Максим Касмалинский
Политолог из ток-шоу

1.

Наблюдаем: Боб. Сорок один год парнишке, он лысеющий и сугубо сутулый. Боб стоит у окна и смотрит на улицу в щель между шторами. На нем пестрый халат, слегка порванный по шву на плече и кигуруми-тапки с рогами. В его комнате въевшийся беспорядок с типичными подростковыми чертами: носки вразброс по полу, футболки наброшены на открытую створку шкафа, на столе набух творческий ворох бумаг и фантиков. Постель не убрана, а сам уже в интернете.

Боб выходит из комнаты, спускается по крутой деревянной лестнице на первый этаж, через гулкую гостиную попадает в кухню. Там под нос себе бурчит: или скверно поет, или рэп. Наливает кофе в кружку с трогательным рисунком козленка, направляется обратно в свою комнату.

Ставит кружку на стол, упирает руки в бока и вращает головой. Потом, затянув потуже пояс на халате, делает пару наклонов. Сделал ритуал гимнастики – успокоился. Сейчас будет жене звонить.

– Привет, Лора. Как спалось? Что нового?

– Доброе утро, дорогой. Все нормально, ничего нового. Работа.

– Видела вчера эфир?

– Ой, да! Ты там самый лучший был. Хотя этот волосатик на енота похожий тоже ниче. Но ты тоже ниче. Даже лучше.

– Я кофеек пью, решил позвонить.

– Ну правильно, я и так и знала. Думаю, сейчас позвонит.

– Я и позвонил. Какие планы?

– Какие там планы! День сурка. Работа, бизнес.

– Понятно…. Ну че? Давай?

– Давай. Удачного дня.

– И тебе.

Высокие отношения – киноцитата.

Боб у ноутбука, смотрит в монитор, шевелит мышкой, листает новости, ни на какой теме надолго не задерживаясь, кроме прогноза погоды. Хотя именно здесь-то и изучать нечего – весь сентябрь тепло и сухо. А между тем, вчера футбол убойный был, но объект наблюдения к спорту равнодушен.

Вызов по скайпу. На экране мужчина в костюме, в очках, рожа похожа на «Судзуки Эскудо». В какие-нибудь более-менее средние века сказали бы: «Его высокий лоб свидетельствовал о недюжинном уме, твердость характера отразилась в тяжелой челюсти, будто вытесанной из дуба, широко расставленные глаза проникали в самую глубину души собеседника, повергая его в необъяснимый священный трепет, подобный тому как…». А нам зачем так умничать? Двадцать первый век, проще надо быть.

– Здравствуйте, шеф, – Боб говорит будто шутя, но ощущаются нотки подобострастия.

– Приветствую, – шеф вещает небрежно-повелительно – Нужно высказывание. На тему: акции компании «Би эС Ка» в ближайшем будущем упадут. Ты слышал за такую контору? А?

– Э-э, смутно.

– Не важно. Короче, акции упадут.

– Когда?

– От тебя зависит. От вас всех. А ты предскажи – со дня на день. И туману побольше.

– Но я несколько иной специализации.

– И опять-таки не важно. Ты сделай не как экономический прогноз, а как-бы к политике привяжи. Можно даже не акцентировано про «Би эС К», а впроброс.

– Сделаю, – покорно произносит Боб.

И ведь сделает! Притом, про компанию эту, про акции до сегодняшнего утра и не слышал. Вот такой объект Боб…. Кстати!

Поздновато, но лучше поздно, чем нигде:

Э п и г р а ф.

Спецслужбы всего мира тратят на слежку за своими

и чужими гражданами примерно в $150 млрд в год.

Но есть и обратная сторона медали. Дело в том, что

последние 30 лет интернет-сервисы и приложения

взламывались хакерами огромное количество раз.

Используя многочисленные камеры наблюдения,

бытовую технику, не говоря уже о смартфонах и

компьютерах слежку за нами способны осуществлять

не только спецслужбы (что объяснимо),

а любая группа грамотных в IT-сфере людей,

преследуя, например, хулиганские цели.

Е. Черемнев

Президент и основатель Рolink.Tech

От так! Грамотные в этой сфере люди, смотрим мы на вас с каждого экранчика, слушаем из каждого чайника, и нет у вас секретов. Технические подробности сложны, излишни, малоинтересны, но мир стал прозрачен, антиутопия сбылась. Люди же, опасаясь выйти за рамки иллюзорных традиционных представлений, не принимают, не понимают и не хотят признать, что реальность необратимо изменилась, и наш век – это век слежки всех за всеми, время непрерывного надувательства всех всеми. Разве что продвинутые в техническом плане оказываются в более привилегированном положении. Сегодня начитанные люди много говорят о нарушении монополии государства на насилие, но это тема – день вчерашний. А монополия на прослушку? На слежку? Вот где актуальная проблема.

К слову, Боб и заинтересовал нашу веселую хакерскую компанию, когда в одной телевизионной передаче говорил о тоталитаризме Метавселенной, стирании границ между публичным и приватным, цифровой опасности.

Что с ним делать пока непонятно, понаблюдаем.

А он принижен и спешит отыграться – самому выступить в роли начальника. Звонит по скайпу Эндерс С. Т.

– Здравствуйте, шеф, – теперь эти слова адресованы Бобу. На экране аристократическое, слегка восточное лицо с ямочкой на подбородке и резкими бровями.

– Привет, привет! Как дела? – Боб сложил руки замком, крутит большими пальцами друг о друга, этот жест в его личной моторике выражает глубокомыслие.

– Штатно. Тема закрыта, заказчик доволен. Раненых нет.

– Когда возвращаешься, Сергей?

– Незамедлительно вернусь, если ты меня поманишь шелестом купюр.

– Может быть.

– На «может быть» – вернусь на днях. Все, извини, некогда, – отключился, слегка оскорбительно отключился.

Боб открыл «вордовский» документ, поводил курсором по чистому листу. Потом походил по комнате; глядя в зеркало, проговорил пару риторических вопросов в манере стендап-комика. Затем с самым решительным видом сел за компьютер. Потер руки, значит, настроился работать.

Прежде всего, прочитал сегодняшний текст аналитика такого-то. Там отсылка к инсайдерской информации из компании «Би эС. Ка» о серьезных финансовых трудностях. Далее известный эксперт проанализировал состояние рынка ценных бумаг и однозначно предсказал падение «Би эС. Ка» уже в этом месяце.

Шеф серьезно взялся, да серьезно, пропел Боб.

Он кое-что скопировал из найденных двух мнений, затем открыл свой личный документ с немудреным названием «Цитаты». Переставлял куски текста, до тех пор, пока не понравилось. Потом Боб впал в недолгое оцепенение, несколько минут смотрел в стену, а когда включился, моментально набрал несколько абзацев о том, что в правительстве страны обсуждается необходимость применения мер социальной поддержки семидесяти тысячам бывшим работникам «Би эС Ка», которые окажутся в сложной жизненной ситуацией в связи с банкротством компании. Боб даже позабавился, вставив «достоверные» сведения, что один особо ненавидимый Бобом депутат (был у них конфликт в телеэфире) категорически возражает против оказания какой-либо помощи согражданам.

Перечитал. Разместил.

Переодевшись в мягкий спортивный костюм, взяв в руки палки для ходьбы, Боб вышел из особняка, решительный как чемпион по биатлону. Некоторое время озирался, потом обогнул дом и зашагал выпавшим уже из моды скандинавским стилем.

Размахивая палками, Боб марширует тропинкой, вьющейся в пыли, потом аллейкой осыпающейся ежегодной грустью, мимо территории прилегающей к психоневрологическому заведению, проще говоря дурдому, где содержатся граждане разной степени идиотии, которые, видимо, так ужаснулись внешнего мира, что отгородились от него высоким забором из двухметровых прутьев заостренных сверху, как казацкие пики. В прошлом дурятник наряду с текстильной фабрикой был градообразующим предприятием поселка, пока зажиточный народ не прочухал, что здесь удачное дачное место. С тех пор градостроительный план поселка пополняется особняками, коттеджами, виллами, занимающими пространство не занятое слившимися с природой деревянными бараками и словно вывороченными из земли хрущевками. Но дурдом, то есть интернат функционирует, контингент здесь спокойный, как говорится, настоящих буйных мало.

Боб, как краб, переступая, цокает вдоль забора, дальше надо будет повернуть влево и идти вдоль печальной бетонной стены непонятного назначения сначала с одной стороны, потом точно так же вдоль другой.

В скверике интерната из-за плоско остриженных кустов тяжкими верижными движениями выбирается человек. Мужчина без возраста, судя по всему пациент. Примечательно, что выцветшая больничная одежда – нечто среднее между робой зэка и самурайским кимоно – сидит на нем несколько элегантно; глаза – осколки темного бутылочного стекла, и совсем не как у психов. Еще волосы черные, какие древние писатели называли «иссиня». Вообще серьезный дядечка, в руке – камень. Что дальше?..

………….

…………….

….Боб пошел в сторону дома обычной походкой, не скандинавской, палки, при этом, положив на плечо

Интернет-ссылка: В 1997 году фирма Exel Oyj изготовила и выпустила на рынок первые палки для ходьбы[8]. Термин «Nordic Walking» создан и стал известен благодаря маркетингу Exel Oyj в 1999 году. В конце 1997 года газета организовала первые курсы ходьбы с палками в разных частях Финляндии. В проект вложено 50 000 марок, все места заняты. К концу 1998 обучено около 2000 преподавателей-наставников, начинается бум, перехлестнувшийся в другие страны.

На чем только не делают деньги!

Тем не менее, ежедневный круг он заложил, подошел к своему безликому дому с противоположной стороны. Открыл входную дверь, палки бросил в угол. В гостиной остановился у этажерки с безвкусными безделушками. Пристально посмотрел в глаза фарфоровой лягушке. Взял статуэтку, повертел, будто первый раз ее видит, забрал с собой.

Как много бессмысленных действий совершают люди! Суета сует с низким КПД. Если смотреть со стороны, – а мы вольные хакеры этим занимаемся часто, – то большая часть жизни любого человека представляется стремлением как можно быстрее растратить запас отведенных природой сил. Учили нас не суетиться такие разумы, как Лао-Цзы, Христос и Эпикур, а все без толку.

Боб принес лягушку в свою комнату, поселил ее среди бумаг на столе.

Звонок от жены. Лепечет:

– Нет, ты честное слово вчера был лучший. Но тут некоторые не очень комментарии про рубашку. Случайно прочитала.

– А что с рубашкой?

– С рубашкой нормально. Комментарии про рубашку плохие. То есть, ты эту гадкую рубашку даже не надевай больше. У тебя синяя – отличная сорочка.

– А если и синюю криво оценят?

– Будем искать, подбирать что-то…

– Лор, я – известный аналитик! Ведущий в своей области эксперт. Важно то, что я говорю, как говорю, победа в полемике. А рубашка – пустяки.

– Ты всё-таки попробуй синюю.

– Хорошо.

– Ну, пока.

– Пока.

Слушаем, веселимся.

Боб все-таки надел синюю рубашку. И брюки даже с пиджаком. Со скучным портфелем спустился в гараж, сел в автомобиль.

В город поехал. Около сотки километров. Дорога местами живописная, можно бы ее живенько описать. Но мы люди современные, фанатами словесности вовсе не являемся. Людям мегаполисов лишние метафоры – только трата времени, так что дорога она и есть дорога, чего тут.

По приезду следующие несколько часов Боб проведет в телестудии с телезвездами в телеэфире и пусть за ним наблюдают, соответственно, телезрители, кои до сих пор, к нашему искреннему недоумению, представляют собой самую многочисленную разновидность Хомо Сапиенсов.

Перерыв в наблюдении.

Интернет-ссылка: «Зачем же напоказ выставлять бедность нашей жизни и наше грустное несовершенство, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства? Что ж делать, если такого свойства сочинитель, и так уже заболел он собственным несовершенством, чтобы изображать ему бедность нашей жизни, выкапывая людей из глуши, из самых отдаленных закоулков государства!».

Н.В. Гоголь,

сто девяносто лет назад.

А могла бы здесь быть реклама шампуня. Но это так, к слову.

Прошло время, и можно взглянуть на нашего героя.

Отрывок телеэфира: Боб. Холеный и уверенный, в студии ток-шоу свой абсолютно, закинул ногу на ногу, поучительным тоном изрекает:

– Определенно ясно, что школьное воспитание детей и подростков, безусловно, важно, но и родителям нельзя отклоняться от этой своей обязанности…

Его перебивает другой гость программы, молодой мужчина в очках:

– К-к-акое школьное воспитание? Характер ребенка формируется к пяти-шести годам, никто уже не переделает его! Тогда!! Школьное воспитание предполагает привитие детям определенной модели поведения, позволяющей комфортно существовать в обществе…

Взревела бабенка в первом ряду:

– Только интернат или пансион! Только!! Или военное училище!

Очкарик:

– … значит, по-вашему, школа должна заниматься подготовкой конформистов? За-ачем!? Пусть школа дает образование, базовые знания, а функцию воспитания уж давайте исключим!

Боб:

– Например, я воспитываю сына…

Закудахтал косоглазый с толстой шеей:

– А вашему сыну – пятнадцать лет! Кого вы воспитываете? Мужика?! Не поздно?

Бабенка в первом ряду:

– И правильно! Я своего сына контролировала до двадцати трех! Пока жене не передала с рук на руки…

Очень спокойный ведущий:

– А вы знаете, что у деспотичных матерей часто сыновья становятся серийными убийцами и сексуальными маньяками? Это любой учебник криминологии…. В лучшем случае наркоман или алкоголик, склонный к суициду.

Боб:

– Можно я закончу? Мы с сыном находимся в доверительных отношениях, но сохраняем, конечно, определенную дистанцию…

Злой в галстуке:

– Значит наркоман! Или торгуе! Или чем-то еще запрещенным торгует!

Боб: (набивает в поисковике смартфона «оскорбили сына что делать»)

– Знаешь, что я тебе?..

Аплодисменты.

Бывший, очень секретный офицер:

– Можно я, да? Вы все это сюсюкание оставьте гуманистам, да? Гуманистам- гармонистам (смех). Стране нужны солдаты, поэтому дисциплина, да? (аплодисменты). Поэтому, контроль и диктат! И патриотическое воспитание. Везде патриотическое воспитание! В детском саду, в школе, в институте, э-э.. (голос из зала: на работе). Э-э… А вы зря смеетесь! Зря смеетесь, да? Между прочим, недавно мы в одном офисе крупной компании проводили патриотическую акцию, да? Мы показывали, между прочим, фильм об испытаниях нашего нового танка. И что? А то! Уровень патриотизма вырос на двадцать два пункта!

Слово взял почетный гость – старенький актер до сих пор очень популярный и любимый:

– Позвольте? (зал умолк, актер говорит тихо, проникновенно) Я много исполнял ролей солдат, генералов. Офицеров-разведчиков… И да, я верю в великую силу искусства, но в случае любви к родине…. Ни искусство, ни школа не дадут любви к родине, которую модно называть патриотизмом. Или это разные явления, разные эмоции? Я думал одно и то же (зал загудел, что, мол, одно и то же). Воспитать, значит внушить. А как внушить?.. Это, понимаете, когда тебе года четыре, и ты летом у бабушки в деревне гостил. Пошел купаться в трусиках и в крапиву залез, ожалился… и стоишь на обрывчике и смотришь вниз, а там, в речушке! Налим… И ты: ух! Или зимой… играл на стройке с друзьями. И ты прыгнул в снег с третьего этажа, а лучший друг – нет. И вот ты в сугробе по самую грудёнку и смотришь вверх, а там звездное небо…. И вдруг понимаешь: небо это – твое. И звезды – твои. А весной ты играл на детской площадке во дворе, и мячик упрыгал в кусты. Ты пошел в эти кусты, мячик поднял, и… Всё! А это сирень и запах, это твой запах, твоего двора. Такие вещи… их много… у каждого свои. Но это, то зернышко в безгрешной еще душе, из которого и вырастает любовь к родине. А если такое зернышко не попало, то ни родители, ни школа, ни танки не привьют патриотизм. Не воспитают.

