# Другое имя. Септология I-II

Юн Фоссе

Первая книга грандиозного полотна о Боге, одиночестве и сияющей темноте искусства.

Номинант на Букеровскую премию 2020 года.

Юн Фоссе – именитый норвежский писатель и драматург. Помимо пьес, он пишет стихи и романы, детские книги и эссе. Несколько лет назад Фоссе заявил, что отныне будет заниматься только прозой, и его «Трилогия» сразу получила Премию Совета северных стран.

Художник Асле живет в Дюльгью. В основном он общается только со своим соседом, холостым рыбаком Ослейком. В Бьёргвине живет еще один Асле. Он тоже художник. Оба Асле дружат и в каком-то смысле представляют собой две версии одной и той же жизни.

В первой книге «Септологии» мастер «медленной прозы» Юн Фоссе ретроспективно знакомит нас с детством обоих Асле. «Другое имя» – это история о памяти, фьорде, опасностях и о соседе, сгинувшем в море.

# Юн Фоссе. Другое имя. Септология I–II

> Посвящается Анне

> И дам ему белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает.

> Откровение, 2:17

> Dona nobis pacem.

> Agnus Dei[1]

Jon Fosse

DET ANDRE NAMNET

Septologien I–II


Copyright © 2019 Det andre namnet.

Septologien I–II, Det Norske Samlaget Published by permission of Winje Agency A/S, Skiensgate 12, 3912 Porsgrunn, Norway


