда не перебарщивал с ней.

– Да, они сами, – повторил он.

– В каком смысле?

– Они – как бацилла. Зараза. Если, скажем, какой-нибудь ублюдок плюнет мне в лицо, я вобью его челюсть в его же глотку и пойду себе умываться. Но если плюнет один из этих педрил, – Токарь поднес растопыренные пальцы к макушке, изобразив петушиный гребень, – тогда уж хрен отмоешься.

По-ученически сложив руки на столе, Нина слушала Токаря очень внимательно. Это ему льстило. Наконец-то и он мог рассказать ей что-то новое, чего она не знала. Сейчас Токарь ощущал себя кем-то вроде мудреца, познавшего всю жизненную мудрость, перед которым сидела юная, наивная слушательница и, дивясь, внимала каждому его слову. Вот уж действительно, что там живопись или какая-то опера и прочая ерунда? Оно, конечно, все здорово, но что от таких знаний толку, если при этом ничего не смыслить в той жизни, которая нас окружает? Нина, при всей своей кажущейся независимости, была обыкновенной девчонкой, которая на самом деле ничего еще не знала, а поэтому боялась всего на свете и нуждалась в мужской защите.

Мысли текли ровно и неторопливо в задурманенной голове Токаря.

Мужская защита… Ну вот же оно, вот! Все оказалось так просто!

С того времени, как они познакомились, он не переставал задавать себе один и тот же вопрос: почему Нина выбрала его? Ведь он не был ни красавцем, ни самым умным, но она все равно обратила внимание именно на него, заметила в огромной толпе и улыбнулась. Почему? Да потому, что его девочке был нужен правильный мужик, с достойными понятиями. Она попросту устала от всех этих сладкозадых попугаев, которые наверняка всегда кружились вокруг нее, распушив свои перья. И может быть, он, Токарь, был не лучшим из людей, но по крайней мере он способен защитить Нину от любого, кто хотя бы просто подумает о ней плохо. Раскроит череп кому угодно, пускай хоть этим кем угодно окажется боксер-тяжеловес. А если кулаками не справится, то у него всегда с собой его верный, как собака, тэтэшник. С Токарем Нине нечего бояться. И Нина это поняла, как только его увидела, почувствовала каким-то особым, женским чутьем. Вот и весь ответ.

Окрыленный тем, что Нина слушает его, раскрыв рот, Токарь закончил свое объяснение менторским тоном:

– Это, Нинок, целая философия. Так просто тебе ее не понять.

– Но это же бред, – негромко произнесла Нина.

– Нет, это правда, – нахмурившись, и уже другим, серьезным тоном возразил Токарь.

– Расскажи мне, что сделал тот парень.

– Он сделал то, за что убивают. Это насекомое помочилось в баночку для анализов, а затем – на глазах у всего плаца – выплеснуло все до последней капли в лицо одному из тех, чьей шлюхой оно было. Я думаю, гад и меня бы угнал в гарем, ведь я был первым, кто его «распечатал», но к тому времени я уже освободился. Мне эту историю дружбан мой рассказал, Винстон, который завтра к нам присоединится ненадолго. Он как раз…

– Винстон? – перебила его Нина, удивленно округлив глаза. – Англичанин, что ли?

– Ага, – прыснул Токарь, – прям сэр на всю голову. Слушай, ну че ты вечно все усложняешь? Винстона так зовут из-за его любимых сигарет. Угадаешь, каких?

– А что, – с одобрением сказала Нина, – пожалуй, звучит неплохо. Винстон. Надо было тебе, милый, курить «Марко Поло».

Токарь сложил руки на груди и, задумчиво причмокивая, пристально посмотрел на девушку.

– Тебе не нравится мое имя? – спросил он. – «Винстон», значит, звучит тебе «неплохо», а «Токарь» что, выходит, «плохо», да?

– Да нет же, я вовсе не это имела в виду. Просто пошутила, вот и все.

Какое-то время Токарь продолжал молча смотреть на Нину, а потом, улыбнувшись и сладко, с хрустом потянувшись, сказал:

– Имен мало, а народу в тюрьме… К примеру, нужно тебе маляву отправить дружбану своему, скажем, Андрею, и что? Как его искать? Сколько Андреев сидит? А если ты даже не знаешь, в какой он камере? По имени-отчеству? Маляву менты перехватят, а там: «Андрей Владимирович, отправь мне «по мокрой» пару грамм планчика, мы с пацанами разогнаться хотим…» А снизу еще можно приписку сделать: «Камера номер двадцать один, спрашивает Антон Аркадьевич, такого-то года рождения…». Вот так-то. А ты говоришь «глупость» и «бессмыслица».