Ведущий:

– Я с вами в чем-то соглашусь. Но с маленьким уточнением: патриотизм с танками гораздо убедительнее, чем без них. Так. Наше время истекло. Подытожим. Воспитание детей – очень тонкое дело. Как внедрить патриотизм накрепко и навсегда? Самое лучшее, на мой взгляд, личный пример. Покажите своим детям пример истинного, жертвенного патриотизма. А школа уже отшлифует. Но в этой передаче мы ставим не точку, а запятую и обязательно к этой теме вернемся в одной из следующих передач. До встречи через неделю.

Люди встают, расходятся. Боб стоит, пытаясь незаметным жестом отлепить брюки от вспотевшей задницы. К нему подошла молоденькая сотрудница студии

– Подпишите акт… И здесь. Извините, я хотела спросить. Сейчас речь шла о воспитании детей, – а у меня ребенок маленький – и всё время героизм и жертвенность. А как из него обычного человека-то сделать? Ну не один же патриотизм. Просто вы говорили, что сына воспитываете, ….

– Я-то? – Боб внимательно смотрит на девушку. – Да, я говорил…

Он невежливо разворачивается и стремительно идет к выходу. Стремглав.

Боб едет за рулем, сам себе бормочет: «Контроль и диктат, диктат и контроль…». Пробки, солнце печет, по радио – хрень. Переключает волну, слышит себя – вчерашнюю запись, где Боб рассуждает об увеличении лимита легионеров в российской премьер-лиге и стратегии современного футбола, где он ловко выдавал от своего имени суждения Пепа Гвардиолы. Послушал. Видимо остался довольным.

Кое-как по пробкам доехал; высунув язык, медленно ставил машину в гараж. Водит наш объект неважно.

Зашел в дом, поднялся по лестнице, и стоит у двери в комнату сына. Нерешительно тянется к ручке. Стучит ладонью себе по ляжке, тихо выдыхает: «Да нет». Разворачивается, уходит, громко произносит: «Не может быть…».

Или может? Возвращается, заходит в комнату.

Комната сына: Шкаф, кровать, стол. На стене постер неизвестного рок-музыканта, на другой стене – известного, все с автографами. Еще на стене… Хотя один матерый драматург сказал, что если в пьесе на стене не висит ружье, то стену эту в тексте и описывать не надо, ее как бы и нет.

Боб обходит комнату по часовой стрелке, зачем-то кулаком простукивает стену ритмом из «Deep Purple». Шепчет: «Более точно скажу после вскрытия». Открывает шкаф, быстро ощупывает висящую одежду. Морщится недовольно. Закрывает шкаф, подходит к столу. Уголки рта падают вниз, он видит книгу. Новый Завет. Берет, листает.

Бумажная книга у подростка – явление не частое в наши дни, а оттого подозрительное.

Через некоторое время Боб сидит у себя перед монитором. Он одет в рубашку с галстуком и тесные трусы. В руке под столом шоколадная конфета. Босые ноги шлепают по полу. На экране – очередная студия, Боб дает экспертное заключение.

– Очевидно ясно, что ужесточение налогового режима приведет к увеличению бюджетных поступлений. А это в свою очередь будет способствовать выполнению государством своих социальных обязательств. Это – пенсии, зарплаты…. Дороги! А в части прогрессивного налогообложения….

– Извините! Я вас перебью, простите – перебивает его приторно интеллигентный ведущий. – Мы в данном эфире говорим не о самих платежах, не о принципах налоговой системы (сварливый голос из студии: «Азбучные истины нам тут рассказывает!»). Мы говорим о реакции общественности на этот законопроект. Вопрос, может ли гражданское общество каким-либо образом повлиять на принятие властных решений.

– Знаете, – тянет Боб. – По моему убеждению, гражданское общество это прежде всего ответственность. Демократия – скажу азбучную истину – не только права, но и обязанности. И всё это у нас есть! А происходящий в социальных сетях этот шум создается в большей степени некоторыми не вполне сознательными лицами, пытающимися создать себе на теме повышения налогов некоторый политический капитал. И не только политический! В наше время капиталом становится уже и медийность, узнаваемость. Так и этот известный герой пошумит, засветится, создаст себе образ. А потом поедет по регионам платные лекции давать. А общество – я уверен – относится к мерам, принимаемым государством разумно и адекватно, осознавая ту ответственность, которую несет государство. А государство тоже… оно осознает.

– То есть вы считаете, что никакой проблемы нет? – ведущий, еле обозначает вопросительную интонацию.

– Если считать проблемой наличие недовольных, то… Но недовольные всегда будут. Вы представить себе не можете сколько было недовольных переходом от мануфактурного производства к фабричному. И что? Один мой знакомый крайне недоволен существованием светофоров. Понавтыкали, говорит, везде. Так что, недовольные всегда есть, но собака лает, а караван идет (голос из зала: «Это шестьдесят процентов против, и собаки мы?!»).

– Это было мнение нашего постоянного эксперта, – высоким голосом начал ведущий.

Боб отключает связь, с предвкушением удовольствия на лице разворачивает конфету.

Пытаясь максимально полно проиллюстрировать деятельность наблюдаемого объекта, для придания данному отчету некоего литературного флера, остановимся и на частной жизни политолога из телешоу. Конечно, проникнуть в мысли героя и понять какие чувства он испытывает к членам семьи невозможно, но из разговоров и манеры общения пытливый наблюдатель способен сделать определенные выводы.

Боб читал в интернете о борьбе с облысением, когда в коридоре послышались шаги. Он слабо крикнул, позвав сына.

На пороге появился парнишка лет пятнадцати светловолосый, симпатичный, на лице звонкое здоровье. Красочно одет в красное и синее, в руке рюкзак на вид тяжелый. Даже слишком тяжелый.

– Привет, Артур.

– Привет, пап.

– Вернулся?

– Глупо отрицать.

– Ясно, ясно. Как в школе?

– Нормально.

– М-м. Ты наркоман?

– Нет.

– Ясно, ясно, – помолчали. – Слушай, я тут случайно к тебе зашел…

– Как это?! – Артур вздернул брови. – У нас вообще-то уговор.

– Не знаю, так получилось, – Боб мнется, ему неудобно. – Накрутили меня, вроде, наркоман или еще что-то такое запрещенное. Я сам не свой зашел, чтобы убедится, что наркотики не валяются у тебя по всем углам. Бывает же родительское беспокойство, ты же должен понимать. В смысле, теоретически понимать. А раз не наркоман, то и вопросов нет. И уговор в силе, я больше ни ногой.

– Хорошо, – Артур повернулся, намереваясь уйти.

– Погоди, – остановил его Боб. – Еще вопрос. Я там книгу видел у тебя на столе. Этот самый первый трикстерский роман…. Ты увлекаешься или как, или серьезно? Я понимаю, личное, но хотя бы лаконично.

Артур зашел в комнату, поставил ранец, откашлялся.

– Отрывок из. Цитирую, – произнес для вступления и с выражением начал читать. – В позапрошлую субботу я с благодарностью принял предложение Алексея Эдгаровича провести предстоящие несколько дней в его загородном доме, не имевшем адреса, но носящим собственное имя, романтичное название, напоминающее о чувствах, мечтах и тайнах, совсем не современное, а подходящее более викторианской Англии. Мой личный интерес в этом визите составляла младшая дочь полковника Ирина – кроткая девушка с легкими плечами и изумительно красивыми изумрудными глазами. Также в том доме гостил восьмилетний внук полковника Родион, который непринужденно включил меня в свой зыбкий выдуманный мир, обозначив, видимо, как шулера и прощелыгу, или даже шпиона-нелегала; иногда он почти по-взрослому посматривал на меня с тем выражением, которое могло читаться как «Натворил же ты дел! Шуму-то!». Отец Алексея Эдгаровича – известный и востребованный некогда художник, на каком-то повороте потерявший свой талант, смирившийся с этим, но не перекрасившийся, не перековавшийся. «Деда Эдя», так называл его Родион, любивший деда эгоистичной любовью, похожей на отношение всадника к лошади, а Эдгар Петрович внимал выкрикам и фразочкам внука, время от времени доставая блокнот и записывая детскую болтовню. В ответ на мою заинтересованность Эдгар Петрович сказал: «В пору душевного смятения во всем мы ищем знаки. Искать ответы в речах ребенка – известно издревле. А можно их найти в дожде, стучащем по окну или в стучащем по сосне красноголовом дятле. Бутылочные этикетки и те годятся. А уж когда совсем невмоготу, я возьму…. С болью и волнением я беру в руки как взведенную бомбу, как хищный цветок, усыпанный шипами, как неведомую дикую ядозубую тварь, чей даже взгляд смертоносен, я беру эту книгу». Он положил книгу на стол. Это было Евангелие.

– И что? – спросил Боб после паузы.

– И всё, – Артур взял ранец пошел к двери, проворчав на ходу. – Пойду. Наркотики по углам разбросаю. Сожру что-нибудь запрещенное.

– Ты когда-нибудь нормально будешь говорить?! – крикнул Боб ему вслед. – Кто отец, кто сын не понять.

2.

На следующее утро Боб сделал дежурный звонок супруге и пожаловался на сына:

– Не уважает.

– Это переходный возраст у него. Мне тоже с ним тяжеловато последнее время разговаривать.

– Ты все-таки мать. Тут он еще в рамках.

– Знаешь, мы тоже не всегда время находили…. Он повзрослеет.

Мать на экране выглядит едва старше сына. Секрет ее юности в мастерстве хирургов. Каждому подзаборному хирургу известен этот секрет.

– Как ты там?

– Почти собрался, поеду скоро на эфир. Что-то там в Латинской Америке произошло. Даже еще не в курсе.

– А вообще про Латинскую Америку что-нибудь знаешь?

– Самба-а, – воскликнул Боб, так начиналась популярная когда-то песня. – Самба, Рио-да-Жанейро. Рабыня Изаура! Пабло Эскобар с мешком кокаина. Собственно, и всё.

– Тебе и этого хватит для любых выводов, – ободряющим тоном сказала Лора.

– Да почему? Я почитаю сейчас еще. Википедию.

В обычное время Боб проворно собрался на пробежку. На крыльце подышал глубоко ароматным бабьим летом с примесью осеннего тумана, включил на телефоне музыкальную радиостанцию, подключил наушники и покатился.

Боб шел мимо ограды психоинтерната. Он ничего не замечал, а вчерашний псих уже возле забора. Он стоит по колено в кислом тумане…

………………………..

………………………..

……..когда Боб прибыл на телевидение, в гостевой комнате уже собрались его коллеги, участники политических ток-шоу.

Здесь был Полковник – политик патриотичного склада, его словарный запас во многом составляла речь Муссолини в Падуе; либерал Желтков – председатель политической партии, скромная известность которой навевала мысль о ее секретности; Дровосек – политконсультант, проигравший все выборы, которые консультировал, фанат Ивана Грозного, Геббельса и действующего Президента, иудей; Анна Петровна – полагает себя современным символом Родина-Мать, тщательно продуманные жесты, три лозунга; Скептик – загадочный тип, никогда не орет в эфире, а только ехидно улыбается, поэтому его редко приглашают; Журналист – действительно настоящий журналист, тоже редкий гость; истеричный Сенатор – есть гипотеза, что его не пускают в здание СовФеда и он прижился тут на телевидение, ночует где-нибудь в уголочке, а с утра опять в бой; Енот – политолог, специалист по США, его экспертные суждения представляют собой пересказ статей из Нью-Йорк Таймс и Вашингтон Пост; Кротиков – подонок.

Сегодня Боб пошел на шоу, которое ведет положительная пара ведущих, не то, что вчерашний носорог, а приличные люди: женщина похожая на голодную лисицу и мужчина – по виду плутоватый подкаблучник. Все шло по плану вроде: народ готовится к эфиру, эксперты входят в роль специалистов по «латиносам», парочку невзрачных депутатов привезли для весомости, а за пять минут до эфира забегает девушка, говорит, отставить Венесуэлу, тема передачи резко меняется. В Новосибирске нескольких геев, возвращавшихся со своего парада, избили какие-то казаки-велосипедисты. Подробностей никто не знает, но на полтора часа тему надо развивать и мусолить. А там может, станет известно, что произошло на самом деле.

Пришлось развивать и мусолить.

Камера, мотор. Один из депутатов сразу напомнил, что гей-пропаганда у нас запрещена.

Журналист высказался в том плане, что я вас не перебивал, но в данном случае гей-парад, очевидно, был согласован.

Кротиков заявил, что на самом деле это недосмотр местных – я вас не перебивал – властей, и не оправдывая никого, но надо детально разбираться и выводы делать преждевременно, я вас не перебивал.

Полковник предложил переселить все меньшинства на Шикотан, чтобы потом впарить японцам Курилы вместе с геями и лесбиянками. Шутка.

Желтков рассудил, что деяния участников гей-парада были, конечно, законны, хотя и незаконны, а казаки-велосипедисты действовали в нарушение всех имеющихся, хотя все имеющиеся и не запрещают, в общем во всем должен разбираться суд, а проблема в том, что у нас нет независимого суда, был бы независимый суд были бы все довольны.

Анна Петровна, сокрушенно качая головой с невообразимой прической, посетовала, что эти друг с другом, а женщины остаются одинокими. Как так?

– Это всё американцы! – вопил Сенатор. – Оттуда идет вся зараза! Всё зло! Они навязывают нам этих голубых! Этих наркоманов! Этих футболистов! У них первая цель – развалить Россию. И Госдеп не жалеет….

– Давайте во всем Госдеп обвиним, – презрительно сказал Скептик. – Дороги, дураки, драки во всем Госдеп виноват.

– А чтобы развалить Россию Госдеп и не на такое пойдет! – гнул свою линию Сенатор. – Дестабилизация! Вот что им надо. И свой Голливуд везде пихают! И я так думаю, к дорогам нашим тоже руку приложили! Такие дороги… В либеральные девяностые годы были хреновые дороги, а сейчас – отличные! Но тут без Госдепа не обошлось! И эта пятая колонна! Купил их Госдеп, чтобы развалить нашу страну как Союз. И оппозицию, партии их купил! Чтобы развалить!

– Уж Госдеп не бедная контора, проще двух министров купить, да трех губернаторов, – проговорил Скептик.

– Давайте вернемся к теме! – хором призвали ведущие.

– А казаки – молодцы, – вынес вердикт Дровосек. – Казаки всегда стояли на страже интересов нашей родины. Защищали границы. Были образцом нравственности и верности традициям. И в данном случае, увидев этих, с позволения сказать….

– Действительно, отчего мы их жертвами считаем? – задумался один из депутатов. – Они агрессоры. Это серьезная агрессивная пропаганда однополых отношений. А что нет такой пропаганды? Если что-то считается модным, то и….

– Но ведь пять процентов всех! Около пяти процентов имеют эту особенность, – воскликнул Журналист.

– Нет таких особенностей, – отрезал один из депутатов. – Это следствие пропаганды, разврата, утраты ценностей. В советское время не было никаких голубых.

– Да были! – крикнул Журналист.

– Н-не было, – твердо сказал один из депутатов.

– Последнее время, да что там! Уже длительное время эти ценности продвигаются, – посетовала Анна Петровна. – Пусть это не явная пропаганда, но она есть. Атака на христианство, на Россию продолжается. И даже выставление представителей меньшинств в хорошем свете, даже в нейтральном ключе – уже угроза. А как отражается гей-пропаганда на детях!

– Они хотят, чтобы все люди стали голубыми, – догадался Полковник.

– Не в этом дело, – удалось наконец-то вклинится Бобу. – Есть, конечно, какая-то пропаганда, но никого не интересует, кто и как с кем спит. Фрезеровщик в красных труселях! Этот никого не интересует. Рекламируется такой образ жизни, чтобы мужчины вели себя женоподобно. Ходили на различные процедуры, в парикмахерские, салоны, маникюр. Чтобы рубашечки покупали, духи и так далее. Пластическая хирургия. Много чего. То есть те услуги, которые еще лет тридцать назад потреблялись эксклюзивно женщинами, теперь потребляются и мужчинами. А уж меньшинства они или нет – это вопрос двадцать пятый. Это не гей-пропаганда, а пропаганда определенного образа жизни. Так что, всё, как всегда, из-за бизнеса, из-за бабок.

