Н.А.Трофимов
Золото в снарядном ящике…

© Трофимов Н. А.

© Юрьев Ю.П. рисунки

Вступление

Уважаемый читатель!

Вашему вниманию предлагается книга о нелёгком пути офицера флота к корабельному командирскому мостику. Весь этот путь от курсанта ЧВВМУ имени П.С.Нахимова до командира суперсовременного на тот период корабля и слушателя Военно-морской академии имени Н.Г.Кузнецова прошёл автор на 2 дивизии противолодочных кораблей Северного флота.

Начал службу на Севере, когда флот находился на пике своего могущества. Корабли дивизии решали задачи в морской и океанской зонах, что в свою очередь определяло особые требования к подготовке экипажей и в первую очередь корабельных офицеров.

Автору удалось избежать сухого описания событий и мероприятий корабельной жизни. Из разрозненной мозаики вырисовывается в целом структура подготовки и становления командира корабля. Если он обращается к каким-то фактам, то за ними правда – конкретное событие или конкретная личность. Там, где он не называет "героя", то офицеры и адмиралы, прослужившие на флоте последние 25–30 лет, поймут о ком идёт речь.

Командир 2 дивизии (1987–1994 годы) контр-адмирал в отставке Ревин Г.А.

Автор постарался назвать как можно больше имён, чтобы оставить добрую память о достойных офицерах и адмиралах Флота СССР и России.

Думаю, что книга найдёт благодарного читателя. Флот помнит всё, хорошее и плохое, смешное и трагичное. Почитайте и вы поймёте главную мысль автора, что Флот рано или поздно всегда воздаёт всем по чести и делам.

Тишина

До сих пор не переношу тишины. Тишина – это значит, что корабль обесточился. И тогда вдруг ясно слышишь, как цокают коготки крысиных лапок по подволоку – крысы точно знают, что тишины на корабле быть не должно. Должны гудеть разными голосами двигатели из близрасположенных вентиляторных отделений, должны вносить в гул свою лепту трансформаторы освещения, где-то должен всхлипывать фекальник, басовито работать пожарные насосы, водоотлив и т. д., и т. п. И если вдруг этот шумовой фон пропадает, то весь экипаж мгновенно просыпается без колоколов громкого боя и без команд по линиям корабельной трансляции. Тишину разгоняет скрип корабельных коек, с которых спрыгивают матросы, старшины, мичманы и офицеры, и даже адмиралы (если тем случится в этот момент быть на борту).

Затем слышится топот «прогаров» по линолеуму палуб – это бегут вахтенные и подвахтенные к дежурным средствам, начинают с диким лязгом хлопать тяжёлые водонепроницаемые двери между отсеками, подниматься и ставиться на упоры люки. После этого сыпется «горох» – это сотни ног начинают тарабанить по балясинам трапов, в офицерском и мичманском коридорах прерывистой пулемётной очередью щёлкают каютные двери, в неясном свете аварийного освещения мечутся тени разбегающихся по постам моряков, разрезают тьму лучи переносных аварийных фонарей – и корабль, ещё несколько секунд назад внезапно заснувший, впавший в кому, начинает оживать!

Опережая свой собственный визг, летит в ПЭЖ командир БЧ-5, раздавая по пути ЦУ комдиву живучести, комдиву движения, командиру ТМГ и трюмному, вспугнутыми бакланами исчезают от греха подальше старшины команд и командиры отделений маслопупой братии (механику в такой ситуации попадаться под руку нежелательно), и, конечно же, над всем этим летит по отсекам старпомовский вопль: «Механик, что за ху@ня?!!!» На постах вырываются из креплений массивные, с резиновыми подушками на динамике и на микрофоне, трубки аварийных телефонов, крутятся ручки динамо-машинок вызова, щелкают переключатели коммутации, летят доклады: «По местам … – по местам… по местам… – Есть! – Есть! – Есть!..»

Пост энергетики и живучести

На ГКП в застёгнутой кремовой рубашке, с висящим на заколке галстуком, появляется командир и устало-язвительно интересуется у старпома: «Старпом, вы что, с пятым меня в гроб загнать хотите?» А старпом, на плечах которого только всего лишь капитан-лейтенантские звёздочки, начинает орать по телефону в ПЭЖ на старого мудрого командира БЧ-5 в звании капитана 2-го ранга: «Вы что там, в ПЭЖе, ухуели? Когда запустите турбогенератор? Маму Вашу так и бабушку тоже!!!» Где-то внизу, под палубами вдруг зашипит воздух высокого давления, что-то глубоко вздохнёт, защёлкает и сквозь этот шум вдруг начнёт доноситься сначала тоненький, а потом всё более внушительный свист раскручивающегося на высокие обороты турбогенератора. Вот тогда жаба, которая каким-то образом забралась под тельняшку, майку, голландку, рубашку, канадку и схватила за сердце каждого на борту, начинает разжимать свои лапы и с первыми щелчками автоматов в электрощитах бесследно исчезает… «Кормовая электростанция, принять нагрузку! – Есть!»

Гаснут лампы аварийного освещения, взвывает вентиляция, моргают люминесцентные лампы, разгораясь до рабочего состояния, корабль опять окутывает приятный шум, который в повседневной жизни не замечаешь, и который, как раз-таки, и кажется нормальной корабельной ТИШИНОЙ… И можно ещё придавить на массу, прослушать шумы крабов, ползающих по дну Кольского залива или скрип от вращения земной оси (полюс-то совсем рядом!) – до подъёма старшинского состава остаётся еще минут тридцать…

Одиннадцатьпятьдесятпятые…

Я заочно влюбился в этот корабль, ещё не видя его. Нас, курсантов-первокурсников, которые уже отучились один год в Черноморском высшем военно-морском училище имени П.С.Нахимова и которые уже кожей предплечья ощущали ДВЕ (вместо одной) курсовки на рукаве белой голландки, зачем-то поставили в оцепление вокруг пятаковской общаги (где в «барских» условиях жили в каютах на 4 организма курсанты пятого, выпускного курса). От кого мы должны были охранять наших «пятаков» и какие меры предпринимать «по недопущению» в День выпуска, когда исполняется мечта и происходит процесс превращения курсанта в лейтенанта, нам не объяснили. А посему мы, одуревшие поначалу от обилия людей на территории училища, с удовольствием рассматривали пришедших на Выпуск девушек, ветеранов, мам и пап будущих офицеров. Когда таинство, наконец, состоялось и более трёх сотен лейтенантов стали от избытка чувств хлопать друг друга по плечам-спинам, вызвав шум, напоминавший неожиданный взлёт стаи потревоженных голубей (не обвиняйте в плагиате, по-моему, что-то такое было у В.В.Конецкого), я обратил внимание на высокого, стройного, безупречного красавца-офицера – капитана третьего ранга, обнимавшего и поздравлявшего Серегу (пардон – уже Сергея Александровича) Ревина, сияющего от счастья в новой отутюженной лейтенантской форме. Среди осведомлённых прошелестело: «Ревин… Ревин! Командир «Удалого»! Новый, 1155-ый проект… Головной!»

Г.А.Ревин

После этого для нас существовал только он – загорелый под крымским солнцем командир, и его ещё неведомый нам корабль 1155-го проекта! Большой противолодочный корабль 1-го ранга с потрясающим вооружением и техникой, с таинственной боевой информационной управляющей системой (БИУС) «Лесоруб», гидроакустикой, какой ещё не знал наш флот, а тем более наши супостаты, двумя вертолётами, опускаемыми на лифтовых платформах куда-то вниз, вглубь корабля, со сдвижными крышами ангаров и многим-многим другим, от чего тайно заходилось гордостью за флот сердце юноши, мечтающего через годы стать таким же умелым, знающим, ослепительным и подняться на ходовой мостик этого корабля уже командиром. Ну очень хотелось в этот момент стать хоть на минутку капитаном 3-го ранга Геннадием Александровичем Ревиным…

бпк «Удалой», Атлантический океан, 26 октября 1983 года

Ну, а потом и у нас был выпуск, и мы били друг друга по спинам-плечам, и уже нас обнимали красивые девушки, и теперь на нас зачарованно смотрели первокурсники из оцепления.

Служить я попал на «Буревестники» – сторожевые корабли 2-го ранга проекта 1135М. Прекрасные корабли с замечательными командирами, которым было или чуть меньше, или чуть больше тридцати лет и которые казались нам старыми опытными небожителями. А на 7-ом причале Североморска внушительными серыми громадами виднелись большие противолодочные корабли «Удалой» и «Вице-адмирал Кулаков». Незрелые офицеры, считавшие себя старыми морскими волками и гордившиеся службой на «дежурных мотоциклах Баренцева моря», неуважительно называли БПКашки флагманскими каютоносцами, утюгами и другими непотребными определениями.

Несмотря на то, что 1135-е были тогда современными, превосходными кораблями, 1155-е были уже кораблями из будущего. Новая архитектура, очень непривычная для глаза, длинный полубачный силуэт с острым, летящим над волной форштевнем, удивительной гармонией размерений. Как красиво они выходили с рейда Североморска летом, залитые солнцем, с прозрачными решетками РЛС, с развевающимися вымпелами, с «Иже-Иже до места» на фока-рее правого борта, с выстрелившими параллельно воде заваленными антеннами КВ-связи на вертолётной площадке, со швартовыми командами, застывшими в строю в ярко-оранжевых спасательных жилетах на баке, на шкафутах и на юте! Иногда, если корабли уходили на боевую службу, на причале оркестр дивизии играл «Прощание славянки», и пронзительная медь сверкающих труб рвала на части сердца и туманила глаза чем-то непонятным…

А иногда они, только отдав швартовые концы, безмолвно исчезали в зимней мгле Кольского залива, растворившись в налетевшем снежном заряде. Так часто было, когда они уходили на отработку ПЛЗ – начальство предусмотрительно считало, что учиться искать подводные лодки лучше всего в хреновую погоду и при неблагоприятном типе гидрологии – чтоб служба раем не казалась! И в утренние часы, когда чуть-чуть отступала темнота полярной ночи, корабли серыми тенями стелились над морем и только два вертикальных столба брызг в районе крыльев ходового мостика выдавали то, что это одинадцатьпятьдесятпятые щупают посылками своих «Полиномов» море: «Где ты, лодка? Иди сюда, мы тебя ждём! Наши акустики смотрят в экраны до боли в глазах, «румыны» готовят торпедные аппараты, в погребах лоснятся от смазки реактивные глубинные бомбы для РБУ, под вертолётной площадкой в залитом ярким светом отделении СПУ готовится к работе фантастический космический корабль – летающее блюдце буксируемого носителя антенного излучателя «Полинома»!

«Сталинские соколы» – наши корабельные вертолетчики во флюоресцентно-оранжевых морских спасательных комбинезонах – уже готовы забросать тебя полем радиогидроакустических буёв! Нет-нет, не уйдешь!» А потом долгожданное: «Эхо-пеленг 235 градусов, дистанция одиннадцать двести, шум эха выше! – Классификация контакта!..» И они бегут в строю фронта, загоняя супостата (или своего брата-подводника) на барьер стационарных буёв или заботливо выставленное Ил-38 или Ту-142, или даже старичком Бе-12 поле. Затем исчезают вдали, оставляя после себя ни с чем не сравнимый для моряка, еле уловимый запах сгоревшей в газовых турбинах солярки. Мы смотрели на них с бортов и мостиков сторожевиков – ах, как всё-таки вы были удивительно красивы – рассекающие студёную волну Баренцева моря «четырёхтрубные флагманские каютоносцы» 10-ой бригады 2 дивизии противолодочных кораблей Кольской флотилии разнородных сил Северного флота.

Я становился офицером на сторожевых кораблях 2-го ранга «Громкий», «Бессменный», «Резвый» и обожаю эти корабли, но сердце моё навсегда принадлежит «Фрегатам» – именно так звучит шифр документации больших противолодочных кораблей 1-го ранга проекта 1155.

скр «Громкий»

Спасение

Часть I
Лирическая

Если снег сходит в августе – значит, лето будет тёплым!

Северная народная примета

Зима в тот год выдалась скверная – наступила-то она, как полагается, в начале октября, присыпала снегом города и посёлки, затянула озёра льдом, всё было как обычно, но в декабре ударили морозы, столбик термометра сбежал куда-то вниз и стал гулять между 40 и 45 градусами. Для жителей Североморска это было непривычно: избалованные близким Гольфстримом и незамерзающим Кольским заливом, они были согласны на минус 20 или 25 градусов, что тоже при высокой влажности не подарок. Зато буйствовало северное сияние, ярко горели звёзды, ветер затих где-то там, за снежными сопками, а в кристально чистом воздухе издалека слышались «скрип-скрип-скрип» под ногами редких пешеходов, стремящихся побыстрее добраться до дверей своих квартир – туда, в тепло, в тепло!..

Корабли, стоявшие у причалов, в приглушённом свете береговых фонарей и палубного освещения выглядели фантастически красиво. Каждый леер, фал, антенна были покрыты длинными иглами ледяной влаги, поднимавшейся от местами не замёрзшего даже в такой холод Кольского залива (у берега да между бортами кораблей лёд всегда ломается, не успевает встать) и поэтому были похожи на пушистые ёлочные украшения к Новому году. В такие вечера, после развода корабельного дежурства и вахты, хорошо поужинав, было очень приятно в нарушение корабельных правил рухнуть, не раздеваясь, на койку в каюте и почитать что-нибудь из В.В.Конецкого.

Что я, командир ракетно-артиллерийской боевой части (БЧ-2) сторожевого корабля «Резвый», и сделал однажды вечером.

«Тащ сташант, шушеня!» – раздалось вдруг вместе со стуком в каютную дверь из коридора. В переводе с бойцовского-военно-морского на русский это значило: «Товарищ старший лейтенант, прошу разрешения войти!» В каюту шагнул всегда сияющий улыбкой старший матрос Мураховский – рассыльный дежурного по кораблю.

– Что тебе, отличник?

– Тащ сташант, вас на «Громкий» флагарт к себе вызывает, в 21 каюту.

