Станислав Сахончик
Белая бригада

© Сахончик С.М., 2007

Гибель М-72

Ледокол вспомогательного флота ТОФ «Илья Муромец», на котором я служил судовым врачом, после короткого ремонта в Славянке уже месяц отстаивался в дальнем углу бухты Малый Улисс. Было лето, льдов в ближайшем обозримом будущем не предвиделось, и экипаж был частично в отпусках, а частично талантливо изображал кипучую трудовую деятельность на борту.

Я к тому времени проплавал уже целых четыре месяца, и капитан приказал мне готовиться к получению допуска на несение стояночной вахты в качестве вахтенного помощника.

Судовой врач Ледокол вспомогательного флота ТОФ «Илья Муромец»

– автор книги Станислав Митрофанович Сахончик

Обложившись затрепанными книжками с романтическими названиями типа «КУ-57», «РБЗЖ-НК» и «ТТХ ледоколов типа «Василий Прончищев»[1] с кипой всяческих инструкций и наставлений, я сутками не вылезал из каюты, а иногда бродил по коридорам, отлавливая штурманов и механиков для разъяснения непонятных терминов, не имеющих ничего общего с анатомией. Они откликались весьма неохотно: кто-то отсылал меня к первоисточникам, кто-то и просто «посылал».

Неожиданно сонная судовая жизнь была прервана приказом – на следующий день выходить для транспортировки грузов в бухту Стрелок. Строго говоря, ледокол не предназначен для перевозки грузов по чистой воде в силу своих конструктивных особенностей.

Ледокол вспомогательного флота ТОФ «Илья Муромец»

Его утюгообразный корпус с высокими надстройками и яйцевидным днищем был подвержен бортовой качке даже в спокойной бухте, а уж на открытой воде при хорошей волне ледокол начинал судорожно болтаться и крениться во всех направлениях, так что все кто был в рубке обязательно пристегивались ремнями, а все что не было вовремя раскреплено, летало по отсекам и каютам, имитируя броуновское движение молекул. Лично я, по незнанию пару раз вылетев из койки, усвоил эту истину накрепко и в шторм в целях профилактики всегда пристегивался к койке танковыми брезентовыми лямками Ш-4, входящими в комплект первой помощи. Утром к трапу подошел автобатовский грузовик, из него выгрузили штук двадцать разнокалиберных ящиков, раскрепив их на верхней палубе и закрыв брезентом. За погрузкой исподтишка следил бригадный «особист», что уже само по себе было явлением крайне редким и потому загадочным. Уже после отхода радист принес штормовое предупреждение, однако капитан и старпом, странно переглянувшись, в один голос сказали: «Ни хрена, успеем!..». Видимо, у отцов-командиров были на этот счет какие-то особые соображения.

Выйдя за мыс Скрыплева, ледокол сразу начал брыкаться, а где-то на полпути, когда нас застиг приличный (балла на четыре) штормик, «Илья Муромец» активно замахал мачтами и стал энергично крениться в бортовой качке градусов до двадцати, после чего за борт из-под брезента вылетел один из ящиков Все эти события вызвали неадекватно бурную радость на мостике, сей факт был торжественно занесен старпомом в судовой журнал, и народ, радостно потирая руки, разбежался по каютам. Все с воодушевлением что-то писали и печатали. Я, единственный не посвященный в эти премудрости, оставался в недоумении, которое вскоре развеял капитан.

Ларчик открывался просто. Лет десять на шее у бригадного особого отдела висел мотоцикл М-72, положенный им по штату. Он смирно стоял в каком-то сарае, и никто на нем отродясь никуда не ездил, ибо морской офицер, едущий в полной форме на мотоцикле, смотрится не менее эффектно, чем собака верхом на заборе. Мотоцикл потихоньку разукомплектовали, оставив в конце концов лишь ржавую раму с колесами, что выяснилось совершенно случайно при передаче склада.

Приближалась инспекторская проверка части с непременными соответствующими оргвыводами, и особисты, тщательно разработав операцию и напустив для пущей важности секретности, единодушно приговорили останки мотоцикла к «высшей мере». В награду за это капитану пообещали закрыть глаза на акты списания всего барахла, которое годами числилось на судне, не будучи «в фактическом наличии».

Мы блестяще исполнили приговор. Мотоцикл в ящике бесследно канул в морскую пучину, унося с собой все проблемы. Погиб, что называется, смертью храбрых на боевом посту, то есть «был смыт за борт при транспортировке в ВМБ Стрелок во время шторма, в результате халатности матроса-практиканта Пизюкова В.П.», с подтверждением соответствующей записью в судовом журнале. А что возьмешь с практиканта, тем более с такой фамилией?

В результате шторм нанес судовому имуществу виртуальный урон, сопоставимый по эффективности с воздействием цунами на Курильские острова. В частности, за борт было «унесено штормовым ветром» два штурманских полушубка, легководолазный костюм, несколько рулонов штурманских карт, две штурманских линейки, два бинокля, вдобавок вдребезги разлетелся секстан. Попутно было «разбито» три четверти тарелок и кружек в кают-компании и столовой команды. В «затопленной» провизионке в негодность пришли два мешка сахара, а также несколько ящиков тушенки и сгущенки (съеденных ночной вахтой за полгода).

Судя по актам механиков, в машинном отделении и кладовых штормом был произведен настоящий погром – было «утоплено и разбито» с полтонны всякого железного хлама, включая ломы с пожарных щитов. Радисты списали две дефицитные лампы ГУ-74, а в шифровальной каюте совершенно неожиданно «разбилась» десятилитровая бутыль со спиртом, числящаяся за старпомом.

Единственным реально пострадавшим лицом оказался боцман, у которого сорвались с креплений и разлились неплотно завинченные два огнетушителя с недавно заведенной бражкой. Все остальные судовые начальники ходили именинниками, поскольку легально списать такую кучу имущества было практически невозможно. Кстати, с парохода тогда никто ничего не унес, у нас это как-то не было принято. Это был наш общий дом, и мы сюда только приносили.

Я тоже попытался было под шумок списать пару шприцев и кружку Эсмарха, пропавшую месяц назад во время ремонта, однако был высмеян капитаном, который сказал, что еще ни разу не видел, чтобы кто-то в шторм ставил клизмы, и ехидно поинтересовался, как я себе это представляю. Я представил и понял, что это не мой случай. Злосчастная кружка «висела» на мне еще полгода. До следующего шторма.

Хроника первой вахты

Шел к концу четвертый месяц моей морской службы на ледоколе вспомогательного флота ТОФ «Илья Муромец». После двух коротких походов в Сов-гавань и напряженной работы в ближайших базах подводных лодок судно встало в планово-предупредительный ремонт (ПИР) в бухте Артур. Льды сами по себе растаяли, и особой работы для нас больше не было. Народ сразу занялся всякими бумажными делами – списанием и получением имущества, сдачей зачетов и допусков и прочей неизбежной на флоте волокитой. Механики начали переборку кое-каких механизмов, добывали запчасти к летнему ремонту.

Но вахту-то должен был кто-то нести, и выбор пал на меня. В принципе врачи нигде не несут дежурную службу, кроме больниц и госпиталей, но в нашей бригаде докторам традиционно доверяли стояночные вахты по судну. Да и как сидеть ничего не делая, когда мужики «пашут» не разгибаясь? Совесть потом заест – ты ведь тоже такой же моряк, как и все, такой же член экипажа.

В темпе сдав положенные зачеты и получив допуск на несение службы в качестве вахтенного помощника капитана, я стал готовиться к первой в жизни вахте. Определенный багаж теоретических познаний и недавно «построенный» комплект шикарной морской формы (а особенно моднейшая фуражка с «крабом»), настраивали на решительный лад. Из зеркала на меня смотрел вполне приличного вида морячина с внушающим уважение количеством шевронов на погонах и специфическим «ледокольным» загаром на лице, изрядно пополневшем на флотских харчах. Для полноты впечатления не хватало только пары орденов на грудь, ну да это, как тогда думалось, дело наживное.

Дежурство пришлось на пятницу, «обеспечивающим» поставили старпома, вечером он показал мне список вахты. У нашего капитана с юмором всегда было хорошо, но тут уж он явно переигрывал.