– Из-за бабок, из-за бабок, – услышал знакомую фразу Сенатор. – У американцев все только из-за бабок. Но Россия не сдается! И Госдеп, и меньшинства, и либерал-фашисты могут отправляться куда подальше, им ничего не светит.

– Боже, вот кретин, – вполголоса произнес Скептик. Ведущий объявил перерыв.

После передачи Боб направился перекусить, ему предстояло еще участие в вечернем шоу.

В кафешке сидел за одним столиком с Полковником, тот вне эфира утратил пафосную экспрессивность, был отстранен и меланхоличен, пил еле заваренный чай.

– Иван Федорович, – сказал Боб. – А вы знаете, что в Древнем Риме однополые связи были в порядке вещей. При этом империю построили, не самую худшую. И в Древней Греции это было обыденно, про Александра Македонского уже и не говорю, тоже исключительные завоевания.

– Надсмехаетесь? – грустно проговорил Полковник. – Подприкалываете? Ну не люблю я их! Не лежит душа. И потом, я же не кричу на всю Ивановскую, что не люблю педиков. Спросили – отвечаю. Толерантность… А если твой сын завтра придет и объявит тебе, что голубой, – Боб нахмурился. – Мужика приведет, скажет – мой жених. Ты это нормально встретишь? Даже не внешне, а внутренним чувством, нормально? Притворяться мы все мастера, это да. Но я зачастую и честный бываю. Вам смешно, вы смеетесь, а я может и искренний сторонник имперскости. Так и говорю. Честно. Да, я хочу жить в мощной военной державе, и чтобы остальные страны нас боялись. И это нормальное желание. Я помню девяносто четвертый год, когда войска из Германии выводили. И я плакал. И не я один.

– Далеко вы перескочили, Иван Федорович от геев к войскам в Германии.

– Я имею в виду, что говорю то, что думаю, безо всякого там. Многие ратуют за сильную страну, так, на самом деле, им насрать. А мне нет, не насрать! И я только аплодирую, когда мы кого-то бомбим или наоборот сбиваем. Я – за. А почему считается, что это как-то неправильно? Великая держава обязана проводить военные операции. А народ обязан эти операции поддерживать. А как? Если завтра наши танки пойдут на Киев, Варшаву, Берлин, это прекрасно! Я военный человек был. И я патриот, наверное. И честно говорю, что хочу, чтобы была мощь. Хочу жить в империи. Сильной, могучей, покорившей и покоряющей народы и пространства. Это нормальное желание. Вы посмеиваетесь, пальцами крутите тут, у виска. Вы – современные. А такие как я – прошлый век. Да, прошлый, и позапрошлый, и позапозапрошлый, и всегда. Сила, устрашение, мощь – это абсолютные вечные величины. Держава, империя – вечная ценность. Наши люди это чувствуют на уровне инстинктов. Когда человек в сорокаградусный мороз выбегает в уличный сортир, присаживается над окаменевшим дерьмом, его согревает ощущение того, что он принадлежит великой державе.

– У вас, я думаю, сортир не уличный, – сказал Боб. – И горячая вода круглый год.

– Да! Сейчас – да. Но были и сортиры, и бараки, и в палатках месяцами жили. А как же! И с такусенькой маленькой печуркой на громадное помещение и сто человек. Было. Морозы и жара была, пустыня была. Уж чего-чего, а мытарств в моей солдатской жизни хватало. Мы понимали – страна послала. Страна послала, значит, твой долг все претерпеть. Отсюда моя политическая позиция. Столько сил вложили в страну, не может она быть слабой, не имеет права.

Полковник захлопал себя по карманам, в одном из них нашел сигареты, извинился и ушел, Боб достал айфон, прочитал сообщение от Сергей Эндерс: «Смотрю ваши дебаты. Навеяло: «бывает, что мужчина двоеженец. А в гей-среде – двоежопец».

Боб сдержанно хохотнул, набрал вызов сына.

– Привет, Артур.

– Привет, пап.

– Где ты?

– В средней общеобразовательной.

– Понятно, понятно… Слушай, а ты не гей?

– Нет. А надо? Я – пас.

– Понятно. Бабушке позвони, ей приятно будет.

– Звоню регулярно.

– Ну, пока.

Потом Боб пил кофе с одним из депутатов, тот жаловался:

– Не знаю, что делать. Уже все придумано и предложено. Голову сломал, если честно, и советники молчат, помощники не помогают. Иной раз думаю, зачем нужна эта бюрократическая прокладка? Секретари, помощники депутата, советники – толку нет от них, а расплодились как крысы…. Приходится все самому. На износ! Не знаю, что делать. Чувствую в себе потенциал, работать готов! Могу любое министерство взять, могу любую область. Кроме Свердловской – там меня знают. В корпорацию могу. Надо лишь, чтоб назначили, а чтоб назначили надо, чтоб заметили. И приходится то на телевидение, то еще куда. Мне бы предложение громкое озвучить, но…. Флягин, сука, предложил ввести для папы титул отец Отечества. Титул, конечно, никто не введет, но Флягина заметили. Козлина! Конечно, с любым титулом…. Надо только взяться, и навести здесь конституционный бардак, а потом в этой мути выловить подходящий вариант. Кто-то пошумит, но через какое-то время все наладится.

– Только такие варианты? – спросил Боб. – Других нет?

– В смысле?.. Выборы?! Ты про это? Ху-ху-ху! Выборы, смена режима… Режим что? Способ, методика. Я как канцелярская фигура тебе говорю, что режим испокон веков один: я начальник, ты – дурак, и кнутом по прянику. В последнее время помягче, кнут в большей степени психологический. Любое современное государство основано на манипуляции, такое время. Ты же лучше меня это знаешь, как пропагандист на аутсорсинге, – депутат ехидно причмокнул. – Демократии нет, и не бывает! Только на Западе замена первого лица не влияет на работу аппарата, а у нас чиновничество – в широком смысле, включая военных, ментов и так далее – это государство в государстве. Почти секта. Государственный аппарат живет своей жизнью, постоянно реформируясь, перекидывая полномочия туда-сюда, процентов семьдесят деятельности аппарата направлены внутрь этого госаппарата, всё там происходит по болезни Паркинсона. И главный в аппарате….

…………

– …Предложи звание генералиссимуса ему присвоить, – посоветовал Боб. – Есть в этом, что-то такое. Знакомое.

Разумеется, общение объекта с различными лицами было обширней и субстантивней. Звучали планы и любопытные факты. Кроме того, нам доступны все сведения, хранящиеся в гаджетах, принадлежащих многим влиятельным людям. И можно было все это обнародовать, но, во-первых, так не интересно, а во-вторых, нет задачи сбора компромата. Это просто дневник наблюдений.

К тому же, был один итальянский философ с медицинской фамилией, так он сказал, что задача хорошего текста не сообщить что-либо, а заставить что-либо обдумать.

Тем временем Боб переписывался с супругой. «Наш сын не нарк и не гей», – написал он.

Ок, ответила жена. Потом еще смайлик прислала.

…………………

…перед вечерним эфиром уважаемые политологи подбухнули. Ожидали в гримерке.

– Я, короче, про доктрину Монро скажу, – застолбил Кротиков. – Я скажу!

– Ты будешь у-о-очень умно выглядеть!

– Моя тема тогда четвертый флот США, – сказал Боб, просматривая информацию в сети. – Только мало тут. Воссоздан в восьмом году, два универсальных десантных корабля, эскадра эсминцев.

– А я тогда обосру четвертый флот, – заявил улыбчивый Кобылкин, специалист по международным конфликтам, пришедший во внешнюю политику из «Битвы экстрасенсов». – Скажу надо наши подлодки направить, и пиндосы смоются сразу. И мы великая держава с самыми крутыми солдатами.

– По вам и не скажешь, что в Йельском университете стажировались, – заметил Журналист, Кобылкин пожал плечами, продолжая пыхтеть нечто воинственное.

– Если ты опять будешь базарить, что «Джонсон думает» или «Байден хочет», я сразу в лоб в прямом эфире крикну: «Откуда ты знаешь, чего он думает?», – говорил Скептик переминающемуся с ноги на ногу Еноту. – Глупо же выглядит. И вообще много тебя. Или ты на место ведущего прицелился?

– Я еще два года назад зрителем сидел в предпоследнем ряду. Хлопал и смеялся по команде. А теперь – политолог из телека, и даже в магазине узнают, спрашивают, что с ценами будет. Так что, карьера…

На передачу явился бесноватый партийный лидер в окружении своей ублюдочной этерии охранников-однопартийцев. Выспренне державшийся режиссер ток-шоу с тонкими губами и обаятельным кадыком призывал артистов к активности и агрессивности.

Почему-то ярыми пропагандистами у нас считаются ведущие шоу, и никто не вспоминает о режиссерах и сценаристах. И не вспоминают настоящих политтехнологов, купленных за изрядные деньги, которые и предложили прокладывать политический курс в атмосфере алармизма и неестественной ненависти. А настоящие политологи-аналитики сидят в потайном месте, получают информацию из пятисот источников, изучают, обсуждают, выдвигают два десятка вариантов развития той или иной ситуации. Если попадают – звездочка на погоны. Конечно, такие кадры в телестудии никогда не появятся, да и не надо зрителю сложных мыслей, вот кричит Дровосек, мол, мы щас всех завоюем, – обывателю нравится. А другого обывателя корежит. Значит, шоу вызывает реакцию, не оставляет равнодушным, значит, хорошая работа. Все хотят зарабатывать.

– Брошу я это дело, – не в первый раз говорил Журналист. – Сяду, книгу напишу.

– Надо говорить «присяду», – сказал Сенатор.

– Ну, вам виднее.

– А известно ли вам, господа курфюрсты и маркграфы, что на окраинах королевства свирепствует отвратительный прожиточный минимум? – кривлялся Кротиков. – Чернь недовольна,

– И что теперь? – подыграли ему. – Какие шаги предпримет королевская гавань?

– Что делать?

– Запретить сметану!

– Блестящая идея!

– Извините, опоздала, – появилась в помещении Анна Петровна. – О чем разговор?

– Будут запрещать сметану.

– Я люблю сметану, – обиженно сказала Анна Петровна.

– Любите запрещенную сметану, – предложили ей. – Как сыры и все прочее.

– Так сметана – не сыр, – сказала Анна Петровна.

– В этом еще надо разобраться! – нахмурился Сенатор.

В это время всех позвали в студию, Анна Петровна осталась сидеть, ее еще надо припудрить. Забежал Желтков, волосы дыбом, очки запотели.

– А вы что, Анна Петровна?

– Я продолжаю любить сметану.

– Да? Достойно…

Потом все собрались в студии, встали в круг, и…. Началась такая пошлость! Такое смотреть вредно для печени.

Лучше несколько слов из Сети про одного из действующих лиц.

Интернет-ссылка: Либералу Желткову приснился сон про разделение властей и независимый суд. Словно сидит он зале суда, на стене надпись «Независимый суд», под надписью за массивным столом заседает Особое совещание. Тройка: Понтий Пилат, Великий инквизитор Торквемада и судья Дредд в исполнении Сильвестра Сталлоне.        

  Заводят российского министра экономики. Тот грустно кандалами позвякивает, типа раскаялся, а сам глазенками туда-сюда зыркает, вроде как на что-то надеется.

-Буэнос – диас, – ласково произносит Великий инквизитор и добавляет глумливо. – Хотя какой он для тебя буэнос!

           Понтий Пилат покивал согласно, мол, ни фига не буэнос. 

– Как же так? – сокрушается Торквемада. – А как же это: «Я мзду не беру, мне за державу обидно»? А как же экономика?

– А я что? Меня подставили. Я как все, – мямлит министр.

– До каквсех мы тоже доберемся. Ну что, обвинения ясны. Какой приговор будем выносить? Предлагаю в расход. 

– Это да, – говорит прокуратор Иудеи. – В расход, конечно. Но я умываю руки. Прошу данный факт занести в протокол.

А судья Дредд в исполнении Сильвестра Сталлоне взял министра за шиворот и потащил на площадь приговор в исполнение приводить. В дверях обернулся, подмигнул Желткову и говорит: «Айлбибек»

«Это ж не твои слова, это Шварценнегера», – только и успел подумать Желтков, как вдруг оказался на месте подсудимого. 

– Желтков! Вам приговор понятен? – спрашивает Великий инквизитор

– Какой приговор?! А в чём, собственно… Я требую адвоката!! – закричал Желтков.

– Никак невозможно, – сказал Торвемада. – Они отменены. Вполне может быть, что адвокат с судьей вместе в институте учился, а у нас суд независимый. Ты же сам этого хотел.

– Мечтал, – вставил Пилат.

– Вот и дохотелся.

– Домечтался.

– Независимый суд ему подавай.  Сам жулик проб ставить некуда, а всё туда же. Еще из телевизора врёт.

– П…дит! – поддерживал Понтий Пилат

– В расход?

– Я даже рук умывать не буду…         

Тяжело дыша Желтков проснулся, подскочил на кровати. Рядом раскидав по подушке шикарные волосы, мирно спала красавица- жена. «Приснится же!», – подумал Желтков, а так как было уже утро, он начал собираться на работу в американское посольство.          

У дверей посольства Желтков поднес к сканеру руку, куда был вшит электронный чип, и прошел внутрь.    Американцы уже давно вшивают всем электронные чипы. Это помогает транснациональным корпорациям установить контроль за человечеством. Ну, по официальной версии. На самом-то деле напроизводили всякой электронной фигни, которую девать некуда, и давай её вшивать себе кто куда. Баловство одно.

         Новый представитель Госдепа США представился как Джексон.    «Ага, щас! Так я и поверил, – подумал Желтков. – Джексон он. Сам, поди, Джонсон какой-нибудь. Или Смит, прости, Господи».

– Господин Желтков, вы понимаете, что наша задача состоит в борьбе за свободу слова в России, – с умным видом говорит американец. – Поэтому мы предлагаем вам включиться в борьбу за возвращение в русский язык буквы «ять».

– Простите, – не понял Желтков.

Американец нарисовал на бумаге твердый знак и пояснил: «Й-ать».

– Это я понимаю, но не понимаю…

– На выборы пойдете как избирательный блок с таким названием. Это будет выглядеть так, – американец показал Желткову надпись «БлЪ». – Блок «ять». 

– Да кто же проголосует?

– Все, кто против цензуры. Миллионы человек пишут в сети, тысячи пишут в газетах и книгах. И это «блъ» им необходимо. И вообще название броское, многим родное. Наши специалисты посчитали, что партия с таким названием получает порядка пятнадцати процентов голосов.

– Круто, ять!

– Йес.

 – Если бы еще выборы были честными…

       Через месяц в России впервые прошли честные выборы. В соответствие с волей народа участники демократической оппозиции вяло плелись по дороге, некоторые сворачивали на урановые рудники, но в основном все шли в определенном четко обозначенном направлении. А что делать? Честное голосование.

 Либерал Желтков проснулся.

3.

Боб нерешительно проснулся. Некоторое время лежал, потягивался. После ночного эфира он домой вернулся поздно и к тому же в плохом настроении.

Вчера во время перерыва на рекламу ведущий сделал ему замечание:

– Вы недостаточно ярко чморите Америку.

Боб оскорбился и, дождавшись пока ведущий отойдет, насмешливо проговорил ему в спину, ориентируясь на молоденькую гримершу с гибкой шеей:

– Что это за слово такое «чморите». Родственник твой? Сосед твой Рудольфо Чморите? Тоже мне властитель дум! Король телеэкрана! В Интернете таких королей как грязи. Да?

– Не знаю, – вежливо улыбнулась девушка, критично оглядывая напудренную рожицу Боба. – Интернет, это конечно… Но я слышала, что тему победы Интернета над телевидением, запустили сами телевизионщики. Чтобы не работать. Но в любой момент они могут включиться и делать качественное телевидение. Тогда и зритель вернется.