© Федорова Н., перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

## I

Я вижу себя: я стою, глядя на картину с двумя пересекающимися в центре полосами, лиловой и коричневой, картина продолговатая, и вижу, что выводил полосы медленно, густыми масляными красками, они растеклись и на пересечении коричневый и лиловый красиво смешиваются и сбегают вниз, и я думаю, что никакая это не картина, а вместе с тем она такая, как надо, завершенная, больше ничего с ней, по-моему, делать не нужно, пора ее убрать, незачем ей стоять на мольберте, не хочу больше смотреть на нее, вот так я думаю, а еще думаю, что нынче понедельник и что картину эту надо поставить к тем, над которыми я работаю, но пока никак не закончу, они стоят подрамниками наружу между дверью в маленькую комнату и дверью в коридор, под крючком, на котором висит коричневая кожаная сумка с длинным наплечным ремнем, в ней у меня альбом для эскизов и карандаш, потом я перевожу взгляд на два штабеля готовых картин у стены возле кухонной двери, там уже приготовлены штук десять довольно больших живописных работ и четыре-пять маленьких, всего четырнадцать, стоят штабелями рядом с кухонной дверью, потому что вскоре у меня будет выставка, в основном, думаю я, картины, как говорится, более-менее квадратные, но иной раз я пишу и длинные и узкие, а та, с двумя пересекающимися полосами, прямоугольная, так о ней скажут, но на теперешней выставке я эту картину показывать не стану, в сущности, она мне совершенно не нравится, пожалуй, это вообще никакая не картина, просто две полосы, или, может, я хочу оставить ее себе, не продавать? ведь некоторые картины я оставляю себе, не продаю, и, возможно, она из таких, хоть и не нравится мне? что ж, пусть даже картина, можно сказать, не удалась, я, пожалуй, все-таки сохраню ее и оставлю у себя? хоть и не знаю, с какой стати хранить ее у себя заодно с немногочисленными другими картинами, что стоят в мансарде, в одной из тамошних комнаток, с какой стати я не хочу с ней расстаться, кстати, может, Аслейк захочет ее взять? ну, чтобы подарить на Рождество Сестре? ведь каждый год, в адвент[2], он получает от меня картину, которую дарит Сестре на Рождество, я же получаю от него мясо, рыбу, дрова и прочее, вдобавок нельзя забывать, что зимой он еще и расчищает мою подъездную дорожку, как говорит сам Аслейк, ну да, и это тоже, а когда я говорю, за сколько подобная картина продается в Бергене, Аслейк говорит, он, мол, диву дается, что народ готов выложить этакие деньжищи за картину, но, видать, у тех, кто покупает, денег куры не клюют, а я в ответ говорю что да, деньги большие, я и сам так считаю, а Аслейк говорит, что, коли так, он, стало быть, не внакладе и в таком разе каждый год, мол, делал Сестре на Рождество дорогущий подарок, а я говорю: да-да, и мы оба умолкаем, а немного погодя я говорю, что теперь нет-нет да и подкидываю ему купюру-другую – за бараньи ребрышки и вяленое мясо, за вяленую рыбу и дрова, ну и за расчистку тоже, – а иной раз и пакет съестного, маленько продуктов, купленных в Бергене, когда мне случалось ездить туда за покупками, так я ему говорю, и тогда он в некотором замешательстве отвечает, что да, мол, бывает такое, что правда, то правда, а я думаю, что зря этак сказал, ведь Аслейк не хочет брать ни деньги, ни что другое, но если считать, что мне, мол, всего хватает, всего у меня в достатке, а он вроде как сидит без денег, то я как бы просто украдкой сую ему парочку купюр, и мы этого как бы не замечаем, и точно так же, думаю я, происходит, когда я езжу за покупками в Берген, я тогда непременно покупаю что-нибудь для Аслейка, ведь если я зарабатываю немного, то он по сравнению со мной вовсе ничего почти не зарабатывает, думаю я, глядя на штабеля готовых картин, которые стоят самодельными подрамниками наружу, и у каждой картины есть название, оно написано вверху на подрамнике густой черной масляной краской, и картина, которая стоит последней и на которую я смотрю, называется «А волны плещут», названия для меня важны, они как бы часть самой картины, и я всегда пишу их черной масляной краской вверху на подрамниках, а подрамники мастерю своими руками, всегда так делаю, с тех самых пор как занялся живописью, думаю я, а еще думаю, что для одной выставки картин, пожалуй, многовато, но я возьму с собой все, отвезу в Галерею Бейер, пусть лучше Бейер сам отложит те или иные в подсобку, он зовет ее Банком и хранит там картины, которые не участвуют в выставке, думаю я, а потом иду и опять гляжу на картину с двумя пересекающимися полосами, обе выведены густо, пастозно, как говорится, и масляные краски слегка растеклись, и там, где полосы пересекаются, получился такой удивительный цвет, красивый цвет, безымянный, так чаще всего и бывает, ясно же, для всех несчетных оттенков, какие есть на свете, названий не напасешься, думаю я, отступаю от картины на несколько метров и опять смотрю на нее, потом выключаю свет и смотрю на картину в потемках, на улице-то темно, в эту пору года круглые сутки темно или почти темно, думаю я и смотрю на картину, а глаза привыкают к темноте, и я вижу полосы, вижу, как они пересекаются, вижу, что в картине много света, да-да, много незримого света, так что, пожалуй, она все-таки удалась, думаю я и не хочу больше смотреть на картину, а сам все равно стою и смотрю; пора с этим кончать, думаю я и перевожу взгляд на круглый стол у окна, возле него стоят два стула, и на одном, который слева, сидел и сижу я, а на том, что справа, всегда сидела Алес, ну то есть пока была жива, но она умерла безвременно, и я не хочу об этом думать, и сестра Алида, она тоже умерла безвременно, и об этом я тоже думать не хочу, думаю я и прямо воочию вижу, как сижу там на своем стуле и смотрю на то место в устье Согне-фьорда, куда смотрю обычно, на мой ориентир, где вершины сосен, что ниже моего дома, будут посредине среднего стекла в двустворчатом окне, в правой его части, ведь окно разделено пополам, и обе створки можно открыть, а каждая створка в свою очередь разделена на три части, и посредине правой створки должны быть вершины сосен, и я, хоть и с трудом, различаю сосны и благодаря этому ориентиру могу разглядеть там во тьме волны, и я вижу, как сижу и смотрю на волны, а еще вижу, как иду к своей машине, запаркованной перед Галереей Бейер, на мне длинное черное пальто, а на плече коричневая кожаная сумка, и я только что заходил в Кофейню, но сегодня у меня не было большого аппетита, и вопреки обыкновению обед я брать не стал, взял только бутерброд с карбонадом и луком, да и время уже далеко за полдень, я купил в Бергене все, что собирался, так что пора возвращаться домой, на Дюльгью, путь-то неближний, что ни говори, думаю я, сажусь в машину, кладу коричневую сумку на пассажирское сиденье, завожу мотор и уезжаю из Бергена тем маршрутом, какому когда-то научил меня Бейер, как-то раз научил меня ездить в Берген и из Бергена, научил подъезжать к Галерее Бейер и уезжать той же дорогой, но в противоположном направлении, думаю я и еду прочь из Бергена, впадая в приятную прострацию, которую навевает езда, и вижу, что как раз сейчас проезжаю мимо многоквартирного дома, где живет Асле, в Скутевике, у самого моря, там и небольшая пристань есть, думаю я, и я вижу Асле, он лежит на диване и дрожит, всем телом дрожит, и думает: ну уймется ли эта дрожь? а еще думает, что вчера вечером так и уснул на диване, потому что сил не было встать, раздеться и лечь в постель, даже собаку, Браге, и ту не выгулял, надо бы поскорей вывести бедолагу, думает он, но нельзя же так дрожать, и ведь дрожь-то во всем теле, не только в руках, думает Асле, надо встать, пойти на кухню да хлебнуть глоточек, чтобы дрожь унялась, вчера-то вечером он не разделся и не лег в постель, нет, остался на диване и с похмелья отсыпался там, думает он, вот и лежит теперь и глядит прямо перед собой да дрожит-трясется всем телом, и все это, думает он, кстати, что это? пустота? ничто? отдаленность? да, пожалуй что отдаленность, думает он, а теперь самое время хлебнуть глоточек, чтобы дрожь чуток унялась, думает Асле, и тогда он выйдет из дому, уйдет в море, думает Асле, единственное, чего он хочет, единственное, чего желает, – пропа́сть, исчезнуть, как еще ребенком исчезла сестра Алида, она, Сестра, просто лежала в постели мертвая, думает Асле, и как исчез соседский мальчонка по имени Борд, упал в море за борт отцовой лодки, а плавать не умел, обратно в лодку влезть не смог и до берега не добрался, думает Асле, ну а теперь