На вахту со мной шли матросы второго класса Пизюков и Шмаровоз, мотористы Наливайко, Бухало и вахтенный механик Волкодав 2-й (Братья Волкодавы, умные и интеллигентные парни из потомственной морской семьи, абсолютно не соответствовали своей грозной фамилии, а восемнадцатилетние пацаны-мотористы не пили вообще). Надо отдать должное и юмористам из отдела кадров, направлявших на ледокол моряков с самыми экзотическими фамилиями. Был у нас, например, матрос второго класса Вася Здун, по прозвищу «Вездесущий», поскольку дважды его поймали за орошением кнехтов жидкостью собственного производства, что на флоте относится к деяниям предосудительным. Излишне говорить, что в его фамилию и прозвище всегда вкладывался совершенно другой смысл.

Утром, приняв дежурство от начальника радиостанции и сделав первую запись в судовом журнале, я со священным трепетом нацепил сине-белую повязку «Рцы» со звездочкой и пошел на корму, чтобы согласно схеме проверок осмотреть румпельный отсек. Увлекательное путешествие на ощупь в темноте по отсеку было прервано двумя звонками вахтенного матроса («прибытие офицера»).

На корме стоял старший лейтенант из соседней бригады ракетных катеров, в старом рабочем кителе, почему-то спросивший, есть ли у нас брага и коуши. На такой явно провокационный вопрос я с достоинством ответил, что такой ерундой как бражка у нас в экипаже не занимаются (что такое коуши, я просто еще не знал).

Офицер как-то удивленно хрюкнул и странно на меня посмотрел. Видимо, по достоинству оценив новую, необношенную еще форму и медицинский значок, он попросил провести его к старпому.

Там и выяснилось, что данные буксирные приспособления на борту присутствуют, причем в большом количестве, и поделиться ими мы вполне можем. Тем более, что ребятам предстоял перегон ракетных катеров для вьетнамского флота через несколько морей аж до базы в Камрани.

Потом явился разбитной мичман-связист, в старомодных клешах и пилотке на затылке, и практически ввел меня в состояние ступора, попросив «крутануть на турачках» сто метров кабеля с катушки. Оказалось, что загадочные «турачки» – это всего-навсего боковые барабаны нашей кормовой буксирной лебедки. Не зря мне капитан советовал матчасть учить – столько удивительных открытий на родном судне всего-то за пару часов!

Запыхавшийся матрос-рассыльный, придерживая противогаз, передал, что звонили с КПП и что, дескать, «надо что-то забрать». Загадочное «что-то» оказалось выпавшим из такси в обнимку с двумя вещмешками, в дымину пьяным радистом Женей Сидоровым, всего неделю назад временно переведенным от нас на рефрижератор «Ульма» для выхода на обеспечение учений в Южно-Китайское море.

Капитан «Ульмы», предварительно снабдив казенным «шилом», направил Сидорова на склад за запасными радиодеталями к передатчику. Тот детали добыл и, обмыв это дело с мичманами, на «автопилоте» прибыл на знакомый причал, но… не в ту бухту. Безуспешно попытавшись самостоятельно подняться по трапу, Женя с мычанием пал на четвереньки и мужественно добрался до кормы. Стоявший там старпом, наблюдавший Женино «вползание», спокойно покуривая, иронически прокомментировал: «Сидоров, советские моряки обычно ходят с гордо поднятыми головами, один ты с гордо поднятой ж…».

Благоухающего ядреным перегаром Женю пристроили на диванчик в пустую каюту и по радио отправили сообщение на «Ульму», где радиста уже начали «искать с фонарями», потому что судно вышло на внешний рейд и начинало таможенный досмотр.

Только успел подать команду на обед, как на борт прибыли флагманский врач, мой начальник майор Петровский, и розовощекий старлей- «комсомолец» из политотдела.

– Прием задачи «К-1», – причмокнув пухлыми губами и подняв указательный палец-сардельку, многозначительно сказал Петровский на вопрос о цели прибытия. – Да, кстати, ты почему в штаб-то редко ходишь? На той неделе занятия были по обеспечению водолазных спусков, а у тебя еще и допуска нет. Надо получать, а то в рейс не пущу.

– Так уж с армии приучен, товарищ майор, в штаб ходить – только по большой нужде, – брякнул я, явно не подумавши.

– Видал, какие у меня орлы, – захохотал Петровский, – штаб у них вроде гальюна: только по большой нужде и ходят! В таком случае мы к вам на пароход по малой нужде пришли. С ответным визитом, так сказать. Ну да ладно, веди в кают-компанию – перекусить надо.

Отобедав нашими фирменными «муромскими» котлетами, господа офицеры вздремнули в лазарете весь положенный «адмиральский час» и, позевывая, убыли на соседний танкер «Печенга». На том прием загадочной «задачи К-1» для нас и закончился.

Черт, уже пятнадцать часов – время выхода на связь с диспетчером! Лечу, не поднимая головы, по крутому трапу на мостик. В конце трапа утыкаюсь фуражкой во что-то большое и мягкое. Это что-то оказывается внушительных размеров женской попой, обтянутой синими спортивными брюками. Попа исчезает, и на ее месте появляется раскрасневшееся лицо нашей новой дневальной Лукиничны с тряпкой в руках.

– Как-то не с того места мы с вами знакомимся, доктор, – хихикнув, елейным голосом пропела она, вгоняя меня в краску. Чертова баба! Бормоча на бегу извинения, влетаю в ходовую рубку и щелкаю тумблером радиостанции. Успел. Принимаю информацию – в среду сворачиваем ППР. Слава богу, не на моей вахте! Под бортом рычит и дымит мощный дизель – рядом с нашей кормой швартуется катер-торпедолов, с него сходят несколько офицеров с тощими служебными портфелями. С мостика спрашиваю мичмана, куда они потом идут. Оказывается, на внешний рейд. Появляется прекрасный шанс «сбагрить» Женю Сидорова. Быстро его будим, и полусонный, взлохмаченный Сидоров, ароматизируя воздух перегаром, кое-как перевалившись через борт, добирается до катерного кубрика. Одной проблемой меньше. Незаметно настает время ужина, а после него народ идет домой, и на судне остается одна вахта. Пора делать обход помещений. Снова румпельное отделение, машина, гирокомпас, дальше трюм и форпик. Внизу темно, на ощупь ищу выключатель. Не нахожу, промахиваюсь и с матами съезжаю вниз по трапу в трюм. Пять ступенек – гарантированно проверено собственной задницей.

В форпик лезу уже как положено – с аккумуляторным фонарем. Все, ритуальные похождения закончились. Делаю запись в журнале – и на отдых. Передаю бразды правления Волкодаву 2-му, его очередь порулить. На боевых кораблях запели горны – спуск флага. Включаем якорные огни и палубное освещение. Пора ночевать. Слегка вздремнул на диванчике в рубке – предстоит «собачья вахта» до рассвета.

В предутренних сумерках в бухту тихонько, глухо постукивая дизелями, проскальзывает подводная лодка. На рубке видны темные силуэты подводников и огоньки сигарет. Невольно вспоминаю, как проходил стажировку на таких лодках и кошмарные ощущения при учебном выходе через торпедный аппарат.

Заметно светлеет, предутренняя свежесть проникает даже сквозь альпак, металл палубы покрыт влажным налетом мороси, на которой виднеются мокрые следы вахтенных матросов. Ребята на удивление четко несли службу и сейчас, звучно позевывая, драят швабрами корму к приходу капитана.

На берегу появляется первый автобус, в бинокль вижу атлетическую фигуру третьего помощника Севы Ильина. Он должен меня сменить, поэтому торопится и издали машет рукой. С радостью вижу его бородатое лицо с голубыми глазами и белозубой улыбкой. Три звонка – прибыл капитан. На корме «под козырек» отдаю рапорт. Кэп слушает с серьезным лицом, приложив руку к козырьку и посмеиваясь умными стариковскими глазами. Потом скоренько сдаю дела, расписываемся с Севой в журнале, иду на рапорт к старпому.

Получив «добро», передаю повязку Севе, потом душ, в койку и проваливаюсь в беспробудный сон. В обед Волкодав проболтался, что меня всю вахту подстраховывали: они со старпомом контролировали мои хаотичные передвижения по судну, отменяли неразумные команды и потихоньку давали указания матросам. А я-то по наивности думал, с чего это у меня служба по первому разу так гладко идет?

…Прошло полгода. Я уже сам спокойно нес стояночные вахты, ничему не удивлялся и даже слегка поучал нового молоденького штурмана, но всегда знал, что в любом случае, что бы ни случилось, мне помогут и выручат. Без лишнего шума и какой-либо корысти, а просто потому, что так надо! На морях без этого нельзя – на том и стоит флот. Стоял до нас, сейчас стоит и после стоять будет.