– Будем надеяться, что это произойдет не скоро, – вздохнул Боб.

В следующей части шоу он яростно чморил Америку:

– Сколько войн развязали американцы?! Сколько?! Большую часть всех конфликтов! Разумеется, и всем понятно, что следующая цель – Россия! Мы обязаны вооружаться!

– Однозначно! – рычал один из депутатов. – Нефть, газ, золото!..

– Ресурсы! Они целятся на наши ресурсы. Вы, – Боб театрально вскинул палец в направлении дежурного американца, стоящего в студии на самом позорном месте. – Вы готовите войну! Войска у наших границ!

– НАТО не против России, – сказал американец с акцентом, которого, кстати говоря, вне телесъемки у него нет.

– В Эстонии и Румынии! Возле Петербурга! Против кого? Против Ирана? Ха-ха-ха, – вращая глазами, театрально рассмеялся Дровосек.

– Мы перекинем к Эстонии наших доблестных бойцов, – заявил Сенатор. – Горы солдат будут.

– Объясните, зачем воевать? Незачем, – пытался оправдаться американец. – Война идет за какую-то выгоду. Где здесь выгода? Давайте представим, что Россия победила, какую выгоду она получает?

Все на некоторое время замешкались, потом нашелся ведущий:

– Многополярный мир. Суверенитет, – провозгласил он. – Чтобы нас слушали!

– То есть, вас не слушают? Что ж вы восемь лет всем голову морочите?

– И слушают!!! И еще услышат! Услышите нас, если не одумаетесь!! – прокричал ведущий, сделав знак Кротикову, чтобы тот брал слово.

Кротиков три минуты грозил Америке страшными карами и предрекал гибель проекту Эстонии, которая и не Эстония вовсе, а Эстляндия – историческая часть исторической России.

– Вот нам не нравится, что войска в Эстонии, – рассуждал Желтков, – но Эстония член НАТО. Вопрос стоит в том, почему Эстония и другие страны Восточной Европы вступили в этот альянс. Это было не одномоментное решение. Процесс вступления занимает несколько лет. К странам-кандидатам предъявляются определенные требования. Обязательно, чтобы граждане были согласны с вступлением в военный блок, потом парламент голосует. Я это говорю к тому, что у России были все возможности не допустить вступления той же Эстонии в альянс. Там есть русское население, там есть общественное мнение, борьба партий. Во внешней политике действуют и уговорами, и угрозами, где-то и подкупом. Вполне возможно было затратить какое-то количество сил и средств и не допустить расширения военного блока. И не дорого бы обошлось.

– Не больше тринадцатой зарплаты главы «Газпрома», – вставил Скептик.

– Да. А на деле получается, что Кремль совершенно спокойно смотрел на то, как страны восточной Европы вступают в альянс, а когда все вступили, тогда уже Кремль начал выражать свое недовольство, кричать об угрозе. А почему бы раньше….

– Раньше либералы все продали! – прозвучала от кого-то стандартная фраза.

– Вы еще Ельцина вспомните, – сказал Желтков. – НАТО расширялось в двухтысячные. Факт остается фактом. И замечу, я не поклонник СССР, но вовремя холодной войны Финляндия не вошла, хотя по всей логике и должна была. И это успех советской внешней политики. Франция вышла из альянса. Надо отдать должное, но у советской власти были ясные цели, они к ним шли. А Кремль провозглашает одно, а делает другое. И возникает к нашему министерству иностранных дел один милюковский вопрос….

– Франция не вышла из НАТО, – перебил ведущий, ему что-то подсказали в наушник. – Франция приостановила участие в военных структурах блока, оставаясь в политических структурах, а на сегодняшний день уже вернулась и в военную часть. А к слову сказать, вы ведь были депутатом Госдумы?

– Был два созыва, – кивнул Желтков.

– А во время срока своих полномочий вы задавали вопросы министрам?

– Конечно….

– То есть вы были депутатом, тихо себе отсидели десять лет за неплохую зарплату, между прочим. И вы никакими внешнеполитическими вопросами не занимались.

– Нет, я задавал…

– Как и внутриполитическими! Таковы наши либералы!! – ведущий словно воспарил в своем величии. – И они смеют еще что-то нам говорить! Да рылом не вышли! Рылом своим! Что?! А почему вы сейчас не депутат? Ах, да, вас не выбрали. Вы баллотировались и сколько набрали в своем округе? Два с половиной процента! Есть вопросы? Вопросов нет. Народ не обманешь.

Ведущий победно улыбался. В этот момент он был прекрасен, будто сошел с картины «Масоны изобретают мельдоний».

– Хилари Клинтон заявляла, что несправедливо, когда богатства Сибири принадлежат одной стране, – вспомнил Боб. – Что это, если не прямая угроза России?

– Да-да, заявляла, – подтвердил Дровосек.

– И что? – крикнул американец.

– Вон куда вы метите, на что рот свой поганый подняли! – Сенатор уже сипел, голосовые связки не выдерживают такого графика работы.

– Опасность для Сибири заключается совсем с другого фланга, – попытался сказать Желтков.

– С какого это, позвольте спросить?! – издевательски закричал бесподобный ведущий. – Эти дешевые намеки на дружественный Китай не пройдут. Россия знает своих врагов, милосердно их терпит. Пока. Единственное в чем можно быть стопроцентно уверенным – Россия никогда не отдаст Сибирь.

– Отдать, не отдаст, но продать… – проакцентил американец. Студия ухнула с присвистом и улюлюканьем. – Если Россия не в состоянии будет управлять своей территорией, не лучше ли продать?

– Ничего Россия не отдаст. Ресурсы Сибири принадлежат России.

– Самое херовое, что может случиться, – прошептал Скептик в сторону Боба. – Если кому-то в голову придет, что ресурсы Сибири могут принадлежать Сибири.

– Наши национальные интересы, наши национальные интересы, – камлал Кротиков, – Наши танки и наши ракеты! Раздавим всех!

Свет в студии несколько померк, прозвучала команда режиссера «Стоп».

– Сбиваемся с темы! – гулко прозвучало над студией. – Возвращаемся назад. Эстляндия была частью империи и является частью исторической России. С этого места поехали. Агрессивнее!

И так несколько раз. Поэтому эфир кончился поздно, Боб вернулся домой и сразу уснул. Он даже до сих пор не включил телефон, что для него нехарактерно.

Сейчас зевает, включает телефон. Читает сообщение Сергея Эндерса: «Скажи, что эти эстонцы совершенно безобразным образом ввели в Таллинне бесплатный проезд в общественном транспорте. Это просто плевок в лицо соседней нефтяной державы».

Когда умытый, выбритый Боб спустился на кухню, то застал за столом сына. Артур мрачно резал бутерброды, кивнул отцу, пододвинул ему тарелку.

Обменялись формальными фразами.

Сидели за столом, Боб смотрел на сына с нежным превосходством, а Артур кидал в рот сухой паек так, как это делают только в молодости, когда желудок не дает о себе знать, а слово «гастрит» ассоциируется со слесарным инструментом или страной где-то в Африке.

Взъерошенный Артур в разговор вступать не стремился, отделывался рублеными репликами, и производил впечатление взрослого занятого человека. А Боб пытался наладить контакт, но это получалось неважно.

Закончился импровизированный завтрак совсем скверно.

– Я сегодня на эфир не иду.., – начал Боб, и здесь должно было прозвучать какое-то предложение о совместном времяпровождении. Это было бы логично для нестарого отца и юного сына, отношения которых несколько прохладны в последнее время, потому что если эти отношения перерастут из иерархических в товарищеские, то выигрывают оба, в противном случае отдаление будет расти, пока не приведет к окончательному разрыву, о котором, скорее всего, через много лет пожалеют оба. Но об этом Артур еще не мог догадываться.

– Аллилуйя, – воскликнул он. – На одного пропагандиста будет меньше.

– Так ты относишься к моей работе? Ну-ну. Вырастешь – поймешь, – сказал Боб.

Он не знает о том, что ни в коем случае нельзя говорить сыну-подростку «вырастешь – поймешь», ведь сын уже всё понимает, как ему кажется, он имеет свое мнение по поводу занятий родителей, и он презирает эти занятия – пустые и мелочные.

– Я знаю, что для молодежи модно быть в некой оппозиции. Радикализм, максимализм. Жизнь сложнее.

– Ага! Призываете бомбить ракетами. Вечно возбуждаете, блин, агрессию. У кого еще радикализм? – Артур резко поднялся, провел рукой по зубчатым волосам. – К чему вы толкаете? И чем все кончится? Цитирую. Отрывок из. «Гай глядел ему через руку. В этом альбоме не было никаких ужасов, просто пейзажи разных мест, удивительной красоты и четкости цветные фотографии – синие бухты, окаймленные пышной зеленью, ослепительной белизны города над морем, водопад в горном ущелье, какая-то великолепная автострада и поток разноцветных автомобилей на ней, и какие-то древние замки, и снежные вершины над облаками, и кто-то весело мчится по снежному склону горы на лыжах, и смеющиеся девушки играют в морском прибое. Где это все теперь, говорил Максим. Куда вы все это девали, проклятые дети проклятых отцов? Разгромили, изгадили, разменяли на железо». И так далее.

Артур ушел, а Боб, конечно же, незамедлительно связался с супругой, чтобы пожаловаться.

– Совершенное отрицание. Мне иногда кажется – он меня ненавидит.

– Я с ним поговорю, – щебетала Лора. – Объясню. Работа, деньги. Он поймет, он умный, начитанный мальчик.

– Чересчур умный и начитанный. Я его даже боюсь…

Боб работал в Сети, а именно – клеймил «серебряковщину». В будущем какой-нибудь рафинированный филолог по фамилии, например, Вдаль, Юрий Вдаль составит новый толковый словарь, где будет дефиниция дана: «Серебряковщина – критика страны происхождения лицом, пребывающем в стране проживания. Послужила основанием для принятия скандального закона «О принудительном лишении гражданства лиц в связи с утратой доверия и конфискации их движимого и недвижимого имущества во внесудебном порядке».

А у Боба неплохо получалось, текст дышал остервенением. Например, такой перл: «… поливающий грязью свою родину, будь то страна, область, город, может ли вообще считаться человеком?!».

Звучит несколько настораживающе, учитывая, что в России кроме Москвы остальное – глухая провинция плюс пара кварталов Петербурга. И большинство жителей глухой провинции свои маленькие грязные города любовно называют жопой мира. Не будет ли здесь поливания грязью?

Когда мы благочестивые хакеры на примере Боба разоблачим этих мнимых аналитиков, экспертов-пустышек, они тоже, скорее всего, свалят из страны и будут в беспомощности швыряться грязью. А мы можем многое рассказать и главное – показать. Вот опубликую скоро этот дневник наблюдений, поржем.

Политологи! Профессионалы! Боб является заместителем директора Академии универсальной социологии и даже деканом, в телеке в титрах так и указывают, и визитные карточки соответственные имеет. Знатная академия!..

…………………………….

В узком переулке с одностороннем движением стоит двухэтажное здание старой застройки, над простой металлической дверью табличка «Академия универсальной социологии «АУС».

В два клика пробиваем адрес. А в адресе зарегистрировано общество с ограниченной ответственностью «АУС» с уставным капиталом в десять тысяч и кодами ОКВЭД весьма далекими от сферы образования. Такая эрзатц-академия.

Боб тянет дверь на тугой пружине, проскальзывает внутрь. Пузатый охранник почтительно здоровается. В холле табличка с указателями: конференц-зал налево, администрация направо. Боб направляется направо, оказывается в просторной комнате. Здесь сидят сотрудники фирмы АУС, а в миру – работники академии.

Прямо за столом – Вероника. Симпатичная худышка с костлявыми глазами, влюбленная в медийность Боба. Следом сидит Паша Корабельников, морщинистый, лопоухий, лет двадцати с небольшим, он был инъекционным наркоманом, теперь не колется, марихуану берет у киргизов – эстет. Напротив – белобрысый Влад, пытка ипотекой оставила на его лице вечное выражение настороженной боязливости. А над Владом возвышается безупречный Эндерс, который поучает:

– Ты кофе пьешь не так! Ты пей как лучший кофе в мире, как ты о нем мечтал всю жизнь. Таким нехитрым упражнением просто воздействуешь на организм и он, сука, станет непроизвольно вырабатывать в надпочечниках дофамины. Это! научно доказано, книжки почитай. Дофамины – это такие гормоны… О, – увидел Боба. – Барин приехали – с. Сейчас будут раздавать…по заслугам.

– Вы, Сергей, меня сообщениями закидали с мудрыми советами. Думаю, пора вам осваивать самому телевидение. Пойдете на днях, выступите.

– То есть именно моей! жидовской морды там не хватает?

– Не льстите себе, герр Эндерс, насчет морды, – Боб подошел к Веронике, та слегка порозовела, попыталась выпятить плоскую грудь. – Добрый день, Вероника Сергеевна. Как там у нас? Учебный год будет?

– Пока сорок человек всего. Но до октября время есть, – она при разговоре склоняет голову слегка в бок как воробушек. – Там еще многие звонили, но им дорого.

– Крохоборы, – от кулера с водой проворчал Эндерс.

– Еще я подготовила двадцать писем пригласительных, у Натальи Владимировны на подписи. Еще мы подняли списки региональных выборов, и проигравшим кандидатам будем направлять именные приглашения на обучение.

– Это долго, – скривился Боб.

– Зато на лекции вас многие хотят. Список у Натальи Владимировны. Но там придется поездить.

– Поездим. За их деньги можем поездить, – Боб подошел к Паше. У того над столом висят красочные благодарственные письма самим Пашей сочиненные и якобы направленные в «АУС» от разных крутых ребят. В четырнадцатом году Пашу задержали бдительные почтальоны при попытке направить кое-куда телеграмму содержания: «таймыр наш тчк ненцы». Случайно Боб оказался рядом, ему приглянулся парнишка. Боб решил, что если человек интересуется политикой, то надо дать ему возможность ее нюхнуть. А к увлечению гонять по вене Боб был толерантен.

– Что там на просторах интернета? – спросил Боб. – Новые вбросы?

– Двигаю, значит, следующее, – Паша облизнул губы и с выражением зачитал. – Известен такой исторический факт. В пятьсот тридцатом году до нашей эры войско персидского царя по имени Кир Великий совершило завоевательный поход на север. Известно, что персы были разбиты отрядом массагетов. Но официальная история всегда замалчивала кто такие массагеты, называя из отдельным кочевым народом. Так вот. Массагеты, иначе называемые московиты – это ни что иное, как отряды пограничной стражи Великой империи Арийской Руси. Обязанностью московитов-массагетов было первыми встречать врага Руской арийской вечной империи. Тысячу лет именно такой принцип охраны границы просуществовал, пока по приказу великого князя Великой Арийской Руси Юрия Великого приграничные разъезды были заменены стационарными блок-постами и земляными валами. А отрядам московитов-массагетов в благодарность за тысячелетнюю службу были дарованы земли в самом центре империи, сегодня здесь располагается Москва, – Паша прокашлялся, прочищая горло. – Там все такое бла-бла-бла. Еще московиты-массагеты разбили всеевропейское войско Александра Македонского, это был первый поход коллективного запада против Арийской Руси, и там еще все такое.

– Бредятина! – восхитился Боб. – Над стилем поработайте и публикуйте. А что с русофобией? – обратился к Владу.

– Руссишен швайн, – весело объявил Влад. – Это придумали не немцы. Грязнухами, лапотниками и свиньями называли сибирские старожилы столыпинских переселенцев из областей центральной России.

– Не чересчур? – нахмурился Боб. – Как-то, даже обидно.

– Это Сергей Теодорович предложил. И газета есть. Томский губернский вестник столетней давности.

– Откуда Сергей Теодорович знает?

– Я его выписывал, – сообщил Эндерс, ловко бросая в мусорное ведро смятый пластиковый стаканчик.