– Понял, свободен, отличник, как Куба, Африка и Индокитай…

скр «Громкий»

Надо сказать, что флагарт никакого отношения к артистам и художникам не имеет, а является флагманским специалистом ракетно-артиллерийского вооружения бригады, чтобы не ломать язык, на флоте эту должность укоротили до флагманского артиллериста, а ещё короче – флагарта.

Быстро напялив на себя шапку, я, подумав, куртку или шинель надевать-таки не стал – я же закалённый североморец! – и перед выходом осмотрел себя в зеркало. Из зеркала над умывальником на меня глядел 24-летний, полный энергии и задора офицер, готовый немедленно защищать Родину или даже на ковёр к флагарту. Для полноты щегольской экипировки натянул на руки узкие, тоненькие лайковые перчатки и решительно двинулся в путь на стоявший рядом скр «Громкий».

В те времена на каждом причале в Североморске корабли висели гроздьями – по два, а то и по три корабля с каждой стороны причала. На причале № 8 первым корпусом, пришвартовавшись правым бортом, стоял «Громкий», а наш «Резвый» был пришвартован к его левому борту. Между кораблями был заведён здоровенный пневмокранец – резиновый баллон – предохранявший борта кораблей от соприкосновения. Для нормальных людей, в полном соответствии с корабельными правилами, с кормы «Резвого» на корму «Громкого» был подан трап-сходня, по которому можно было перейти на «Громкий», а с него – на причал. Для лиц же ленивых и особо одарённых между шкафутами кораблей в районе торпедной площадки была проложена сходня «ленивая» – две доски, скреплённые между собой поперечными брусками и способные выдержать даже нашего стокилограммового боцмана. Когда я выскочил на верхнюю палубу и вдохнул воздуха после прокуренной каюты – в зобу дыханье спёрло![1] Холодрыга страшенная! В три быстрых шага я преодолел ленивку и спустился на «Громком» в тамбур носовой аварийной партии, а затем в офицерский коридор.

– Прибыл по вашему приказанию, – доложил я, представ пред ясными очами флагарта.

– Заходи, присаживайся, – ответил мой непосредственный начальник по специальности, пыхтя беломориной и дружелюбно поглядывая на меня прищуренными от струйки табачного дыма глазами. Так же дружелюбно, не повышая голоса, в течение всего лишь пятнадцати минут, он рассказал мне всю мою родословную, проанализировал весь мой генетический набор, по результатам которого я с удивлением узнал о своём близком родстве с африканскими бабуинами (флагарт недавно вернулся из похода в Анголу), а также многими другими представителями тамошней фауны. После чего, высказывания о моих умственных способностях («Вы тупой, как три жопы бегемотов, обтянутые парусиной! В вас интеллекта на полведра шаровой краски! Вашим педагогам надо было дать Ленинскую премию, за то, что они смогли довести вас до выпускного вечера в школе рабочей молодёжи!») можно уже было считать тонкими комплиментами. Наморщив ум, я так и не вспомнил, за какие грехи так долго утруждал себя генетическим анализом мой любимый флагарт, а посему потупил взгляд, соединил руки на причинном месте и стал ковырять ковер флагартовской каюты ножкой, периодически вставляя в лившийся на меня монолог свои соображения: «Виноват! … Хотел, как лучше… Хотел доложить, а вас не было… Буду работать над собой… Больше не повторится… Впредь обещаю не допускать… Исправлюсь!»

«И с этими людьми я должен бороться с американским империализмом!» – иссяк, наконец-то, родник артиллерийской мысли.

Ларчик просто открывался – через два дня надо было сдавать отчёт по ракетной стрельбе, а я, издеваясь над старым (33 года), заслуженным и всё в этом мире повидавшем флагартом, на проверку ничего принести не соизволил. Выпив с уставшим и как-то вдруг сдувшимся начальником стакан чая, я пообещал никогда, никогда впредь более не допускать таких ужасных, просто сверхужасных поступков, ночами не спать и отчёты готовить ещё до проведения стрельб и причём всё только на «отлично», я летящей походкой – «фигня какая, а я волновался!» – отправился к себе на корабль.

Проходя по ленивой сходне, я задрал голову, зачарованный потрясающим видом антенных решёток «Ангары», смотревшихся как тончайшее белое кружево на чёрном небе полярной ночи с искрами мерцающих звёзд, когда вдруг ботинок скользнул на налипшем на дерево снеге и я полетел вниз, между высокими бортами «Громкого» и «Резвого», оглашая окрестности длинными сложносочинёнными матерными предложениями. В полёте мне привиделась улыбающаяся морда толстой белой полярной лисицы мужского рода.

Полёт был недолгим – инстинкт самосохранения развернул моё матерившееся тело в воздухе, и моя пятая точка вступила в контакт с тем самым пневмокранцем. Кранец оказался той ещё падлой – резина на морозе стала твёрже асфальта (свидетельством чему был потом огромный синяк на обоих полушариях нижнего бюста), однако сыграть роль батута у него получилось – и я, отброшенный кранцем, описал небольшую дугу с последующим пробиванием льда и погружением в приветливые воды Кольского залива.

Часть II
Василиски

«Спасение утопающих – дело рук самих утопающих»

И.Ильф, Е.Петров[2]

Здесь буду нещадно обкрадывать классиков, так как недостаток таланта не позволяет описать всё дальнейшее с достаточной степенью выразительности.

Звенящая тишина морозного вечера взорвалась бурными, продолжительными аплодисментами. Это сорвались с надстроек и мачт кораблей, с верхушек причальных фонарей и с близлежащих сопок и яростно захлопали крыльями сотни бакланов. Они испуганно, с лёгким французским прононсом, орали простуженными глотками, унося прочь свои тушки с запрятанными в перьях лапами-ластами.

«Бразды пушистые взрывая»[3], «бежали робкие…»[4] росомахи. Они в ужасе бросили свои насиженные помойки и мчались, мчались, мчались, боясь оглянуться назад.

Чаек, росомах и другую живность гнал прочь от губы Алыш, от Ваенги жуткий, продирающий до костей вой, заставляющий их лететь, мчаться без оглядки в белое безмолвие тундры, лишь бы не слышать это леденящее, сковывающее мысли чудовищное нечто – прочь, прочь-прочь-прочь…

Так орал между бортами сторожевиков командир БЧ-2 скр «Резвый» старший лейтенант Трофимов, едва вынырнув на поверхность пробитой им самим же полыньи. Неконтролируемый вопль рождался непонятно где внутри обалдевшего организма, исходил из сердца, лёгких и прочей требухи, а также из глубины души орущего. Выпущенных децибелов хватило, чтобы забегали по мостику проходящего всего в двух милях от 8-го причала буксира капитан и механик, вглядываясь в туманную мглу – что за супертанкер подаёт туманные сигналы ревуном? Этот рёв не слышали только на «Громком» и «Резвом» с наглухо задраенными в целях сохранения тепла дверьми и иллюминаторами внешнего контура. Не слышал его и матрос Атамбаев, о чём расскажу далее.

В тропических лесах Америки встречается замечательная ящерица – василиск. Она знаменита тем, что может бежать по воде, аки посуху. Так быстро работает задними лапами! Её ещё ящерицей Христа называют. Вот и я с такой же скоростью молотил ногами, что в воду уже практически не погружался. Все василиски Америки обзавидовались бы! Но так долго, как они, я бежать по воде не мог и через минуты две иссяк – закончился порох в пороховницах и ягоды в ягодицах, закончился могучий крик (или вой), и я медленно вернулся в воды губы Алыш. Лёд вокруг полыньи был тонкий, забраться на него было невозможно, а посему я ледокольным способом стал прокладывать себе курс к чернеющему в полутора метрах от меня пневмокранцу. На торце кранца висело стальное кольцо, за которое крепился канат, уходящий к кнехту на верхней палубе. Но все силы были отданы соревнованию с василисками – поэтому всё, на что меня хватило, это проломать себе фарватер до стального кольца, уцепиться за него кистями рук, обтянутыми щегольскими тонюсенькими лайковыми перчатками, и повиснуть на нём, свернувшись в позу эмбриона и тихо поскуливая.

Надо признать, что вахта на кораблях 10 бригады противолодочных кораблей была отработана очень достойно. Даже в 45-ти градусный мороз вахтенный сигнальщик «Резвого» матрос Атамбаев мирно спал на сигнальном мостике, завернувшись в канадку и напялив капюшон на шапку-ушанку с намертво завязанными под подбородком ушами (в смысле – ушами шапки). Прислонившись к шкафу с ячейками связанных в колбаски флагов Международного свода сигналов, он видел сладкий сон про то, как играет со своим любимым алабаем. Алабай во сне Атамбаева вдруг начал почему-то скулить тоненьким голосом, что вызвало у Реджеба изумление и моральный дискомфорт.

Он открыл глаза и задал себе вопрос «Что за фигня?», но скулёж не прекратился и не давал вновь погрузиться в сладостные мечты. Сигнальщик осторожно выглянул за борт и его узкие раскосые глаза на время превратились в пучеглазые и чуть не выпали из орбит – кто это, однако, решил купаться? Но в затуманенное тёплым сном сознание начали пробиваться насмерть вбитые в учебном отряде алгоритмы действий при обнаружении человека за бортом. Дернув за витой шнур, он вытащил заботливо согретый за пазухой микрофон «Каштана» (корабельной громкоговорящей связи), щёлкнул тумблером и заорал: «Рубка дэжурный – сигналщик матрос Атамбаев, правый борт 90 дыстанция (тут он запнулся, подумал и продолжил) адын метр – Человек за бортом!», после чего приступил к выполнению других впитавшихся в кровь и в лимфу мероприятий по спасению человека за бортом. Забыв о том, что стоит полярная ночь, что корабль стоит пришвартованный намертво к причалу, он кинулся вытаскивать негнущимися пальцами обледенелую колбаску-свёрток флага «Червь» из ячейки шкафчика, скользя валенками, прокатился к сигнальным фалам, замкнул клёванты фалов и флага, поднял свёрток до места и дёрнул за фал – свёрток раскрылся, и над кораблём гордо повисла скомканная тряпка флага «Червь», что по Своду сигналов означало: «Человек за бортом!»

«Ай-ай-яй!» – подумал Атамбаев, подёргал за фал и побежал к спасательным кругам, крича во всё горло: «Человек за бортом!». Сорвав с крепления тяжеленный спасательный круг с длинным фалом, он перегнулся за борт, высмотрел меня в клубах испарений от парящей на морозе воды, прицелился – и кинул! Я остатками сознания чувствовал, что прямого попадания круга в голову я не перенесу и быстро нырнул. Над головой раздался громкий плюх – круг попал точно в то место, где секундой ранее торчала моя голова. В этот момент к Атамбаеву присоединились его коллеги с «Громкого» и принялись ожесточённо метать в меня спасательные круги, соревнуясь в меткости. Шесть раз нырял я, совершая манёвр уклонения от летевших в меня со скоростью молнии, смазанной жиром, средств спасения жизни. «Сволочи востроглазые!» – беззлобно подумал я. Седьмого погружения я бы не пережил, но, к счастью, все круги в радиусе досягаемости сигнальщиков закончились. Влезть в круг я бы уже всё равно не смог, а поэтому распихал круги по окраинам моей полыньи и вновь уютненько повис на кольце пневмокранца в эмбриональном положении.

А тем временем дежурный по кораблю лейтенант Шарапов полез пятернёй в затылок и начал напряжённо расчёсывать себе мозг – спускать спасательную шлюпку или нет, но вовремя вспомнил, что к нашему левому борту, где находятся шлюпбалки шестивёсельного яла, пришвартован скр «Бессменный», поэтому шлюпку можно было бы спустить только ему на палубу. Тогда Шарапов принял верное решение – доложить командиру и на всякий случай вызвать дежурного боцмана, после чего катапультировался из кресла в тесной рубке дежурного и помчался посмотреть на того идиота, который решил устроить водные процедуры в такую погоду.

Прибежав на шкафут, он увидел командира корабля, который задумчиво рассматривал разбросанные в беспорядке спасательные круги, съежившееся тело кандидата в утопленники и его нежные, с поволокой, наполненные надеждой глаза, прямо как непередаваемой нежности влажные беззащитные глаза белька – детёныша тюленя – на льду Белого моря. Мой взгляд достучался до самой глубины души командира, и он поступил так, как и положено командиру, а именно – изрёк через плечо, в полной уверенности, что там стоит его старший помощник: «Старпом, что за херня?» Получив руководящее воздействие, старпом обрушил все децибелы своего гнева (его оторвали от финальной партии в шеш-беш с принципиальным соперником – командиром БЧ-5, и теперь старпом тщился запомнить расположение всех шашек на доске, обоснованно подозревая механика в возможном жульничестве во время его отсутствия) на дежурного по кораблю: «Л-и-й-т-и-нант! Что ты стоишь, как девственница на панели? Спасай своего начальника – там ведь твой командир БЧ пузыри пускает!» После недолгих консультаций и импровизированного военного совета в Филях, было принято мудрое решение – спустить за борт на проводнике (это такая верёвка) боцмана, ну или ещё кого покрепче и вытащить нарушителя корабельных правил на палубу. «Где верёвка?» – орал Шарапов на дежурного боцмана. «Так, в боцманской кладовой, на баке!» – ответствовал дежурная бацилла. «Ну, так неси!» – уже срывался на визг Шарапов. «Так, вы же сами, ташант, у меня ключи отобрали и в сейф дежурного по кораблю заперли!» – ехидно проговорил бацилла (как вы уже догадались «ташант» – означает «товарищ лейтенант», а «бацилла» – это, по-простонародному, – «боцман»). Боцман был неоднократно замечен в использовании боцманской кладовой в качестве личной шхеры (места, где в тишине и покое вдали от начальнических глаз можно было заниматься маклачкой – изготовлением разных милых матросской душе поделок в свете грядущего увольнения в запас, или, как говорят матросы – ДМБ). «С-с-сука!» – завыл уже фальцетом Шарапов. «Бегом!» – рявкнул старпом, и бацилла исчез.