– Мда… – задумчиво и совершенно искренне протянула Нина, – я как-то… – она дернула головой и хмыкнула. – А ведь действительно. Мне это и в голову не приходило. – Она еще раз хмыкнула, слегка удивленная своей недогадливости, а потом сказала:

– Ну хорошо. Извини, я тебя перебила. Так что там Винстон?

– Ну так я и говорю. Он тогда этапом проезжал через тот лагерь и видел все собственными глазами. И как животное мочу вылило в лицо бедолаги, и как потом его менты спасали, когда мужики принялись рвать его в клочья.

Токарь расплылся пьяной улыбкой, видимо, вспомнив о том, как ему повезло оказаться на свободе раньше, чем у психа-самоубийцы крыша поехала, а Нина встала из-за стола и принялась ходить по комнате, о чем-то размышляя. Потом остановилась, резко повернула голову к Токарю, смешливо сверкнув газами, достала из сумочки телефон и принялась что-то в нем печатать.

– Кому ты там пишешь? – лениво осведомился Токарь.

– Секунду.

Девушка быстро нажимала пальцами на экран телефона.

– Скажи, каким интернет-ресурсам ты доверяешь?

– Ты о чем?

– Ну, например, «Википедия»? Я всегда пользуюсь ею. Очень удобная штука. Вводишь любое незнакомое слово или понятие и через секунду получаешь развернутый ответ, с картинками, ссылками и всем таким прочим. Я, если признаться, до сих пор не устаю удивляться и радоваться, когда вспоминаю, что еще не так давно ничего такого и в помине не было. Нашим бабушкам и дедушкам, если их интересовал какой-нибудь вопрос, приходилось идти в библиотеку и перелопачивать огромное количество книг в поисках ответа, тратить на это целый день, и еще не факт, что получится найти то, что им нужно. А сейчас любой тупой лентяй может прослыть эрудитом, если только этого захочет. Определенно, с современными возможностями, в частности с интернетом, мы легко можем быть более образованными, чем наши предки. По-моему, это очень здорово. Ну вот, например, вводим понятие «гомосексуализм», и вуаля! Получаем точное определение.

Токарь посмотрел на Нину, и улыбка его сделалась еще шире.

– Я тебе и без всякой «Википедии» скажу, кто такие пидорасы.

И пока он произносил это, до него дошло, к чему клонила Нина. Уголки губ, поднятые до ушей, теперь поползли вниз и остановились чуть ли не у самого подбородка, исказив лицо Токаря гримасой ненависти и злости.

– Нет-нет, погоди, – весело отмахнулась Нина. Она оторвалась от телефона, взглянула на Токаря и, будто не заметив перемены в выражении его лица, продолжила как ни в чем не бывало. – Давай лучше прочитаем. Та-ак… впервые это слово было употреблено на немецком языке, бла-бла-бла… – пропустив ненужное, пролистала текст ниже, – ага, вот: термин «гомосексуалист» используют для обозначения людей, испытывающих половое влечение к лицам одного с ним пола, – Нина еще раз крутанула текстовую ленту, – …предпочтение представителей своего пола в качестве сексуального партнера.

Отложив телефон, она уставилась на Токаря с таким лицом, будто спрашивала: «Ну, милый, что ты на это скажешь?»

На мгновение на втором этаже в четвертом номере придорожного мотеля, что стоит на двести пятидесятом километре трассы М34, повисла тишина. Но уже в следующую секунду Токарь яростно завопил: «Ты че буровишь?!» и вскочил с кресла, едва его не опрокинув. Вслед за ним резко поднялась со своего места и Нина, смело вскинула подбородок, и когда Токарь в один прыжок подлетел к ней, процедила сквозь зубы:

– Не вздумай меня…

Она не договорила.

Точным, коротким ударом в лицо Токарь сбил ее с ног. Нина упала на пол. Из рассеченных губ заструилась кровь, моментально окрасив ворот светлой футболки в алый цвет. Девушка повертела глазами из стороны в строну, пытаясь оклематься, после чего несколько раз встряхнула головой, оглядела одежду и спокойно заметила себе под нос:

– Ну вот. Это были последние чистые вещи.