Влад откинулся на спинку кресла, всем своим видом показывая, что предоставляет начальству время разобраться между собой, а он что? Он что скажут, то и сделает. Год назад он набросал неряшливый текст, где нецензурными словами и выражениями описал существующую международную обстановку и дал блестящий прогноз о дальнейшем развитии событий, притом закончил статью крылатым выражением: скучно жить на белом свете, господа. В городе, где прозябал тогда Влад, у Боба были свои интересы, следовательно, свои люди, они заметили этот блог, который мало кто замечал, и сбросили текст Бобу. Боб оценил, так Влад оказался в АУСе.

– Не знаю. Не уверен, – размышляя, сказал Боб. – Заказ на раздор. На расшатывание исторических представлений. А тут дело сепаратизмом пахнет. Его нам не заказывали. Я пока подумаю. Да, подумаю, – повернулся к Эндерсу. – Что ж, пойдемте, Сергей Теодорович. Посовещаемся.

Энедерс одернул белые манжеты (до чего похож на агента Купера из первого Твин Пикс!), пропустил Боба вперед, где к комнате прилепился небольшой коридорчик, прямо ведущий к двери, именуемой «Директор». По бокам еще два входа с идентичными табличками «заместитель Директора». На стенах висят на уровне глаз фотографии Боба с сильными мира сего. Фоторяд регулярно обновляется, по мере ротации этих сильных.

Прошли к директору, дородной женщине с крупными чертами лица, она – инертная феминистка и ортодоксальная мать-одиночка – приходилась Бобу двоюродной сестрой.

– Наташ, ты расскажи, зачем менты приходили, – сказал Боб, когда они втроем расселись за столом, слишком большим для кабинета.

– Показали запрос. Запрос нормальный, юрист наш смотрела, сказала, что все законно. Вежливо попросили еще показать документацию последнего учебного года. Естественно, ничего не объяснили. Сказали, в интересах следствия. – Наталья Владимировна докладывала Бобу, как истинному хозяину предприятия. – Визитку оставил. Капитан… этот. – Она стала перебирать бумаги на столе.

– Не нравится мне это, – вполголоса сказал Боб.

– Да перестань! – протянул Эндерс. – Первый что ли раз?

– Ты понимаешь, последнее время чувство какое-то странное. Дурочек еще этот.

– Какой дурочек? Председатель унылого телеканала?

– Да нет… капитан Петенев, – прочитал Боб визитку, поданную ему сестрой. – По экономическим.

– Это плохо, – сделал вывод Эндерс.

– Да уж. А как они вообще вели себя? Какие требования? Что именно смотрели?

– Предлагаю рвать до канадской границы, – предложил Эндерс. – Через Северный полюс.

– Юморист.

– Сергей! В самом деле, – укоризненно сказала Наталья Владимировна. – Вдруг и правда дело серьезное. Так-то можно и мошенничество найти, если такой целью задаться.

– Да какое там! Легкие мошшенские шалости.

– Я свяжусь с одним человеком, – сказал Боб. – Мгм. Свяжусь, он поможет. Давайте к текучке.

Потом около получаса они обсуждали текущие дела: план работы, финансы, отчетность. Пару раз вызвали бухгалтершу, дергали Веронику. Рутина.

После совещания Боб и Эндерс стояли в коридорчике.

– Куда? К тебе, ко мне?

– Давай к тебе, – указал Боб на одну из дверей. – У тебя хата обжитая.

И даже в этом коридорчике длиной едва ли четыре метра приторочена к потолку камера наблюдения. Она ухмылялась красным диодом, показывая: я всё вижу…

Кабинет Эндерса совсем маленький, над креслом хозяина – знаменитая фотография с площади Тяньаньмэнь.

– Неизвестный бунтарь? – Боб кивнул на фотографию.

– Че Гевара слишком моден. Снял я его, – Сергей уселся в свое кресло, склонился над столом, вперился в Боба. – Как? Темы! Темы есть?!

– Есть одна. Сейчас расскажу. Может по кофейку?

– Не-ет, – изогнул бровь Эндерс.

– Жук ты. Тема есть, тема жирная. Интересная и очень далекая от моральных требований пролетариата. Все как ты любишь. Значит так. Некий высокопоставленный крендель с условной фамилией скажем…

– Комрадоров, – подсказал Эндерс.

– Комрадоров очень любит Родину. И деньги. Гейропу он любит чуть больше Родины. Почти как деньги. И в этой треклятой Гейропе помимо мигрантов и педиков существует маленькая проблема захоронения отходов. Я не скажу, что это прям те самые радиоактивные остатки, которые после всех этих АЭС, но…. Короче, есть одна контора в Европе, которая занимается захоронением всяких вредных штук. Все законно, сертифицировано и так далее. Честно говоря, я не знаю, как они там это дело утилизируют. В Антарктиду, в космос, но дело в том, что это им безумно дорого. Там еще международные договоры это дело очень строго регламентируют, – Боб покашлял. – Международные договоры этим европейцам запрещают вывозить, а надо утилизировать. За бабло. И вот они ходят, жалуются всем: дорого, дорого. А мимо идет, понимаешь, Компрадоров. Так, говорит, ребята, а чего собрались? А чего плачем? Узнав суть проблемы, Компрадоров говорит: ё-моё! Я-то думал, что-то серьезное. А у вас пустяки. Это дело мы решим на раз-два. Сказано-сделано. Берет Компрадоров у этой фирмы мешок с их дерьмом, взваливает на плечо и тащит в город Тургород, откуда он, собственно, родом.

– Патриотично, – заметил Эндерс

– И не бесплатно! В общем, хоронят они это дело – с соблюдением всех мер предосторожности, по европейской технологии – хоронят в глухой тайге. Вокруг, естественно, ничего и не души. Ближайший город – а это Тургород – находится в хрен знает сколько верст. То есть вроде все шито-крыто. Но каким-то образом в Тургороде начали задавать вопросы. Надо сказать, что никакой заразы, никакой радиации, которая в лесу есть, в самом городе нет. Но информация просочилась, может кто-то что-то видел. Не знаю. Поползли слухи о том, что лежит в тайге безумно ядовитая дрянь. Есть в городе очень авторитетный человек по фамилии Стрельников. Хозяин города, можно сказать. Он башляет за проведение исследований, чтобы разобраться, что к чему. Это становится известно Компрадорову, Компрадоров тянет за административный рычаг, Стрельникова устраняют. Там уголовное дело завели, прессовали. Короче, выбыл из игры Стрельников, лег на дно. Но народ все равно волнуется, народу до всего есть дело. Сейчас там энтузиасты чуть ли не со счётчиками Гейгера по тайге лазят, ищут. Шумят. Пишут письма, создают инициативные группы, в общем бузят. А друзья Компрадорова по высшим сферам знать ничего не должны, потому как он свою выгоду от той фирмы получил и не поделился. А народ в Тургороде волнуется. Наша задача предельно проста: все это дело успокоить, сформировать лояльность. Мысли есть?

– М-м, падение метеорита, отсюда и радиация. Но надо на месте осмотреться.

– Ну и выезжай. А я попозже подтянусь вместе с человеком… Компрадорова. Ребят возьми.

– Я Вероничку возьму. Вер! – заорал Эндерс. – Ве-ер!!

Прибежала Вероника. Остановилась в дверях в вопросительной позе. По ее мнению, соблазнительной

– Вероника Сергеевна! А сделайте нам кофейку. И тогда! Я все прощу.

– Хорошо, Сергей Теодорович, – и вышмыгнула.

Боб делано равнодушно потянулся. Телефон проверил. И небрежно так:

– Что уже наказал сотрудницу?

Сергей улыбнулся:

– Что, гражданин начальник, жаба душит?

– Нисколько. Так…, так ты в телек точно не хочешь? Первый канал я не обещаю, но где-то могу договориться. Там место за мной держат.

– Ни в жисть! – помотал головой Эндерс. – Я же человек трохи начитанный, ты знаешь. Вся эта пропаганда, программирование… есть о том специальная литература, ибо наука. Но наука под тип географии – прикладная, эмпирическая. А то, что вы там на телевидении изображаете это теория. Упрощенная теория, до уровня плинтуса упрощенная. Берете многократным повторением.

– Ты не прав, – слегка оскорбился Боб. – Бывают вполне себе нормальные дебаты.

– Дебаты? Говорят, в споре рождается истина. А в этих дебатах истина гибнет. Доказываю на примере песни, а из песни слов не выкинешь, посему пардон за мой французский, – Эндерс щелкнул пальцами и с серьезным видом заговорил. – Берем тезис. Любит наш народ всякое говно, сказала правящая партия. Любит наш народ всякое говно, поэтому победа и космос, завили коммунисты. Любит наш народ всякое говно, а надо не всякое, блеют либералы. Любит наш народ всякое говно, и не надо тут блажить из-за океана, отрезали чиновники. Любит наш народ всякое говно истори-ически, протянула творческая интеллигенция. Любит ваш народ всякое говно, отмахнулся бизнес. Любит наш народ всякое говно, но почему, задумались ученые. Любит наш народ всякое говно, а у них индейцев истребили, возмутились патриоты. И так далее. – Эндерс слегка улыбнулся. – И все восприняли за истину, и любят это самое. Или не любят, но это не важно. Факт в том, что явление вошло в жизнь, но, как это и бывает, от многократного повторения первоначальный смысл слова «говно» совершенно потерялся.

– А слово «народ»? Не утратило смысл?

– Отчасти утратило… А никто не знает, что такое народ! – воскликнул Сергей. – Особенно те, кто о нем со знанием дела рассуждает. Началось с богоплута уважаемого Достоевского, который размышлял о народе, сделал ряд обобщений. Это и стало основой для единой теории о русском народе, который, по мнению адептов учения, является уникальнейшим явлением антропосферы с неповторимыми свойствами. Далее, в основу учения была положена максима «Каждый кулик свое болото», и различного рода идеологи постулировали особость русского народа, выводя ее то из истории, то опираясь на социологию, то создавая собственное, как Данилевский, не помню имя-отчество. Эти замечательные мыслители мыслят, а народ не при делах, народ в стороне. Кого они там изучали? От фонаря придумали себе необъяснимость русской души – бездна! Пустота какая-то. Зачем? Да и было это уж очень, очень давно. Сегодня тоже: сидит такой философ, – Эндерс показал под стол, где, по его мнению, сидит такой философ. – Говорит, мол, нашему народу присуще то да сё, а сам всю жизнь прожил в элитном доме, элитно жрал, так как происходил из элитной семьи. И тоже рассуждает о народе на основании литературы позапрошлого века. Что такие деятели знают-то?! Он же элита – вся эта советская знать и постсоветская блоть – он такой раз случайно был в провинции и руку пожал местному жителю, теперь до сих пор хвалится, какой он демократический, с народом на короткой ноге. Или на руке! Нету этой похабной достоевщины уже нигде, ни соборности, ни православности, ничего нету. Это я тебе как немец-азиат говорю, а со стороны виднее.

– Брось ты, Сергей, определенно ясно, что национальные черты присущие только конкретному этносу существуют. И ты – немец, остаешься немцем, хоть и родился в Казахстане тридцать пять лет назад, а теперь живешь в России. Русский, собственно, остается русским, он не европеец.

– Да! Конечно! Но принадлежность человека к этносу – это же вопрос воспитания в юном возрасте и больше ничего, – Сергей замолчал, потому что Вероника принесла кофе, сделала неуловимый книксен и удалилась. – И поведенческие стереотипы, которые свойственны тому народу, другому народу, проявляются только в своей среде. Индивидуально национальности нет, так как на уровне одного человека в отрыве от среды, от общества специфических национальных черт ты найдешь крайне мало. Если человек этого не будет подчеркивать, немец, например, пунктуальность, англичанин – чопорность. А может английская чопорность черта не национальная, а социальная. Сегодня, кстати, социальные различия гораздо глубже, чем национальные. А в средние века идентичность определялась религией, сословием и как-то обходились без национального вопроса. И в будущем обойдутся! Хватит кучковаться по нациям! И…– Эндерс осекся, кофе отпил. – А теперь я сам себя оспорю. Национальность проявляется и на отдельном человеке. Внимание! Могу раскрыть интересующую всех тайну, почему нет российских футболистов мирового уровня? Ответ. Потому что европеец, аргентинец попадает в топ-клуб и понимает, что тут, с момента заключения контракта начинается самая работа. Русский, попадая в топ-клуб, считает задачу выполненной и расслабляется. Там, где у европейца старт, у русского – финиш. Разница – различное целеполагание.

– Есть в твоих словах рациональное зерно, – отпивая кофе, согласился Боб. – То, что национальность определяется средой, я отчасти соглашусь. Но есть же гены, зов крови. И насчет целеполагания. Как тогда русские большинство войн выиграли?

– В том и дело. Нормальные люди воюют и думают про мир, для них конец войны – начало новой жизни. А русский хоп-хоп победили, всё! Задача выполнена, идем дальше спать тридцать лет и три года. Я не говорю, что это уничижающая черта. Я указываю на отличия. Отличия есть и в этом мы с тобой согласны. Просто национальность – это дело настолько второстепенное, что где-то предпоследнее.

– Стой! – прервал Боб, глядя в телефон. Он выглядел озабоченным, даже испуганным. – Сообщение пришло. Пишут: за вами следят. У вашего офиса автомобиль… госномер… Абонент не определяется. Что это а?

Эндерс тоже напрягся, еще сильнее обозначились скулы. Позы не изменил, но сразу видно – подобрался. Осторожно отодвинул кофейную чашку на край стола, обвел глазами кабинет.

– Надо камеры посмотреть, – поднялся Боб. – Или от девчонок со второго этажа.

– Зачем?

– Убедиться.

Эндерс поднялся, усадил Боба обратно. Покрутился в кабинете, как породистый пес в конуре, он загорелся азартом.

– Подожди, отец родной. Суетиться не надо, не на поминках. Выдохни. Абонент не определяется – это еще ничего не значит. Определим, – сказал Эндерс.

Умнейший, но наивный Эндерс. Не для того мы такие сообщения шлем, чтобы спалиться, русских хакеров даже американцы не смогли определить, а то были грустные хакеры, государственные. Вольных хакеров тем более не найти.

– Что делать? – растерянно спросил Боб.

– А ничего! Нас вынуждают к действию, но мы не знаем друг это или враг. Поэтому лучше всего нам пока замереть и подумать.

– Нам?

– Конечно, нам. Любимого шефа в обиду не дам. Но удостовериться стоит. – Эндерс открыл дверь в коридор, крикнул. – Паш! Корабел! Зайди… Слушай, Паш, сходи за сигаретами. И жалом там поводи на предмет этой тачилы. На телефоне, вот номер…. Запомнил? Есть слух, что возле офиса припаркована. А мы с тобой, отец, – предложил он Бобу, когда Паша убежал. – Покумекаем. Посчитаем варианты. Люблю считать варианты.

Боб провел ладонью по лицу, собрался.

– Действительно, что-то я заволновался. Извини. Нервы последнее время. А какие варианты? Менты.

– Если менты! то вопрос – будут принимать или следят.

– Собирались бы принять, что мешает это сделать внутри? Скорее нет.

– А если не менты, то кто?

– Кто следит – вопрос первый, второй: кто предупреждает.

– Личное? Отметаем. – Эндерс щелкнул пальцами. – Рабочие моменты?

– Плюс бесконечность, – вздохнул Боб.

– Публичные дела?

– Лекции? Телек? Хм, – Боб пожал плечами. – Учебный план? Светская болтовня?

– А на ваших телевизионных батллах ты никого там ненароком? Может за твоей башкой из Киева приехали?

– Телек… ну люди серьезные на телепередачи не поведутся. На украинскую тематику я практически не выступаю.

– Кстати, почему? Самый рейтинг, мне кажется, – заинтересовался Эндерс.

– Ты уже спрашивал. Из-за… многих причин, – Боб уже который раз сбросил звонок на телефоне. – Достали!

– Тогда только маньяк.

– А кто тогда предупреждает? – не понял иронии Боб.

– Мама маньяка, например. Маньяк-конкурент. Нет, – вздохнул Сергей. – Никаких вариантов мы не просчитаем. Мало исходных данных.

Боб отбросил на стол телефон, который он до этого вертел в руке, стал глядеть в одну точку.