Прошло 10 секунд. Собравшиеся на палубе командиры и начальники разных уровней безответственности наполнили воздух криками разной тональности: «Где эта беременная бацилла?.. Его за смертью посылать!.. Идиотус вульгарис!.. Страна жаждет героев, а бабы рожают мудаков!.. А вот у меня в Ара-губе случай был… Значит, приходит муж домой после командировки…» На бак понёсся сам Главный боцман, размахивая руками и доставая на ходу свои личные ключи от всех боцманских помещений на корабле. Совсем скоро, подвывая на ходу и оглядываясь назад, со свежим снежным отпечатком 45го размера подошвы имени Главного боцмана на пятой точке, появился дежурный бацилла с бухтой проводника в руках.

Для меня, как для солиста на этой сцене, решение о собственном спасении сформировалось сразу же по выныриванию на поверхность – спустить за борт на веревке бойца с верёвкой, которой тот меня обвяжет, после чего поднимают бойца и следом – меня. Но у собравшихся на палубе представителей разных сословий доблестного Военно-морского флота на эту проблему было своё видение. Всё ещё обиженно подвывавший дежурный боцман был обвязан проводником подмышками и отправлен за борт. Благополучно достигнув пневмокранца, он встал на его покатую поверхность, перегнулся вниз и голыми руками при минус 45 градусах этого самого изверга Цельсия схватил меня за воротник обледеневшей куртки «полушерстяной офицерского состава», как это пишется в ведомостях вещевого довольствия. «Попингуд ты некалиброванный!» – тоскливо подумалось мне. А бацилла не думал – он СПАСАЛ! «Тащи!» – просипел согнутый в три погибели спасатель. «И – раз! И – раз!..» – послышалось сверху. Это выстроившиеся в колонну по одному бойцы, под командованием Главного боцмана, начали рывками выбирать проводник с двумя организмами на другом конце. Сил бациллы-спасателя на удержание меня хватило только метра на полтора – «Не могу!» – выдохнул боец и разжал кисти рук. В последующем полёте уже не было ничего страшного – ведь как говорил, кажется, Шиллер, а может быть, наш комбриг капитан 1 ранга Владимир Владимирович Амбарцумян: «Против человеческой глупости бессильны даже боги!» Отработанными движениями я добрался до кольца и опять принял эмбриональное положение, раздумывая о том, что ещё придумают мои спасатели. А наверху, на обледенелой морозной палубе виновато согнувшемуся боцману наперебой объясняли – кто он такой, кем являются все его родственники до пятого колена включительно, обрисовывали перспективы его увольнения в запас «под ёлочку», а также различные варианты диагнозов его умственного состояния. Бацилла с позором был изгнан с верхней палубы и тут кто-то вспомнил обо мне: «Ёлы-палы, он там не утоп, случаем?» Примчался страстно желавший исправить свою вину командир артустановки № 1 старшина 1 статьи Сироткин (он спрятал бутылку водки в лейнере ствола орудия и был лично мной взят за цугундер). «Меня вяжите, – орал он, – я своего родного командира БЧ за здравия желаю вытащу!». Добровольца обвязали и отправили в парящий туман. Сироткин недаром был старшина 1 статьи – это практически корабельная аристократия – и принял верное решение обхватить меня подмышками и соединить руки в замок на моей спине. Что он и сделал. «Тащи!» – скомандовал комендор, со страстью прижимая меня к своей груди. «И – раз! И – раз!..» – опять раздалось на палубе. «А счастье было так возможно!» В дело вступил доблестный начальник медслужбы капитан Кабисов Илюшенька, который, услышав, что тонет его кореш, немедленно развернул операционную на случай поступления раненых и поражённых (на крайний случай – одного свежезамороженного), после чего решил принять личное участие в спасении. Илюша выскочил из тёплой амбулатории, взлетел по трапу в тамбур и вылетел на верхнюю палубу. А там продолжалось: «И – раз! И – раз!..» Илюша, растолкав толпу, ухватил проводник за свободный конец, встал последним в колонну тянущих и на очередное «И – раз!» дернул на себя проводник. На насквозь промёрзшей стальной палубе Илюшины ноги в тропических тапочках на кожаной подошве проскользнули, и он рухнул, сбивая стоявших впереди отличников боевой и политической подготовки. Вся колонна, матерясь, валялась на верхней палубе, упустив из рук проводник.

Для меня новое погружение в воду с температурой минус полтора по проклятому Цельсию уже не отдавало новизной ощущений, поэтому я тихо опустился в воду, а на поверхности состоялось появление василиска, нет не так – ВАСИЛИСКА № 2! С тем же самым леденящим воем Сиротка лупил ногами по воде и практически не погружался (отчасти потому, что под водой был я и топтался он по моему замороженному и уже не ощущавшему какой-либо боли телу). На верхней палубе все были сметены акустическим ударом Сироты, а потом, немного обвыкнув, стали объяснять начмеду, что здесь взрослые настоящие военные люди занимаются своим мужским делом, а дело же доктора – давить крыс и тараканов, ставить термометры, клизмы со скипидаром и патефонными иголками, а как вершина профессионализма, ему будет зачтено наложение мази Вишневского на матросскую задницу, обезображенную фурункулом. Доктор был с позором изгнан с верхней палубы. Потом вспомнили о Сироте сибирской (Сироткин был отловлен военкомами в возрасте 20-ти лет на охотничьей заимке в Сибири, где безвылазно жил с 8-го класса вместе с отцом-охотником) и быстро вытащили его силами того же личного состава, успевшего к тому времени принять вертикальное состояние. Сиротинушка оказался первым пациентом начмеда в тот вечер.

А дальше всё было так, как должно было быть. За борт опустился старшина команды мичман Лоскутов, обвязал меня проводником, вытащили его, а потом и меня. Заботливые матросские руки подняли меня над леерами, и четвёрка матросов направилась к тамбуру, чтобы доставить мое скрюченное тело во владения корабельной медицины.

Но! «На ту беду Лиса близёхонько бежала!»[5]

Заместитель командира корабля по политической части был молодым и дикорастущим капитан-лейтенантом, с ненавистью отбывавшим срок замполитом на Севере – так было нужно для кадровиков, чтобы потом беспрепятственно получить должность капитана 1-го ранга в Москве со всеми вытекавшими из этого обстоятельства благами, привилегиями, квартирой в Нерезиновой и возможностью гордо говорить: «Я – северянин! Я представитель партии в войсках!»

Узнав от вестового, принёсшего ему стакан чая, о том, что на корабле вовсю бушует спасательная операция, замуля решил принять в ней активное участие – а вдруг медаль «За спасение утопающих» дадут? И так ему ясно вдруг представилась эта медаль на его новенькой, пошитой на заказ тужурке, что зам. зажмурился, тряхнул рахитичной головкой и побежал из коридора кают-компании на торпедную площадку.

(Друзья замполиты! Политработники! Подавляющее большинство из вас – замечательные люди и моряки, службой с которыми и дружбой я горжусь! Но был и такой кадр – из песни слов не выкинешь!)

Увидев матросов, несших меня, он понял, что надо действовать немедленно, чтобы его динамичные и выверенные действия запомнились всем и все поняли, кто именно спас от лютой кончины командира ракетно-артиллерийской части коммуниста Трофимова.

«Кретины! Вы что его скрюченного несёте? Распрямить!» – бойцы мигом положили меня, с которого ещё стекала струйками вода, на промёрзшую палубу (-45 °C) и принялись разгибать меня из позы шестой обезьяны из картинки Дарвина в первую. Разогнули, но поднять меня почему-то не смогли. Я примёрз к палубе и брюками и курткой (полушерстяной, офицерского состава…). Я безмятежно смотрел в звёздное небо, на антенные решетки «Ангары», на лица искренне переживавших за меня товарищей моих, и думал о безграничной и бесконечной глупости, как одном из проявлений энтропии Вселенной.

Поднатужившись, мои комендоры всё-таки оторвали меня от палубы (оставив на ней здоровенные куски материала брюк и куртки) и устремились в тамбур надстройки, откуда – рукой подать! – всего-то ничего по трапу вниз и вот она – амбулатория! В теснотище тамбура замуля опять вставил свои три рубля: «Мерзавцы! Вы почему его вперёд ногами несёте? Он же ПОКА ещё не труп». Вот именно это ПОКА меня очень порадовало! Перепуганные бойцы (зам. у нас был злопамятный и кровь пил декалитрами, вместо спирта) бросились меня разворачивать в узком тамбуре и выпустили из рук прямо над пропастью люка над трапом в тамбур носовой аварийной партии. Пересчитав собственным, настрадавшимся за этот бесконечный вечер телом все балясины трапа, я рухнул вниз, на палубу перед дверью в амбулаторию. Дверь распахнулась от сильной руки доктора и впечаталась мне в голову, временно прекратив мои мучения. Занавес!

Очнулся я на операционном столе, меня в шесть рук (прямо «шестикрылый серафим на перепутье мне явился»[6], хихикнулось мне) растирали бойцы, надев на руки шерстяные перчатки. Надо мной склонилось участливое лицо доктора, он шпателем разжал мне стиснутые зубы и налил в образовавшуюся щель какую-то жидкость. «Илюша! Шила!» – прошептал я. Кабисов удивленно распахнул глаза: «Да я ж тебе только что стакан влил!» (для непосвящённых шило – это спирт, он же ВКШ – вкусное корабельное шило, ворошиловка – ворованное корабельное шило, оно же – мальвазия).

Бойцы уже без руководящих указаний партии отнесли меня в каюту, сняли остатки нижнего белья и уложили в койку, доктор дал мне кучу пилюль, которые я безропотно проглотил, помог моему соседу по каюте «румыну» (так у нас называют командиров БЧ-3 – минно-торпедной боевой части) надеть на меня тёплые кальсоны и тельник, укрыл двумя одеялами и, задумчиво покачав головой, вышел из каюты. Когда я уже уходил в сонное забытье, вдруг почувствовал, как «румын» тихо-тихонечко накрыл меня своим овчинным полушубком.

Утром, в 5.30 дверь каюты затряслась под ударами мощных дланей старпома: «Рогатый! – так у нас зовут командиров БЧ-2 и всех его подчинённых, – кончай спать, иди проверяй подъём старшин!». И я пошёл…

P.S. За бортом, как оказалось, я пробыл 16 минут.

Всё!

Золото в снарядном ящике

Глава 1

Тихо журчит вода в гальюне – служба на флоте нравится мне»

Стихи из дэмэбового альбома старшего матроса Римантаса Янушайтиса

Североморск был залит ярким солнцем. Стояла та самая редкая-редкая погода, когда в прозрачнейшем воздухе парят ленивые чайки, сопки, как в зеркале, отражаются в Кольском заливе, нет дуновения даже малейшего ветерка, вода без единой морщинки застыла стеклянной гладью, и только иногда, от летящего прямо над поверхностью нырка, амальгама залива рассекается пунктиром дорожки, образуемой от взмахов неутомимых крыльев птицы. Пётр Первый в таком случае точно сказал бы: «Парадиз! Истинный парадиз!» А вот, приехавший в такую погоду в шестидесятых годах прошлого века, Никита Сергеевич Хрущёв сказал на собрании партактива Мурманской области и Северного флота следующую пошлятину: «Здравствуйте, вдвойне дорогие для нашей Родины североморцы и мурманчане!» – и всем северянам срезали двойной оклад до полуторного.

Но, что было, то было, а в сейчас по улицам столицы Северного флота фланировали в кремовых рубашках наглаженные корабельные офицеры – была пора отпусков, или кобелиный сезон, когда отправившие своих жён и детей на Югá (именно так – с большой буквы и с ударением на «а») мужики неприкаянно бродили по улицам Сафонова, Сгибнева, Душенова, Северной заставы, все места в ресторанах были заняты, а незамужние женщины становились мгновенно красивыми и временно лучше всех!

Ввиду того, что офицеры постарше по праву того, что они постарше, всеми правдами и неправдами старались уехать с Северов в отпуск именно летом, флот оставлялся на растерзание молодому лейтенантскому племени, на кораблях редко можно было увидеть кого-нибудь в звании выше капитан-лейтенанта, соединениями командовали, как правило, начальники штабов, задумчиво мечтавшие о том времени, когда они станут командирами бригад, дивизий и вот тогда-то они не будут так плохо поступать со своими заместителями и будут отпускать их в отпуск непременно летом в ущерб своему отдыху и своему семейству! Правда, все эти мысли разбивались вдребезги о гранит семейного очага – когда вновь испечённый командир радостно появлялся в доме, обдавая супругу свежим ароматом только что обмытого назначения на командирскую должность, верная боевая подруга, радостно всхлипнув, изрекала: «Ну, наконец-то! Хоть чуть-чуть поживём как люди! В отпуск летом поедем! В Хосту! В «Аврору»! Ура!» И быстро-быстро забывались благие намерения отпускать начальника штаба в отпуск летом, а если совесть начинала недовольно шебуршиться и тыкать в сердце ощущением чего-то неправильного, мол, вспомни свои слова, вспомни, как сам мучился, то можно было найти оправдание: «Да я его обязательно отпущу летом в отпуск! Только потом…, чуть попозже…, может в конце августа, в сентябре! Ну, уж, на крайний случай – обязательно в следующем году…» И отмазка срабатывала, на сердце легчало, и всё катилось по накатанной…

«Умрешь – опять начнёшь сначала и повторится всё, как встарь, ночь, ледяная гладь канала, аптека, улица, фонарь.»[7] (У Блока безысходность описана исключительно!) Ничего не меняется в людях! Вот так же на нашей 2-ой дивизии противолодочных кораблей Кольской флотилии разнородных сил Северного флота временно исполняющим обязанности командира дивизии был назначен начальник штаба капитан 1 ранга Геннадий Александрович Ревин. В каюте флагмана был открыт иллюминатор, шторка сдвинута и принайтовлена, пропуская в каюту свежесть прохладного воздуха и солнечные лучи от низко висящего над горизонтом светила. Ярко сияли надраенные барашки задраек иллюминатора, испуская в самые неожиданные места каюты солнечные зайчики. Геннадий Александрович одну за одной прочитывал, принесённые флагсвязистом, донесения и телеграммы, писал резолюции, тщательно нанося свою каллиграфическую подпись под чертой, ставил дату и откладывал документ в сторону – теперь он станет руководством к действию для десятков экипажей кораблей нашей дивизии. Прихлёбывая горячий чай из флотского стакана в подстаканнике, он представлял, как после всех этих бумаг пройдёт по стоящим на 7-ом и 8-м причалах кораблям подчинённой ему 10-ой бригады (1155 и 1135М проектов), проверит, как организована служба, какой вид имеют такие родные для него корабли. Конечно, у врио командира дивизии есть масса других важных и неотложных дел, но Г.А. так соскучился за время обучения в Военно-морской академии по палубам кораблей, по каютам, пахнущим краской и ещё чем-то неуловимым, по коридорам, боевым постам (а каждый корабль обладает своим, неповторимым, запахом, я и сейчас, по прошествии десятилетий, мог бы отличить запах «Резвого» от запаха «Удалого»), что проверка кораблей была для него отдушиной в тесноте и громадности обрушившихся на его плечи важнейших дел по управлению раскиданными по разным заливам и губам Баренцева моря бригадами, штабами, кораблями! Ещё три года назад он сам был командиром прекрасного корабля 1-го ранга – гордости Северного флота – большого противолодочного корабля «Удалой», где теперь и находился он во флагманской каюте по правому борту, уже в должности НШ дивизии. А каюта по левому борту – точно такая же, но это каюта первого после Бога человека на корабле – каюта Командира! Г.А. был первым командиром «Удалого», ходил на нём на первую боевую службу, и именно он заложил на корабле совершенно замечательные традиции морской службы, которые долгие годы позволяли следующим командирам наслаждаться отработанностью действий экипажа, дружескими отношениями в офицерской и мичманской среде, сплочённостью и способностью отдать все силы без остатка за родной корабль.