Ну, а первую вахту, конечно, запомнил на всю жизнь и сейчас, собираясь на день ВМФ, всегда ее вспоминаю.

День рождения адмирала

В темную и холодную ноябрьскую полночь экипаж ледокола «Илья Муромец», стоявшего на 36-м причале напротив «Пентагона»[2], был поднят по тревоге – в одной из бухт на базе атомных подлодок загорелась плавучая казарма. Я в ту ночь был вахтенным помощником и вся кутерьма по вызову на борт командного состава и экипажа, запуску гирокомпаса и двух двигателей легла на нас с механиком и мотористами. Это была третья вахта в моей еще короткой морской жизни и протекала она на редкость бурно.

Разогнав матросов на оповещение и едва успев сделать записи в судовом журнале, я был срочно вызван в штаб бригады. В коридорах царила деловая суета, носились озабоченные флагманские специалисты и матросы-посыльные, верещали телефоны, густо стоял табачный дым и, разумеется, витали некие речевые конструкции на базе слова «мать», без которых на флоте не обходится ни одно осмысленное мероприятие.

Дело оказалось очень серьезным, потери от пожара нешуточными, и о них уже знали в Главном штабе ВМФ в Москве.

Я подошел было с рапортом к комбригу, но капитан первого ранга повел глазами на стоящего ко мне спиной здоровенного дядьку в адмиральской шинели. Тот обернулся, выслушал рапорт, потом критическим взглядом окинул мою тощую фигуру в необношенной еще форме с новенькими шевронами на погонах, фуражке с «крабом», сидящей на голове за счет ушей, задержал взор на медицинском значке, иронически хмыкнул и неожиданно изрек: «О! Еще один физдрон ушастый! Пароход-то ты хоть умеешь готовить, доктор?».

Я было хотел совершенно по-штатски возмутиться за «физдрона», но комбриг (кстати, видевший меня всего второй раз в жизни) исподтишка показал мне приличных размеров кулак и не моргнув глазом бодро доложил, что я один из лучших его кадров и уже максимум через сорок минут судно будет готово к отходу. Хотя это была чистейшей воды импровизация, тем не менее через полчаса (благодаря примчавшемуся капитану) с половиной штурманов и неполным экипажем, погрузив бочки с пенообразователем, ледокол вышел в море, имея на борту почти весь штаб бригады во главе с адмиралом.

Это был мой первый выход в море в экипаже спасателя на реальное ЧП и первое знакомство с контр-адмиралом Акимчиком, начальником аварийно-спасательной службы флота, личностью неординарной и весьма колоритной.

Позже капитан мне доходчиво объяснил, что термином «физдрон ушастый» (в отличие от салаг-матросов) у адмирала Акимчика обозначаются молодые морские командиры, а адмиралы во всем мире относятся к персонам неприкосновенным, обижаться на которых в приличном обществе не принято. Нехай, значит, резвятся, работа у них такая. Как говорится, «чем бы моряк не тешился, лишь бы баб не просил…».

На подходе к бухте было видно зарево в полнеба, со свистом летали, оставляя дымящиеся хвосты, раскаленные бочки, по воде растекался горящий соляр и мазут. Спасательное судно СС-22 и пожарные катера строем фронта из всех стволов сбивали пламя, грозившее охватить береговые склады и плавучий док с ремонтировавшейся в нем подлодкой. В воздухе беспорядочно перекрещивались водяные и пенные струи подсвеченные снизу пламенем и светом прожекторов, создавая невероятно красивую феерическую картину. Наступавший рассвет не чувствовался из-за густой дымной пелены. Наш ледокол и подоспевшие спасательные суда с ходу включились в работу, загоняя струями воды горящий мазут в угол бухты, где его с берега добивали пожарные машины.

К десяти часам утра пламя было сбито, дым рассеялся, и нашим глазам предстала картина полного разгрома, виденного раньше только в документальных фильмах про Перл-Харбор – над водой, покрытой толстым слоем соляра и мазута, сиротливо торчали мачты двух затонувших кораблей, плавали спасательные круги, полузатопленные шлюпки, разбитые ящики, бочки и прочий неописуемый хлам, которого всегда в достатке на месте подобных событий.

Причина была установлена сразу – командир плавказармы, не удовлетворенный обзором пейзажей из каюты, приказал боцману расширить иллюминатор. При помощи ацетиленового резака матросы проделали дыру и ушли, не оставив наблюдателя. Сначала затлела пробковая изоляция, потом полыхнула масляная краска, толстым слоем наросшая в помещениях за долгие годы, – плавказарма ПКЗ-147 начинала службу еще в германском «кригсмарине» и досталась СССР после войны в качестве трофея.

Полусонные матросы-срочники едва успели выскочить на пирс, позабыв все правила и наставления и не задраив за собой отсечные двери и люки, что впоследствии и сыграло роковую роль. Ситуацию усугубило и то, что на корме разом полыхнули сорок бочек солярки, завезенных накануне для отопления ПКЗ (они-то и летали по воздуху во всех направлениях).

Сгоревшая ПКЗ, залитая водой из пожарных машин, с креном на левый борт, носом ушла под воду, утащив за собой и пришвартованный к ней старый разоруженный эсминец, служивший складом запчастей.

Жертв, к счастью, не было, однако матросы остались в чем были и теперь стучали зубами в старой казарме местного стройбата, отходя от шока.

Флотское командование развернуло штаб на нашем ледоколе, адмиралы провели короткое совещание, и через два часа под воду в «трехболтовках»[3] ушли опытные мичманы-водолазы. Здоровенные мужики, участники подъема затонувшего пакистанского флота в Бангладеш, разминирования бухты Дананга и прочих малоизвестных боевых операций по всему миру, попеременно лазили под водой несколько часов и лишь поздно ночью доложили обо всем адмиралу и нанесли на схему обстановку на дне.

На следующий день утром на пирсе выстроились в две неровные шеренги все участники операции, за исключением вахтенных. На левом фланге стояли «погорельцы», одетые кто во что горазд – при помощи стройбата, судовых команд и сердобольного местного населения и выглядевшие как разгромленная банда анархистов времен гражданской войны.

Особенно колоритен был один матрос-бурят, тощие и кривые ноги которого, обтянутые голубыми офицерскими кальсонами, сиротливо торчали из резиновых болотных сапог, рукава замызганной стройбатовской фуфайки свисали до колен, а на стриженой лунообразной голове, сидевшей на тонкой цыплячьей шее, красовалась детская бескозырка с надписью «Герой» и куцыми ленточками. Все, однако, были в тельняшках.

Несмотря на всю серьезность ситуации, смотреть на это погорелое воинство без смеха было невозможно, и задавленные смешки, порой переходящие в откровенное ржание, перекатывались по всему строю моряков.

Адмирал, орлом пройдясь перед первой шеренгой, для начала зычным голосом объявил, что поскольку шайка ушастых физдронов, по недоразумению попавших на флот, утопила свои боевые корабли, всем порядочным морякам предстоит это очень долго расхлебывать. В принципе, вышеуказанные физдро-ны, по мнению адмирала, обязаны были в организованном порядке утопиться сами, но из-за нехватки личного состава им придется здесь «пахать» как минимум до заветного дембеля, а кое-кому предстоит еще и попариться в дисбате на Русском острове.

Затем адмирал лаконично и очень четко поставил задачи на первый день, после чего строй был распущен, офицеры расставили людей на работы, и дело пошло. Оно не прекращалось ни днем, ни ночью, на воде и под водой, целых два долгих месяца.

Контр-адмирал Акимчик парил над этой суетой, держа «всех и вся» в поле своего зрения, разнося и поощряя разношерстную толпу военных и гражданских, подчинив всех своей железной воле. Когда он спал – не знал никто. Когда ночью вахтенные помощники со штабного ледокола по временным, обледенелым дощатым мосткам каждые два часа ползали проверять крен, он был на мостике и выслушивал доклады. Рано утром он обходил места работ, затем из ходовой рубки по радио знакомил всех с обстановкой, воздавая должное всем и каждому сообразно его заслугам, потом весь день допоздна работал в штабе. Даже еду ему носили в каюту.