надо взять себя за шкирку, думает он, встать, пойти на кухню и налить себе добрый стакашек, чтобы дрожь чуток унялась, потом он обойдет квартиру и погасит свет, всю квартиру обойдет, проверит, все ли в порядке, а потом выйдет из квартиры, запрет за собой дверь, спустится на берег, войдет в море и будет идти все дальше, дальше, думает Асле, думает снова и снова, ведь это единственная мысль, на которую он способен, мысль, что он уйдет в море и пропадет там, в морских волнах, в ничто, думает Асле, и мысль эта знай кружит в его голове, не унимается, кружит и кружит, ведь только она, одна-единственная, реально присутствует, все прочее – пустая отдаленность, пустая близость, да нет, пустоты нет, но в его потемках все равно пусто, а все прочие мысли, сколько бы ни пытался, он помыслить не в силах, слишком они тяжелые, неподъемные, в том числе и мысль, что надо поднять руку, кажется слишком тяжелой, и он замечает, что дрожит, хотя вообще не шевелится, дрожит всем телом, и почему нет сил подумать о том, чтобы встать? поднять руку? и почему единственное, о чем он может думать, это уход в море? он хочет выпить, чтобы унять дрожь, погасить свет в квартире, даже прибраться, коли надо, ведь перед уходом все должно быть в порядке, думает Асле, и, наверно, надо бы что-нибудь написать Малышу, думает он, Малыш, конечно, уже взрослый, давным-давно вырос и живет теперь в Осло, а может, следовало бы позвонить ему? но ни он сам, ни Малыш не любят телефонных разговоров, думает Асле, или, может, написать письмо Лив? как-никак они несколько лет состояли в браке, но развелись так давно, что обид друг на друга уже не держат, а он почему-то не может уйти, ни с кем не попрощавшись, это вроде как неправильно, однако о другой, с которой состоял в браке, о Сив, он даже подумать не в силах, ведь она просто забрала Мальчугана и Дочку и уехала, вдруг взяла и уехала, ему и в голову не приходило, что они разойдутся, когда она объявила, что с нее довольно, забрала Мальчугана и Дочку и уехала, она и квартиру уже нашла, сказала она, а он ничего не понимал, думает Асле, одно время Мальчуган и Дочка приезжали к нему каждые вторые выходные, думает он, а потом Сив нашла себе нового мужа и вместе с Мальчуганом и Дочкой переехала в Трёнделаг, в какой-то там город, к новому мужу, которого себе подыскала, забрала детей и уехала, а он опять остался один, позднее Сив писала ему, требовала оплатить то одно, то другое, и, что бы это ни было, он платил, когда были деньги, думает Асле, но зачем думать об этом? ведь все это было когда-то, а теперь все приведено в порядок, все улажено, все принадлежности для живописи разложены на столе по своим местам, картины стоят в штабелях, подрамниками наружу, промытые кисти лежат одна подле другой, по ранжиру, все они дочиста промыты скипидаром, и тюбики с масляными красками лежат по порядку один возле другого, смотря сколько краски в них осталось, крышки все тщательно завинчены, мольберт стоит пустой, все убрано, все на своих местах и в полном порядке, а он лежит тут и дрожит-трясется, и в голове ни одной мысли, только дрожь, а потом он опять думает, что надо встать и выйти, запереть за собой дверь и выйти из дома, спуститься на берег и пойти в море, далеко в море, идти, пока волны не сомкнутся над ним и он не исчезнет, снова и снова думает он, а в остальном сплошь ничто, сплошь тьма, которая временами, на краткий миг, вспышкой пронизывает его, и тогда его наполняет что-то вроде счастья, и он думает, что где-то, наверно, есть пустое ничто, пустой свет, вдруг это возможно? пустой свет, думает он, вдруг и впрямь возможно такое место? во всей его пустоте, во всей его сияющей пустоте? во всем его ничто? и пока Асле думает о таком месте, которого, понятно, нигде нет, он вроде как погружается в сон, но это не сон, а телесное движение, в котором он недвижен, во всей своей дрожи, но хотя он непрерывно дрожит, все такое тяжелое, и где-то в этой огромной тяжести есть невероятно легкий свет, прямо как вера, думает Асле, а я вижу, как он лежит в гостиной, в мастерской или как уж ее там назвать, думаю я, лежит на диване, у окна, выходящего на море, возле дивана стоит журнальный столик, а на нем несколько закрытых альбомов с эскизами и несколько карандашей, все аккуратно, по порядку, это его комната, комната Асле, просто комната, думаю я, и все в ней прибрано, и у одной стены стоит большой холст подрамником наружу, изображением к стене, и я вижу, что вверху подрамника Асле написал черной краской «Сияющая тьма», вот, значит, как называется картина, думаю я и вижу в одном углу рулон холста, а в другом – деревянные рейки для подрамников, а еще вижу Асле, лежащего на диване, вижу, как он дрожит всем телом и думает, что надо бы хлебнуть глоточек, чтобы дрожь унялась, и он садится, сидит на диване и думает, что теперь надо хотя бы покурить, но он так дрожит, что не в силах даже соорудить самокрутку, придется доставать сигарету из пачки на журнальном столике, он вытаскивает сигарету из пачки, сует в рот, потом достает из кармана брюк коробок, чиркает спичкой, кое-как раскуривает сигарету, несколько раз глубоко затягивается и думает, что не стоит вынимать сигарету изо рта, пусть пепел сам падает, но, так или иначе, пора промочить горло, думает Асле и все дрожит, дрожит, но умудряется спрятать спички в карман, наклоняется к пепельнице на журнальном столике и выплевывает туда сигарету, а я еду на север и думаю, что надо было остановиться и заглянуть к Асле, зря я там, в Скутевике, просто проехал мимо его квартиры, но если он вправду хочет, я не смогу помешать ему уйти к морю и войти в море, если ему охота, пусть идет, думаю я, еду на север и вижу, как стою, глядя на картину с двумя пересекающимися полосами, вижу, как иду на кухню в своем старом доме, потому что дом старый и кухня тоже старая, вижу, что все на своих местах и оба стола, рабочий и обеденный, чисто вымыты, вижу, что всюду, как полагается, чистота и порядок, вижу, как иду в ванную, включаю свет, и там тоже полный порядок, раковина чистая, туалет чистый, и я вижу, как становлюсь перед зеркалом, вижу свои поредевшие седые волосы, седую щетину на подбородке, провожу рукой по волосам, снимаю черную резинку, которая стягивает волосы на затылке, и они, длинные, жидкие и седые, падают мне на плечи, на грудь, а я провожу по ним пальцами, закладываю за уши, беру черную резинку и опять собираю на затылке, выхожу в коридор и вижу там свое черное пальто, сколько же лет оно у меня, думаю я, никто не может поставить мне в укор, что я покупаю новую одежду без необходимости, думаю я, вижу на крючке множество шарфов и думаю, что шарфов у меня много, Алес часто дарила мне шарфы на Рождество или на день рождения, потому что я так хотел, она спрашивала, что я хочу в подарок, а я чаще всего говорил, что хочу шарф, вот и получал его, думаю я, иду в большую комнату, то бишь в мастерскую или как уж там ее назвать, она ведь и то и другое, но я называю ее большой комнатой, и вижу коричневую кожаную сумку с длинным ремнем, она висит на крючке над картинами, которые я отложил, которыми не вполне доволен, они стоят между дверью в маленькую комнату и дверью в коридор, и, выходя из дома, я всегда вешаю на плечо коричневую сумку, там у меня альбом для эскизов и карандаш, думаю я и вижу, что сумка лежит на своем месте, на пассажирском сиденье, а я еду на север и с радостью думаю, что скоро приеду домой, в свой милый старый дом на Дюльгье, и вижу себя: я смотрю на круглый стол у окна и на два пустых стула рядом с ним, на спинке одного висит черная бархатная куртка, та, что сейчас на мне, и вон там, на стуле подле лавки, всегда сижу я, а на другом стуле обычно сидела Алес, это был ее стул, думаю я и опять вижу, как стою, глядя на картину с двумя пересекающимися полосами, не по душе мне смотреть на эту картину, но вроде как приходится, думаю я, и по-прежнему еду в потемках на север, и вижу Асле, он сидит на диване, смотрит на что-то и не смотрит, дрожит, трясется, все время дрожит, и одет в точности так, как одет я, в черные брюки и свитер, а на спинке стула у журнального столика висит черная бархатная куртка, точь-в-точь такая, как на мне, та, что обычно висит на стуле возле круглого стола, и волосы у него седые, и, как у меня, стянуты на затылке черной резинкой, и щетина на подбородке седая, как у меня, я сбриваю ее примерно раз в неделю, думаю я и вижу, как Асле сидит на диване и дрожит всем телом, он приподнимает руку, отводит ее немного в сторону, рука