Волна от проходившего мимо буксира слегка качнула корабль, и зайчик, отразившись от сталинита иллюминатора, брызнул солнцем в глаза. Геннадий Александрович, не глядя, по памяти, ткнул пальцем в кнопку ФКП (флагманский командный пункт) на блоке «Лиственницы» (корабельной громкоговорящей связи – КГС) и сказал в стоявший на столе микрофон: «Оперативный дежурный, ко мне флагсвязиста!», собрал документы в стопку и вышел из-за стола.

С небольшой задержкой оперативный ответил: «Есть! Есть вызвать связиста…» И как-то неуверенно замолк. НШ насторожился: «Что у вас там такое?» И вдруг кнопка связи с оперативным включилась подсветкой, и дежурныйсрывающимся от волнения голосом доложил: «Товарищ капитан 1-го ранга, оперативный дежурный Северного флота объявил «Боевую тревогу» сторожевому кораблю «Резвый»! Приказано начать экстренное приготовление к бою и походу!» НШ мгновенно взлетел по трапу на ЦКП корабля, а оттуда – в помещение флагманского командного пункта дивизии.

В открытый иллюминатор ФКП донёсся со стороны 8-го причала тревожный звон колоколов громкого боя – дежурный скр «Резвый» играл на корабле «Боевую тревогу». Отпустив клавишу звонковой сигнализации, дежурный по «Резвому» включил все четыре линии корабельной громкоговорящей связи (верхняя палуба, боевые посты, матросская, офицерская) и скомандовал в микрофон «Каштана» (на сторожевиках была установлена КГС предыдущего поколения): «Боевая тревога! Корабль экстренно к бою и походу приготовить! Оповестителям офицерского и мичманского состава построиться – ют правый борт!» Матросы-оповестители получали карточки оповещения и, прижимая к бедру болтавшиеся сумки противогазов, как молнии, смазанные жиром, летели в город собирать офицеров и мичманов ушедшей на сход на берег смены. Распорядительный дежурный десятой бригады лихорадочно крутил диск берегового телефона, вызванивая редких счастливцев – обладателей городских телефонов. «Тревога! Тревога!! Тревога!!!» – летели взволнованные послания по проводам, пробираясь через щелчки старых реле на городской АТС, через вечно шипящие скрутки на платах телефонных клеммных коробок по подъездам жилых домов. Оповестители стучали в двери квартир, жали кнопки звонков – «Тащ шант! Тащ сташант! Экстренное… Уходим в море! Сыграли «Боевую…» Гулявшие по городу офицеры всматривались в бегущих – не с их ли корабля бежит оповеститель? И те, кто узнал издалека громыхающего прогарами отличника БП и ПП, без раздумий срывали с головы фуражку, нежно зажимали её подмышкой и начинали свой забег воина-спортсмена на длинную дистанцию.

Выпятив объёмистый живот, с покрасневшим от натуги лицом, бежал старый боцман лет тридцати пяти, катился, вызывая всеобщую зависть, на скейтборде лейтенант – командир трюмной группы, в джинсах и пёстрой футболке. Быстрой трусцой бежал командир БЧ-5, прямой начальник трюмного – «Я тебе, дерпать твои полуляхи, эту доску на роликах вместе с футболкой засуну потом кое-куда, не развальцовывая…!!!» А на корабле в это время шло экстренное приготовление, и бойцы шептались между собой: «Не учебная! Боевая! А ты знаешь, карась, что «Боевую» играют только для боя?» Годки (матросы последнего полугодия службы) стращали молодых, но при этом и у самих на душе становилось неспокойно: редко кому за три года службы приходилось слышать колокола громкого боя, вызванивающие именно «Боевую тревогу»! На «Резвом» воцарилась деловая, но, если честно, немного испуганно-напряжённая атмосфера.

Завыли турбины без холодной прокрутки, постепенно набирая обороты, в носовой и кормовой электростанциях принимали нагрузку на дизель-генераторы, боцмана дробной рысью носились по верхней палубе, швартовые команды надевали спасательные жилеты и рукавицы для работы со швартовыми концами (капроновыми веревками толщиной в руку). С берега начали прибывать оповестители и оповещённые ими офицеры и мичманы, а на КП бригады уже готовили для «Резвого» специалистов с других кораблей на случай, если не удастся найти всех штатных членов экипажа. «Баковым на бак, ютовым – на ют, шкафутовым на шкафут! По местам стоять, со швартовов сниматься, убрать дополнительные!» – летели команды над застывшей гладью губы Алыш с тонкой радужной плёнкой от откачанных кем-то за борт льяльных вод с соляркой или маслом.

Командир скр «Резвый» капитан 3 ранга Юрий Васильевич Пискунович нервно мусолил во рту «Кэмел», пытаясь понять, что происходит. Вообще-то, быть командиром достаточно легко. Злые языки говорят, что для этого надо, всего лишь, уметь громко скомандовать набор из нескольких простых слов и предложений, как то: «Смиррр-нааа!», «Я Вас (или вас, в зависимости от количества) выдеру по самое немогу!», «Флаг и гюйс поднять!», а на все остальные случаи жизни есть всеобъемлющая универсальная фраза: «Старпом, что за х@йня?» Последняя фраза предполагает также наличие старпома или лица, его замещающего. Поскольку лицо, его замещающее, в этот момент находилось на юте и предпринимало невероятные усилия для объяснения комендору артустановки номер 2 старшему матросу Акопяну его родословной до седьмого колена (Акопян пытался встать в петлю швартового конца, который в это время заводили на шпиль), то Юрий Васильевич на всякий случай – чтоб служба раем не казалась – несколько раз по возрастающей выдрал вахтенного офицера и успокоился. В конце концов, ведь скоро ему либо объяснят задачу, либо пришлют старшего начальника, который и будет разбираться – кто-куда-зачем-и-сколько.

Ю.В.Пискунович

А лицом, которое замещало старпома, на тот момент был я – дикорастущий командир ракетно-артиллерийской боевой части (БЧ-2) скр «Резвый». Дикорастущий – это меня так за глаза (а порой и прямо в глаза) называли мои сослуживцы за страсть к военной службе и желание стать командующим флотом ещё до тридцати лет. Вразумив, наконец, Акопяна, я оставил ютовую швартовую команду на комбата кормовой «Осы» и побежал проверять готовность корабля к съёмке со швартовов. Вроде бы всё в норме, всё идёт по въевшемуся в самый мозжечок порядку.

На ходовом мостике Юрий Васильевич встал у основного машинного телеграфа, и скомандовал в ПЭЖ (пост энергетики и живучести – обитель командира электромеханической боевой части, или Меха, как его могли называть начальники, друзья или командиры других БЧ корабля): «ПЭЖ – Ходовой, проверка основного машинного телеграфа командиром корабля, приказания основного машинного телеграфа – не исполнять! Обе машины самый полный вперёд (руки командира в чёрных перчатках толкнули вперёд до упора блестящие никелем рукоятки телеграфа) – обе машины стоп (рукоятки вертикально вверх) – обе машины назад самый полный (рукоятки до упора назад) – стоп обе!» И вот уже «Резвый», как и положено живому существу, дрожит от нетерпения и желания выскочить на простор, рвануть самым полным ходом, разваливая форштевнем волну на два длинных седых уса и оставляя за собой пенную полосу кильватерного следа. Жеребец в таких случаях, бьёт от нетерпения копытом, а «Резвому» всего лишь разрешили провернуть оба винта (это механик дал пробные обороты машин).

Командир взял в руку трубку аппарата УКВ-ЗАС, нажал на тангенту и, прослушав зуммер, вышел на связь с оперативным дивизии: «Пловец, я – Металл16, корабль экстренно к бою и походу приготовлен! Прошу поставить боевую задачу!»

Глава 2

Ты видел, как проносилась растворённая в ночи тёплая громада крейсера, а куда он идёт – об этом зачастую не ведали даже те люди, что несли вахту на его мостиках. Но слёзы не высохли… По вечерам ещё скорбят старухи матери на зелёных берегах Волги, Темзы и Миссисипи.

– В.С.Пикуль, «Реквием каравану PQ-17»

Шла последняя декада апреля 1942 года. Командующий Северным флотом вице-адмирал Головко быстрыми шагами вошёл на Командный пункт флота и махнул рукой оперативному дежурному – мол, не надо команд и приветствий. Оперативный всё равно вытянулся в струнку и, схватив со стола пачку донесений с моря и с береговых постов наблюдения и связи, устремился к закреплённой на стене громадной карте обстановки. КП Северного флота – это мозг огромного организма, куда по всем видам связи стекалась информация о действиях немецких войск и флота на северном театре войны, и поэтому на карте обстановки разведка выставляла синие силуэты кораблей, самолётов и подводных лодок кригсмарине в предполагаемых районах их развёртывания, красные же силуэты означали наши немногочисленные силы, действующие в зоне ответственности самого молодого флота Страны Советов. Зона ответственности была колоссальной: от линии Нордкап – Медвежий на западе до острова Диксон на Востоке и от побережья Кольского полуострова до самой границы паковых льдов на севере. Оперативный дежурный приготовился доложить самому молодому командующему флотом (вице-адмиралу Арсению Головко было немногим более 35 лет) о положении на фронтах, протянувшихся от Баренцева моря до Чёрного. Обстановка была действительно тяжёлой: в смертельной схватке с обеих сторон сошлись миллионы солдат, тысячи танков и самоходок, в небе над нашей Родиной разгорались невиданные до этого по ярости и по количеству сражающихся самолётов воздушные битвы, на морях, реках и озёрах по стальным палубам кораблей и катеров текла кровь краснофлотцев, не щадивших своей жизни для достижения общей Победы над врагом. Вся страна билась насмерть – стоял вопрос о существовании самого Союза ССР!

Оперативный уже протянул указку к карте, как Головко остановил его жестом и спросил:

– Где начальник разведки и начальник ПВО?

– На своих командных пунктах, товарищ Командующий! – мгновенно ответил оперативный.

– Ко мне обоих немедленно!

Головко сел, устало опёрся локтями на покрытый прозрачным плексом стол, растёр ладонями тщательно выбритое лицо (Командующий всегда был аккуратен и щеголевато-опрятен и жёстко требовал этого от подчинённых) и зажмурил покрасневшие от постоянного недосыпа глаза. В полумрак КП неслышно вошли вызванные оперативным дежурным разведчик и пвошник:

– Прибыли по вашему приказанию, товарищ Командующий!

Арсений Григорьевич открыл глаза и посмотрел на прибывших офицеров.

– В акватории губы Алыш стоят корабли англичан – крейсер «Эдинбург» с эсминцами охранения «Форсайт» и «Фористер», – сказал Головко.

Корабли королевского флота несколько дней назад вошли в Кольский залив, будучи силами прикрытия конвоя PQ-11, пришедшего в порт Мурманска с так необходимыми нашей стране грузами по ленд-лизу – в трюмах судов конвоя находились танки, самолёты, продовольствие, взрывчатка, автомобили, танкеры по самые манифольды[8] были залиты высокооктановым бензином для прожорливых моторов истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков. Немецкое командование из докладов разведки было прекрасно осведомлено о маршрутах следования конвоев, и если немцам не удавалось потопить суда конвоя в море, то они с удвоенной злобой пытались уничтожить их уже при разгрузке в Мурманске. Небо над городом переливалось яркими всполохами от взрывов зенитных снарядов, яркие лучи мощнейших прожекторов полосовали и подсвечивали тучи, расчерченные пунктирами очередей трассирующих пуль от сотен зенитных пулемётных установок, без устали бьющих по "юнкерсам" и "хейнкелям" люфтваффе, атакующим суда и причалы с выгружаемыми на берег бесчисленными ящиками с вооружением и амуницией. В городе горело всё, что только могло гореть, и казалось, что даже гранит северных сопок не выдерживал и тоже начинал плавиться и гореть.

Корабли союзников, выполнившие вместе с кораблями Северного флота свою задачу в море, стояли на рейде реки Ваенга, в губе Алыш, и никто тогда ещё не мог себе представить, что через какое-то время на этом берегу возникнет столица Северного флота – город Североморск. Корабли стояли на якорях, практически невидимые на фоне берега из-за северной маскировочной окраски – причудливой комбинации ломаных чёрных, серых и белых полос, хаотично нанесённых на борта, башни, мачты и надстройки кораблей. Одна за одной к их бортам швартовались баржи, пополнявшие ненасытные утробы кораблей сотнями ящиков снарядов, нескончаемыми магазинами с пулемётными лентами и обоймами для "пом-помов" – автоматических зенитных орудий. Насосы жадно перекачивали в топливные цистерны англичан нефть – кровь войны на море. Корабли готовились принять под свою охрану суда обратного конвоя, который повезёт грузы из СССР в Великобританию и США – Советский Союз уже тогда начал расплачиваться за поставляемые по ленд-лизу грузы.