В стандартные звуки офиса примешивался скрип пола на втором этаже. Кто-то прошел по коридору в кабинет Натальи Владимировны, после начальственного взвизга Натальи Владимировны этот кто-то пробежал по коридору в обратную сторону.

Эндерс включил на компьютере фортепьянную музыку.

– Хорошо окна выходят во двор, – сказал он. – И первый этаж. Можно в экстренных случаях отходить огородами.

– Ты знаешь, – задумчиво произнес Боб. – С сыном у меня.… И не сказать, что проблемы. Теряю. Или уже потерял. И ведь не могу сказать, что я плохой отец. Нормальный. Несмотря на работу, всегда старался время ему уделять. Аттракционы, стадионы, футбол – все было. Фаст-фуд. Какие-то покупки надо – пожалуйста, сынок. По учебе помочь – тоже пожалуйста. Другое дело, что никогда ему не надо было по учебе. И не потому, что умный, хотя не без этого. Знаешь, еще в начальной школе им задали рисунок. Лорка говорит: а папа сейчас нарисует. Я рисую что-то, уже не помню, что. Не суть. Мы с Ларисой даем Артуру этот лист альбомный – на, сынок, неси в школу, получай оценку, папа нарисовал. А он говорит – как-то еще смешно так говорит, – давай, папа, свой дневник, чтобы оценку… Серьезно абсолютно. А потом у него эта суперпамять открылась: раз прочитает и помнит наизусть. У нас в поселке только простая средняя школа, тогда мы его собрались переводить в городскую гимназию для одаренных. Представляешь, уперся, нет и всё. Буду ходить в эту школу, в свою. Такой он. Нет! Я же чувствовал всегда – любит он меня. Лариску тоже. Ну, дети они же не могут лицемерить. Или любил. Теперь уже и не знаю. Лоре по барабану вообще. А я терзаюсь. Не то, чтобы терзаюсь! Все же понятно, парню скоро шестнадцать, возраст сложный. Я бы понял, если он был бы скрытный, как я подростком был скрытный. Так наоборот! Полнейшая откровенность. Я его спрашиваю: где был? Пиво пили с пацанами, водку запивали. Я же должен отругать! Я должен уличить и отругать. А если уличать не приходится? Я говорю: как ты смеешь? А он улыбается – рано или поздно это должно произойти, говорит. Так и получилось, что я к нему приспособился. Позавчера спрашиваю: ты наркоман. Нет! И смотрит на меня. А я уверен, что был бы он наркоман, сказал бы, да. И так же смотрел бы. Сегодня тоже. Заявляет. Вы там в своих передачах призываете к войне, глаза б мои не видели! И цитату! И смотрит! Полное пренебрежение. Ко мне, моей этой работе рожей светить. Отрицание. Неприятие. Честное.

– А это хорошо! – сказал Сергей. – Неприятие! Это правильно. Во-первых, нравственно, потому что именно так и должно относиться к милитаризму. Во-вторых, это говорит о том, что ему ты небезразличен. Считая твои занятия неправильными и недостойными, он их и отрицает. Не тебя. Ему за тебя больно и обидно. В-третьих, значит все-таки смотрит он на тебя по телеку. С негодованием, но смотрит. Шеф! Ты – большой манипулятор. Ты же тысячи людей заставлял делать так, как тебе хочется. Мы же целые края и области заставляли голосовать, как нужно. Уж кому-кому, а тебе разобраться с шестнадцатилетним чуваком, хоть и с феноменальной памятью, но! не вопрос. Совершенно, не вопрос.

Боб хотел что-то сказать, но тут в кабинет, крадучись, просочился Паша Корабел.

– Есть такая тачка, – радостно выдохнул он. – От входа выше по движению стоит припаркованная. Левое крыло помято. Номера грязью замызганы, но я аккуратненько высмотрел. В салоне сидит мужик. Выглядит как трахнутый Бэрримор.

– Понятно. Молодец, – кивнул Эндерс. – Что-то еще?

– Так сигареты! Вот, – Корабел положил пачку на стол.

Эндерс посмотрел на пачку, потом на парня.

– Скот ты, Паша, – хныкнул Эндерс. – Я же восемь суток как бросил. Ладно, иди.

Паша вышел, но тут же вернулся.

– Сергей Теодорович! Если что, то…– он зафиксировал кулак на уровне плеча.

– А как же, – усмехнулся Эндерс. – Наш знак четырех до скончания века!

Боб опять нервно вертел телефон.

– Что нам это дает? Я и так знал, что есть эта машина.

– Но теперь мы знаем где конкретно, – Эндерс поднял палец вверх. – И знаем, что не менты. По крайней мере не наружка. Возможно, просто опер на задании. Автобуса спецназа Паша тоже не обнаружил, следовательно, штурмовать нас не собираются, задерживать тоже. А значит, на осадное положение переходить мы не будем.

– Да какое осадное положение!

– Ты, отец, нас недооцениваешь. При необходимости мы можем и обороняться. Итак, у нас есть на хвосте по меньшей мере один автомобиль…

– На хвосте? – проговорил Боб. – На хвосте. Ничего себе…

– Ты о чем?

– Случай был утром…

…………………..

– … открой окно, дотянись, будь добр, – попросил Эндерс. – Закурю, что уж теперь. А все из-за Пашки! Видит Тенгри, я не виноват. Удостовериться затем, что если не менты, тогда применяем силовые методы, берем пленника, допрашиваем, снимаем вопросы.

– Я против.

– Тогда… да! Давно забытый вкус, – Сергей выдохнул дым. – Тогда ты выезжаешь, он за тобой, а я за ним и… Против? Ну давай мы его здесь блокируем, а ты уходишь. Кому звонишь?

– Договариваюсь с важным человеком.

Эндерс принялся разочарованно пускать дым в сторону открытого окна. Он-то хотел, чтобы движение, игра, охота – в общем, жизнь; а выбран самый скучный вариант – просить о помощи.

А нам уже понятен психологический профиль объекта. Тут тревожность, инфантилизм, тщеславие, приспособленчество. Сына любит. Деньги любит. Вроде, умный. В сложных ситуациях предпочитает обращаться к покровителям. Не имеет в жизни явной цели. Это, может быть, и плохо, но у кого сейчас имеется такая цель, чтоб жизнь положить за нее? Нашего времени герой – это лучше жить, да слаще жрать (киноцитата). Может это и правильно. Павка Корчагин с новым айфоном? Вряд ли.

4.

Наблюдаем. Боб сидит в ресторане за столиком, ковыряет вилкой в рыбе, преданно смотрит на сидящего напротив пузатого мужчинку со срамными усами, который двумя пальцами держит у уха айфон.

– …он рядом со мной сидит, – говорит усатик. – Понял. Передам. Извиняй за беспокойство Петр Петрович. Хорошо. Отбой.

Упаковав телефон во внутренний карман мужчинка неторопливо берет со стола коньячный бокал с соответствующим напитком, смотрит на свет через стекло, погружает в бокал свою позорно украшенную верхнюю губу.

– Да не томите, Сергей Алексеевич, – жалобно говорит Боб.

– Значит так, твою контору взяли в оборот по приказу генерала Шустрова Петра Петровича. За вами, значит, косяк. Но я договорился, – Сергей Алексеевич пишет что-то на салфетке (гангстер театральный, ох уж эти жесты!). Отдает салфетку Бобу. – Сумма. Адрес. Ну и извинения принесешь.

– За что извинения?! В чем косяк-то?!

……………..

– … ты не знаешь? Пару недель назад с твоего компьютера кто-то завел этот… Блог что ли, значит? Дзен какой-то. Или как там? И пишет там актриса кукольного театра драмы какая-то Жанна Бальзамова, что я возмущена, пишет, что у них под Курском молодой кинорежиссер Пельменев снимает, значит, фильм, – пузатик пересказал содержание якобы фильма, где бойцы Красной армии изображались просто-напросто людьми. – Конечно, в этом блоге в комментариях сразу буря негодования. Кто такой режиссер Пельменев, почему очерняет? Куда смотрит Министерство культуры? Договорились, что фильм запретить, а режиссера гнать из страны. И когда там участников набралось под тысячу, пишет Жанна Бальзамова, что фильма такого нет, а вы здесь собрались такие ханжи и зануды, общайтесь друг с другом, всячески их, значит, высмеивает.

– Эндерс. Убью, – шипит Боб.

– Еще пишет, что такая реакция людей представляет собой базар старых бабок, но есть и еще вариант, что подобное внимание к мелочам, свойственно сидящим на зоне, там любой пустяк может быть западло. Этих старух выстебали жестко. И всё бы ничего, но среди этих бабок была и жена генерала Шустрова. Она ему пожаловалась, а тот велел разобраться. Вышли на твою академию, где и компьютер этот, стали изучать. И это хорошо, что у нас законность восторжествовала! Лет десять назад Петр Петрович дал бы указание отмудохать вас всех до полусмерти. А теперь, значит, интеллигентно наехали на бизнес. Ну разговор наш ты слышал. Придется ему занести, как раз завтра приемный день. Лучше после обеда, ближе к вечеру. Суммой-то располагаешь?

– А? Да. Спасибо. Сергей Алексеевич.

– Значит, что значит. Там еще писали, что по поводу Жанны Бальзамовой читайте Дюма. Я не понял только, причем здесь эти мушкетеры. Петр Петрович тоже не понял.

– Да…. Кто его знает, – вздохнул Боб.

– А у меня же тоже проблема, —сказал Сергей Алексеевич, словно удивляясь этому факту.

И завел путаный рассказ о том, как он хотел попасть в политсовет одной партии, а они, значит, его совсем без уважения приняли, запросили денег, как у последнего генерал-губернатора. Вот падлы, подумал Сергей Алексеевич, распечатал, значит, заначку и повез тому, кому сказали. Заходит, значит, в гостиничный номер.

В кресле у журнального столика сидит представительный отутюженный мужчина в очках. Возле окна стоит юноша с наметившейся плешью на макушке, одетый в розовую распашонку и обтягивающие светлые брючки. Потом так:

– Присаживайтесь, – предложил деловой мужчина, указав в кресло напротив.

«Шутки шутим? – подумал Сергей Алексеевич, – нас не проведешь».

– Добрый день, Альберт Борисович, – обратился он к юноше и отрекомендовался. – Сергей Алексеевич.

– Угадал. Молодец, – похлопал юноша в ладоши. – А этот ваш конкурент Щукин минут десять с Ромой беседовал. Пока мы сами не раскололись.

– Вы просто на дядю похожи, – сказал Сергей Алексеевич.

– Ромочка, освободи местечко, – томно приказал юноша. – Итак, Алексей Сергеевич. Скажу вам прямо. Есть заказ на обновление кадров. Н-да. То есть, планируется несколько усилить состав политсовета. Чтобы было не скучно. Это понятно?

– Э-э, да, но…

– Есть мысли привлечь пару футболистов из «Спартака», возможно пару балерин или фигуристок. Поэтому при формировании новой команды будем учитывать индивидуальные показатели каждого. Вы у нас депутат, – Альберт Борисович водил пальцем по бумаге. А как вы депутатите? Процент посещаемости – нормальный, почти пятнадцать. Голосование – тоже неплохо. Хотя, это что? По поправкам в бюджет воздержался. Воздержался?!

– Да это не я, – обиженно сказал Сергей Алексеевич. – Это Флягин сосед нажал не туда.

– Но мы-то не знаем Флягин, не Флягин. Публичность. Так. Первый канал – шесть эфиров, Второй– два.

– Это я там еще Америку назвал мировым злом, – ввернул Сергей Алексеевич.

– Хорошо, хорошо. О! Передача с Андреем Малаховым. Туда-то вас, зачем понесло? Тема передачи: девочка – фу! – забеременела от родного отчима. Еще раз фу! Местная пресса… А это что?! Депутат против открытия гей-клуба. Вы что против?

– Кто я?! Нет, конечно! Я только за! – Сергей Сергеевич стремительно покрывался испариной. – Я и сам тоже…бывает… если что. Обеими руками за!!

– Ну, зачем же руками? – интимно произнес Альберт Борисович.

Тут Сергей Алексеевич, старый аппаратчик непозволительно покраснел, а Альберт Борисович дальше свое:

– Я вижу, что коэффициент полезности у вас приемлемый и при других условиях проблем бы не было. Но новые правила. Поэтому я вас спрашиваю: что вы предлагаете сделать для города? Для страны?

–Э-э, а что надо?

– Предложения какие-нибудь. Законопроекты.

– Подскажите, – попросил Сергей Сергеевич. – Какие предложения?

– А я и сама не знаю, – сказал Альберт Борисович. – Креатив нужен. Наше дело – это шоу-бизнес, а законотворчество – ваше дело. Вы же несколько сроков депутатом отыграли, должны же чему-то научиться.

– Хоть намекните, – умоляюще промямлил Сергей Сергеевич.

– Сами, Алексей Сергеевич, сами. Ваш конкурент Щукин тоже хочет в Политсовет, и средствами располагает для этого. И программы у вас одинаковые: зарплату поднять, цены снизить, дороги отремонтировать. Один в один. Видели такое шоу «Один в один»? Наша работа. Ром, подтверди, а то он не верит.

– Я верю…

– Да по фиг! У вас со Щукиным программы одинаковые, а кого брать? Я хотел сказать: за кого народу голосовать? Даже агитация. Смотрите: за вас агитирует группа «Лесоповал», Щукин планирует группу «Бутырка». А избиратель хочет, чтобы вас на лесоповал, а Щукина в Бутырку. Или наоборот.

– Что же делать?

– Думать, Сергей Алексеевич, думать. Предложения. Законопроекты. В интересах страны. Что еще можно запретить? Во втором округе кандидат предлагает запретить на приусадебных участках яблони выше метр семидесяти. И финансовый расчет есть и обоснование хорошее – борьба с преступностью.

«Да, яблони запретить, это круто, – уныло подумал Сергей Сергеевич. – Такое не переплюнешь. Действительно, креатив».

– Так что, жду ваши предложения, – Альберт Борисович встал, давая понять, что аудиенция окончена. – Держите мою визитку. Мой прямой телефон. У Щукина такая же. Думайте, Алесей Сергеевич.

И теперь Сергей Алексеевич пребывает в расстроенных чувствах, так как за восемнадцать депутатских сроков он этих законопроектов в глаза не видывал. Что делать? Уснул?

– Нет, – Боб все это время смотрел на огромный аквариум за спиной собеседника. – Говорите надо запретить?

– Так я тебе битый час…

– Жилетка.

– Что!?

– На официанте жилетка, – произнес Боб. – И рыба. Рыбалка, жилетка, запретить. М? По аналогии с ремнем безопасности.

Есть! Есть в верхах сообразительные люди! Недаром они – элита управления! Люди с умом острым, как меч и космическим кругозором, хватающие на лету, молниеносно принимающие решения. И Сергей Алексеевич, претендующий на теплое место один из них. Он прищурился, шмыгнул носом и рванул из кармана телефон, как копы в фильмах выхватывают из подмышки пистолет. Набрал номер, ему ответили.

– Алло! Альберт Борисович! Это Сергей Алексеевич, был у вас по поводу Политсовета. Да он самый, Алексей Сергеевич, который. Да! Есть предложение. Всем, кто едет на рыбалку обязательно одевать спасательные жилеты. Да! Для их же собственной безопасности. Как автомобильные ремни! Да! И неважно с лодки или с берега. Только в жилете. А на жилет – сертификация, – неожиданно для самого себя, по вдохновению развил идею Сергей Алексеевич. – Кто без жилета – штраф. Жилет без сертификата – штраф. Сколько рыбаков по стране? Под это дело можно целую госструктуру создать. Да! Спасибо! Да… Альберт Борисович! Очень, – он положил трубку, осклабился. – Ну, брат, выручил, ну голова. Конечно, рыбаки! На поверхности же лежало. Экие мы с тобой мастера, такую идею…. Давай коньячку…

Только через полтора часа Боб вышел из ресторана с видом могильщика после работы. Над смрадной городской суетой висел вечерний купол бабьего лета, расписанный косыми пунктирами птиц, но это было в параллельном мире, не имеющего ничего общего с нижним асфальтовым царством, где люди пропалённые делами и раскаленные машины на приколе смотрят устало только лишь вниз.