Дважды адмирала прихватывал приступ радикулита, я как мог ставил его на ноги уколами и мазями, за что он скрепя сердце официально перевел меня из разряда «ушастых физдронов» в категорию нормальных людей. Иногда по ночам, когда я был на вахте, он беседовал со мной о поэзии и смысле жизни, наизусть цитируя древних философов и поэтов, не забывая, впрочем, напомнить, что не мешало бы сбегать на всплывающую корму ПКЗ и измерить крен. Мужик он был образованный, – как-никак две академии, но цитировать наизусть Овидия в ходовой рубке – это, знаете ли, высший пилотаж.

Однажды утром адмирал перед разводом как обычно подошел к рации, нажал тангеиту микрофона и застыл, открыв рот. На его персональном кресле красовалась ушастая плюшевая кукла Чебурашка в черной картонной фуражке с «крабом», контр-адмиральским погоном в лапах и надписью «С днем рождения!» на маленьком плакатике. После секундного замешательства адмирал произнес: «Ну, мля, физдроны…», затем загнул еще пару изысканных выражений и закатился радостным смехом. У него действительно был день рождения!

И тут-то многоопытный адмирал, расслабившись, допустил маленькую оплошность.

Все бы ничего, но он забыл отключить микрофон, и все комментарии вместе со смехом были немедленно разнесены мощными корабельными динамиками по всей бухте, услышаны, поняты и с энтузиазмом подхвачены моряками, выстроенными на кораблях и пирсе для утреннего развода.

Смех катился, набирая силу по боевым кораблям и спасательным судам, витал над черными шеренгами матросов и офицеров, гремел железным эхом в пустом плавучем доке и отражался от окрестных сопок. Тряслись от хохота толстые тетки на камбузах, даже не понимая в чем дело, за компанию ржали стройбатовцы в казарме. Даже от водолазов пузыри из-под воды пошли вроде веселее. Солнце только проглянуло из-за сопок, а всем уже было весело. Славно начинался адмиральский день рождения!

К Новому году операция по судоподъему закончилась, обгорелые корпуса подняли и отбуксировали на металлолом, потери восстановили, кого-то, как водится, наградили, кого-то сняли – и жизнь пошла своим чередом.

Адмирал Акимчик снова отправился к себе в штаб, править обычную рутинную службу до следующего ЧП, которое не заставило себя ждать менее чем через месяц.

Меня перевели на танкер, идущий в Красное море, и больше с эти незаурядным человеком судьба меня не сводила.

Хиле Дебиле

Оставив позади тысячи миль и полдюжины морей, танкер «Вилим» подходил к Адену. Дальнейший курс лежал в порт Марсель, где ему предстояло пройти капитальный ремонт и дооборудование. В танках оставалось несколько тысяч тонн топлива, которое было необходимо слить в береговые резервуары нашей военно-морской базы, располагавшейся в то время на архипелаге Дахлак в соседней Эфиопии. Это было довольно мрачное местечко – раньше, при итальянской оккупации, там располагалась каторжная тюрьма, ну а для наших моряков Дахлак был чем-то вроде «зоны отдыха».

Отдых, конечно, весьма сомнительный, так как возле Дахлака проходили морские пути контрабандного снабжения оружием эритрейских сепаратистов и кровопролитные схватки эфиопских сторожевых катеров и эритрейских шхун в море были далеко не редкостью.

После короткой стоянки в Адене танкер, пополнив судовые запасы продовольствия и заправившись дефицитной питьевой водой для базы, в сопровождении сторожевого корабля «Летучий» направился в сторону Дахлака. Никто из экипажа в этих местах не бывал, поэтому все казалось в новинку. Стояла удушающая жара, был полный штиль, от испарений горючего над танкерной палубой стояло марево, сквозь которое с мостика виднелись только размытые очертания носового флагштока. Народ без нужды на верхнюю палубу не вылезал, ходил буквально «на цыпочках», курение было строжайше запрещено, хотя моряки танкерного флота и так подбирались в основном из некурящих. Малейшей искры было достаточно, чтобы судно взлетело на воздух.

На подходе к эфиопским территориальным водам последовала команда на подъем флага Эфиопии, как это принято по международным правилам. Боцман быстро прицепил полотнище к фалам грот-мачты, и пестрый эфиопский флаг в безветрии повис у клотика.

Через несколько часов на горизонте показались плоские неясные очертания первых островов архипелага, подул легкий береговой бриз. Флаг развернулся полностью, и через пять минут в ходовую рубку прибежал озабоченный радист Серега Молодов с радиограммой в руках. С «Летучего» передали – проверить на соответствие эфиопский флаг. Никто ничего не понял, вызвали на мостик капитана, тот, вглядевшись в полотнище, увидел на полосах изображение династического льва и в изысканных морских выражениях упомянул родителей боцмана.

Мы по незнанию подняли флаг уже давно несуществующей императорской Эфиопии, с незапамятных времен валявшийся у запасливого боцмана в его необъятных «шхерах». От международного скандала нас спасло только отсутствие поблизости эфиопов и то, что новый республиканский флаг быстро передали катером с «Летучего». Боцман, вызванный на мостик, божился, что этот флаг ему подсунули мичманы на складе, выдав за новый. Разговор, начавшись с разноса, плавно перешел на тему познаний об Эфиопии.

Познания, надо сказать, скорее удручали, чем радовали.

Первый помощник, прочитавший пару лекций команде на тему ожесточенной борьбы эфиопского народа с мировым империализмом, утверждал, что экипаж в этом деле очень неплохо подкован. Для проверки его голословного утверждения капитан спросил у рулевого матроса Присяжнюка, как зовут президента Эфиопии.

Тот с неподражаемым «западенским» акцентом (Мыкола был «с-под Ужгорода») флегматично ответил, не отрывая глаз от картушки компаса: «Мынхисту, значить, Марьям, и это… значить… Хиле Дебиле»[4]. Громовой хохот прокатился по рубке, сразу разрядив напряженную обстановку. И без того румяный хлопец Мыкола, поняв, что ляпнул не то, густо покраснел.

Капитан Бабушкин, утирая слезы, прерывистым от смеха голосом сказал: «Ну, ты брат и потешил! Это ж надо – хиле дебиле!.. Менгисту Хайле Мариам Дебайле его зовут, балбес!». Первый помощник, в прошлом кадровый офицер-политработник, сразу поняв, в чем дело, спросил у Мыколы, какой язык тот учил в школе. «Та нимецький», – нехотя ответил хлопец. «Вот, – возликовал помполит, – полититзанятия-то тут ни при чем! Ежели читать английский текст по-немецки, то «хиле дебиле» как раз и получается!».

Веселье прервал семафор с «Летучего» – от берега уже шел лоцманский катер, нам предстояло пройти извилистым мелководным фарватером в базу и там разгрузиться.

База представляла собой небольшой городок из сборных бараков, металлических складов, обнесенных колючей проволокой. Кроме того, в акватории стоял плавучий док, плавмастерские, плавучие склады-холодильники СХ, сторожевые катера и несколько судов обеспечения. Базу охраняли морские пехотинцы Тихоокеанского флота и эфиопские солдаты по внешнему периметру.

По берегу лениво бродили тощие эфиопские коровы, состоящие, на первый взгляд, только из облезлой шкуры, натянутой на скелет со здоровенными рогами. Вымени не просматривалось даже в бинокль, зато было хорошо видно, как они с аппетитом поедали картонные ящики на свалке за казармами.

Пришвартовавшись к пирсу, танкер сразу начал разгружаться в приемник берегового трубопровода. Над судном тут же повисло удушливое облако паров соляра. В разгар перекачки вышел из строя береговой насос, и, чтобы не прерывать процесс, солярку стали закачивать в автоцистерны прямо через горловины.

Все понимали, чем это грозит, но время поджимало – срывался график прохода Суэцкого канала, согласованный с Москвой.

В это время на охраняемом матросами пирсе появилось несколько расхристанных эфиопских солдат во главе с мордатым чернокожим сержантом.

Один из солдат – тощий, в выцветшей добела форме, корявых порыжевших ботинках и зеленой кепке с болтающимися наушниками – выглядел колоритнее других. Он держал автомат на плече как дубину – за ствол, рот у него был полуоткрыт, а под носом подозрительно поблескивал некий биологический субстрат. В общем, революционный боец хоть куда! Эфиопы остановились у начала пирса, рядом с Мыколой, закреплявшим швартовы (танкер по мере разгрузки поднимался), и начали рассматривать судно, о чем-то вяло переговариваясь. Неожиданно в руках у «сопливого» появилась сигарета и он полез в карман за зажигалкой… Все оцепенели! Счет шел буквально на секунды.