* * *

Думаю, вы догадались, о ком рассказывал Токарь перед тем, как глупышка Нина решила в очередной раз поиграться с огнем? Да, это я, тот самый ничтожный смерд, который облил мочой своего повелителя.

И теперь я собираюсь воткнуть в себя огромный гвоздь.

А что еще мне остается? Токарь все правильно объяснил Нине: несерьезные раны мне могут залатать и в местной санчасти. Я должен находиться на грани жизни и смерти – вот тогда меня увезут «на больничку» в срочном порядке. Мне кажется, здоровенный гвоздь в легком – это достаточно серьезно.

Почему я выбрал именно этот вариант? А какой еще? Ну правда, какой? Перерезать себе вены? Вот что я вам на это скажу: фигня. Фигня полная. Прыщ на заднице – и тот в сто раз опаснее для жизни, чем порезанные вены. Люди здесь «вскрываются» по поводу и без, в знак протеста и с искренним желанием сдохнуть, шутки ради и от отчаяния. И ни один еще не умер, насколько я помню.

У меня вообще сложилось впечатление, что от этого невозможно умереть.

Я знал одного парня. Выпускник МГУ, работал в какой-то там московской газете. Его посадили за торговлю спайсами. Назовем его Андреем (между нами – это его настоящее имя). Так вот, он три недели копил таблетки, которые ежедневно получал в медицинском кабинете следственного изолятора, а потом разом все их сожрал. Очнулся он через двое суток. Все его тело с головы до ног было покрыто зеленкой и лейкопластырями. Когда он спросил, что произошло, ему ответили, что он пытался себя убить. Андрей этого не помнил, но помнил его сокамерник Олег (чисто вымышленное имя, просто я в упор не помню, как его звали). Олег не видел, как Андрей обожрался таблеток, зато он прекрасно видел, что было дальше: бывший журналист разобрал одноразовый бритвенный станок, достал лезвие и стал кромсать себя им как попало: по ногам, рукам, шее, животу. На одном только запястье левой руки он сделал двенадцать порезов. Всю камеру залил кровью.

И лег спать.

Нет, это мне не подходит.

Таблетки? Ну, сделают мне промывание, и дело с концом. Да и нет у меня с собой никаких таблеток.

Еще можно «крестов» наглотаться. Берешь пару небольших гвоздей, связываешь их ниткой крест-накрест и проглатываешь. Но, во-первых, эта мысль только сейчас пришла мне на ум, поэтому «креста» у меня с собой нет, и сделать мне его не из чего. А во-вторых, подобный план ничем не лучше моего; такой же безумный и опасный. Потом, опять же, пока рентген (на слово они ведь мне не поверят), а это – время. А у меня его нет. Мне надо валить отсюда.

Что еще? Петля? Не-а. Получится либо наглухо, либо откачают на месте. Да и какая, в сущности, разница – гвоздь в легкое, таблетки или петля на шею. Главное – результат. А результат должен быть такой: я практически убиваю себя, и местное начальство экстренно этапирует меня в больничный лагерь.

Такие дела.

Расстегиваем рубашку… Упираем гвоздь в тело… чуть ниже… так… прекрасно. Нужно нащупать зазор между ребрами. Это не совсем легко. Черт его знает, в ребро бы не попасть.

Я давлю пальцем. Не очень-то и сильно, но чувствую, как легкая боль растекается по всей левой стороне грудины. Что же я тогда должен почувствовать, когда воткну гвоздь? Ох, блин.

Ладно.

Теперь осталось только шарахнуть со всей дури ладонью по шляпке.

Раз…

Два…

Вы еще здесь? Уходите. Нечего вам на это смотреть.

Три…

Глава 25

Поднявшись с пола, Нина спокойно подошла к столу и, достав из пачки сигарету, сказала будничным голосом:

– Подай зажигалку. Я свою где-то потеряла.

Лицо ее не выражало никаких эмоций. Нельзя было сказать, что она сейчас испытывала. Но это говорило Токарю, пожалуй, больше, чем если бы Нина расплакалась, устроила истерику или набросилась на него с кулаками.