тоже дрожит, и он думает, что по той или иной причине ему полегчало, стало получше, а еще думает, что надо бы подкрепиться, но так дрожит, что первым делом должен встать на ноги и хлебнуть глоточек, думает он, сидя на диване, а я думаю, что нельзя оставлять Асле одного в таком состоянии, зря я не заехал к нему на квартиру в Скутевике, я ведь иной раз туда заезжаю, а сейчас он во мне нуждается, думаю я, но многоквартирный дом, где живет Асле, уже далеко позади, да, зря я не заехал, может, развернуться и двинуть обратно? но я так устал, думаю я, еду на север и в потемках различаю у дороги старый, побуревший дом, он, того и гляди, развалится, и я вижу, что несколько кровельных плиток отсутствуют, а ведь здесь, думаю я, когда-то жили мы с Алес, кажется, это было давно-давно, в другой жизни, думаю я, проезжая мимо этого дома, а чуть дальше вижу съезд, сворачиваю туда, останавливаю машину и сижу за рулем, просто сижу в машине, ни о чем не думаю, ничего не делаю, просто сижу, а потом думаю: ну с какой стати я остановился на этом съезде? раньше-то никогда здесь не останавливался, хотя много раз проезжал мимо, не-ет, надо ехать домой, я бы, конечно, проведал Асле, но теперь уже слишком поздно, думаю я, сидя в машине, думаю, что, пожалуй, надо прочесть молитву, а потом думаю о тех, кто зовет себя христианами и считает или, по крайней мере, считал, что ребенка ради его спасения необходимо крестить, но одновременно они считают, что Бог всемогущ, а какая же тогда необходимость в спасении? разве Бог не может поступать так, как хочет? ведь если Он всемогущ, то, наверно, такова Его воля, чтобы одних крестили, а других нет? глупо же верить, что для спасения необходимо крещение, ну в самом деле ужасно глупо, думаю я и замечаю, что при мысли об этом на душе светлеет, при мысли о глупой убежденности иных христиан, что для спасения, в чем бы оно ни состояло, необходимо крещение, эта глупость настолько велика, настолько очевидна, что даже смеха не вызывает, ведь очевидная глупость вовсе не смешна, в том числе и глупость тех, что именуют себя христианами, глупость многих из них, хотя, конечно, и не всех, думаю я, и, по-моему, те, кто этак считает, едва ли высокого мнения о Боге, и я думаю об Иисусе, о том, как Он любил детей и говорил, что дети, мол, от Бога, из Царствия Божия, что принадлежат они Царствию Божию, и это прекрасно и истинно, думаю я, а коли так, зачем им крещение? они ведь уже принадлежат Царствию Божию? а еще я думаю, что крещение, крещение детей – штука хорошая, но существует для человека, а не для Бога, для человека оно важно либо может быть важно, или, пожалуй, для Церкви, главным образом для Церкви, но не для Бога, ведь дети уже часть Царствия Божия, и надо стать таким, как они, как малые дети, чтобы войти в Царствие Божие, как сказано в Писании, думаю я, а вообще-то пора мне угомониться, потому что я сам размышляю ровно глупец, думаю о чужой глупости, а в собственных моих мыслях нет никакой ясности, нет меж ними связи, ведь, конечно же, чтобы стать крещеным, не требуется крещения водой, можно креститься и в себе самом, духом, что живет в тебе, тем духом, который ты есть и которым обладаешь, тем духом, который ты получил, чтобы родиться человеком, думаю я, и превеликое большинство людей – и те, что жили прежде, и те, что живут сейчас, – крещены лишь в себе, а не водою в церкви, не священнослужителем, они крещены тем духом, что им дарован и живет в них, и, пожалуй, связью своей с другими людьми, связью, существующей во мнениях, в духе, присущем мнению, присущем речи, думаю я, и, по-моему, некоторые люди крещены, в детстве или уже взрослыми, и некоторые были очищены водою, освященной водою, думаю я, наверно, это само по себе прекрасно, но и только, и крещение отдельного человека, каждое отдельное крещение, по-моему, есть крещение всех, ибо люди, все люди связаны между собой, и живые, и мертвые, и еще не рожденные, и то, что делает один человек, в некотором смысле ничем не отличается от того, что делает другой, думаю я, вот Христос жил, умер и воскрес и был един с Богом, как единственный человек, таковыми стали и все люди, в том смысле, что они люди во Христе, хотят они того или нет, они связаны с Богом в Иисусе Христе и через Него, через Сына Человеческого, знают ли они об этом, нет ли, верят ли в это, нет ли, но дело обстоит именно так, ведь, по-моему, и христианство кое-что знает, и, право же, я сам перешел в Католическую церковь, причем только ради Алес, поскольку даже касательно крещения детей не согласен с Католической церковью, однако я никогда не жалел, что стал католиком, думаю я, потому что католическая вера много мне дала, и я считаю себя христианином, примерно так же, как считаю себя коммунистом или, во всяком случае, социалистом, и я на свой манер каждый день, даже по нескольку раз на дню, молюсь по четкам и, когда удается, непременно хожу к мессе, ведь и в ней, в мессе, есть своя правда, как и в крещении есть своя, крещение тоже участвует в правде, оно тоже может вести вперед, да-да, прямо к Богу, думаю я, поскольку Бог, пожалуй, таков, каким я могу Его помыслить, хотя есть и иные способы помыслить Его и действительно искренне верить в Него; всё, что всерьез обращено к Богу – использует ли человек слово «Бог», или ему, быть может, хватает ума или дурости не делать этого перед лицом неведомого божества, – всё ведет к Богу, так что, в сущности, все религии суть одно, думаю я, и в этом смысле религия и искусство одинаковы, также и потому, что Библия и литургия – вымысел, как поэзия и картина, существуют литература, и театр, и живопись, и в них тоже есть своя правда, ведь и у искусства, разумеется, есть своя правда, думаю я, однако сейчас нельзя мне этак рассиживаться и погружаться в размышления, думать неясными мыслями, надо ехать дальше на север, вернуться в мой дом на Дюльгье, в мой милый старый дом, нельзя сидеть в машине да зябнуть, пора запустить мотор и ехать на Дюльгью, я же люблю водить машину, меня это вроде как успокаивает, погружает в прострацию, даже прямо-таки приносит радость, и мысль о возвращении домой на Дюльгью, в милый старый дом тоже приносит радость, думаю я, хотя теперь я неизменно возвращаюсь в пустой дом, Алес-то умерла, нет-нет, неправда, пусть Алес давно умерла, но она по-прежнему в доме, думаю я, а еще думаю, что хорошо бы завести собаку, я же всегда любил собак, да и кошек тоже, хотя завести лучше собаку, с собакой дружба больше, думаю я, как думал уже много раз, но завести собаку так и не собрался, даже не знаю почему, может, потому, что хочу быть с одной только Алес? ведь хотя Алес умерла, думаю я, она все равно здесь, или, может, мне теперь пора всерьез решиться и завести собаку? а вот у Асле, думаю я, есть собака, все эти годы у него была собака, думаю я, а еще думаю, что все-таки зря проехал мимо дома Асле, нельзя ему быть одному, в таком-то состоянии, очень ему тяжко, очень его тяготит собственное бремя, тяжкое дрожащее бремя, которое тянет его в землю, думаю я, надо бы развернуться и поехать обратно в Берген, думаю я, проведать Асле, ведь я могу пособить, оттащить Асле от него самого, думаю я и вижу, как Асле сидит на диване и знай дрожит, надо бы вернуться, он сейчас нуждается во мне, но я устал и очень хочу домой, надо ехать на север, добраться до дома, я был в Бергене, купил холст в магазине «Художник» и деревянные рейки для подрамников на Складе пиломатериалов, а кроме того, много провизии и намерен сей же час продолжить путь домой на Дюльгью, думаю я, вообще-то я собирался пойти в Бергене на вечернюю службу в церкви Святого Павла, но слишком устал, так что, пожалуй, надо будет опять съездить в Берген в следующее воскресенье, к утренней мессе, давненько я не бывал на мессе, так что неплохо бы снова пойти к причастию, заодно можно и Асле навестить, думаю я и вижу, как он сидит на диване и по-прежнему дрожит, но не пора ли ему встать и выгулять собаку? а Браге, как я вижу, лежит у двери в коридор и ждет, когда его выведут на прогулку, я вижу, как он встает и тихонько подходит к дивану, запрыгивает на диван, ложится к Асле на колени, просто лежит там и тоже дрожит, а Асле не в силах шевельнуться, даже руку поднять не в силах, слова сказать не в силах, сказать слово, уже мука мученическая, надо вроде как заставить себя, думает он, но по какой-то причине мысли его уже не так мельтешат, не мчатся по кругу, уже нет, ведь теперь, когда собака пришла и легла к нему на колени, мысли его начинают шевелиться, думает он