Быстрее всех среагировал Мыкола. Он с размаху влепил солдату хлесткую затрещину, отчего тот, выронив автомат, свалился с пирса в воду, утащив за собой еще одного солдата и распугав плававших пеликанов. Остальных тут же на пинках вынесли на берег наши морпехи. Поднялся скандал, который эфиопы кое-как потом замяли. Трудно даже представить, что могло бы остаться от базы после взрыва паров топлива в сочетании со складами боеприпасов…

Насос через час ввели в строй, перекачка продолжалась почти до вечера, – к счастью, без происшествий. Капитан, вызвав к себе Мыколу, объявил ему благодарность.

Судно, разгрузившись, покинуло базу и, закачивая на ходу балласт, полным ходом пошло к Суэцкому каналу.

Вечером, когда народ на корме оживленно переваривал ужин и недавние события, Мыкола стал героем дня. На вопрос, как это ему удалось свалить сразу двоих, гарный хлопец ответил:

– А шо з их, ефиопов, взять! Как есть – хиле, та ще и дебиле!

Звезды южных широт

На выходе из Андаманского моря мы с ходу попали в сильный шторм. Принятый по радио прогноз не радовал – впереди завис циклон никак не меньше чем на трое суток. Танкер «Илим», поменяв курс, встал носом к волне, и началась нудная выматывающая килевая качка, до тошноты знакомая всем, кто бывал в Индийском океане. Иллюминаторы кают и кубриков были задраены «броняшками», все время горел свет, терялось чувство времени. Народ жил по штормовому расписанию от вахты до вахты, выйти на верхнюю палубу без риска быть моментально смытым было совершенно невозможно. Все, что могло быть смыто и погнуто, было смыто и погнуто, и мрачный старпом подсчитывал убытки в своем хозяйстве.

Судно было полностью загружено флотским мазутом и соляром, глубоко сидело в воде, и громадные волны свободно перекатывались через танкерную палубу, так что с мостика казалось, что ее уже и нет вовсе, а мачта просто торчит из воды. Однако экипаж состоял далеко не из новичков, и никто из моряков панике особо не поддавался.

Капитан Константин Бабушкин сидел в своем высоком кресле на мостике уже почти сутки и часто пил кофе, привычно внимательно всматриваясь покрасневшими глазами в пустынный бушующий океан. Штормовой пейзаж особой радости не вызывал – все время шел ливень, низкие, аспидно-черные тучи почти цеплялись за мачты, изломанная линия горизонта больше походила на горный хребет. Временами огромные волны, словно тараны, обрушивались на танкер то с одного борта, то с другого, и от каждого удара он содрогался и скрипел шпангоутами, то влезая на гребень одной волны, то скатываясь вниз по спине другой, словно игрушечный кораблик, то выбивая форштевнем тучи брызг, то завывая оголенным винтом.

На камбузе было особенно сложно, кокам вокруг плиты приходилось выполнять почти цирковые номера, чтобы приготовить обед для экипажа. Да и нормально поесть и поспать тоже стало проблемой. Даже просто передвигаться по коридорам и трапам надо было, выделывая замысловатые пируэты, крепко держась за поручни и временами повисая в воздухе.

На второй день ветер начал стихать, дождь прекратился, и яркое тропическое солнце осветило еще волнующийся океан, а следующим утром уже ничто не напоминало о прошедшем шторме. Мы приближались к экватору, направляясь далеко на юг, – для обеспечения судов космической разведки и соединения боевых кораблей восьмой оперативной эскадры, находившегося в автономном плавании.

До точки рандеву оставалось четверо суток хода. Стояла хорошая штилевая погода. Над зелено-голубой, словно покрытой морщинистым покрывалом, гладью океана лишь изредка низко пролетали стайки летучих рыб да величаво парили редкие альбатросы. Даже вездесущие чайки не залетали в эти широты.

На карте похода, вывешенной в кают-компании, картонный силуэт судна находился где-то на середине Индийского океана. Мы провели уже несколько заправок боевых кораблей и сейчас направлялись в район встречи с судном обеспечения космических полетов «Маршал Неделин».

Для судового врача при хорошо налаженной службе особой работы по прямой специальности на судне обычно нет (народ отличается бычьим здоровьем), вот и начинаешь себе ее искать – то штурманам поможешь карты корректировать, то с боцманом чего-нибудь покрасишь, а сегодня мы с помполитом Леонтьичем допоздна обновляли наглядную агитацию.

Леонтьич, полный лысоватый мужчина лет сорока восьми, в прошлом судовой механик, по воле родной партии ставший помполитом, был в общем-то человек добрый и неплохой и работа у него была нужная, но вот выступать публично он совершенно не умел и начитанностью отнюдь не блистал. Народ приклеил ему кличку «Гитлеровец» (с ударением на «О»), потому что однажды на политзанятиях по истории Второй мировой войны, читая подготовленный политотделом текст, в безобидной фразе «…полчища гитлеровцев захватили Брюссель» он умудрился полностью неправильно расставить ударения.

Хамоватая боцманская команда отреагировала дружным ржанием, мотористы заухмылялись, а второй механик, доселе безмятежно дремавший на задних рядах, проснувшись, от неожиданности начал что-то судорожно записывать в конспект, чем еще добавил веселья. В общем, политзанятие (на наш взгляд) вполне удалось, а ораторский дар Леонтьича получил широкую известность в бригаде. Водилась за Леонтьичем и еще одна особенность – после приема спиртного его курносый нос приобретал насыщенно-красный цвет и являлся самым главным «индикатором» произошедшей выпивки. Зная об этом даре природы, Леонтьич пить на судне избегал – по крайней мере днем.

…Этой ночью мне что-то не спалось, и я вышел подышать на шлюпочную палубу. После кондиционера сразу стало жарко. Стояла тихая лунная ночь, незнакомые созвездия южного полушария непривычно низко висели над океаном, а громадная полная луна с хорошо видными кратерами озаряла все вокруг каким-то неестественно-ярким светом. В такие ночи обычно хочется думать о смысле жизни и о глубинах мироздания. А так все почти по Гоголю – чуден Индийский океан при тихой погоде, редкая птица долетит до его середины… Ну и так далее.

Пароход шел по лунной дорожке, под ногами слегка вибрировала палуба, приглушенно и размеренно шумел внизу дизель, раскаленный воздух дрожал над трубой, в струе воздуха дрожали звезды, за кормой серебрился в лунном свете ровный, как натянутый шнур, кильватерный след – на «Илиме» традиционно служили хорошие рулевые.

Захотелось окунуться в прохладную воду. Я зашел на мостик, получил «добро» от вахтенного помощника и, прихватив полотенце, направился на полубак, где у нас был бассейн, в который накануне закачали чистейшую забортную воду.

В бассейне, немного покувыркавшись, я лег на спину и, раскинув руки, просто лежал, полностью расслабившись, уставясь в близкое звездное небо, благо соленая вода спокойно держала тело на плаву. Сюда не доносился шум машины, было очень тихо, темно и только еле слышное монотонное шипение воды, рассекаемой форштевнем, свидетельствовало о том, что мы куда-то движемся. Сознание полностью отключилось от действительности.

Внезапно звезды стали пугающе близкими, тело совершенно легким, невесомым, и я буквально воспарил над миром, как в детских снах. И ошалел – подо мной по серебряной лунной дорожке плыл маленький черный силуэт корабля…

«Но так же не может быть», – запротестовал мозг, страх охватил разум, и… я очнулся в бассейне. Вылез из воды и, вконец озадаченный, пошлепал к себе в каюту. Что же это было?

На шкафуте наткнулся на Леонтьича, тот стоял в одних шортах, солидных размеров брюшко, перевешиваясь через ремень, напоминало кранец, а «индикатор» ярко светился в полутьме, – видать, наш помполит успел-таки заглянуть в шифровальную каюту, где хранился судовой запас спирта, и там слегка причаститься.

– Что-то не спится мне сегодня, док. Да и душно в каюте, со старпомом в шахматишки вот сыграли, так всю каюту задымил своей трубкой, – пожаловался Леонтьич.

– А вы в бассейн сходите, освежитесь, – предложил ему я не без задней мысли. А что, нехай тоже полетает, мне не жалко!

Помполит позвонил на мостик и, шаркая тапочками по палубе, пошел к бассейну. Я быстро пробежал в ходовую рубку. Там было темно и тихо, только квадраты лунного света лежали на линолеуме да уютно светились в темноте картушка компаса и репитеры приборов. Пароход шел на «авторулевом», матрос что-то красил на правом крыле мостика, вахтенный второй помощник Саня Хлюпкин сидел в своем левом высоком кресле и меланхолично смотрел вперед, в пустынный океан. На экране локатора не было ни одной цели на двадцать миль вперед, так что можно было и немного расслабиться.