Токарь понимал, что в этот раз он явно перегнул палку. Вряд ли такое сойдет ему с рук. Сходило, и не раз сходило. Только не теперь. Кто были те девки, которым прилетало от него? Шалавы. Дешевки, привыкшие к такому обращению. Они, конечно, Нине не ровня, нечего и сравнивать.

«Дурак! Идиот! Что ты наделал?!!» – проклинал себя Токарь, протянув ей «Зиппо».

От ненависти, от ослепляющей злобы, которые затмили его рассудок, когда Нина буквально назвала его педиком, не осталось и следа. А вместе с ними улетучилась и героиновая эйфория. Они сменились чувством глубочайшего раскаяния в тот самый миг, как только кулак его взлетел в воздух. Но было уже поздно. Все, что успел сделать Токарь, так это немного смягчить удар, в самый последний момент отдернув руку. Если бы он ударил Нину в полную силу, она бы сейчас вряд ли стояла на ногах и курила. Правда, это ничего не меняло. Она его не простит. Но почему она так спокойна?! Хотя, конечно, – она слишкомпородиста, чтобы закатывать скандал и реветь. Вот сейчас она неторопливо докурит, соберет свои вещи и, не глядя на Токаря, словно его вовсе нет в этой комнате, навсегда уйдет.

Нужно было что-то делать! Попытаться ее остановить. Хотя бы попробовать, пока она еще здесь.

– Нина, Ниночка, ну прости меня, – задыхаясь, зашептал Токарь, – я дурак!

Он подошел к ней, остановился в нерешительности за спиной.

– Ну ты тоже хороша. Думать ведь надо, что говоришь.

«Не то, не так!» – мысленно укорил себя Токарь и вновь затараторил невнятное:

– Прости, я кретин! Безмозглый кретин!

Нина продолжала стоять неподвижно, и хотя сигарета ее уже лежала, докуренная и затушенная, в пепельнице, девушка не торопилась уходить. Это придало Токарю уверенности. Он осторожно прикоснулся к ее плечам. Нина позволила это сделать. Тогда он поцеловал их. Девушка отозвалась легким трепетом, подалась спиной назад. От плеч Токарь перешел к шее. Его поцелуи становились жарче, прикосновения рук – резче. Обхватив ее талию одной рукой, он с силой развернул Нину лицом к себе и впился губами в ее окровавленные губы.

Нет, она никуда не уйдет. Она его, только его!

– Ты моя!

Токарь пылко хватал ее упругую грудь, бедра, плечи, вцеплялся в волосы; руки его метались по прекрасному Нининому телу, и нигде он не мог задержать их даже на секунду. Он хотел трогать ее везде одновременно.

– Приглуши свет, – с придыханием сказала Нина, – не хочу, чтобы ты смотрел на меня такую, – она провела тыльной стороной ладони по разбитым губам.

– Прости меня.

Токарь щелкнул выключателем, и номер погрузился в сумрак. Слабый свет, пробивавшийся через зазоры в двери ванной комнаты, тускло выхватывал из темноты силуэт Нины.

Обвив шею Токаря, девушка вспрыгнула на него. Комната стала им тесна. Словно ураган, их переплетенные тела сносили все на своем пути. Кружки, тарелки и бутылки летели на пол и, разбиваясь, жалобно звенели. Не в силах больше ждать того, чего он ждал с первого дня их знакомства, Токарь бросил Нину на кровать и принялся развязывать штаны. Он хотел навалиться сверху, но Нина его остановила. Уперев подушечку стопы в его грудь, девушка лукаво покачала головой, и когда Токарь недоуменно покосился, серебристо рассмеялась. Впрочем, она тут же прекратила, и произнесла чувственным, требовательным голосом:

– Нет. Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, как делал этотам. Я кончаю от анала, милый.

У Токаря задавило в висках. Возбуждение смешалось в нем с презрением, любовью и ненавистью к ней. И этот дикий, безумный коктейль отравлял и в то же время оживлял его душу. Вскочив с кровати, он за волосы поднял Нину на ноги и сдавил ей челюсть своею огромной пятерней. Нина сладко взвизгнула.

– Ударь меня, если хочешь, – прошептала она с придыханием.

– Ты чертова извращенная сука.

– Да. Но я твоя и только твоя чертова извращенная сука.

Ее глаза мерцали похотливым огоньком. Она медленно провела рукой по волосам Токаря, а потом, ухватив их, дернула его голову назад.

– Но тебе это нравится, не отрицай.