Головко повернулся к карте обстановки.

– Крейсер «Эдинбург» в охранении эсминцев послезавтра должен покинуть Кольский залив, но до этого ни один самолёт противника, вы слышите – ни один разведчик, ни один бомбардировщик и даже ни один истребитель не должен подойти к Ваенге на дистанцию визуального контакта! «Эдинбург» должен выйти скрытно! Жду ваших предложений через два часа. Всё, можете быть свободны! – закончил адмирал.

Начальник разведки флота и начальник ПВО чётко повернулись кругом и отправились готовить свои предложения в решение на выполнение поставленной задачи. Это решение через несколько часов, после утверждения его Командующим, изменит планы и судьбы многих сотен, тысяч людей, заставит их бежать, лететь, идти в море, стрелять и умирать, подчиняясь командирской воле и жестокой сущности войны.

Лёгкий крейсер «Эдинбург»

По железной дороге, идущей вокруг Мурманска к Ваенге между невысокими сопками, неспешно двигался паровоз с несколькими открытыми платформами, заполненными людьми в полушубках с эмблемами НКВД в петлицах гимнастёрок. Счетверённые зенитные пулемёты настороженно ощупывали небо над сопками и склоны сопок. Время от времени паровоз останавливался, шумно вздыхал и окутывался клубами пара, а с платформ спрыгивали на насыпь дороги бойцы в белых маскхалатах поверх полушубков, обвешанные подсумками с патронами, гранатами, с винтовками СВТ или автоматами ППД, и в сопровождении молчащих собак на длинных поводках мгновенно растворялись в сумерках короткой апрельской ночи. Паровоз вновь начинал двигаться, через несколько минут метель скрывала следы на снегу и уже ничто не могло выдать ушедших во тьму белых призраков. Спустя некоторое время этот необычный состав остановился в тупичке после замаскированной станции, бойцы мгновенно растянули маскировочные сети, телефонист с катушкой провода спрыгнул с платформы, нащупал в снегу на только ему одному известном месте недалеко от семафорного столба коробку и умело подсоединил провода к гнёздам. Подключил к катушке полевой телефонный аппарат и протянул трубку нетерпеливо переминавшемуся в валенках капитану: «Связь с Баргузином, тащ капитан!» Приподняв правое ухо шапки-ушанки, капитан простуженным голосом просипел в трубку: «Баргузин, я – Колос-12, занял позицию согласно плану!» – потом несколько раз кивнул головой, говоря в трубку «Есть!» в такт каждому кивку, отдал трубку телефонисту и потрусил в негнущихся высоких валенках, разъезжаясь ногами по свежевыпавшему снегу, к вагончику коменданта станции.

А по пройденному этим составом пути уже двигался под контролем засевших в снегу сопок секретов другой эшелон – с двумя мощными паровозами, платформами с орудиями и зенитными пулемётами, бронированными вагонами, выкрашенными в грязно-белый цвет, и штабным вагоном с длинной антенной коротковолновой радиостанции. В каждом бронированном вагоне за закрытыми дверями скрывались серые деревянные ящики, с нанесёнными на них по трафарету красной краской Гербом СССР, порядковым номером по учёту и надписью НКЦМ (Народный комиссариат цветной металлургии). Ведущий на пределе возможностей ещё небывалую в истории по тяжести войну, Советский Союз начал расплачиваться за поставки сверх оговорённых по ленд-лизу объёмов золотом – да-да, именно золотом! Всего в огромных сейфах на колёсах было чуть более 5,5 тонн – 465 слитков золота весом от 11 до 13 килограмм каждый. Упакованные в 93 ящика, золотые слитки имели конечной целью берега туманного Альбиона, куда они должны были быть доставлены в снарядных погребах главного калибра крейсера флота Его Величества короля Великобритании Георга VI «Эдинбург». Одна броня должна была сменить другую – блиндированные вагоны оставались на берегу, а вечное мерило труда и богатства – золотые слитки – укрывались от всего мира 114-миллиметровой корабельной броней, изготовленной на лучших английских заводах.

Золото в массе своей всегда надёжно укрыто от глаз обывателей, предпочитая глубокие подземелья банков, сейфы с толстенными стальными дверями и безызвестность. Напоказ золото лишь одевается на тонкие женские пальцы, шеи, и струящейся нитью цепочки от шеи вниз подчёркивают глубину декольте платья. А Большое Золото – любит тишину и тайну! Вот так, под покровом ночи, под бдительными взглядами рассеянных по секретам бойцов и офицеров (никто из них и не догадывался о том, что происходит сейчас, ночью 25 апреля 1942 года, на рейде посёлка Ваенга), золото было перегружено на борт "Эдинбурга".

– Эй, Томми, вы готовы? – кричали с баржи, – «are you ready?»

– Yes, sure, – отвечали им сверху.

Наши матросы называли всех англичан одним именем – Томми (уменьшительное от Том). Ящики надёжно стропились и поднимались грузовой стрелой крейсера, опускались на палубу, и привычные к тяжестям руки комендоров хватали их за прочные удобные ручки и начинали движение в погреба главного калибра. Весь путь происходил под надзором офицеров английского флота и перетянутых ремнями поверх шинелей офицеров НКВД. «Чёрт побери, что мы таскаем? Неужели это новые секретные снаряды от папы Джо? – недоумевали матросы. – Неужели в арсеналах Адмиралтейства Его Величества закончились снаряды?» Ящики, наконец, улеглись в погребе, у дверей был выставлен караул. Горн и свистки боцманских дудок возвестили экипажу о том, что скоро-скоро они выберут до клюза якорь и начнут движение к Острову, а значит, скоро все пабы в порту Лондона будут забиты моряками, ведущими бесконечные разговоры о службе на крейсерах с пинтой эля в руке.

28 апреля крейсер в сопровождении своих верных охранников (эсминцев «Форсайт» и «Фористер») едва различимой на фоне берегов тенью скользнул мимо острова Сальный и вышел из Кольского залива. Приказ Командующего Северным флотом вице-адмирала Головко был выполнен: немцы не зафиксировали его выхода. А дальше «Эдинбург» возглавил силы прикрытия обратного конвоя QP-11. Крейсер под флагом контр-адмирала Бонэма-Картера ушёл мористее, осуществляя поиск надводных кораблей гитлеровцев, в полной готовности раскатать их мощью своего главного калибра. Он шёл противолодочным зигзагом, так как 29 апреля 1942 года конвой и крейсер были обнаружены воздушной разведкой немцев.

Командир конвоя прекрасно понимал, что в этот момент штаб немецкой группы «Арктик» наводит на конвой авиацию и эсминцы Пятой флотилии. Но тут на сцене северного театра появилось ещё одно действующее лицо – командир подводной лодки «U-456» капитан-лейтенант Макс Тайхерт. «Герр командир, – докладывал ему акустик, – по пеленгу 207 градусов слышу шумы боевого корабля, очень большого корабля, возможно – крейсера!» Тайхерт дал команду поднять перископ и, когда тот вылез из шахты, мгновенно откинул ручки, крутанул перископ в сектор 200–210 градусов и приник к окуляру. «Эдинбург,» – ахнул командир лодки, увидев характерный силуэт между гребнями волн. Тайхерту сегодня везло – дистанция стремительно сокращалась, и вот она уже равна дуэльной – на пистолетный выстрел! «Ну, что ж, порадуем папу Деница славной добычей – готовьте наших поросят, пусть они разорвут это грязное английское корыто! – Залп!» Лодку подбросило вверх – это три торпеды хищно кинулись по направлению к крейсеру, к его самой уязвимой – подводной части. Взрыв двух торпед слился в один, а третья торпеда, не найдя цели на своём пути, ушла на дно и навеки упокоилась в толще придонного ила.

Зигзаг не помог контр-адмиралу Бонэму-Картеру – «Эдинбургу» оторвало кормовую часть и корабль лишился управления. Подошедшие к флагману конвоя советские эсминцы «Гремящий» и «Сокрушительный» отогнали подлодку Тайхерта и не дали ему добить крейсер. Началась буксировка подбитого крейсера обратно в Кольский залив. А немецкие эсминцы группы «Арктик» «Герман Шёман», Z-24 и Z-25, в это время уже бежали к конвою, охранявшемуся на тот момент только старыми легковооружёнными эсминцами и тральщиками, переделанными из рыболовецких судов мирного времени. В течение четырёхчасового боя немцам удалось лишь попасть двумя торпедами в советский транспорт «Циолковский», который мгновенно ушёл на дно, выбросив на поверхность пузырь воздуха, вырвавшегося из разрушавшихся трюмов судна. Но телеграмма адмирала Шмундта в адрес командира группы эсминцев капитана 1 ранга Шульце-Хенрихса – «…Эта добыча не для вас. Преследуйте крейсер!» – заставила командира выйти из боя и начать поиск крейсера.

Крейсер «Эдинбург» после взрыва торпед

Крейсер буксировали два тральщика, верные псы – эсминцы «Форсайт» и «Фористер» – готовы были защитить свой флагман. Превосходные советские эсминцы к тому времени израсходовали всё своё топливо и на последних тоннах ушли в Кольский залив. Поэтому громадина лишённого управления крейсера казалась немцам лёгким призом. Завязавшийся бой не стал для них прогулкой: их флагманский «Герман Шёман» был отправлен на дно, но и многострадальный «Эдинбург» получил ещё одну торпеду в борт. Оценив обстановку, контр-адмирал Бонэм-Картер приказал экипажу крейсера покинуть корабль, а эсминцу "Форсайт" торпедировать свой флагман.

Эсминец «Форсайт»

Я представляю, как тяжело было командиру «Форсайта» пускать торпеду в свой флагман! Сколько раз до этого ему приходилось драться за ЖИЗНЬ крейсера, рисковать, прикрывать собой – такая уж участь у кораблей охранения: жертвовать собой во имя флагмана! Но это был удар милосердия, чтобы исключить всякую возможность захвата корабля немцами. В 8.53 утром 2 мая 1942 года после попадания торпеды с «Форсайта» (это, кстати, была уже четвёртая торпеда, поразившая крейсер, первые три были от немцев, что говорит о прекрасной живучести корабля) «Эдинбург» последний раз зацепил своими высокими мачтами низкие снежные облака Баренцева моря и затонул. 93 ящика в погребе главного калибра крейсера равнодушно лежали на настиле палубы – золото знало, что за ним придут, что ещё не раз слитки будут переходить из рук в руки, из погреба – опять в сейф, в банк, в подвал, в хранилище… Люди никогда не забывают о своём золоте!

Ну, а американские и британские компании, с которыми должны были расплатиться этим золотом, в накладе не остались – производители оружия никогда не остаются в накладе! – с ними расплатились страховые компании. Золото было застраховано «Госстрахом» и Британским бюро страхования военных рисков.

Крейсер "Эдинбург" на глубине в четверть километра с телами пятидесяти семи английских моряков продолжал свой путь в истории. Покрытый тонким слоем ила, с искорёженными надстройками, получив статус воинского захоронения, крейсер спал, сам не подозревая, что пройдут десятилетия и его вновь потревожат – ведь люди никогда не забывают о своём золоте…

Глава 3

Золото – Элемент 11 группы, шестого периода периодической системы химических элементов Д.И.Менделеева, с атомным номером 79. Простое вещество золото – благородный металл жёлтого цвета.

Википедия

Пискунович бодро доложил прибывшему на борт «Резвого» Геннадию Александровичу Ревину: «Товарищ врио командира дивизии! Сторожевой корабль «Резвый» к бою и походу приготовлен, личный состав на борту, запас топлива 443 тонны!»

«Командир, снимаемся со швартовов, задачу поставят в море!» – Ревин быстрым взглядом оглянул ютовую швартовую команду и, сопровождаемый командиром, взлетел по трапу на шкафут. Корабль нетерпеливо пел турбинами свою, ни с чем не сравнимую, песню, лёгкое дрожание воздуха над трубой, без всякого дыма, говорило о том, что «Резвый» готов по команде своего хозяина-командира рвануть в море всеми своими шестьюдесятью тремя тысячами лошадиных сил.

На ходовом мостике Пискунович доложил врио комдива своё решение на отход, Ревин кивнул: «Утверждаю!» И вот, на юте отдали швартовы, за кормой взбурлила вода от раскручивавшегося на «самом малом вперёд» винта левой валолинии, корабль вздрогнул и чуть сдвинулся вперёд, корма отошла от причала. «На баке! Отдать задний! Обе машины назад самый малый!» – Пискунович (сам бывший штурман), не глядя на планшет, на котором командир штурманской боевой части (БЧ-1) Серёга Уланов заботливо нарисовал решение, начал отход от причала. Турбины стали петь на полтона выше, «Резвый» заскользил по застывшей глади назад. «Правая машина назад малый, левая вперёд самый малый!» – машины заработали враздрай, и корабль буквально на пятачке стал разворачиваться вправо форштевнем на выход из Кольского залива, оставляя банку Алыш по правому борту. Взяв курс в сторону острова Сальный, Пискунович вопросительно посмотрел на Геннадия Александровича – мол, и что же дальше? – и тут же, как будто в ответ, на ходовой поднялся экспедитор ЗАС (засекреченной аппаратуры связи) с опечатанным пластилиновой печатью портфелем на плечевом ремне. «Прошу разрешения на ходовой! Телеграмма ЗАС для командира дивизии!» – доложил старший матрос. Открыв портфель, экспедитор достал телеграмму и передал её врио комдива. Геннадий Александрович начал читать, и чем дальше он читал, тем выше поднимались его брови: «Хм-м, итить!». Закончив читать, он быстро спрыгнул из высокого флагманского кресла по правому борту ходового мостика и сказал: «Командир! Идём за золотом!»