Из рубки был виден край бассейна, в котором в туче брызг плескался Леонтьич. Потом минут десять не было видно ничего, затем он выскочил из бассейна и шустро побежал обратно в надстройку, периодически теряя тапочки.

– Чего это с ним? – позевывая в кулак, спросил Саня.

– Конспекты забыл, наверное, – сказал я ему, и мы оба тихонько посмеялись.

На завтраке Леонтьич, обычно весьма оживленный, сидел непривычно тихо и выглядел задумчивым, невпопад отвечая на вопросы капитана. В его глазах явственно читалось недоумение.

На следующий день в положенной точке мы встретились с «Маршалом Неделиным». Громадный корабль, весь в решетчатых круглых антеннах космической связи, величественно лежал в дрейфе, слегка покачиваясь на океанской зыби. С кормы танкера подали шланги, началась заправка.

Мы со стармехом и начальником радиостанции отпросились у капитана сходить на «Неделин» каждый по своим делам. Увязался с нами и Леонтьич.

На рабочем катере мы подошли к борту и по штормтрапу поднялись на палубу. Встретили нас очень радушно. Начальник медслужбы показал мне весь медицинский блок, который больше смахивал на научную клинику, напичканную самой современной аппаратурой, тренажеры и барокамеры для космонавтов.

Все это здорово впечатляло, особенно по сравнению с нашими скромными возможностями. Улучив момент, я рассказал начмеду о своем «полете в космос», и тот, немного подумав, дал примерно такую трактовку: «Потеря тактильной чувствительности в воде привела к возникновению ложных ощущений. Ну, а судно на лунной дорожке – это, брат, классический глюк. Фантастики надо поменьше читать. И вообще, больше никому ни слова. Разбираться-то никто не будет – спишут с флота «по шизе». Тебе оно надо? А вообще-то нам ребята-космонавты и не про такие вещи рассказывали. Мало сказать, что странные… Но тоже – молчок!». Приняв внутрь по сто граммов неразведенного медицинского спирта, мы расстались почти друзьями. На прощание начмед нагрузил мне бумажный мешок всякими дефицитными медикаментами, с коим я чуть не загремел со штормтрапа в качающийся на волнах катер. Потом в катер буквально свалился Леонтьич с пылающим «индикатором» и приличным свежим выхлопом, заботливо сжимая в руках сверток с какими-то плакатами. Сверток издавал булькающие звуки и выглядел весьма подозрительно. Не иначе Леонтьич разжился казенным «шилом». «Визит вежливости» явно удался, поскольку и стармех, и начальник радиостанции тоже выглядели ну очень довольными, со всякими мешочками и свертками в руках.

К вечеру к «точке» подошли еще корабли, и началась работа. Было уже не до бассейна и не до экспериментов с астральными полетами. Да и погода заметно испортилась – угасающий диск луны то и дело закрывался облаками, и только Южный Крест приветливо сиял своими звездами сквозь рваную кисею облаков. Теплый ветер развел волны с белыми «барашками», и наполовину разгруженный танкер заметно, хотя и плавно, качало на тягучей океанской волне. Заправившиеся корабли ушли, просигналив «счастливого плавания», и океан снова опустел. Танкер получил приказ следовать в Коломбо, и мы тронулись в обратный путь, сделав небольшой крюк к зеленым островам архипелага Диего-Г арсия.

…Мне еще много раз приходилось бывать в южных широтах, но больше никогда и нигде я не испытывал такого чувства раскрепощенности и блаженства полета. До сих пор не нахожу этому разумного объяснения.

Но иногда во сне я снова вижу под собой безбрежный простор Индийского океана и черный силуэт танкера на лунной дорожке и снова куда-то лечу… А Южный Крест снова сияет прямо над головой…

Долгая дорога в Египет

С детства я грезил Египтом. Пирамиды, фараоны, жрецы, храмы древних богов, сокровища, скрытые в песках, мумии, скарабеи, бессмертная история любви Антония и прекрасной Клеопатры – все это причудливо перемешалось в ребячьей голове после прочтения всех книг, которые я смог найти в клубной библиотеке маленького таежного поселка, где прошло мое детство.

Так хотелось отправиться в археологическую экспедицию и непременно найти затерянную в пустыне гробницу какого-нибудь фараона. Даже в детских снах вперемежку с героями Дюма и Фенимора Купера являлись ко мне древнеегипетские боги Анубис и Ра и сквозь пустынное марево загадочно улыбался сфинкс.

В весенний разлив Вятки мы с приятелями часто отправлялись на лодке с самодельным парусом в дальние плавания по заливным лугам, представляя себя великими мореходами, открывающими новые земли.

Но суровая реальность жизни не давала надежд, что когда-нибудь я увижу Египет. Да и детские грезы с годами потускнели, оставив только тягу к путешествиям.

Прошло время, судьба забросила меня на Дальний Восток, и многое в жизни совершенно неожиданно изменилось…

И вот я уже на борту танкера, путь которого лежит в далекий французский порт Марсель, впереди два океана и шесть морей, долгие месяцы пути и исполнение детской мечты – Египет! Пусть мимо, пусть только через Суэцкий канал и всего на шестнадцать часов без схода на берег – но все же Египет!

Однако до вожделенного египетского Суэца еще надо было дойти. На длинной дороге были малярийные болота Дананга и еще не восстановленный после войны порт Камрань, гигантский человеческий муравейник Сингапура, кишащий людьми всех рас и оттенков кожи, спокойный и красивый город Коломбо, окруженный морем и зелеными джунглями, песчаная мгла Персидского залива, набитого супертанкерами и нефтяными вышками. Были изматывающие душу штормы в Индийском океане и радость схода на песчаный берег острова Сокотра, бег по прибою наперегонки с увертливыми песчаными крабами, ловля тунцов и лангустов – немудреные моряцкие радости.

Были залитый солнцем Аденский рейд, заполненный военными кораблями разных стран, остров Перим, угрюмые берега Баб-эль-Мандебского пролива и тучи песка, вперемешку с саранчой, несущиеся от эфиопских пустынь на советские боевые корабли, стоящие на якорях в бухте Габбет-мус Нефет. И были странные слова – Дахлак, Асэб, Массауа, Дыре-Дауа, надолго врезавшиеся в память.

Наконец танкер взял курс на Суэцкий залив. Берега Красного моря с одной стороны покрыты горами, с другой дышат зноем песчаные пустыни Аравийского полуострова. Жестокие штормы сделали узкое Красное море настоящим кладбищем кораблей. На рифах возле берега то тут, то там виднелись бесформенные железные останки, из воды высовывались помятые форштевни и мачты затонувших судов, а на берегах, недалеко от уреза воды, стояли выброшенные на сушу дьявольской силой шторма ржавые корпуса старых пароходов. Это очень впечатляло, особенно если учесть, сколько их еще пребывало на дне.

В свете закатного солнца резко выделялись красные, безжизненные, без клочка зелени, скалы Синайского полуострова, – наверное, такими они были и тысячи лет назад, во времена фараонов, и так же бесстрастно наблюдали за происходящим.

Мы находились на внешнем рейде порта Суэц среди множества кораблей и судов, готовящихся войти в Суэцкий канал с утренним караваном. Было уже поздно, и хотя рейд издали светился якорными огнями судов, вокруг стояла настоящая «тьма египетская». Моряки собрались на корме, появилась гитара, и оказалось, что наш второй помощник, отличный штурман, еще и неплохо поет. Особенно старинные русские романсы, заставлявшие с грустью вспоминать о далекой родине. Но по родине тосковали не только мы.

С недалеко стоящего польского парохода донеслись звуки скрипки – на мостике, слабо различимый во тьме, стоял человек и играл «Полонез» Огиньского. Он вкладывал в игру всю душу, и щемящая, извечная польская тоска по свободе буквально вышибала слезу. Это было потрясающе – услышать польскую скрипку во мраке египетской ночи. Сыграв на прощание «Ешче Польска не сгинела…» (видимо, в пику нам), скрипач умолк. Мы разошлись по каютам – предстоял напряженный день, за который мы должны были пройти в узком канале от Суэца до Порт-Саида. Нелегкое испытание для всего экипажа, особенно для капитана, механиков и рулевых.