– Не смей меня так хватать!

Токарь швырнул Нину животом на стол, приспустил ее шорты, свободной рукой вытащил, как шпагу, налившийся член из штанов.

– Я сама, – Нина пропустила руку между своих ног, обхватила член Токаря и помогла ему войти в себя.

– Так?! Тебе хочется так, да?! – говорил Токарь, осатанело двигая бедрами. – Любишь, когда тебя в очко долбят?! На! На! НА!

– Да! Да! О боже!

Токарь вдавил голову Нины в стол и вогнал член в анус девушки так глубоко, как только мог.

– Ах! – закричала она, и уже было не разобрать, был ли это крик боли или исступленного наслаждения.

– Ори! Громче ори, сука!

Не помня себя, Токарь начал хлестать наотмашь по круглым ягодицам Нины.

– А так?! Так тебе нравится?!

– Еще! Сильнее!

Хлеща ладонями что есть мочи, одуревший Токарь прижигал нежный участок тела девушки до тех пор, пока на нем не начали образовываться кровавые следы, но и после этого он не остановился.

– А! – вскрикивала Нина на каждый удар. Она плакала, но не просила остановиться. Ее ягодицы покрылись кровяными подтеками.

– М-м-м-м, – в беспамятстве стонала она, закусив кулак.

С каждым яростным проникновением Токарь врезал бедра девушки в край кухонного стола, на котором она лежала распластанная, как половая тряпка, перепачканная остатками ужина, уперевшись лбом в лакированное дерево.

– Так?! Так?! – вопил озверевший Токарь.

– Сильнее… – слабым голосом сказала Нина.

Токарь кончил в нее. Это был самый сильный оргазм, который он когда-либо испытывал. Его лихорадило. Бешено колотилось сердце. В ушах стоял оглушающий звон. Он с трудом держался на ногах и, чтобы не рухнуть на пол, оперся руками об стол. Перевел дыхание.

Нина открыла глаза.

– Тебе было хорошо? – еле слышно прошептала она обессиленным голосом и сама ответила: – Да, тебе было, – облизнула пересохшие губы и усмехнулась, – хотя я и не уличная девка, а твоя Нина.

Токарь молчал, бессмысленно таращась на ее спину и чуть ниже спины, туда, где сквозь кровь багрянцем вырисовывались контуры его ладоней. Ему захотелось поцеловать Нину, но вместо этого злобно сплюнул в ее сторону, попав девушке на волосы.

– Собака, – сказал он, натянул штаны и, покачиваясь, вышел из номера, шарахнув за собой дверью.

* * *

Оказывается, не так уж это и больно. Зато выглядит весьма убедительно. Если сейчас я не сдохну, то спасу себе жизнь. Вот такой вот дурацкий парадокс.

Особенно эффектно получается, когда я сплевываю кровь. Очень по-киношному смотрится. Глядите. Тьфу.

Мерзость! И вы только полюбуйтесь на эту лужицу! Снова абрис кита, чтоб его! Забавно даже. Может, кто-нибудь из вас в курсе, что это значит?

Наверное, ни хрена это не значит.

Интересно, я умираю или нет? Я ведь никогда до этого не умирал. Кто его знает, как оно там на самом деле происходит. Вот сижу я сейчас здесь, весь такой живой, с гвоздем в теле, чувствую себя относительно хорошо, не вижу никаких тоннелей с ярким светом в конце, а потом раз – и помер.

Блин, надо было читать медицинскую литературу вместо бесполезных Буниных и иже с ними.

В одном из бараков парень жил один. Разумеется, раб, как и я. Сидел он всего ничего: правил игры еще не выучил.

Ему говорят: «ты петух», он отвечает: «дальше что?» Ему говорят: «ты обиженный», он в ответ: «ты повторяешься, говори, чего тебе надо». Его спрашивают: «сосать будешь?» «Пошел на хрен», – бросает тот гневно и получает ногой в голову. Всего один раз. Вообще-то эти сволочи за подобные слова забивают до полусмерти, а иногда (вернее – частенько) и до смерти, но в тот раз, видимо, не очень-то хотелось ублюдкам отмороженным заморачиваться.

К чему я это все.

Через пару минут мой приятель уже пил чай как ни в чем не бывало. А вечером умер. Впал в кому и умер.