Браге, милок, говорит Асле

Милок, милок Браге, говорит он

и дрожащей рукой Асле гладит шерстку Браге, треплет его по шерстке и думает, как ему только в голову пришло, что надо пойти в море, ведь кто же тогда позаботится о собаке? неужто я впрямь готов бросить собаку, думает Асле и дрожит уже меньше, но все равно дрожит, всем телом дрожит, ох нет, думаю я, не хочу я больше думать об Асле, не хочу видеть перед собой ни его самого, ни длинные его седые волосы, ни седую щетину, не хочу больше думать о нем, смысла нет думать о нем, он же просто один из многих таких, одинокий, один из многих одиноких, просто один из многих людей искусства, художников, которых не знает, почитай, никто, кроме ближайшей родни, да кое-кого из знакомых со студенческих времен, да разве что нескольких коллег, он такой же, как любой другой художник, не больше и не меньше, один из тысяч, нет, не хочу больше думать о нем, думаю я, а немного погодя опять думаю, что все-таки надо было заглянуть к нему, одинокий ведь, опустившийся, надо было зайти и спросить, не выпить ли нам по стаканчику, и он бы мог выпить стакан пива или рюмку чего покрепче, а я – чашку кофе с молоком, потому что пиво больше не пью, вообще не пью ни пиво, ни вино, ни крепкие напитки, трезвенником стал; вот что мне надо было сделать, ведь если бы Асле тяпнул стаканчик, ему бы полегчало, он бы перестал дрожать, снова успокоился, один стаканчик – и бремя полегчало бы, не давило бы, пропустило чуточку света и воздуха, и я бы взял его с собой куда-нибудь, где другие люди, где другие тоже выпивают, сидят в компании и находят душевное утешение, вот что мне надо было сделать, не проезжать мимо, а остановиться, взять его с собой, вывести в живой мир, чтобы он ожил, но я просто проехал дальше на север, словно мне до него и дела нет, словно я хотел поскорее уехать от него, потому что невмоготу мне было, сил не было смотреть, как Асле лежит там, думаю я, вот я и проехал мимо дома в Скутевике, где он живет, будто Асле слишком тяжкое бремя, будто его боль или страдания, пожалуй, это слово точнее, вынудили меня проехать мимо, не потому, что я не хотел быть с ним, но потому… нет, не знаю, мне просто хотелось уехать, или, может, я подумал, что если заеду, то его боль, его страдания каким-то образом перейдут на меня, во всяком случае, сейчас я так оправдываю, что не заехал, не навестил его, проехал мимо… все-таки почему я его не проведал? струсил? не мог разделить его боль? не мог разделить его страдания, но что я имею в виду, думая так? это же только слова, разделить боль, разделить страдания, только слова, будто вправду возможно разделить боль, разделить страдания, думаю я и вижу, что сижу в машине, глядя на детскую площадку пониже дороги, ребятишек там нет, но на качелях сидит молодая женщина с длинными черными волосами, а на скамейке возле качелей молодой человек, у него каштановые волосы до плеч, черное пальто и шарф, дело к вечеру, уже почти свечерело, и он сидит, глядя на молодую женщину на качелях, на плече у него коричневая кожаная сумка, а молодая женщина смотрит прямо перед собой, осень, листья кое-где уже начали менять окраску, это лучшее и самое красивое время года, думаю я, и красивее всего, пожалуй, когда вечереет, когда свет начинает меняться, когда к нему примешивается толика тьмы, но еще вполне светло, и я с легкостью могу разглядеть, что иные листья уже потеряли зеленую окраску, думаю я, это мое время года, так было всегда, сколько себя помню, я всегда больше всего любил осень, думаю я и гляжу на молодого человека, который неподвижно сидит на скамейке и смотрит перед собой, будто не смотрит вообще ни на что, гляжу на молодую женщину на качелях, она тоже невидящим взглядом смотрит в пространство перед собой, и почему они сидят так неподвижно? почему не шевелятся? он сидит на скамейке, думаю я, она на качелях, оба просто сидят, а почему сидят-то? почему не разговаривают друг с другом? почему совершенно неподвижны, будто на картине? да-да, думаю я, в самом деле будто на картине, на картине, которую я могу написать, думаю я и знаю, что именно этот миг, именно эта картина, уже запечатлелись в моей памяти и никогда не исчезнут, у меня в памяти много таких картин, тысячи, и при одной мысли, при одном взгляде на что-нибудь похожее или просто ни с того ни с сего такая картина может возникнуть снова, зачастую в самое необычное время и в самом необычном месте, картина, неподвижная картина, в которой тем не менее как бы сквозит движение, кажется, будто каждая такая картина, каждая из тысяч картин, что хранятся в моей голове или уж не знаю где, что-то говорит, говорит прямо-таки явственно, только вот понять, что́ она говорит, совершенно невозможно, я, конечно, могу придумать, что картина говорит то или другое, конечно же, могу и, конечно же, придумываю, временами могу придумать, что́ говорит картина, но суть того, что она говорит, не схватываю никогда, потому что до конца понять картину невозможно, она, так сказать, словно бы не совсем от мира сего, и странно, даже удивительно, что он и она сейчас сидят будто персонажи такой вот неизъяснимой картины, которую я вижу внутренним взором, хотя вижу на самом деле: он сидит на скамейке, она – на качелях, будто не могут сдвинуться с места, будто их держит что-то незримое, вот они и сидят, кажется уже давно, сидят, будто сидели так всегда, все время, всегда, на ней юбка, лиловая юбка, которая слегка потемнела в раннем сумраке, лиловость уже отдает чернотой, а он сидит в длинном черном пальто, с коричневой сумкой через плечо, волосы у него каштановые, до плеч, и бороды на лице не видно, однако я-то не могу просто этак вот сидеть, думаю я, он и она неподвижны, и сам я тоже неподвижен, точь-в-точь как они, думаю я, но я не могу просто сидеть в машине, ведь проезжающий мимо народ станет удивляться, почему это я сижу в машине, почему не еду дальше, но мимо никто не проезжает, а если б кто и проехал, не стал бы удивляться, что я отдыхаю на съезде, скорее уж удивляться должны те двое на детской площадке, если они вообще меня заметили, но наверняка не заметили, во всяком случае, ни он, ни она на меня не смотрят, не видят, что я сижу в машине, а вокруг мало-помалу темнеет, пока что светло, но в воздухе уже витает сумрак, медленно, исподволь воздух насыщается сумраком, думаю я и все сижу, глядя на молодого человека в черном пальто, сидящего на скамейке, с коричневой кожаной сумкой через плечо, и на молодую женщину в лиловой юбке, сидящую на качелях, поскольку они так и сидят, неподвижные, будто персонажи живописной картины, да-да, но я, когда пишу картины, всегда словно бы стараюсь избавиться от тех картин, что запечатлелись в памяти, таких, как вот эта, где сидят он и она, мне хочется как бы отделаться от них, покончить с ними, я думал даже, что и художником стал оттого, что во мне слишком много картин, беда как много, они мучают меня, возникая снова и снова, являясь мне в самых разных ситуациях, и я ничего не могу поделать, разве только взяться за кисти, попытаться написать эти запечатленные во мне картины, одну за другой, и таким образом избавиться от них, но я никогда не пишу в точности то, что видел и что запечатлелось, нет, раз-другой попробовал и выяснилось, что тогда я просто пишу виденное, не более чем, просто как бы дублирую виденную картину, работа получается плохая, и от картины внутри меня, от которой пытаюсь избавиться, я не отделываюсь, стало быть, я должен писать таким образом, чтобы запечатленная во мне картина растаяла и исчезла, стала как бы незримой и забытой частицей меня, собственного моего образа, единственной картины, которой я владею и которая есть я сам, ведь я, без сомнения, владею только одним образом, одной-единственной картиной, а все прочие, в том числе и те, какие я вижу, какие запечатлеваются во мне и не забываются, чем-то схожи с тем единственным живущим во мне образом, увидеть его невозможно, но кое-что, присущее ему, я вижу, потому-то картина и запечатлевается во мне, вот как сейчас, когда, сидя в машине, я гляжу на молодого человека и на молодую женщину, как они сидят, смотрят в пространство перед собой, а не друг на друга и ничего не говорят друг другу, но кажется, будто они вместе, будто они одно, ведь его как бы невозможно видеть без нее, а ее невозможно видеть без него, ее черные волосы, его каштановые, ее длинные волосы и его волосы до плеч, их, сидящих здесь, невозможно отделить друг от друга, ну а что они не двигаются, не более примечательно, чем моя собственная неподвижность, ведь я просто спокойно сижу в машине, без какой-либо особой причины, думаю я, но почему сижу-то? а затем мне приходит в голову, что я могу спуститься к этим двоим, могу выйти из машины и просто спуститься к этим двоим на детской площадке, но ведь так нельзя? их надо оставить в покое, они сидят в таком огромном, тягучем и хрупком покое, что я не могу их беспокоить, если я спущусь к ним, то стану докукой, ведь они сидят так покойно, так умиротворенно, думаю я, но можно ли этак вот сидеть в автомобиле, будто я вообще ни на что не способен, ничего не могу, будто я слишком устал, навещая Асле в его скутевикской квартире, видя, как его бьет дрожь, и будто слишком устал после всех дел, какие переделал в Бергене, думаю я, теперь надо ехать домой, возвращаться в старый дом на Дюльгье, в милый дом, хватит уже, думаю я, глядя на молодую женщину на качелях и молодого мужчину на скамейке, а он думает, что, когда был мальчишкой, они каждый год проводили по нескольку летних недель у деда с бабкой, у маминых родителей, а дом их стоял рядом с детской площадкой, точь-в-точь такой же, как эта, маленькой детской площадкой с качелями, скамейкой и песочницей, дом был серый, каменный, не очень большой, пол в нижнем коридоре был выложен плиткой, вспоминается ему, еще там уборная была на улице, деревянная будочка за серым каменным домом, окруженная кустами, а чуть поодаль от дома находилась детская площадка, и он часто ходил туда, думает он, и ему хочется сказать об этом ей, но вряд ли ей это интересно, и они уже так давно сидят, не говоря ни слова, нет, все-таки он нарушит тишину, скажет, что в детстве временами жил в сером каменном доме возле такой вот детской площадки, думает он, нельзя же до бесконечности сидеть молчком, думает он