Пробираясь по парковке, Боб нажал на трубке вызов.

– Алло, слышь, Калиостро, ты же рядом. Я прав?

– Прав, – голос Эндерса за спиной звучит ясней, чем в телефоне. – А наш преследователь покрутился, постоял и удалился.

– Я говорил, что не надо ехать за мной.

Залезли в машину, Эндерс достал пачку сигарет, но не закурил, Боб барабанил пальцами по рулю, потом словно нехотя протянул соседу ресторанную салфетку.

– Какая красивая цифирь! – восхитился Сергей. – И что-то мне подсказывает, что цифирь скорее грустная.

– Развлекаешься? Вы взрослый человек, Жанна Бальзамова, а занимаетесь дешевыми провокациями. Жену генерала до слез довели.

– Вон оно как, – Эндерс убрал салфетку в карман. – А не слишком велика неустойка за слезу генерала? Генералы обнаглели.

– Генералы обмельчали, – с неприязнью сказал Боб. – Сергей Алексеевич этот тоже. Задолбал да невозможности. Жрет самый дорогой коньяк и мне говорит: «Как поет Расторгуев, «Россия без нас обойдется, но мы без нее не могём обойтись», ха-ха-ха, понимаешь, о чем я? Понял да? Ха-ха-ха». Мудень. Хорошо – помог.

– Я заплачу в таком раскладе.

– Мне потом отдашь, все равно идти извиняться. Жанна Бальзамова, хех!

– Ненавижу ханжество! – буркнул Эндерс. – У них шаг в сторону – кощунство. Веселое слово – святотатство.

– Старая нация держится за свои фетиши, как дряхлая бабка за платье из юности. У немцев не так?

– Пес их знает этих немцев! Я жил в Германии в русской среде. И то! При первых признаках совершеннолетия вернулся. Родители, конечно, в шок.

– А почему вернулся? Ты так и не рассказывал.

– Так до дому, батьку, до дому! – усмехнулся Сергей. – Есть такая легенда, что мамелюкскому султану Египта, бывшему рабу-кыпчкаку, который находился на пике богатства и могущества, принесли пучок сухого ковыля, и султан бросил царство, войско, гарем и рванул до дому в Половецкую степь. Вот и я… пока, правда, не доехал. Сейчас бабла поднакоплю, да на родину. Дом поставлю, женюсь на хохлушке.

– Никуда ты не поедешь.

– Я хотя бы об этом мечтаю! – возразил Сергей. – Степь сниться. А тут…

– Здесь далеко не степь. Здесь арктическая пустыня. Ничего, – сказал Боб, тряхнув головой. – Ничего, разберемся. Тебя куда подвезти?

– В Тургород. Не по пути? Тогда я сам. Пока.

– Пока, – они обменялись рукопожатием, Эндерс вышел, а Боб еще некоторое время смотрел через лобовое стекло на краешек неба, синеющего между серыми высотными домами.

Боб долго открывал входную дверь домой, проходя по гостиной…

…………….

… изучал в интернете славную биографию генерала Шустрова, когда на первом этаже раздался дробный звон, который бывает, когда лупят ложкой по кастрюле. И голос Артура, вопивший «сюда, сюда!».

Боб выскочил в коридорчик. С мансарды по винтовой лесенке скатилась испуганная Лора в розовой пижаме. Они устремились на первый этаж.

Посреди обеденной зоны стоял Артур, производивший дикий грохот, подкрепляемый собственным криком.

– Добрый вечер, мама с папой, – поприветствовал он ошеломленных родителей. – Сразу попрошу: без ругани!

– Арти, что случилось?! – озабоченная до нельзя выдохнула Лора.

– Присаживайтесь, – он сделал приглашающий жест к столу.

Посредине ярко освещенного стола развалилось большое блюдо, в котором, пересыпаясь и дымя, поблескивал морковно-слезящийся рис, рядом – три пиалы для чая.

– Я решил, что у нас сегодня семейный ужин. Это плов, – объяснил Артур вытянувшимся лицам с округлившимися глазами. – Пап, садись.

– Ну что ж, – Боб неловко занял место за столом. – А зачем такая… воздушная тревога?

Артур развел руками:

– Как иначе вас от компьютеров оторвать? Мам, – Лора присела с краю, готовая в любой миг вскочить.

– Ты снимать будешь? Я тогда бы переоделась и накрасилась. Некрасиво получится.

Артур поправил блюдо с пловом, стал разливать по пиалам чай.

– Не буду я ничего снимать. Просто предлагаю поесть. Данное кушанье приготовлено лично мной. Да как! По классическому узбекскому рецепту. Мало того! Приготовлено на живом огне в настоящем казане. Сюда я, правда, уже в пластике дотащил. Но…. Даже дымком тянет. Вы понюхайте!

– Похоже, – согласился Боб. – Тянет.

– А! Это конкурс какой-то, – высказала догадку Лора. – Конкурс, да?

Артур сел приподнял высоко пиалу, отхлебнул, поставил.

– Вы попробуйте, – попросил.

Лора все озиралась в поисках съемочной группы или иного подвоха. Боб тоже имел замороченный вид.

– Это вкусно, – уговаривал Артур.

– Я такое жирное вообще-то… – нерешительно сказала Лора. – Если только ложечку.

– В идеале плов едят руками. Но для дам можно сделать исключение, – Артур передал матери ложку.

Она черпнула несколько рисинок, отправила в рот, пожевала передними зубами.

– Очень вкусно. – согласилась. – Что дальше?

– Ничего. Посидим.

– А-а, – протянула Лора, многозначительно улыбнулась, якобы распознав всю фишку, и откинулась на спинку, скрестив руки на груди.

– Руками говоришь, – Боб с сомнением смотрел на гору риса. – Можно и руками. Ничего сложного. Руками.

– Смотри, пап. Вот так, – Артур показал. Боб неуклюже повторил, отправив в рот щепоть плова. – Как?

Боб, работая челюстями, мимикой показал, что ничего.

– Самое главное, что на огне, – отметил Артур. – Есть тут неподалеку одно безлюдное местечко, я вас туда обязательно свожу. Там можно огонь разводить, и никто ничего не скажет. Там на костре и приготовлен этот шедевр. Ну, для меня – шедевр. При том, что казан…. Это такой большой котелок, – объяснил в сторону матери.

– А его мыли? Котелок.

– Обязательно. А поскольку я профан в кулинарии, был у меня шеф-повар узбек Саша, но он не Саша понятно. Там имя – не выговоришь.

– С узбеком переписываешься? Это же в Азии, да?

– Ты, Ларис, отстала от жизни, – сказал Боб. – Тайный узбек всюду, он не только в Азии. – Он потянул еще одну горсть плова, рука сбилась с курса, жирный рис просыпался на грудь.

– Тут практика нужна.

– Практика чего? – раздраженно произнес Боб. – Практика есть руками?

Артур пожал плечами.

– Традиция такая.

Боб закипел необъяснимой злостью.

– А почему я должен следовать таким традициям?! Современные люди, и вдруг есть руками. Зачем? – Боб закатил глаза. – Есть прогресс нормальный, необратимый, а находятся кадры, которые хотят этот прогресс куда-то обратить. Навязать традиции, обряды. Для чего люди вообще с деревьев слезли? Ешь бананы – традиция. Но ведь слезли! И начали развиваться, в том числе в методах пожрать. Сначала плоскими камнями или ракушками черпали, потом догадались до деревянных ложек. Это же кто-то сидел! Он изобретал!! Чтобы взять это чертово полено, разрубить на четыре части, взять одну часть и вытесывать из нее ложку. Ночами сидел человек и вытесывал каменным скребком ложку. Годами ее доводили до оптимальной формы. Веками! Это подвижники были, они жизнь положили за ложки! Их жгли на кострах, они не бросили ложки! Все на алтарь будущих поколений, – Боб шлепал ладонью по столу. – А дальше искусство изобретателя дошло и до металлических ложек – алюминиевых и серебряных. И все для того, чтобы в двадцать первом веке образованный человек, кандидат наук ел руками. Так решил узбек Саша! Саша – авторитет, а отец им – фраер с косичками. Отец у них агрессор, милитарист, он желает в пепел обратить планету. А мирный узбек варит плов, и он, конечно, нам милее! Он нам ближе! По духу, по образу жизни, а где образ жизни немного отличается, так мы подстроимся! Мы возьмем те традиции и выбросим ложку. Нашу русскую деревянную ложку, расписанную под хохлому, мы бросим. А нам не надо! Зачем? Можно и руками. Зачем нам этот борщ, если есть плов? Плов всему голова! – Боб резко поднялся, двинув стол от себя. – Плов всему голова! А мы – нет, мы не нужны. Идите в жопу, поколение! У нас свои теперь забавы. А что? Была и Римская империя без римлян. Две! Две империи было без римлян, опыт есть! Россия без русских тоже неплохо. Только придется есть руками!!!

– Глуши уже истерику, – крикнул Артур.

– Арти, – позвала Лора, она беспокойно растирала руки от локтей до плеч.

– Артур Борисович я! Какие арти, – огрызнулся сын.

– О-о! – Боб вскинул руки. – Вспомнил, что Борисович! И на том спасибо сынок. От всей гнилой души спасибо, – Боб поклонился, стукнув лбом о стол. – А то все чурался. Все ему было неприятно. Куда вы мир ведете, плевался он. Сволочи вы! А мы нет. Я хороший. Я, мол, к этому всему отношения не имею, а деньги отцовы я возьму не побрезгую. Если ему платят за мерзкие дела, то меня это не касается. Нормально! Очень все правильно! А ты! Ты, сынок, выбрал себе стезю? Как ты будешь в этом мире пробиваться, расскажи. Кем ты станешь?

– Ветеринаром, – спокойно сказал Артур.

Спокойно сказал, как о само собой разумеющимся. И как-то сразу всем стало понятно, что это не оговорка «на отвали», а действительность, такой жизненный план у этого красивого юноши из лакированной семьи.

Лора продолжала растирать предплечья, а выдохшийся Боб присел, придвинул к себе стол и обессилено сложил на него руки.

– Арт… Артур, – жалко прошептала Лора. – Ты же еще подумаешь? – не дождавшись ответа, она вдруг схватила в кулачек риса со стола и размазала по губам.

Артур хладнокровно молчал.

– Понятно, – Боб врезался ногтями себе в щеку. – Это, действительно, стоящая профессия. Давно такое решение? – Артур покрутил кистью руки, что означало не так давно, но и не вчера. – Что ж. Ясно. А я дурак разные знакомства поддерживаю среди профессуры. Но раз не надо – проще, – Боб покашлял. – С другой стороны, ну а что? Это же благородно – лечить животных. Благородных животных можно лечить, – Боб обращался теперь к жене. – Это же тигры, львы, орлы…. Это и любопытно! А в мире людей что интересного? Гнилуха одна. А тут и перспективы могут быть блестящие. Я слышал, есть европейского уровня ветеринары, они только и переезжают из Лондона в Париж через Рим. Консультации дают за приличные деньги. Лекции читают в престижных университетах.

– Я тоже слышала, – расцвела Лора. – Это целая наука. И спокойней, чем эта биржевая суета: там купить, здесь продать, а клиент все равно не доволен…. Зверь и не предаст никогда, не то, что люди. Животные они надежные, искать их не надо, они тебе не будут сбрасывать – «я за рулем не могу говорить». Фауна – прекрасна, что говорить? Если этим глубоко заниматься, то это и не ветеринар….

– Зоология, да, – подсказал Боб. – Важнейшая часть биологии. А биология – дело престижное. Видел я в гостинице биологический симпозиум, так там и пресса, и журналисты, и телевидение. Ярко. Так что молодец, Артур. Куда будем поступать? Давай уже заранее прикидывать, биологический? Я справки наведу, найдем нужных людей. Какой ВУЗ?

Артур отпил остывшего чая, повозил пиалу по поверхности стола.

– Дело в том, что я поступать не слишком тороплюсь. После школы планирую поработать, жизнь посмотреть. А там, возможно, армия.

Боб ударил лбом в столешницу, потом судорожно хихикая начал биться в нее. Окончив представление, сказал сдавленным голосом:

– Ты меня сегодня доконать хочешь? До инфаркта довести?! Лор, поговори сама, я больше не могу, – встал, ушел, тотчас вернулся. – Какая армия, Артур. Да даже в мирное время это дело люмпенов, а сейчас тревожно.

– Не без твоих скромных заслуг, не так ли? – прищурился Артур.

– А я что? Я не военачальник. Ну, хорошо! Да в определенных настроениях я отчасти виноват. Но дело-то не в этом, – он положил Артуру руку на плечо. – Ты талантливый ребенок. То есть, талантливый человек. С твоей памятью, с твоей логикой можешь много достичь. Понимаешь, время такое, что нужно цепляться за каждую возможность, нужно карабкаться, опрокидывая всех, кто мешает. Надо грызть и выгрызать! Иначе никак. Жизнь такова, что не может человек себе позволить жить, как ему хочется!

– А почему, собственно?

– Потому. Это очевидно ясно. Каждый должен…

– Слово «должен» неразрывно со словом «обещал», в противном случае оно не имеет смысла, – Артур аккуратно снял с себя руку отца, поднялся. – Спасибо за теплый семейный ужин. Я к себе, – у лестницы он обернулся. – Плов не выбрасывайте. Он кому-нибудь будет нужнее.

Гора риса, пустые чашки – они не понадобились, растерянные родители. Боб с красным лицом ладошкой трет левый глаз, на щеке его следы ногтей. Это были настоящие эмоции, которых он не испытывал в постановочных скандалах на телешоу, и эти эмоции его опустошили. Лора в розовой пижаме смята и валяется в углу, как старый глянцевый журнал.

Боб берет ложку, садится на место Артура и ест плов, он ест как машина – не меняя позы, однотипными движениями. Рисинки раскатываются по столу, падают на пол, морковные лепестки отлетают в стену, прилипают к щекам. Боб запускает ложку в самую середину, разрывая, разрушая первозданное блюдо, обсасывает с наслаждением кусочки мяса, закидывает рис в рот, не донося ложки, а каждый четвертый черпачок он с шумом втягивает губами, и жует, жует, жует. Кадык гуляет как поршень, взгляд перед собой, раз – ложка ко рту, два – ложка в плов, оборот, и снова раз. Попадающиеся кости он складывает перед собой, мелкие косточки сплевывает, жир загустевает в уголках рта, а он все жует, жует.

5.

На следующий день оскалилась осень. Небо повернулось хмурой стороной, заросшей водянистой оболочкой, скользким студнем нависающей над землей, в которую влипли уже мертвые павшие листья. Серая сеть, казалось, наброшена на поселок, где по линиям электропередач постукивал неторопливый ветер.

В такую погоду выходить из дома не хочется, а надо ехать взятку давать.

Боб неохотно собирался. Позвонил жене.

«Доброе утро», – «Привет», – «Как дела», – «Нормально», – «А ты не знаешь где зонтик мой?», – «Нет».

Она имеет право на обиду, вчера он ей сказал о том, что негодная мать прозевала сына, иди, занимайся своими сделками-фьючерсами. Там, в виртуальном мире ты – бизнесвумен, а по жизни – курица курицей.

Боб спустился вниз, спугнув домохозяйку – курносую тетку поразительно широкобедрую, – главным условием сотрудничества с которой было не попадаться хозяевам на глаза.

– Извините, Борис Олегович, я уже ухожу.

– А вам не попадался черный зонтик, Олеся…м….

– Викторовна. Здесь в шкафу.

– Спасибо.

По всем жестам Боба, по всем позам видно, что ему ничего не хочется, и он оттягивает момент выхода из дома.

В столовой не осталось и следа от вчерашнего плова. Боб налил уже вторую с утра чашку кофе. Любимая кружка осталась стоять перед ноутбуком, куда один за другим летят сообщения. Боб их не видит.