Уши находившихся на ходовом мостике матросов, старшин, мичманов и офицеров свернулись в трубочки и, будто звукоуловители ПВО времён Первой и Второй мировых войн, начали отслеживать перемещение по ходовому капитана 1-го ранга. Все стали немного походить на чебурашек. Никто не хотел пропустить ни единой буквы в разворачивавшемся действе! А подслушивать было что! И уже буквально через час силами нёсших вахту на ходовом мостике радиометристов, рассыльных, номеров на записи и т. д. и т. п. – буквально весь экипаж, за исключением, пожалуй, только маслопупой братии БЧ-5, знал о том, что корабль идёт в точку Баренцева моря принимать у англичан золото, поднятое ими со дна с погибшего в годы Великой Отечественной войны крейсера «Эдинбург».

Вырвавшись из узкости Кольского залива, «Резвый» вспарывал воды Баренцева моря. «Корабль к плаванию в штормовых условиях приготовить!». Не то, чтобы прогноз был неблагоприятен, а просто потому, что море – это всегда море, и от него можно ожидать чего угодно, экипаж задраил всё, что можно на верхней палубе и надстройках, проверил крепление плавсредств. Заступила походная вахта, волн выше крыши родного сельсовета не ожидалось. В каюту командиров БЧ-2 и БЧ-3 постучал рассыльный: «Вас командир к себе в каюту вызывает!» Я и командир БЧ-3 Серёга Сулимов («румын» на корабельном сленге), с облегчением напялив после ботинок тропические тапочки на ноги, потрусили наверх, к командиру. В благоухающей популярным и дефицитным в то время якобы французским одеколоном «О’Жён» командирской каюте Пискунович, преисполненный важностью государственной задачи, отчего немного раздувшийся и казавшийся вдвое больше своего худощавого тела, огорошил нас неожиданным вопросом:

– Товарищи офицеры, вы фильм «Тайны мадам Вонг» видели?

Полёт командирской мысли был непредсказуем, как полёт ночной летучей мыши или, на крайний случай, как порхание бабочки-капустницы.

– Видели, – выдохнули мы с «румыном», искренне недоумевая вопросу и напряжённо пытаясь вычислить причинно-следственную связь мадам Вонг и следующего в Баренцевом море сторожевого корабля «Резвый».

А командир-то всё уже продумал!

– Вы что, не понимаете, что после того, как мы примем золото, мы станем лакомой целью для всего мирового пиратства?!!! А достаточно одной джонки с пулемётом (Это в Баренцевом-то море! Прости меня, Господи! – мелькнуло у меня в голове) и нам конец!!! – продолжал бушевать командир.

– Товарищ командир, у меня вся матчасть в строю, два универсальных зенитных ракетных комплекса, две стомиллиметровых автоматических артустановки с полным боекомплектом – да мы ж кого угодно на дно отправим, – обиделся я.

– Вы ничего не понимаете, командир БЧ-2, вы вообще – со снарядом во лбу, он вам шевелить извилинами, которых у вас к тому же нет, не даёт! – объяснил мне командир.

«Румын» благоразумно молчал и потому сошёл за умного. В общем, командир опасался, что выстрелами из пулемёта гипотетические последователи мадам Вонг могли попасть в какую-нибудь кабельную трассу на борту «Резвого», вызвать короткое замыкание, а защита обязательно не сработает, поэтому корабль обесточится, и все игрушки командира БЧ-2 превратятся в груду бесполезного металла, каковыми, в принципе, они являются даже при наличии электропитания ввиду полной некомпетентности командира БЧ-2 и подчинённых ему рогатых (личного состава БЧ-2). А посему он, командир, всё уже давно за нас продумал – на верхней палубе установить четыре пулемётных расчёта, составить расписание походных пулемётных смен. И тогда никакие пираты нам не страшны! Командир наслаждался своей прозорливостью, свысока поглядывая на своих неразумных подчинённых. Тогда и я решил внести свой посильный вклад в укрепление обороноспособности корабля и заработать пару положительных очков в зачётную книжку:

– Товарищ командир, предлагаю также выставить с каждого борта по одному посту с гранатомётами РПГ-7! А командиру БЧ-3 подготовить личный состав для метания подрывных патронов ПП-3 по возможному курсу нападающего плавсредства противника!

Глаза румына, слушавшего мою галиматью, были близки к покиданию орбит. Командир заинтересованно посмотрел на меня:

– А вот это уже мысль! В правильном направлении мысль! Вот видите, Трофимов, можете вы думать, если вас правильно вздрючить! Одобряю! План обороны и расписание походной вахты гранатомётчиков и пулемётчиков мне на стол! Сулимов, самых сильных бойцов подготовить для метания ПП-3! Свободны!

Выйдя из командирской каюты, мы закрыли за собой дверь и наткнулись в коридоре кают-компании на командира БЧ-7 (управления). По лицу Паши катились слёзы. «Что случилось, Паша?» – кинулся я к нему. А Павла трясло в пароксизме беззвучного смеха! Оказывается, он вышел из КПС (командного пункта связи), находившегося в трёх метрах от командирской каюты, и стал незримым свидетелем вышеописанного события.

Перемалывая мили двумя своими винтами, скр «Резвый» бежал в точку рандеву.

Как известно, люди всегда помнят о своём золоте. Англичане объявили крейсер «Эдинбург» своим воинским захоронением, что устанавливало над ним абсолютный суверенитет Великобритании. Золото ждало своего часа. И час этот настал!

Долгие годы лежащий на дне «Эдинбург» засыпало тонкой вуалью ила, редкие водоросли старались обвить его леера и антенны и превратить их в причудливую картинку. Только не было зрителей, готовых оценить красоту придонного безмолвия. Иногда проплывала, выпучив глаза, какая-нибудь рыба, стараясь рассмотреть во тьме: что за громадина разлеглась здесь, нарушая ровный рельеф шельфа? До поры до времени водолазная техника не могла решить проблему работы на глубине около 260 метров. Море не любит отдавать то, что единожды забрало. А для того, чтобы вытащить золото из погребов крейсера, необходимо было ЖИТЬ под водой в течение длительного времени. Несмотря на весь прогресс в создании дыхательных смесей для водолазов, тех, кто собирался рискнуть отобрать у моря его добычу, всё равно подкарауливал страшный враг – кессонная болезнь! Как известно, мы дышим воздухом, который состоит из азота, кислорода и ряда других газов. Азот имеет способность растворяться в крови человека при повышении давления до определённых значений и вновь возвращаться в газообразное состояние при понижении давления. Кровь вскипает азотом, разрывая мелкие кровеносные сосуды, причиняя неимоверную боль и убивая человека. В редких случаях водолаз остаётся жив, но превращается в калеку. Поэтому подъём с глубины водолаза может длиться неделями – чтобы азот потихоньку выходил из крови. Всё это время водолаз должен жить под давлением – в водолазном колоколе. В 1981 году золото, наконец-то, дождалось своего часа: развитие технологий подводных работ позволило начать процесс подготовки операции по подъёму золота. Между фактическими владельцами драгоценного металла – Министерством финансов СССР и Министерством торговли Великобритании – было достигнуто соглашение, по которому стороны обязались нанять компанию Jessop Marine Recoveries Ltd, специализирующуюся на глубоководных водолазных работах, для проведения уникальной операции – из расчёта, что спасатели получат 45 % золота, которое будет поднято ими с «Эдинбурга». Остальное золото должно было быть разделено в пропорции ⅔ – Советскому Союзу, ⅓ – Великобритании. Перед водолазами стоял выбор: поднять золото и стать богатыми, либо ничего не поднять и остаться бедными, так как все затраты несла только компания Jessop Marine Recoveries Ltd. Контракт, тем не менее, был подписан. И, неожиданно для самого себя, устало дремлющий на Темзе напротив Тауэра собрат «Эдинбурга» крейсер «Белфаст» услышал утром не шарканье сотен подошв слонявшихся туристов, а тяжёлую поступь водолазных ботинок: на крейсере-систершипе проходили тренировки водолазных специалистов, которым потом придётся на глубине более четверти километра искать в смеси песка, ила и застывшего мазута такие тяжёлые и такие красивые золотые пирамидки. Каждый водолаз, собиравшийся на глубину, должен был наощупь знать расположение помещений корабля, где им предстояло работать.

Это был как раз тот момент, когда незнание равнозначно смерти – море не прощает ошибок. И вот, в знаменательный день 9 мая 1981 года операция началась! Спасательное судно "Дамматор" при помощи гидроакустического оборудования уже через 5 дней – 14 мая 1981 года – обнаружило лежащий на дне Баренцева море на левом борту «Эдинбург». Настойчивые посылки гидроакустических импульсов невидимыми коготками царапали борт и надстройки спящего крейсера. И «Эдинбург» недоумевал: «Люди-люди, оставьте меня в покое… Разве мало я прослужил вам? Разве не я прошёл с боями сотни тысяч миль? Неужели нельзя дать мне покой и не терзать мои затянувшиеся илом и водорослями раны! Эх, люди-люди…» И люди послушались – ушли. Картографировав дно и останки крейсера с максимально возможным разрешением, "Дамматор" вернулся в порт. Но люди на его борту уже почуяли ни с чем несравнимый и никем не описанный, не поддающийся физическому осмыслению запах – запах золота! Оно лежало в погребе главного калибра израненного великана и призывно пело: я здесь, я здесь! Идите, люди, возьмите меня и верните меня в уютные и надёжные хранилища банков, чтобы меня опять ласкал бархат специальных полок, чтобы служители лёгкими прикосновениями стирали с меня пыль – там мне будет лучше. Потому что даже лучшая корабельная броня, оказывается, не может спасти золото от человеческой ненависти, заставляющей людей уничтожать друг друга в смертельной схватке. И вот в сентябре 1981 года к месту вечного упокоения «Эдинбурга» подошёл другой корабль – спасательное судно «Стефанитурм», начинённое самым современным оборудованием для производства работ. На его борту в составе экипажей были два советских представителя Ингосстраха, в обязанности которых входило постоянное – 24 часа в сутки – наблюдение за ходом работ и фиксация каждого найденного слитка. Это была поистине уникальная операция: водолазы трудились круглосуточно, и вот, наконец, в ярких лучах специальных светильников из-под толстого слоя ила, мазута, водорослей, обломков корабельных конструкций и сгнивших досок ящиков сверкнул своим непередаваемым блеском первый золотой слиток. Я не имел своей целью описать всю эту не имеющую аналогов в истории по дерзновенности замысла и успешности выполнения операцию по подъёму золота из погребов затонувшего тридцать девять лет назад крейсера. Спящий на глубине крейсер и сейчас продолжает быть опасным объектом – в его погребах лежат смертоносные снаряды, в торпедных аппаратах застыли в вечном холоде глубины шесть 533-миллиметровых тупорылых торпед со смертоносной начинкой! Поэтом я снимаю шляпу перед мужеством, отвагой и талантом англичан, сумевших осуществить это невероятное дело! Снимите и вы, читатель, если, конечно, таковая шляпа в данный момент присутствует на вашей голове!

Спасательное судно «Стефанитурм»

Неимоверным трудом водолазов на поверхность были подняты более пяти тонн золота, а точнее, пять тонн и 129 килограмм, всего 431 крутобокий золотой слиток. Но человеческие силы не безграничны, и настал день, когда из-за громадной усталости водолазов было принято решение прекратить операцию, тем более что октябрьская погода в море Баренца отнюдь не способствует её проведению, а прогноз погоды был неблагоприятен. 9 октября 1981 года спасательное судно «Стефанитурм» ошвартовалось в порту Мурманска, золото было передано советской стороне.

Но, ведь, мы все помним, что ещё 34 слитка остались лежать в погребах калибра измученного крейсера? И уж будьте уверены, что если у человека есть возможность добраться до золота – он обязательно сделает это!

Вот именно поэтому в августе 1986 года над «Эдинбургом» застыл под управлением сложнейшей системы позиционирования, не позволяющей течению и ветру сдвинуть судно даже на пару метров, очередной искатель золота – спасательное судно «Дипуотер-2». Всё та же английская компания Jessop Marine Recoveries Ltd на новом судне прибыла для подъёма оставшихся слитков. Манящий запах золота звал их на глубину. В течение нескольких дней золото (29 слитков общим весом 345 с небольшим килограммов) было поднято на борт судна. Пять слитков, видимо, провалились под настил погреба, и для их поисков требовалось разобрать завал из снарядов, вылетевших их своих гнезд при торпедировании и переворачивании корабля. Это было бы гарантированным самоубийством. Желающих поиграть в рулетку со смертью не нашлось. И тогда по специальным каналам связи представители Ингосстраха передали в Минфин СССР о завершении операции. Англичане хотели домой – но золото надо было передать советской стороне. Я не знаю всех тонкостей и нюансов того механизма, который сработал в тот раз – может быть, министр финансов позвонил министру обороны, или Главнокомандующему Военно-морским флотом СССР, но шестерёнки этого механизма пришли в движение, провернулись и привели к тому, что скр «Резвый», перемалывая мили винтами, бежал в точку рандеву.

Спасательное судно «Deepwater-2»

На ходовом мостике Геннадий Александрович Ревин принимал доклад командира по организации приёмки столь необычного груза. Пискунович сделал упор на противодействие мадам Вонг и лихо докладывал об углах обстрела пулемётных и гранатомётных расчетов. Едва уловимая ирония светилась в уголках глаз Геннадия Александровича, и вдруг он спросил:

– В чём золото таскать будете, командир?

Пискунович резко замолчал. В планировании золотой операции был явный пробел. Надо было выручать командира.

– Разрешите доложить, товарищ капитан 1-го ранга? – встрял я в доклад.

– Дерзайте, командир БЧ-2! – ответил Ревин.

– По приказанию командира корабля приготовлены укупорки от снарядов в количестве четырёх штук, – продолжил я.

– Правильно, пожалуй, снарядные ящики в данном случае – это то, что нужно. Ну, а кто будет общаться с представителями вероятного противника? Вряд ли кто-нибудь из них русский знает. Даже со словарём! – поинтересовался врио командира дивизии.

На сей раз я решил промолчать, чтобы не выпрыгивать постоянно поперёк батьки. Юрий Васильевич изобразил лицом немой вопрос и готовность лично общаться с империалистами на всех доступных языках – русском, матерном и командном. Ревин улыбнулся и сказал:

– Плохо, вы, командир, изучали личные дела офицеров.