Когда я был маленький, говорит он

и смотрит на нее

Да, говорит она

и смотрит на него, и в ее голосе слышатся вроде как облегчение и надежда, а он все равно сидит, не говоря больше ни слова, и она спрашивает, что он хотел сказать

Когда ты был маленький? – говорит она

Да, я тогда временами жил в доме возле детской площадки, почти такой же, как эта, говорит он

А-а, говорит она

Кажется, будто детская площадка та самая, говорит он

Странно как-то, говорит он

Ведь мне кажется, будто детская площадка та самая, говорит он

Но здесь поблизости нет никакого серого каменного дома, верно? – говорит она

Да, площадка не та, конечно же, не та, говорит он

Просто так кажется? – говорит она

Да, говорит он

и оба опять умолкают, она опять смотрит в пространство перед собой, а он перед собой

Дом был маленький, серый такой каменный домишко, говорит он

а она сидит на качелях, он – на скамейке, оба не двигаются и молчат, потом она говорит, что разве он вырос не в маленькой усадьбе, в маленькой усадьбе на берегу Хорда-фьорда, в маленькой усадьбе с фруктовым садом, говорит она, и он говорит, что да, так и есть, а в маленьком каменном домишке он жил только изредка, когда они навещали маминых родителей, его деда и бабку, это они жили в каменном домишке, возле такой вот детской площадки, говорит он, ну а мне становится ясно, что я должен избавиться от этой картины, следующая работа, которую я начну, будет про этих двоих, я нарисую обоих и избавлюсь от них, напишу на фоне моего собственного внутреннего образа, тогда, если все получится, если я справлюсь, картина исчезнет, перестанет тревожить меня, оставит в покое, перестанет являться мне, а иначе, я знаю, будет снова и снова возникать в памяти, но, вероятно, я уже писал эту картину или какую-то похожую, почти в точности такую же, как та, какую вижу сейчас, но в таком случае надо написать еще раз и избавиться от нее, надо писать снова и снова и избавляться, думаю я, а сейчас пора ехать дальше, нельзя этак вот сидеть в машине и глядеть на двух людей, которые не знают, что я гляжу на них, думаю я, и меня охватывает досада, печаль, да, на меня накатывает печаль, невесть откуда, отовсюду, и кажется, будто печаль вот-вот задушит меня, будто я вдыхаю печаль и не могу ее выдохнуть, и я молитвенно складываю ладони, делаю глубокий вдох и говорю про себякирие, медленно выдыхаю и говорю элейсон, делаю глубокий вдох и говорю Христе, медленно выдыхаю и говорю элейсон[3], повторяю снова и снова, и дыхание и слова не дают мне наполниться печалью, страхом, внезапным страхом, той печалью, что от страха внезапно охватила меня и теперь властвует надо мной, заставляя почувствовать мою ничтожность, но ничтожность эта все же существует, прочная, непоколебимая, и становится заметной лишь в своем движении без движения, и я делаю глубокий вдох и говорю про себя кирие, медленно выдыхаю и говорю элейсон, дышу из сокровенной глубины своего существа, стараюсь дышать из сокровенной глубины своего существа, делаю глубокий вдох и говорю про себя Христе, медленно выдыхаю и говорю элейсон, стараюсь дышать из сокровеннейшей глубины своего существа, из того образа, который живет там и о котором я ничего сказать не могу, стараюсь дышать из своего сокровенного «я», чтобы не подпускать печаль или хотя бы держать ее в узде, не позволяя страху завладеть мной, парализовать меня, и я чувствую, что внезапная печаль, внезапный страх, накатившие на меня, уменьшаются, а я увеличиваюсь, и думаю, что порядком смешон и если бы кто увидел меня, то посмеялся бы до слез, ну как же: человек сидит в машине, припаркованной на съезде, и твердит кирие элейсон, Христе элейсон, тут волей-неволей рассмеешься, ну и пусть себе смеются, ведь это помогает! помогает! теперь я опять чувствую себя спокойнее, опять гляжу на тех двоих на детской площадке и думаю, что пора ехать домой к жене и ребенку, они ведь ждут меня, но я на пути на Дюльгью, это же дорога на Дюльгью? конечно, мне надо ехать на Дюльгью, куда же еще? и поеду я к жене и к ребенку, ну вроде как к жене и ребенку, нет, о чем это я думаю? не-ет, сейчас мне надо на Дюльгью, в старый дом, где я живу, живу один, так уж оно вышло, а потом думаю, что поеду домой к жене и ребенку, и может быть, там все и будет, как я думаю? я бы вправду охотно туда поехал? охотно поехал бы домой к жене и ребенку? Избежал бы возвращения в пустой дом, в холодный и пустой дом? избежал бы возвращения в свое одиночество? а потому думаю, что поеду домой к жене и ребенку, хоть и вернусь в пустой дом, в холодный дом, но ведь я, кажется, не погасил одну печку? и все равно хорошо вернуться домой, в мой милый старый дом, нельзя и дальше сидеть тут, в машине, на съезде, думаю я и смотрю на детскую площадку, уже изрядно стемнело, и я вижу, что молодой человек в длинном черном пальто поднялся, стал за спиной молодой женщины и берется за канаты, на которых укреплено сиденье из посеревшей деревянной доски, где сидит она, и тихонько отводит его назад