С рассветом на борт прибыл египетский лоцман, «пошел» шпиль, загремела якорь-цепь, и судно, втягиваясь в кильватерную колонну каравана, малым ходом пошло к каналу. Несмотря на пронизывающий утренний холодок, свободные от вахт моряки стояли на палубе, вглядываясь в приближающийся город и широкий, облицованный камнем вход в канал.

На входе мы приняли на борт две шлюпки со швартовщиками – дюжиной одетых в живописные лохмотья и замызганные чалмы, дочерна загорелых египтян, сразу разбежавшихся, как тараканы, по судну и затеявших бойкую меновую торговлю всякими сувенирами, поскольку денег у нас не было.

Танкер медленно шел по каналу, от бортов рукой подать до пустынных утренних улиц Суэца, еще сохранивших следы недавней войны – наспех заделанные пробоины и щербины от пуль на стенах зданий. На площади стоял подбитый израильский танк «Центурион», в башне которого зияло аккуратное отверстие от кумулятивного снаряда, перебитые гусеницы распластались рядом, а вездесущие арабские пацаны с азартом крутили его катки.

За городом потянулись пустынные пейзажи, горы песка, укрепления с торчащими зенитками, автострада с густым потоком машин и совсем неожиданно – большое стадо блеющих овец, которое гнали две женщины в развевающихся черных одеждах и с длинными посохами. По бокам, вывалив красные языки, бежали громадные, лохматые псы.

Наверное, так же все выглядело и тысячу лет назад, при фараонах.

После короткой стоянки в Горьких озерах прошли город Исмаилию и к концу дня подошли к Порт-Саиду. Кругом тянулись современные городские окраины, дымящиеся заводские трубы, низко заходили на посадку авиалайнеры, бурлила и кипела жизнь, совсем не похожая на нашу.

И только далеко-далеко, на горизонте, еле видимые с мачты даже в мощный морской бинокль, на фоне темно-красного в песчаной мгле диска заходящего солнца смутно виднелись искаженные рефракцией вершины величественных пирамид Гизы. Высоко, четко различимые в красном закатном небе тянулись стаи перелетных птиц, с радостными криками возвращавшихся на родину. Мы с завистью провожали их глазами, но наш путь лежал совсем в другую сторону.

Форштевень танкера уже разрезал волны Средиземного моря, обходя торчащие из воды клотики мачт потопленных у Порт-Саида кораблей и держа курс на Бизерту. Египетский берег быстро таял за кормой.

Вот так буднично и сбылась моя детская мечта, и хотя я тогда так и не ступил на египетскую землю, но пирамиды все же увидел. Долгая дорога в Египет закончилась, как красивая сказка, – очень обычно. Но впереди были еще тысячи миль других дорог… Целая жизнь! Еще много раз пришлось мне проходить Суэцкий канал и Босфор, но таких ярких впечатлений, как в первый раз, я, конечно уже не испытывал. Наверное, ко всему привыкаешь, даже к долгожданному исполнению заветной детской мечты.

День, когда дует мистраль…

Утреннее солнце торжественно поднималось из-за гор Марсейвер, озарив сиянием статую Святой Девы на шпиле базилики Нотр-дам-де-ля Гард, прошлось по вершинам небоскребов делового центра Марселя, и город сразу засветился каким-то праздничным светом. Море стало похоже на расплавленное серебро, по которому словно маленькие черные точки двигались баркасы рыбаков, возвращавшихся с ночного лова со стороны острова Иф. Из легкого утреннего тумана прорезались зубцы башен старинного форта Сен-Жан, несколько веков охраняющего вход в гавань Вье Пор.

Я уже не первый раз наблюдал эту картину (моя вахта приходилась на предутренние часы), но каждый восход солнца совершенно не был похож на другие. Стоял ноябрь – золотая пора средиземноморской осени. Желтым и красным отливали клены и каштаны в скверах на рю Каннебьер, южное солнце уже не пекло как прежде, да и ночи стали заметно холоднее.

Наш танкер несколько месяцев находился на капитальном ремонте в порту Марселя, мы успели привыкнуть к Франции, спокойно бродили по улицам города, маленьким рынкам и магазинчикам, пили крепчайший мокко с круассанами в кафе возле старых мушкетерских казарм на Мадраге и считались завсегдатаями в портовом кабачке «Ле Навигатер». Местная портовая публика нас уже узнавала и всегда старалась поднять нам настроение приветливыми возгласами: «Салю, рюсс! Сибир-р, водка, балалайка!». Правда, на этом познания о России обычно и заканчивались. Даже колоритные старики, степенно игравшие в шары в соседнем сквере и удивительно напоминавшие пресловутых «пикейных жилетов», завидя нас, приветственно махали руками.

Но сегодня какое-то беспокойство чувствовалось среди рабочих-ремонтников, на все лады повторялось слово «мистраль». К вечеру объявили штормовое предупреждение, завели дополнительные швартовы, раскрепили что можно на верхней палубе, задраили люки и иллюминаторы. Обычно оживленный порт сразу опустел, лишь на стоянках осталось несколько десятков забытых автомашин и зачехленные яхты на прицепах. И странное дело – куда-то сразу исчезли вездесущие портовые крысы. Эти здоровенные, жирные и наглые твари обычно шныряли повсюду днем и ночью.

Из-за гор с пугающей быстротой сплошным потоком скатывалась черная мгла, постепенно укутывавшая холодным покрывалом весь город. В воздухе неожиданно заплясали снежинки, а с моря донесся низкий гул надвигавшегося шторма, очень скоро накрывшего порт. Засвистел ветер, сплошной стеной полетел снег вперемешку с песком. Громадные волны перехлестывали через волнолом, снося все на своем пути и оседая на причалах и палубах судов пеной и ледяными брызгами.

Налетевший шквал походя смел с причала в воду машины и яхты, которые беспомощно дрейфовали по внутреннему бассейну порта и тонули, вдребезги разбиваясь об его каменные стены. Мы наблюдали за разгулом стихии из ходовой рубки, откуда была видна лишь небольшая часть порта. Внутри бассейна вода словно кипела, завихряясь водоворотами и бешено крутящимися воронками, в них в хлопьях пены мелькал какой-то хлам. Судно вздрагивало от порывов ветра, скрипели туго натянутые швартовы, в стекла рубки стучали песок и мелкие камешки, хлопали на ветру обледеневшие чехлы шлюпок, жалобно завывали антенны.

Хотя мы не раз бывали в подобных переделках, особенно в Индийском океане, но как-то непривычно было штормовать на суше. В соседнем заводском бассейне сорвало со швартовов и навалило на стенку алжирский сухогруз, а в сухом доке опасно накренился на кильблоках американский эсминец «Джонас Ингрэм». Вдобавок ко всему лопнули обледеневшие провода, и участок порта на несколько часов остался без света. Мгла снаружи сгустилась до черноты, пришлось запустить вспомогательный дизель и включить стояночные огни. Обледеневшая палуба превратилась в каток, надстройки блестели от ледяных потеков, на шлюпбалках и кранах повисли целые сталактиты льда. Поскольку в такую погоду к нам вряд ли кто-нибудь осмелился бы прийти, капитан приказал поднять трап, а вахту нести в рубке. Не приведи господи кому-нибудь оказаться в это время снаружи.

За бортами бесновался мистраль, но внутри судна было тепло и тихо. Мы собрались в кают-компании, попивали крепкий флотский чай, вспоминали о прошлых штормах и разных переделках, в которые приходилось попадать. Но какое-то особенное, гнетущее чувство беспокойства, с которым раньше никому не приходилось сталкиваться, витало в воздухе, нагнетало нервозность. В море, когда все находятся на своих постах и заняты делом, все переносится как-то легче. А здесь, на намертво пришвартованном судне с неработающим главным двигателем, все чувствовали себя беспомощными перед стихией. Мало кому пришлось уснуть в эту ночь – моряки маятно бродили по коридорам, вслушиваясь в неумолчный вой ветра и низкий, странный гул, шедший со стороны моря и проникающий, казалось, во все клетки тела.

Часа в два ночи что-то проскрежетало по борту и послышались глухие удары. В иллюминатор нижнего кубрика был виден полузатопленный, разбитый корпус яхты с рухнувшей мачтой и перепутанными снастями, державшийся на воде только за счет воздушных ящиков. Пришлось поднимать боцманскую команду, разбитую яхту оттолкнули за корму, где она сразу исчезла в снежной круговерти.