Юрий Васильевич всем своим видом показывал, что у него, у командира, столько дел, столько дел, что до изучения родословных подчинённых офицеров руки ещё не дошли, но он обязательно, всенепременно изучит от корки до корки все самодоносы (автобиографии), а также комментарии к ним.

И тут случилось неожидаемое: моё стремление промолчать и не высовываться обернулось против меня же. Ревин посмотрел на меня:

– А что это вы, Трофимов, девственную невинность из себя изображаете? Почему командир не знает, что вы англоязычны?

Пискунович изумлённо посмотрел на меня – от строевика и дуболома, рвущегося в командующие, он такой гадости не ожидал! В его взгляде явственно читалось: «Я тебя, рогатый, с твоим английским, сотру в мелкую ржавчину, замажу суриком и уестествлю по самое не могу!»

Я пытался оправдываться:

– Дык я ж только в объёме… Читаю и перевожу со словарём… Больше не буду!

На моё счастье, обстановку на время разрядил доклад Паши Шиллиса:

– Ходовой – БИП (это Боевой информационный пункт – там, где сидит командир боевой части управления), пеленг 354 градуса, дистанция 183 кабельтова – цель надводная, хода не имеет.

Штурман тут же отозвался:

– Цель в точке рандеву!

По пеленгу 354 градуса нас ожидал «Дипуотер-2». Мы, сбавив скорость до двенадцати узлов, медленно вплывали в историю. Впереди, как скала, стоял англичанин: восемь мощных винтов подруливающих машин позволяли кораблю, связанному невидимыми нитями со спутниками GPS, стоять в точке.

…Дальше все было недостаточно романтично. Пискунович категорически отказывался швартоваться к англичанину: командир совершенно обоснованно опасался разбить борт, так как, несмотря на отсутствие ветра, зыбь была достаточно приличной.

Я завис на 16 канале «Рейда» (УКВ-радиостанции для связи на международной частоте), мы потихонечку договорились с понимающими всё британцами – и медленно поползли попиком (т. е. кормой вперёд, против ветра) к корме англичанина. Получив команду следовать на ют, я навесил на плечо переносную радиостанцию. Вышел на связь с бриттами: «Deepwater-2», I am soviet combat ship, over!» Англичане немедленно откликнулись. Я объяснил им, что швартоваться к ним мы не собираемся по причине качки. «No problems!» – отозвался капитан английского судна. Он решил передать нам золото при помощи грузового крана на корме. Я недоумённо посмотрел на кургузое устройство на корме «Дипуотер-2» – его вылета хватало максимум метров на семь. Это же как Пискуновичу надо будет близко подвести и удерживать корабль?

Я не присутствовал в этот момент на ходовом мостике, но сейчас, имея за спиной опыт собственного командирства, я прекрасно понимаю, как трудно было Юрию Васильевичу, какой груз ответственности лежал на его плечах, как ювелирно точно надо было чувствовать корабль и управлять им, чтобы с учётом ветра, течения, набегающей с запада зыби держать дистанцию до англичанина!

На юте «Дипуотер-2» столпились одетые в оранжевые комбинезоны и спасательные жилеты моряки. Вдруг я увидел, как та самая кургузая стрела повернулась, опустилась и потом поднялась уже с прикреплённым к ней металлическими тросами ящиком. А затем она стала увеличиваться – стрела оказалась телескопической! Вытянувшись в длину метров на двадцать пять, она стала поворачиваться в нашем направлении, и вот уже ящик плавно опускается на минную дорожку правого борта.

Мои комендоры мигом отцепили троса с гака стрелы – теперь уже золото было на советской территории! Ящик оказался до обидного обычным – сваренным в мастерской судна из просечно-вытяжного листа, который используется для паёл в машинных отделениях. Дверцы ящика открывались вверх и были закрыты при помощи обыкновенного болта и гайки. Внутри ящика виднелся мешок из плотного материала.

Капитан судна вышел со мной на связь: «Сэр, верните, пожалуйста, мешок обратно, он стоит около двух тысяч фунтов!» Ни хрена себе мешочек! Развязав капроновый фал, я растянул горловину мешка и – вот оно, золото: десять слитков с крупной надписью «Аффинажзолото» на верхней стороне.

Когда вы, читатель, в приключенческих фильмах видите, как счастливые кладоискатели или грабители непринужденно перекидываются или жонглируют золотыми слитками – не верьте глазам своим. Или режиссёрам этих фильмов. Золото – действительно тяжёлое! Маленький на вид слиток весит около двенадцати килограмм, и ухватить его пальцами достаточно сложно – руки соскальзывают.

Тем не менее, я перегрузил слитки в снарядный ящик, закрыл его на два замка и сказал комендорам: несите! Два дюжих артиллериста ухватились за ручки и рванули ящик вверх. Но рванулись только их задницы, а ящик, как приклеенный, остался на палубе. Обманчивость миниатюрных слитков сыграла шутку – я понял, что слитки надо разделить на два ящика минимум. Но тут матросы уговорили меня дать им возможность сфотографироваться со слитками – ведь второго такого случая в жизни уже не будет!

Завершив фотосессию, я разделил золото по ящикам, по рации дал команду английскому крановщику и прицепил ящик к гаку. Вторая операция прошла точно так же, только слитков в мешке было уже всего девять штук. Их я тоже разделил на два ящика – пять в один и четыре в другой. Перегрузка двумя партиями была затеяна в целях большей сохранности и надёжности.

Десять слитков остались у англичан – это была их доля. И тут англичане взорвались аплодисментами: они праздновали завершение длившейся несколько лет операции. Помахав им рукой, я скомандовал своим комендорам тащить ящики ко мне в каюту.

«Резвый» стремительно отпрыгнул от британца, отошёл на два кабельтова и лёг в дрейф. В каюте я, естественно, открыл один ящик и стал вместе с Сулимовым и Шиллисом рассматривать слитки. В дверь каюты неожиданно постучали – в коридоре стояли два старшины с автоматами на плечах и подсумками с магазинами на ремнях брюк.

– Тащ сташант, командир приказал заступить на вахту по охране золота! – доложил один из них.

– Ну, приказал – так охраняйте! – сказал я, и тут же по кораблю прозвучала команда: «Командиру БЧ-2 прибыть на ходовой пост!»

Я помчался наверх. На ходовом Геннадий Александрович молча ткнул взглядом в направлении «Рейда», который орал голосом английского капитана. Я перевёл: они готовятся спускать катер для передачи нам на борт представителей Ингосстраха, которые получили команду от своего руководства перейти к нам на борт. Не успели командир и врио комдива удивиться подобной новости, как на ходовой принесли телеграмму от оперативного СФ с приказом принять оных представителей, с указанием их фамилий. Через десять минут к борту «Резвого» подлетел резиновый катерок, где сидели пассажирами два совершенно охреневших от подобного развития событий мужика, сжимавших в руках упакованные в резиновые герметичные мешки чемоданы. Из-за качки ребят пришлось поднимать на палубу на фалах проводников, другими словами – на верёвках.

«Резвый» описал вокруг «Дипуотер-2» циркуляцию на дистанции около трёх кабельтовых, неся на сигнальных фалах левого борта флаги с пожеланием счастливого плавания по Международному своду сигналов. Воспитанные англичане подняли флаги в ответ. И мы помчались по направлению к родному «Како-Земля» (т. е. к Кольскому заливу).

Желаю счастливого плавания!

Никогда ещё «Резвому» не оказывали подобную честь – оказывается, Кольский залив был закрыт оперативным СФ для плавания всех судов и кораблей, кроме скр «Резвый»! Нами было получено приказание следовать в Мурманск для передачи груза представителям Министерства финансов СССР. В Мурманске нас ждали, аж, два буксира, готовые обеспечить нашу швартовку. Пискунович с презрением отказался от помощи буксиров и мастерски, на одном реверсе, притёр корабль к причалу. Ярким солнечным РАБОЧИМ днём на территории порта не было никого! Только в ста метрах от корабля на железнодорожных путях застыл зелёный вагон необычного вида. Из вагона выскочил капитан с болтающейся на боку деревянной кобурой-прикладом АПС (автоматического пистолета Стечкина) и переносной УКВ-радиостанцией. Подошёл к трапу и представился. Я проводил капитана к врио комдива, тот доложил, что прибыл для приёма золота и предоставил командировочное предписание.

– Ну, Трофимов, передавайте – вы его принимали, вам и передавать, – улыбнулся Ревин.

За несколько минут мы с капитаном составили опись на каждый ящик с указанием номеров и веса слитков – всё это было выбито на их поверхности. Прицепив к ящикам пластилиновые блямбы, мы с капитаном прижали к ним каждый свою медную печать – я корабельную, командира БЧ-2, капитан – печать с номером неведомой для меня войсковой части. Ящики вынесли на ют к сходне. Прибежал корабельный писарь, держа в руках только что напечатанные описи, мы с капитаном расписались на них и приклеили канцелярским клеем к крышкам ящиков.

– Ну что – бывай, старлей! – попрощался капитан.

– И тебе не хворать! Удачи! – ответил я.

У сходни на берегу выстроились солдаты с автоматами – это караул из вагона прибыл для переноски ящиков. Капитан, оценив тяжесть ящиков, тихо выматерился и что-то коротко скомандовал в рацию. Как из-под земли мгновенно появился автопогрузчик "Коматсу", лихо упёрся в вагон своими клыками и подкатил ВАГОН прямо к трапу. Ящики быстренько исчезли за дверями вагона, капитан внимательно осмотрелся, повернулся лицом в сторону стоявшего на сигнальном мостике Г.А.Ревина, отдал честь и лихо запрыгнул в вагон.

Операция по передаче 19 слитков золота завершилась. А через два месяца меня вызвали в штаб бригады и с некоторым изумлением передали мне приказ прибыть к Начальнику штаба Северного флота. Испуганный до дрожи, я расчесал себе мозг и память, но таких грехов, чтобы лично к НШ СФ вызывали – не вспомнил. Переоделся в чистое исподнее и, опережая свой собственный визг, помчался по направлению к Сопке (так на корабельном жаргоне именовался штаб флота). По такому случаю комбриг даже послал вдогонку мне свой «Уазик», который догнал меня уже около мемориала К-21. На КПП Штаба СФ меня уже ждали пропуск и адъютант НШ СФ. Провели меня в высокие кабинеты, и вот я перед НШ. Представился. НШ меня осмотрел как неведомую небылицу и поинтересовался, что я за птица в звании старшего лейтенанта, которой шлёт сов. секретные письма фельдъегерской почтой лично Министр финансов Союза ССР? Я зверски наморщил ум, но никакого родства и знакомства с указанным лицом не выявил, о чём честно и доложил высокому флотскому начальнику. После торжественного вскрытия серо-коричневого конверта с красными сургучными печатями и прошитого суровой ниткой во всяческих местах, с указанием адресата – «командиру БЧ-2 скр «Резвый» ст. л-ту Трофимову Н.А.», из конверта был извлечён АКТ на списание УКУПОРОК снарядных к сто-миллиметровым снарядам в количестве четырёх штук. Тех самых, в которые я укладывал золото с «Эдинбурга»!

Хохот стоял – неимоверный! Святые люди служили в Министерстве финансов. Как они позаботились о старлее, чтобы у него, не дай бог, неприятностей при сдаче укупорок не случилось. Помню, что подписей было около десятка, а вверху стояла резолюция Министра. Укупорки списали. На том и закончилась история о золоте в снарядном ящике.

А один из слитков, прошедших через мои руки, доступен для вашего обозрения, читатель, в экспозиции Алмазного фонда России. Можете посмотреть!

Но где-то там, в глубинах Баренцева моря, в погребе главного калибра крейсера «Эдинбург» за завалами из 152 мм снарядов ждут своего часа пять красивых, блестящих золотых слитков – около шестидесяти килограммов дьявольского металла!

Укупорки для снарядов

Олень – быстрые ноги!

«Товарищи офицеры, я вас прошу не называть пиндосов «пиндосами» – они на это очень обижаются!»

Из выступления перед офицерским составом Командующего российскими миротворцами в Косово генерала В.Евтуховича

8-й причал Североморска

Как известно, нет и не было у пиндосов (или как их сейчас вежливо называют – наших американских партнёров) более желанной мечты, как уничтожить нас. Прямо спят и видят, гады! Ещё дымилась в руинах в 1945-ом Германия, а они уже начали разрабатывать, один за другим, планы нанесения ядерных ударов по своему союзнику по антигитлеровской коалиции – СССР. И в 80-е годы прошлого столетия от своих параноидальных мыслей они не отказывались. Мы, конечно, им великий облом устраивали регулярно – только они какое-нибудь коварное коварство придумают, как мы им – ба-бах! – и ответили «по самое не могу»!

Одним из таких «по самое не могу» было появление на Севере самой большой в мире подводной лодки – ракетного подводного крейсера стратегического назначения ТК-208 проекта 941 «Акула». Местом базирования для этого исполина водоизмещением 48000 тонн (больше, чем у авианосца «Адмирал Флота Советского Союза Н.Г.Кузнецов») была избрана губа Нерпичья в Задней Лице. Ну, не обижайтесь, аборигены, – конечно же, в Западной Лице, просто мы, надводники, так часто её называли. С появлением этого тяжёлого крейсера в составе Северного флота настроение у пиндостанцев резко ухудшилось – всей своей звёздной полосатостью они чувствовали приход к ним белой полярной лисицы мужского рода, а посему исполнение их коварных планов по уничтожению СССР откладывалось в долгий ящик из-за банального страха получить в ответ в два раза больше!