Наверное, в это время на город Тургород надвигается энергичный вихрь в виде бригады Сереги Эндерса. Пройдет незначительный отрезок времени, и мысли тургородцев счастливо потекут в правильную сторону.

Может быть, сейчас генерал Шустров готовится к приему подношений, а капитан Петенев приник щекой к генеральскому лампасу в надежде, что ему под стол тоже перепадет случайная долька. Президент Америки, как следует, навредив России, пишет в твиттер по-английски, готовясь ко сну.

Криштиану Роналду зашнуровывает бутсы перед тренировкой и думает на португальском о том, какая сволочь этот Месси.

Вождь мирового пролетариата сквозь сомкнутые веки наблюдает из мавзолея развитие капитализма в России. Сверяет сегодняшний день со своей знаменитой книгой – сходится. Впору второй том сочинять.

Карл Маркс записал в дневнике: «Главный недостаток всего предшествующего материализма заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно». Гениальный человек! Кто еще столь изощренно выразит простую мысль, что Феербах – чмо.

А Пушкин Александр Сергеевич получил очередную анонимку об измене жены. «Пишут, пишут», – ворчит Пушкин, сжигая письмо над канделябром – Изменяет и изменяет. От нее не убудет, как говорится. А мне надо «Онегин 2» срочно писать. Шутка ли, строчка по рублю». Покормил мопсов и давай пером скрипеть.

Лермонтов написал «На смерть поэта», думает: «Ну, щас как прославлюсь». А Пушкин-то жив-живёхонек. Лермонтов обиделся страшно и уехал на Кавказ, где вскоре виртуозно спился. Каждый понедельник приходит к сослуживцу:

«– Мартынов, братан. Грохни меня что ли.

–Ага, разбежался, – вежливо отвечает Мартынов.

– Дай тогда рупь на опохмел…»

А молодому графу Толстому пришла повестка из военкомата, явиться на оборону Севастополя. А оно мне надо? подумал Лев Николаевич. Я, думает, гений, я предвижу, что «Крымшаш». И свалил в Ясную поляну от армии косить.

Тютчев написал свое самое известное стихотворение: «Умом Россию понял я

своим аршином всё измерил Та-та тата, тата свинья, А я так ждал, надеялся и верил».  Его привлекли за оскорбление чувств верующих и реальный срок впаяли. Поехал на каторгу вместо Достоевского.

Достоевский обрадовался: неужели попёрло? пойду в рулетку сыграю. Сыграл- выиграл.

Девятнадцатый век… В стране готовятся отмечать семидесятипятилетие Великой Победы. Со всех деревень собирают полумертвых ветеранов Бородино и свозят в столицу. В скором времени каждый из них будет обеспечен личной коровой. Это закреплено в майских указах Государя-императора Александра Второго. Его, кстати, не убили. А дело было так.

Собрались народовольцы на хате у Верки Засулич и давай решать кто бомбу в царя кидать будет: «Давай ты», – «Нет, давай ты», – «А чё я?», – «А я чё?». Решили нанять киллера. А денег-то нет! Хотели у Достоевского занять, ему как раз попёрло, а тот только бородой отмахнулся. Отстаньте, говорит, со своей Россией. Бесы вы, говорит. Я про вас роман напишу на тыщу страниц, во век не отмоетесь, щас вот только разок на красное поставлю. Сыграл-выиграл.

Русско-турецкой войны так и не случилось. Турки на Балканах режут греков свирепо, а наш Горчаков взял, да и выразил обеспокоенность. Турки стали сербов резать, Горчаков выразил озабоченность. Турки уже сербов дорезали, за болгар принялись, тогда Горчаков хитро так прищурился, пальцами похрустел и на им! Ноту протеста! Пусть знают. Еще и экипаж свой развернул под Царским Селом. Самолетов тогда не было, как еще премьер-министрам разворачиваться?

  А вот Александр третий так и был алкаш-алкашом (тут ничего не изменилось). Бывало, бродит пьяный по дворцу и гундосит: – Дорогие россияне, понимаешь. Россияне, понимаешь. А Победоносцев ходит за ним, ходит и всё записывает. Царь говорит: «Ты что тут ходишь, записываешь, козья морда!». А Победоносцев мудро так ему: «Пригодится, Ваше Величество. Чует мое сердце, пригодится».

Графу Толстому Льву Николаичу было в ту пору уже двести пятьдесят лет, а он всё от армии косил в Ясной поляне, всех девок крепостных перепортил (крепостное право так и не отменили, потому что это есть наши исконные традиционные ценности. Сами крестьяне по всей стране митинговали в поддержку крепостного права). В общем, насчет девок граф был тот еще… Ему даже известный гламурный венеролог Чехов так и писал: «Вы, граф, не Лев. Вы конь какой-то». А поскольку Толстой – зеркало русской революции, то и революция не случилась. А началось всё с того, что приехал в Ясную поляну некий барон Эрнст. «Ваше сиятельство, -говорит, – тема есть. Бабло нормальное».

А они что придумали.

Сгоняют в поле крепостных, рассаживают их на лавки, так полукругом, а в центре всего безобразия стоит Толстой. И приглашают известного противника режима Плеханова и какого-нибудь сторонника, неважно какого, Витте например. Толстой говорит Плеханову, типа, ну рассказывайте. Тот, допустим, говорит: «Наша партия выступает за предоставление всем политических и гражданских свобод, избирательного права…». Тут Толстой делает знак, и все крепостные как заорут: «У-у-у! Фу-у!! Предатели!!! Пятая колонна». Потом Витте выступает: «Россия – Великая держава». Толстой опять знак делает, и зрители аплодируют и кричат: «Мо-ло-дец, мо-ло-дец!!». Поорут минут десять, только успокоятся, а Витте опять: «Россия – великая держава», и опять десять минут аплодисменты. Сергей Юльевич как котяра жмурится, в овациях купается, а Плеханов сидит оплеванный, приходится ему деньги платить за участие в дебатах, а то пошел бы он? Потом встает на трибуне Даниил Хармс говорит: «У меня вопрос к уважаемому эксперту».

–Да, пожалуйста, – говорит Боб.

– А может, хватит залипать? Пора на пробежку, погода прояснилась.

Боб трет глаза, оглядывается. Он сидит перед чашкой остывшего кофе.

Бодро вскочил, быстро переоделся, проворно двинул на пробежку.

Он шел скандинавской ходьбой, палые листья липли на палки, палки оставляли на земле следы в виде маленьких разрезов, которые на глазах медленно затягивались. Подходя к территории дурдома,..

………………………

… Лора сидит перед огромным монитором, на котором извиваются зеленые графики. Она поворачивается к Бобу, тот в один прыжок падает перед ней на одно колено, протягивает цветы.

– Лор, я вчера был груб, – целует ей руку. – Прости.

Поднимается, обнимает ее за талию, проводит губами по светлым волосам, целует в шею. Лора упирается ладонями в грудь Боба, но потом ее руки падают.

– Борис… – она приоткрывает рот. – Борь, подожди.

Он продолжает ее целовать, кулак с зажатыми цветами гуляет по ее спине. Целует в губы, астры падают на пол.

Ждем убойную эротику, запасаемся попкорном. Люди! В столь интимные моменты выключайте технику, закрывайте окна, прячьтесь под одеяло, и то не будет гарантии, что за вашими любовными играми не наблюдают скучающие у компа ребята, находящиеся в любой точке мира. Всегда есть вероятность, что ваш романтический секс зафиксирован, смонтирован в ролик, который под броским названием висит в Интернете. Оглашены альковные тайны, нет никаких секретов! Подлая прелесть современности.

Комната Лоры – ни намека на уют. Не комната – пространство. Пусто, запущено, скошенные мансардные потолки, полумрак. Лишь рабочее место – стол уголком, два монитора – представляет собой нечто живое.

Боб, переступая, влечет Ларису к низкой двуспальной кровати, закинутой бордовым ворсистым пледом.

– Подожди, Бо-ря, – она освобождается. – Я сейчас.

Лора скрывается за дверью туалета, Боб стоит посреди обширного помещения, которое более всего похоже на офис убыточной торговой фирмы. Он подбирает с пола цветы, кладет на стол, потом переложил их на подоконник.

У окна стоит раскладная сушилка, на которой развешены шмотки. Боб потрогал, рассмотрел одну кофточку, еще что-то, многие вещи он видит впервые. Уперся рукой в стену, голову склонил.

– Ларис, ты извини, пожалуйста! Срочно надо уехать. Только что позвонили, – врет Боб жене, когда та вернулась. – Очень срочно! Извини еще раз за вчера и за сегодня.

Боб сбегает, осторожно закрыв дверь за собой. Лора садится за стол, окольцовывает голову тяжелыми наушниками. Астры лежат у окна.

Наблюдаем. Гаражные ворота бесшумно поднялись. Боб сидит за рулем, читает в телефоне сообщение с анонимного номера. «Генерал сегодня будет арестован, ехать к нему нельзя».

Мое сообщение, это я так играю с объектом. Что он сделает?

А ведь, пожалуй, верит. Может и сомневается, но выезжать, явно не спешит. Размышляет. Вчера доброжелатель уведомил о слежке, сегодня опять предупреждает, есть о чем подумать. Тем более, сегодня аресты генералов – дело заурядное. У них проводят обыски, их судят, все это публика видит. Им выносят приговоры, публика рада. Но никто не видел приговоренных за решеткой. Коррупционеры отбывают срок, освобождаются отдохнувшие, загорелые. С новыми зубами, пересаженными волосами и никто не похудел. Ни разу не подозрительно.

Боб не двигается с места. Это понятно. Если генерал под колпаком, есть возможность загреметь вместе с ним – дача взятки тоже наказуема.

Поможем развеять сомнения. Лови сообщение с номера сына: «Я после школы сейчас в зоопарке».

Что ты будешь делать? Вернешься к жене? Пойдешь в зоопарк мириться с сыном или помчишься в город по делам?

Боб прочитал, вылез из машины. Молодец. Глядишь, и сохраним это подобие семьи.

Есть в поселке неухоженный парк – крошка дорожек между скрипучими деревьями, остов карусели, россыпь окурков у разбитых скамеек, пустой постамент. Жилая зона методично выедает территорию парка, границы сужаются, дома вырастают со всех сторон. Но как бы ни хотелось местной администрации распродать землю, зеленая зона в населенном пункте обязана присутствовать, хоть и в усеченном размере.

Несколько лет назад один не связанный с криминальным миром предприниматель арендовал часть парка для убыточной затеи – зоопарка. И получилось на первых порах. За небольшую с сущности плату посетители могли посмотреть на разных животных от морских свинок до амурского тигра. Зоопарк стал излюбленным развлечением для детей поселка, посетителей хватало. Следом расшевелился и весь парк: обновились лавочки, окультурились газоны, появились продавцы мороженого и сладкой ваты.

Владелец зоопарка смотрел и радовался, говорил, что скоро привезет слона. Его посадили, конечно. Не слона – бизнесмена. Нельзя же было допустить, чтобы несвязанный с криминальным миром бизнесмен спустил часть своих денег на мартышек и волков.

Теперь зоопарк захирел, из персонала остался один сторож, он же уборщик, он же И. О. директора. Редких дорогих животных разобрали другие зоопарки, но остались не столь замечательные, неприметные зверьки, оказавшиеся никому не нужными. По ночам в парке слышалось жалобное кряхтение и глухое грустное уханье, создающие вкупе с лунным светом достоверную атмосферу дикого леса.

Боб перешагнул трос, на котором болталась грязная табличка с надписью «закрыто», сморщил нос от характерного запаха, пошел по дорожке среди полураздетых тополей и елей в строгих мундирах. Целый ряд пустых клеток, только в последней шевелит ушами седой кролик. Далее вольер, в котором жмутся друг к другу обычные кучерявые овцы. Чуть поодаль давят решетку каторжные плечи бурого медведя, рядом снаружи в траве свернулась змеей стая свободных собак, не обративших на Боба внимания. И опять пустые клетки.

Боб повернул к поляне, на которой сразу заметил стоящего Артура в его яркой красно-синей одежде. Кроме него здесь сидел на раскладном брезентовом стуле парень в камуфляже лет двадцати пяти, пересыпающий длинной палкой холодную золу в глубоком костровище. Еще пожилой потрёпанный азиат, сидевший на чурбачке. Артур что-то говорил, азиат с ним не соглашался, крутил головой. Парень первым увидел приближающегося Боба, сделал знак рукой.

– Добрый день, – поздоровался Боб.

Артур насторожился, азиат кивнул, парень бросил равнодушное «здрась».

Тут Боб выбрал, наверное, единственно верную линию поведения.

– Саша, правильно? – обратился он к азиату. – Пришел поблагодарить за вчерашний плов. Артур угощал. Это, честно говорю, фантастика. Спасибо! Счел своим долгом выразить признательность.

Саша заулыбался, поднялся с чурки.

– Та он сам, все сам, – протянул Бобу руку. – Так чуть подсхказал, чуть помогх.

– Папа мой, Борис Олегович, – представил Артур. – А это Егор.

Парень бросил Бобу свою руку по широкой амплитуде, сказав: «Егор».

– Пап, ты как здесь?

– Ну-у… я же говорю, поблагодарить. Познакомиться.

Егор протянул Бобу свой раскладной стул, и тому ничего не оставалось, как присесть. Если кого и напрягало присутствие Боб, то только Артура, а другие двое ничуть не впечатлились, не просили автографы или совместного фото и пустили к своему очагу, как пустили бы любого другого. Егор с пыльным лицом своими бесшумными кошачьими повадками производил впечатление лихого охотника на отдыхе, Саша напоминал спившегося Будду.

– Смотрю, у вас тут и медведь есть, – сказал Боб глупую формальность. – И даже баран смотрю есть. Наверное, непросто их прокормить теперь? – обратился он к Саше.

– А мы им говорим, что они великие, – сыронизировал Артур.

Егор хмыкнул, Саша укоризненно почмокал и ответил, обращаясь к Бобу.

– Когда хозяина закрыли – совсем беда. Если б не ребята, не знаю, чтоб я делал. Однако открыл клетки, отпустил бы зверей.

– Давай еще по закону жанра скажи, что нельзя выпускать, их воля убьет, – сказал Артур.

– А пойдем, Артурка, за водой сходим, – позвал Егор. – Чайку подмутим.

– Если для меня, то спасибо, я уже ухожу, – заворочался Боб.

– Посиди, пап. Я тебе свою кружку дам.

Они ушли, шурша листвой, Боб остался наедине с узбеком.

– Тихо у вас, – опять сказал банальность Боб. – Хорошо. Парк. Осень.

– Если не хочешь говорить – молчи, – предложил Саша. – Хочешь спросить про сына – спроси.

– Ну, хочу. Чем вы тут занимаетесь? Ухаживаете за оставшимися животными, я так понимаю. И Артур с вами.

Узбек помолчал с минуту, а когда заговорил, он тщательно подбирал слова.

– Артур пришел, предложил помочь. Зачем? В его возрасте своя мудрость. Через него еще несколько ребят, как раньше говорили, шефство взяли. Но Артур – он другой. Мы – обычные, как в пустыне эгоизма. Мы зверей жалеем, но не так, а ему – совсем. Фауна, да? Правильно. Артур может пойти в Африке ходить, в океан с акулами нырять, фауна его не обидит. Я не знаю, как это получается. Сова. Был у нас. Чтобы с человеком дружил сова, я такого не видел. Мы немного суетимся здесь, как раньше говорили, на общественных началах. А кто? Несколько школьников – дети, я приезжий, чурка, как раньше говорили. Егор – приезжий, еще вчера тайга. Но мы не так, все равно на расстоянии. Артуру – важнее всех. Позиция, да? Это надо быть отбитым бунтарем, чтобы в наше время птичку пожалеть.

Узбек, кряхтя, пересел к косторовищу и принялся сооружать в нем из щепок маленький шалаш. Старый камуфляж, смуглое лицо, из-под шапочки струится седина. Чистые руки. Он работает в зверинце – это грязная работа, а руки, как у пианиста. Боб тоже подошел к очагу, одёрнув брюки, присел на корточки, подбросил в золу несколько веточек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.