Эх, да чего там! В конце концов, ведь вы держите в руках не детективный роман. Незачем закручивать интригу. Скажу прямо: я тоже умру. Сегодня. Через пару часов. И знаете, я буду этого хотеть.

А теперь немного о хорошем… кхе-кхе… тьфу…

На нашей планете стало на одну тварь меньше. Не в прямом смысле конечно. Но можете мне поверить, для него все кончено. Я говорю о том тупом садисте, в рожу которого я сегодня плеснул мочой. Вы бы видели его глаза, когда он все понял. Когда он увидел в моей руке пластмассовую баночку для анализов, которую я спер из санчасти… Клянусь, клянусь вам, друзья, он отдал бы все на свете за то, чтобы в баночке оказалась серная кислота вместо мочи! Сдирая кожу с лица, он был бы счастлив.

Ну уж нет, приятель. То была моча. Самая настоящая. Свежая. С резким характерным запахом и солоноватая на вкус. И это видели по меньшей мере человек сто. Отвертеться а-ля «не попал» или «это был яблочный сок» не получится.

Зря смеетесь. Чем выше у человека статус в тюремной иерархии, тем более нелепые встречаются порой отмазки.

В прошлом году к нам привезли молодого раба. Спартак – по силе духа. Клинический идиот – в своей наивности. «Какое вы имеете право, – кричал он, – заставлять нас ходить в полуприседе, мыть полы, бить и оскорблять нас, унижать и… насиловать!» Тут он, как правило, получал пиздюлей по полной программе, ибо такого поклепа никто терпеть не станет. «Кто это тут кого насилует?!», «Кого ты в нас увидел, а?!», «Хуй давно снят с вооружения. Подставлять жопу – добровольный выбор каждого петуха!» «Двойные стандарты! – кричал Спартак. – Мы все равны в этом месте!» Здесь его опять обрабатывали чем придется (ногами в основном), потому что, ну в самом деле, это уже ни в какие ворота! Недочеловек сравнивает себя с порядочными арестантами. Раб с патрициями. Его сложно было сломить. Последствий он не боялся. Его били не только чужие, но и свои. Рабы не любят строптивых рабов: своим поведением такие, как он, угрожают шаткому благополучию остальных. Спартак давал отпор, его били еще сильнее.

Однажды трое блатных в очередной раз объясняли ему, что он не прав, подкрепляя свои аргументы ударами ногами. Зажатый в угол раб – к тому моменту не столь сильный духом, каким был полгода назад, – от отчаяния и ненависти применил единственно доступное ему оружие против тех садистов: свою слюну. Она «ядовита», наша слюна. Попадая на кожу порядочного арестанта, она отнимает у него жизнь. Ту, относительно нормальную жизнь, которой может жить в тюрьме человек, оставаясь равным всем остальным заключенным. Она опасней ножа, вируса Эбола, альфа-излучения, цианида. Страшнее самой смерти. Эта слюна обращает человека в раба.

Помимо горе-Пугачева и тех, в кого он плевался, все происходящее видел еще один человек, обыкновенный работяга. Он еще даже не успел переварить масштабы случившегося, как ему уже объяснили, что ничего не произошло. Раб промахнулся. Или даже вовсе не плевался, а только хотел, но тут же схватил по зубам. А если мужичок вздумает растрепать хоть кому-нибудь о том, что произошло тут в действительности, его попросту объявят интриганом (такое вот слово), а, как известно, «интриган – хуже пидораса». «Куда уж хуже», – подумал работяга и согласился с ребятами.

Посовещавшись, местный блатпарламент в порядке исключения снял мораторий на изнасилование, и дерзкий непокорный раб стал… шлюхой. С красивым именем Диана.

Он никогда не откликается на свое новое имя. Вот и все, на что хватает теперь его непокорности.

Все в лагере знают эту историю. Все в курсе, как оно было на самом деле, но помалкивают в тряпочку. Где доказательства? Слова Дианы против слов блатных и одного работяги, который на кресте поклянется, если понадобится, что шлюха лжет.

Поэтому, если уж ты собираешься изничтожить, «забобрить», превратить в жалкого раба какую-нибудь сволочь – делай это при большом скоплении свидетелей. Как я.

Я не дал ублюдку возможности выкрутиться. Пара сотен глаз видела, как я сделал из человека животное. Пара сотен глаз узрела настоящую магию: волшебное зелье в одно мгновение превратило бога в червя.