С бо-о-ольшим уважением матрасники относились к нашей «Акуле» – и поэтому в головах заокеанских мальчишей-плохишей стали рождаться один за другим планы по её нейтрализации. Но и у нас в штабах дядьки сидели великомудрые, при больших погонах, некоторые даже в очках. И составили они планов громадьё по защите и обороне нашей великой оборонной надежды, а, чтобы какой-нибудь плохиш тайны военной не выдал, спрятали они свои планы в сейфы стальные и только самым-самым большим начальникам давали указивки: «А не выделил бы ты, мил человек, истребителей быстрых, чтоб Лицу Заднюю прикрыть? А ты, душа моя, станции радиолокационные да радио- и радиотехнической разведки по сопкам высоким рассредоточь да замаскируй от супостата натовского! А тебе, касатик, (не путать ни в коем случае с Командующим Кольской флотилией контр-адмиралом И.В.Касатоновым!!!) кораблик с пушками да ракетами зенитными в губу Нерпичью направить немедля для службы противовоздушной!» И так далее…

И завертелось-закружилось, да полетело во все направления! Заворочался отработанный механизм управления Северным флотом, во всех объединениях и соединениях флагманские специалисты ночами не спали, решения готовили. А попробуй поспи, если вышел в 16 часов Начальник штаба, да приказал: «Необходимо разработать Решение комбрига по «……»! И у вас, товарищи офицеры, уйма времени – можете особо не торопиться – целых три дня – вечер, ночь и утро! В общем, горячку не пороть, но к подъёму флага – Решение мне на стол! Иначе всех порву и пойдут гулять клочки по закоулочкам!»

Обложились «флажки» (то есть флагспецы) картами, планшетами, справочными материалами, наставлениями да боевыми уставами, повис на ФКП (флагманском командном пункте) дым табачный слоями не перемешиваюшимися («Беломор», «Ява», «Космос», «Прима» или даже «Нищий в горах», как местные острословы называли сигареты «Памир»). Спиленные наискось гильзы от 76-миллиметровых снарядов, используемые в качестве пепельниц, постепенно наполнялись окурками, очумевшие вестовые кают-компании офицеров рысью носились по трапам вверх-вниз, неся подносы с дребезжавшими в подстаканниках стаканами с чаем или кипятком (для запасшихся из дома дефицитным растворимым кофе). Впрочем, в такие ночи кофе по-братски делился на всех, а опустевшие банки непонятным образом исчезали из помещения ФКП (жестяные стенки банок прекрасно подходили для всяких матросских поделок для души и сердца).

Попервоначалу все кричали: «Да это невозможно! Как это – к утру сделать?!! Да тут на неделю работы, и то не хватит…» Но ближе к трём часам ночи Решение вырисовывалось уже во что-то вполне разумное и осязаемое, появлялась уверенность в том, что НШ увидит на столе добротно и со знанием дела, а местами даже с тактической хитростью, рождённое в творческих муках Решение! И не пойдут поутру «гулять клочки по закоулочкам!»

Закатав рукава кремовых рубашек, сняв галстуки и расстегнув воротники, «флажки» с красными, налитыми кровью от недосыпа глазами, тонкими карандашными линиями рисовали на навигационных картах и больших листах бело-голубого ватмана секретное решение в полном соответствии с «Наставлением по службе штабов» и «Тактическим руководством ВМФ». На маленьком диванчике, прислонившись друг к другу, дрыхли «айвазовские», – штабные матросы и старшины, как правило, с тяжёлым студенческим прошлым (то есть, призванные на службу после первого или второго курса института или университета). Задачей этих народных художников было изваять в граните и бронзе при помощи набора плакатных перьев и коллекции баночек с разноцветной тушью то самое Решение из едва видимых на картах и ватмане каракулей офицеров штаба. И происходила смена – офицеры в изнеможении падали на диванчик, а зевавшие «айвазовские» быстро и споро начинали «поднимать» карту, оттеняя различными ухищрениями береговую черту, края таблиц, красные значки своих кораблей, подводных лодок, сил и средств обеспечения, ну и, естественно, синие значки вражины-супостата.

В 7.30 на чистый и проветренный ФКП упругой походкой влетал НШ, принимал доклад распорядительного дежурного по бригаде, оглядывал строй свежевыбритых щеголеватых «флажков» и говорил: «Ну-ну, посмотрим, что вы здесь наваяли…» Ему в руки заботливо вкладывался текст пояснительной записки к Решению, НШ хмыкал, ползал карандашом по карте, по таблицам взаимодействия, удовлетворённо улыбался. «Ну, это всё никуда не годится! Эта мазня недостойна даже первого класса церковно-приходской школы, поэтому её нужно отправить в одиночное плавание по фекальной системе корабля, и то только через матросский гальюн! Где ваше творческое мышление, товарищи офицеры?» После чего забирал все приготовленные документы и вместе с флагштурманом, флагартом, начальником ПВО и флагманским специалистом радиотехнической службы направлялся в каюту комбрига.

Комбриг, будто бы разведчик Иоганн Вайс в фильме «Щит и меч», в считанные секунды впитывал в себя перелистываемую со скоростью страница в секунду пояснительную записку, затем резюмировал: «Пороть вас некому, а мне некогда! Если бы было времени побольше, я бы вам показал, как надо не по шаблону, а с элементами военной хитрости… Эх, вы… Всё, я в штаб дивизии!» Мичман-секретчик лихорадочно засовывал всё в секретные портфель и тубус для карт, закрывал, топил в пластилине контрольную веревочку, плевал на латунную рельефную печать, размазывал на ней слюну и опечатывал ею плоды ночной работы для сопровождения комбрига в штаб дивизии.

В.М.Модестов

Примерно та же картина повторялась и у комдива, и, потом, в штабе флотилии в Полярном. Несмотря на то, что Решение «…никуда не годится!», оное, в конце концов, было утверждено всеми военачальниками и потом, как в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова, «стремительным домкратом», в виде боевого распоряжения, упало на голову командира сторожевого корабля «Громкий» капитана 3 ранга Владимира Модестовича Модестова. Известие о том, что кораблю надо переться в Заднюю Лицу, да ещё и в дежурство по ПВО, породило на корабле всеобщее уныние.

Западная Лица! От неё вытягиваются лица! Что делать нам, надводникам, в царстве подводного флота? Старые, бывалые офицеры «Громкого» (24–26 годов от роду) делились своими воспоминаниями с лейтенантами: «Да там хрен с причала выйдешь! Пропускной режим жёстче, чем в Кремле! С голоду сдохнем! Опухнем! Да там, даже, если с причала выпустят, то до цивилизации не дойти, а каламбины (или кунги – так на Северах называют грузовики с кузовами для перевозки личного состава) только своих подводников берут! И то, там все как селёдки в бочку трамбуются! Эх, иттить твою переиттить…» Но мы ещё не знали, что нам было начертано идти не просто в «ужас!», а именно в самый «ужас-ужас!» – губу Нерпичью, где стояла таинственная и еще неведомая нам страшная и громадная «Акула» – тяжёлый крейсер ТК-208.

Дальше всё было буднично. Модестов доложил комбригу-10 своё Решение, которое, естественно, не очень отличалось от ранее принятого нечеловеческими усилиями флажков и «айвазовских». Комбриг с большой нежностью благословил Модестовича: «Командир! Если обгадишься – лично уестествлю!» После чего В.М.Модестов, чертыхаясь и вспоминая весь невероятный свой запас нецензурных слов и словосочетаний, отправился на «Громкий».

Привычно прослушав доклад старпома, встречавшего его на трапе, под перезвон колоколов громкого боя (три длинных звонка – Командир прибыл!!!), Модестов выдал: «Старпом, …………… мы……………., я……………… а если……………, то…………………., всем вам …..(маленькая полярная лиса), и Вам лично – туда же! Вольно!»

Старпом, получив столь исчерпывающие указания, спинным мозгом выдал команду дежурному по кораблю старшему лейтенанту Вове Родаку: «Учебная тревога! Корабль к бою и походу приготовить!» Опять морозный вечерний воздух рванули колокола громкого боя. Эльдробусы (ни за что не догадаетесь, но я выдам военную тайну – это означает л/с, то есть личный состав – Эль-Дробь-Эс), на ходу одеваясь в положенную форму одежды, «мухой» полетели по боевым постам в соответствии с мудрой замечательной книгой – «Книга корабельных расписаний большого противолодочного корабля 2-го ранга проекта 1135М». На самом деле, я не ошибаюсь – при спуске «Громкого» на воду на кораблестроительном заводе он числился БПК 2-го ранга, однако, в связи с неуклонным нашим разоружением, был потом переклассифицирован в «Сторожевой корабль 2-го ранга».

Модестович, зайдя в свою каюту – святая святых всего корабля(!) – закурил беломорину и принялся размышлять – как лично ему оценить незапланированный выход из Североморска с весьма сомнительной по срокам операцией по охране и обороне неведомого чуда – ТК-208? По здравому размышлению, Модестович решил, что всё не так уж плохо – прямо сейчас, с 1-го декабря, начинался новый учебный год (во всём Министерстве обороны). Это значит, что начнётся оргпериод, когда все будут 24 часа в сутки отрабатывать организацию службы на кораблях, проверять трусы и носки любимого личного состава, рисовать «Боевые листки» в кубрики, проводить строевые смотры, прохождения торжественным маршем, а также прохождения с пением строевых песен! И если вверенный ему корабль будет «висеть» даже третьим корпусом правым бортом уступом на причале № 8 славного города Североморска, то, всё равно, озверелые толпы проверяльщиков всех степеней и рангов из штабов и управлений разных уровней в любом случае накинутся на бедные корабли 10-ой бригады и будут мотать и рвать нервы командиров, старпомов, замполитов, что в конечном итоге вызовет лавину противоречивых указаний в низа, в боевые части, службы, батареи, группы, команды и отделения, из которых и складывается стройная система корабельной службы.

Модестов даже поёжился – так явственно ему представилась озверелая морда очередного старшего офицера Управления боевой подготовки Северного флота, морда сытая, довольная, заплывшая, с блокнотом и ручкой в руках, в немедленной готовности к фиксации всех обнаруженных замечаний и недоработок, с торчащими вампирскими клыками из-под верхней губы и тонкими струйками крови, стекающими от рта по подбородку, после прокусывания яремной вены очередного командира! Модестович передёрнул плечами, тайком перекрестился на портрет Главнокомандующего Военно-морским флотом Советского Союза Адмирала флота Советского Союза Сергея Георгиевича Горшкова и сплюнул три раза через левое плечо.

Слушая привычную суету готовившегося к бою и походу корабля, командир даже успокоился – хрен они, проверяльщики, до меня в Задней Лице доберутся!!! А те, кого даже и выделят, если вспомнят, что есть девственно-непроверенный корабль на Северном флоте во время ОРГПЕРИОДА(!) – в силу удалённости будут подводниками, в нашей корабельной организации несведущими, а также, в силу некоей подводной фронды, договорно способными. Подводники действительно всегда с некоторым изумлением смотрели на наши строевые и организационные экзерсисы, а если и им, в условиях прибытия проверяльщиков из Москвы, приходилось принимать участие в таких кровавых проверках, то это оставляло глубокую психологическую травму в их неокрепших и не привыкших к строевой практике мозгах. К тому же перед Модестовичем был ярчайший пример его старшего товарища – командира бпк «Вице-адмирал Кулаков» капитана 1-го ранга Леонтия Вакуловича Кулика, который прятался от всего мира на внешнем рейде Североморска. А Задняя Лица, по сравнению с даже внешним рейдом, но Североморска, – это вообще задворки и окраины! «Хрен они меня здесь достанут!» – ещё раз подумалось Модестову.

Придя к такому заключению, командир «Громкого» рассмеялся во весь голос, с пародийным старческим «хе-хе-хе..!» в конце, хлопнул в ладоши и радостно потёр их. Из гарсунки (камбуза кают-компании офицеров) предупредительно выглянул старший вестовой – вдруг Командиру чая хочется? – и, увидев весело мотающего головой и смеющегося Модестова, тут же исчез, чтобы через 10 секунд появиться перед Командиром с подносиком, на котором в личном командирском подстаканнике стоял тонкий хрустальный стакан с тёмно-коричневым свежезаваренным чаем с долькой лимона, с фарфоровой сахарницей, заполненной кусковым рафинадом. Модестов взял за ручку подстаканник, посмотрел сквозь стакан и чай на свет каютного светильника, отхлебнул и удовлетворённо развалился в кресле.

Старший лейтенант Лёшка Доронин, по прозвищу «Тлидцать тли» или «Каламелька», был командиром батареи универсального калибра (эта белиберда означает, что Лёшка командовал двумя стомиллиметровыми автоматическими артиллерийскими установками, кучей боезапаса к ним, а также немеряным количеством комендоров). Пушки эти были уже в те стародавние времена роботизированными, а поэтому могли стрелять стомиллиметровыми снарядами с бешеной скоростью – из каждого ствола вылетал 1 снаряд в секунду без какого бы то ни было участия личного состава. Так как в море сегодня им супостата топить, судя по всему, не предвиделось, то старпом назначил Каламельку вахтенным офицером, который и руководил, под присмотром старпома, приготовлением корабля к бою и походу. Лёха был замечательным офицером и товарищем, но при этом имел три недостатка:

1) его мореходность была в районе 1 балла, то есть даже при полном штиле, при прохождении острова Сальный в Кольском заливе, он начинал блевать;

2) немилосердно картавил, из-за чего команды, выдаваемые им во время артиллерийской стрельбы, вызывали дикий восторг и веселье всего экипажа (представьте себе: «Пеленг тлиста тлидцать гладусов, дистанция четылнадцать, алтустановки – Товсь! Левун!»), «Левун!» – это обозначало «Ревун!», так испокон века на флоте командовали комбаты, нажимая на педаль замыкания цепи стрельбы;

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

И.А.Крылов «Ворона и лисица» (басня).

Вернуться

2

И.Ильф, Е.Петров «Двенадцать стульев».

Вернуться

3

А.С.Пушкин «Зима!.. Крестьянин, торжествуя».

Вернуться

4

М.Ю.Лермонтов «Демон».

Вернуться

5

И.А.Крылов «Ворона и лисица» (басня).

Вернуться

6

А.С.Пушкин «Пророк».

Вернуться

7

А.А.Блок «Ночь, улица, фонарь, аптека».

Вернуться

8

Манифольд (англ. manifold, many – много и fold – складка, сгиб) вентильный блок – элемент нефтегазовой арматуры, представляющий собой несколько трубопроводов…

Вернуться