Нет, говорит она

Я не хочу качаться, говорит она

Ведь я не ребенок, говорит она

а он отпускает канаты, и она качается вперед

Перестань, говорит она

и качается назад

Перестань, перестань, кричит она

а он знай себе продолжает, ловит ее и толкает вперед, с каждым разом все сильнее, она раскачивается все быстрее, туда-сюда, и он думает, что если ей не хочется качаться, то можно просто упереться ногами в землю и затормозить, чего проще-то, она же в туфлях, но она не тормозит качели

Не хочу я качаться, говорит она

Зачем ты раскачиваешь меня, если я не хочу? – говорит она

Я тебя не просила, говорит она

Не говорила, что хочу покачаться, говорит она

Не хочу я качаться, говорит она

Ты раскачал меня, будто не имеет значения, хочу я или нет, говорит она

а он продолжает ловить ее и отталкивать и думает: зачем он это делает? зачем толкает ее с каждым разом все сильнее? каждый раз прилагает все большее усилие, и она то летит вперед, то возвращается к нему, и он опять толкает ее, туда-сюда, туда-сюда

Я не хотел тебя обидеть, говорит он

и толкает со всей силы, качели летят вперед, она кричит, юбка развевается, черные волосы реют за спиной, она кричит, кричит, чтобы он немедленно прекратил, ей совсем не нравится, он в самом деле должен прекратить, она боится, не на шутку боится, может ведь упасть с качелей, кричит она, хватит, довольно, она больше не хочет

Прекрати, кричит она

Но тебе же нравится? – говорит он

Нет, прекрати, говорит она

Нравится, говорит он

А вот и нет, говорит она

А вот и да, говорит он

а она говорит нет, вдруг она упадет, прямо на самом взлете, а он опять толкает, со всей силы, что есть мочи, и она летит прочь, черные волосы реют за спиной, когда она взлетает вверх, юбка развевается, и она кричит, какой-то жалобный крик срывается с ее губ на высшей точке, она кричит громче прежнего, а на пути вниз и назад черные волосы летят по бокам и вперед, и она кричит: нет-нет, прекрати, мне не нравится, я боюсь, прекрати, прекрати сейчас же

Нет, тебе нравится, говорит он

и когда она возвращается, он вновь толкает качели, что есть мочи толкает, и она летит вперед, вверх, но уже не кричит, начинает помогать, на самом верху сгибает колени и всем телом резко откидывается назад, и качели летят назад быстрее, а когда они отлетают дальше всего, она вытягивает ноги вперед и, когда он толкает ее в спину, как бы кидается вперед, и скорость возрастает, она летит все дальше, все выше, каждый раз все дальше вперед, все выше

Быстрей, кричит она

Толкай сильнее, кричит она

Толкай во всю силу, кричит она

и она запыхалась, голос звучит с хрипотцой, и он толкает качели что есть силы

О-о, кричит она

Вот так, давай, кричит она

Вот так, во всю силу, кричит она

а он думает, что толкнуть сильнее уже не может, на большее не способен, все силы уже выложил, начинает уставать, так он думает

Ну, давай сильнее, кричит она

и он толкает, не так сильно, но ровно, каждый раз примерно с одинаковой силой, ровно, они вошли в размеренный ритм, вверх-вниз, качели равномерно качаются взад-вперед, и она кричит: до чего же здорово, до чего замечательно, аж в животе щекочет, не останавливайся, продолжай, лови и отталкивай, теперь все хорошо, в таком вот ритме, вперед-назад, говорит она, еще немножко, говорит она, а теперь толкни разок-другой со всей силы, ну, еще разок-другой толкни, кричит она, но уже негромко, негромко уже кричит, что в животе щекочет, так приятно щекочет во всем теле, во всем ее существе, только вот страшно, ужас как страшно, жутко даже, но и приятно тоже, очень приятно, восклицает она, тихо и с трудом переводя дух

Ну давай, толкни что есть мочи, кричит она

Давай, кричит она

Еще разок-другой, и хватит, кричит она

а он думает, что уже хватит, ведь этак вот стоять да толкать тоже скучно, вдобавок все больше темнеет, и сперва она не хотела, чтобы он ее раскачивал, а теперь не хочет, чтобы останавливался, наверно, вправду так оно и есть, думает он и отступает немного назад, меж тем как качели летят к нему

Толкай, толкай меня в спину, кричит она

а он отступает еще дальше назад

Не можешь? – говорит она

и он толкает, и она помогает изо всех сил, крепко-крепко цепляется за канаты и летит вперед, а на самом верху кричит «о-о-о» и опять летит вниз и назад

Как здорово, кричит она

Еще, кричит она

а он смотрит на нее, потом бежит к качелям и со всей силы толкает

Да-а, кричит она

долго кричит, нараспев, кричит «да-а» снова и снова, потом уже медленнее

Сперва ты не хотела качаться, говорит он

Не решалась я, говорит она

А теперь не хочешь перестать, говорит он

Да, мне нравится, говорит она

Но теперь уж хватит, накачалась, говорит он

Это же здорово, совершенно замечательно, говорит она

а качели раскачиваются с все меньшим размахом, взад-вперед, вверх-вниз, взад-вперед