Рассвет был каким-то необычным – странный, мутно-желтый свет разливался повсюду, сквозь снежные заряды проглядывали размытые очертания ближних зданий портовых офисов, во многих окнах не было стекол, и шторы свободно полоскались, словно разноцветные флаги.

Ветер начал стихать только к полудню, сквозь рваные клочья туч робко проглянуло солнце, и только море долго не могло успокоиться, сотрясая волнолом мертвой зыбью и фонтанами ледяных брызг. Но было ясно, что все уже позади, и весь экипаж с ломами трудился на верхней палубе, скалывая лед и приводя в порядок судно. В порту тоже появились люди и уборочные машины. Город медленно и привычно приходил в себя, а на следующий день уже ничего не напоминало о пронесшемся урагане. Так же сияла золотом статуя Святой Девы на шпиле базилики, и так же мрачно возвышались на горизонте башни легендарного замка Иф.

Мистраль – обычное дело в этих местах, он регулярно, весной и осенью, напоминает людям, кто хозяин на Средиземном море, ежегодно собирая свою дань. Попадая в него, начинаешь ощущать, сколь мал и беспомощен человек, застигнутый стихией в своей железной скорлупке, и сколь снисходительна к нему природа, только лишь дав ему понять, кто есть кто в этом мире.

Старый медальон

Это был старинный медальон на почерневшей от времени серебряной цепочке. Он был закрыт, но Андрей знал, что в нем находится – выцветшая от времени детская фотография и локон детских белокурых волос. Немного подержав его на ладони, он медленно разжал руку, и медальон беззвучно канул в темную, слабо колышущуюся воду у Графской пристани. С чувством грусти и облегчения Андрей вышел на Приморский бульвар, постоял у памятника Нахимову и медленно пошел к штабу севастопольской бригады вспомогательного флота, где ждал рейдовый катер.

Глядя на проплывающие мимо берега Северной бухты и белые скалы Инкермана, напротив которых находилась стоянка танкера «Владимир Колесницкий», Андрей вспоминал давнюю историю, связанную с этим медальоном…

Это было два года назад. Танкер вспомогательного флота ТОФ «Илим» уже неделю стоял на ремонте в Марселе, на заводе фирмы ASMP (Atelliers et Shantiers de Marseile Provence), располагавшемся в районе пригорода Мадраг. Судно находилось в старинном сухом доке, грузно повиснув на кильблоках, без винта и гребного вала. Борта по старинке со всех сторон были подперты бревнами, по которым ночами шныряли здоровенные портовые крысы.

В соседнем доке, весь в огнях сварки и тучах пыли от пескоструйки, ремонтировался американский эсминец «Джонас Ингрэм».

На танкере работало человек тридцать французов, несколько югославов и арабов. Руководил работой главный инженер мсье Логотю, полный, жизнерадостный здоровяк с висячими усами, больше смахивавший на украинца, за что его втихомолку именовали Логотюком. А переводчиком был пожилой, за шестьдесят, худощавый хмурый мужчина Жорж Шестакофф, говоривший по-русски очень правильным, непривычным для моряков литературным языком, иногда вставляя в разговор совершенно непонятные, старомодные выражения. К своей работе он относился добросовестно, как, впрочем, и все французы, однако вел себя с моряками очень сухо и сдержанно. Он охотно питался в кают-компании, обожал борщ, с любопытством прислушивался к разговорам, но в беседы никогда не вмешивался. И только однажды, когда по русскому обычаю обмывали удачную сделку по покупке голландской краски, выпил немного и разговорился.

Он был русским эмигрантом из «первой волны», родился в Севастополе, отец был мичманом на эсминце «Жаркий», а мать – сестрой милосердия в морском госпитале. Родители ушли вместе с врангелевским флотом в Бизерту, так что детство его до 1925 года прошло в каюте крейсера «Адмирал Корнилов». Во время войны он участвовал в подпольном Сопротивлении и даже немного повоевал вместе с американцами при штурме монастыря Нотр-дам-де ля Гард, превращенного немцами в укрепленный пункт.

Об этом он позднее рассказал на экскурсии в монастырь и даже показал на подбитый американский танк «Шерман», из которого помогал вытаскивать экипаж. Танк, превращенный в памятник, так и стоит на том же месте с пробоиной от снаряда в борту.

Однажды Жорж в трюме здорово порезал ладонь, и Андрею пришлось обработать и перевязать ему рану. Потом Жорж часто приходил к нему в амбулаторию, и они разговаривали о жизни, старательно обходя острые политические вопросы – время было такое.

Уже в конце ремонта, когда удачно прошли ходовые испытания и готовился прощальный ужин, необычно взволнованный Жорж пришел к Андрею в каюту.

– Доктор, то, о чем я вас попрошу, будет не совсем обычно. Я уже пожилой человек, всю жизнь прожил во Франции, у меня семья, дети и внуки. Мой дом – Марсель, но всю жизнь я помнил, что я – русский. Конечно, в Россию меня не пустят, да и не к кому там ехать. Моя покойная матушка просила меня опустить в воду ее медальон в Бизерте, на том месте, где стоял «Генерал Корнилов», пять лет назад я съездил в Тунис и выполнил ее последнюю волю. Теперь я прошу вас – опустите мой медальон в море в Севастополе. Отец мне говорил, что они на «Генерале Корнилове» отходили от Графской пристани. Папа всю жизнь тосковал о родине. Сейчас он рядом с матушкой лежит на православном кладбище в Эксе, в нашем семейном склепе. А внуки мои по-русски не говорят, им это уже не нужно. Не откажите в просьбе, буду весьма признателен! Я знаю, что все вы атеисты, но поставьте за нас свечку в Морском соборе.

И он протянул Андрею руку, на ладони лежал потускневший от времени медальон. Андрей растерянно взял медальон – просьба действительно была не только необычной, но и по тем временам достаточно опасной. Узнает кто из политотдела – все, засунут «под колпак», будешь всю жизнь в каботаже в пределах Охотского моря плавать. А не взять – на всю жизнь будет неловко, что старика обидел.

– Хорошо, – сказал Андрей, – я выполню вашу просьбу. Точно как вы сказали – у Графской пристани. Слово моряка!

Переводчик благодарно посмотрел на Андрея повлажневшими глазами, потом слегка поклонился и вышел из каюты. На ужине он вел себя необычайно раскованно, выпил водки, пел русские песни, плясал и под конец прослезился.

Утром сверкающий новой краской танкер поднял якорь и взял курс на Тунис, а затем на Севастополь. Но в Севастополе побывать в этом рейсе не пришлось – танкеру не дали разрешения на проход Дарданелльского пролива, заправили горючим прямо в море, и он взял курс на Аден.

Андрей попал в Севастополь только два года спустя, уже на другом судне. Первое, что он сделал в городе, – пошел на Графскую пристань и выполнил обещание, данное им старому русскому переводчику. А в следующее увольнение с замиранием сердца вошел в храм и, купив большую свечку, попросил поставить ее за упокой душ русских моряков, в чужих землях почивших.

Об истории с медальоном Андрею на много лет пришлось забыть. Старого переводчика, наверное, уже нет в живых, но душа его может быть спокойна, его просьба выполнена – медальон лежит на дне Севастопольской бухты у Графской пристани, сразу возле причала пассажирских катеров. На его родине…

«Случайно исполняющий…»

Был у нас в 36-й бригаде такой славный маленький пароходик – танкер «Россошанск». Раньше он исправно заправлял горючим и водой боевые корабли в море, однако из-за преклонного возраста бегал сейчас только между маяками и дальше бухты Стрелок не высовывался. По этой причине в его экипаж списывали моряков, отличившихся на почве безуспешной борьбы с зеленым змием, и командный состав, сидевший «под колпаком» у комбрига за различного рода мелкие и крупные шалости. Этакий плавучий штрафбат. Пару раз он тонул кормой возле пирса вследствие легкой забывчивости мотористов, перекачивавших балласт, подмоченный главный двигатель требовал переборки, поэтому на трубе уже с полгода висел зеленый брезентовый чехол. Пароход готовили к списанию, командование на него давно махнуло рукой, и пришвартован он был на самом краю пирса, среди ржавых барж, понтонов и всякого плавучего хлама.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Корабельный устав», «Руководство по борьбе за живучесть надводных кораблей», «Тактико-технические характеристики

Вернуться

2

Здание штаба Тихоокеанского флота во Владивостоке.

Вернуться

3

Тип водолазного снаряжения.

Вернуться

4

Менгисту Хайле Мариам Дебайле.

Вернуться