Сперва я боялась, а потом уже нет, говорит она

Так часто бывает, говорит он

Здорово было, говорит она

а качели вот-вот остановятся, тихонько покачиваются взад-вперед, и она говорит, что в детстве никогда не решалась качаться, очень уж ей было страшно, ну, иногда качалась, конечно, но совсем чуть-чуть, как сейчас, чуть вперед, чуть назад, а он говорит, что, наверно, зря так сильно ее раскачивал, а она говорит, что, наоборот, правильно делал, ей понравилось, хоть она и твердила, что ей не нравится, на самом деле ей нравилось, говорит она, и он отвечает, что, пожалуй, люди часто говорят одно, а в виду имеют совсем другое, иной раз прямо противоположное, а она говорит, что не знает, часто ли так бывает, но, по крайней мере, с нею нынче, когда она качалась, было именно так, а качели меж тем все качаются, и он берется за канаты и тормозит, держит, пока качели не замирают, и он просто стоит за спиной у молодой женщины, а она просто сидит, потом смотрит на него

Здорово было, говорит она

Хоть мы и взрослые люди, говорит он

Во всяком случае, почти взрослые, говорит она

Чуточку взрослые, во всяком случае, говорит он

Ага, чуточку, говорит она

и он осторожно толкает качели, выпускает канаты из рук

Чуточку взрослые, говорит он

Это уж как посмотреть, говорит она

а качели сами по себе качаются, взад-вперед, совсем немножко, но вверх-вниз, медленно уже, медленно взад-вперед

Во всяком случае, скоро повзрослеем, говорит она

Да, говорит он

и снова берется за канаты, останавливает качели

Темнеет, говорит он

Пока что не совсем темно, говорит она

Последний разок? – говорит она

и он опять берется за канаты, отходит назад и тянет качели за собой, отходит как можно дальше, поднимает ее как можно выше и бежит вперед, не отпускает канаты, а она кричит, нет-нет, больше не надо, не так сильно, не так быстро, не могу больше, не надо, кричит она, о-о нет, нет, не надо, кричит она, и он отходит от качелей

Не так сильно, кричит она

Это уж слишком, кричит он

О-о-о, кричит она

а он останавливается, смотрит на нее, видит, как она качается взад-вперед, вверх-вниз, но все медленнее, потом сама старается немного раскачаться, взад-вперед, вверх-вниз, замедляет движение, качели лишь чуть покачиваются взад-вперед, и он отходит от них еще дальше

Ты куда? – говорит она

Да никуда, говорит он

Но ты идешь к калитке, уходишь? – говорит она

Нет-нет, говорит он

Никуда я не ухожу, но скоро совсем стемнеет, может, пойдем домой? – говорит он

Погоди, пока качели совсем не остановятся, говорит она

и ставит ноги на землю, тормозит, качели останавливаются, а она смотрит на него, улыбается и говорит, что очень уж было здорово, она, мол, с детства не качалась на качелях, а в ту пору не очень-то и любила, трусиха была, вечно всего боялась, когда была маленькой девчонкой, говорит она

Не решалась качаться? – говорит он

Только немножко, говорит она

Ну да, говорит он

Вообще-то я не решалась, а когда все-таки качалась немножко, то просто чтобы решиться, говорит она

и добавляет, что такой была в детстве, потом оба умолкают, а немного погодя она спрашивает, не боялся ли он качаться, когда был маленький

Ты не боялся? – говорит она

и он кивает, а она слезает с качелей, идет к нему, и он видит, что теперь ее длинные черные волосы спадают вниз, и она поднимает к нему лицо, с полуоткрытыми губами, и он тянется к ней губами, и их губы встречаются, чуть-чуть

Очень осторожный поцелуй, говорит она

а он кладет ладонь на ее волосы, вернее, держит ладонь над самыми волосами, и они обнимают друг друга, прижимаются друг к другу, он опускает ладонь на ее волосы и гладит эти длинные черные волосы, вверх и вниз, а она кладет голову ему на плечо, и я вижу, как они стоят, с виду неподвижные, будто картина, стоят, будто еще одна из тех картин, какие я не в силах забыть, будто картина, которую я напишу, напишу, чтобы избавиться от нее, напишу такими, какими вижу сейчас, думаю я, ведь сейчас от них словно бы исходит свет, когда они стоят, вплотную друг к другу, как бы сливаясь в одно, два человека, как бы ставшие одним целым, до того тесно жмутся они друг к другу, а между тем вечереет, и тьма опускается на них, будто снег, будто снежинка за снежинкой, но одновременно будто целостная, неразделимая тьма, не куски тьмы, а этакий темнопад, и чем темнее становится, тем больше света от них исходит, да-да, от них исходит свет, я вижу его, и, хотя этот свет, наверно, увидеть нельзя, его все же можно увидеть, ведь и от человека может исходить свет, в особенности от глаз и большей частью на краткий миг, вспышкой незримого сияния, но от них двоих исходит ровный спокойный свет, постоянный, неизменный, кажется, будто этот свет – они сами, вот так они исходят светом, единым светом, думаю я, а он замечает, что она теперь почти сплошь свет, такое у него ощущение, думает он, стоя там, но не глупо ли так думать? он стоит, обнимает женщину из плоти и крови и думает, что она свет, вот ведь глупость, думает он, впрочем, большим умом он никогда не отличался, но у него такое ощущение, будто он обнимает свет; странно, думает он, ну можно ли так думать, обнимая друг друга, она обнимает его, а он ее, нет, глупость это, думает он, прямо-таки не по-мужски, думает он, потому что никакой она не свет, а женщина из плоти и крови, и формы у нее как у женщины из плоти и крови, никакой она не свет, она женщина, его любимая, а никакой не свет, думает он, и я вижу, как они разжимают объятия и идут чуточку врозь, и я вижу, что тьма как бы чуточку отступает перед ними и они стоят, словно вырезанные из тьмы, чуточку врозь, и вид у них немного усталый, и он думает, что нельзя думать, будто она свет, глупо ведь, подобные мысли не в меру высоки и пусты, думает он, берет ее за руку, и они идут к другим качелям, выпускают руки друг друга, и она садится с одного конца, лицом к косогору, где на серой земле виднеются пучки травы, а он опускает качели с другого конца немного вниз, она помогает, отталкивается ногами, и он одной ногой перешагивает через доску, наступает на косогор, садится верхом на доску, которая упирается в землю, а она поджимает ноги и свободно сидит наверху, в воздухе

Как здорово снова парить в воздухе, говорит она

По-моему, мы опять стали детьми, говорит он

Мы сами делаем друг друга детьми, говорит она

# Примечания

1

Даруй нам мир.Агнец Божий(лат.).

2

Адвент – предрождественское время, начинается с четвертого воскресенья до Рождества. –Здесь и далее прим. перев.

3

Кирие элейсон (греч.) – Господи помилуй.