Журнал «Иностранная литература» № 12/2012
Вудхауз, Оруэлл, Стоппард et cetera

Ежемесячный литературно-художественный журнал

До 1943 г. журнал выходил под названиями “Вестник иностранной литературы”, “Литература мировой революции”, “Интернациональная литература”. С 1955 года – “Иностранная литература”.

Журнал выходит при финансовой поддержке Министерства культуры Российской Федерации, Министерства связи и массовых коммуникаций Российской Федерации и фонда “Президентский центр Б. Н. Ельцина”

© “Иностранная литература”, 2012

Литературный гид
Дело Вудхауза

Роберт Маккрам

Жизнь Вудхауза
(Детство)
Фрагменты книги

Перевод Андрея Азова, Игоря Мокина

© Robert McCrum, 2004

© Андрей Азов. Перевод, 2012

© Игорь Мокин. Перевод, 2012

“Детство – лучше некуда”
(1881–1894)

– Бог ты мой, Дживс!.. По-моему, кто-то мутит воду в источнике, из которого проистекают имена, вам не кажется?

П. Г. Вудхаус

Дживс и феодальная верность[1]

Вудхауз – древняя английская фамилия, теперь уже накрепко связанная с тем особым юмористическим повествованием, в котором действуют бестолковая молодежь, чудаковатые аристократы, всемогущие тетушки и камердинеры. Имя Вудхауза известно всему миру, окружено особой английской атмосферой – даже те, кто не читал из него ни строчки, знают, кто это такой…

Человек, которому довелось носить и прославить это древнее имя, третий сын Эрнеста и Элеоноры Вудхауз, родился 15 октября 1881 года в английском городке Гилфорд, по адресу Вейл-плейс, 1, по Эпсом-роуд. Его назвали Пелемом Гренвилом в честь крестного отца, и из этого, как он потом скажет, устрашающего наименования малыш мог выговорить только “Плам”. Так он на всю жизнь и остался для своих родственников, друзей и почитателей Пламом, или Пламми. “Если вы спросите, нравятся ли мне имена Пелем и Гренвил, – писал он в 1968 году, – то признаюсь вам: нет”. <…>

Вудхауз родился в викторианскую эпоху, созревал как писатель – в эдвардианскую и писал на протяжении большей части XX века. Он был на два года младше Эйнштейна, Троцкого и Э. М. Форстера; был сверстником Пикассо и Бартока и годом старше Вирджинии Вулф и Джеймса Джойса. Поколение, к которому он принадлежал, полностью перевернуло мир – его облик, язык, даже само время. Но Вудхауз, превративший – благодаря особому дару слышать музыку английской речи – юмористическую прозу в своего рода поэзию, не был революционером ни по духу, ни по воспитанию. Прежде всего он был англичанином, подарившим Англии безумно смешную версию себя самой – версию, которая своим появлением обязана его гению, и в немалой степени – его происхождению.

<…>

Отец Вудхауза, Генри Эрнест Вудхауз, вырос в Повике, городке неподалеку от Вустера. Он родился 14 июля 1845 года, окончил школу Рептон, поступил на государственную службу и в 1867 году получил назначение в Гонконг на должность мирового судьи, которую занимал до 1895 года. Высокий, сдержанный и добродушный, Эрнест – вслед за Бернардом Шоу – шутил, что происходит из “паданцев”: ветви младших и ничего не наследующих сыновей. Он любил баловать детей и ходить на долгие прогулки; от него Вудхауз унаследовал крепкое телосложение и покладистый нрав. Влияние отца на Вудхауза очень заметно: это от него и его знакомых Вудхауз перенял восточные словечки, которыми пестрят его произведения[2]. Как пишет историк Дэвид Кеннадайн, англичане, служившие в колониальных странах, “старались воссоздать то сложно упорядоченное иерархичное общество, которое, как им казалось, они оставили на родине”[3]. “Повсеместное стремление к почестям и наследуемым титулам”, характерное для колонистов, не омрачалось сомнениями или беспокойством о судьбе имперской идеи. Вот от такой семьи Вудхауз и заразился интересом к бесконечным тонкостям классовых различий.

Как истинный англичанин, Эрнест проявлял полнейшее равнодушие к профессиональным обязанностям. За время своей восточной карьеры он научился погружаться в дрему по первому желанию и сохранил эту привычку после выхода на пенсию.

Совсем другим человеком была мать Вудзауза: эта волевая и властная женщина, которую родные шутливо называли “мемсахиб” – “белая госпожа”, – держала в руках всю семью. Ее черты можно найти у многих героинь Вудхауза; да и своей упрямой решимостью писать во что бы то ни стало Вудхауз, наверное, обязан ей. Высокая и угловатая, Элеонора – по-домашнему Лил – Вудхауз происходила из не менее древней семьи, чем ее супруг, и могла похвастать не менее славной родословной и не меньшим изобилием родственников, владельцев загородных поместий. Ее отец, преподобный Джон Батерст Дин, номинальный викарий прихода Святой Елены в Лондоне, жил в Бате и отдавал все свои силы генеалогии, стремясь доказать, что род Динов происходит от Роберто де Дены, знатного норманна при дворе Эдуарда Исповедника, и что в числе их предков в XVI веке был архиепископ Кентерберийский. Попав в трудное положение, Берти Вустер тоже всегда вспоминает свою родословную. Например, в “Фамильной чести Вустеров”:

Конечно, хвастаться своими предками – дурной тон, но, черт возьми, Вустеры и в самом деле пришли в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем и, между прочим, были с ним большие друзья; но что толку от дружбы с Вильгельмом Завоевателем, если отпрыску древнего рода суждено погибнуть от зубов скотчтерьера[4].

Дины были истинно викторианской семьей с несколько богемными наклонностями. Сама Элеонора, тринадцатый ребенок в семье, успела проявить себя на сцене; ее бунтовщица-сестра Эммелина (для близких— Ним) обучалась живописи в Париже и семь раз выставлялась в Королевской академии художеств, а написанный ею портрет кардинала Ньюмена – дальнего родственника по материнской линии – и поныне хранится в Национальной портретной галерее; еще одна сестра, Мэри, опубликовала несколько сборников поэзии и романтической прозы, а один из дядьев написал книгу о висте. Воспользовавшись семейными связями, Элеонора отправилась на поиски мужа к своему брату Уолтеру в Гонконг, тут же подцепила Эрнеста и в 1877 году вышла за него замуж, после чего получила семейное прозвище “шанхайка Лил”.

Вудхауз не был особенно близок с матерью. Повзрослев, он редко с ней встречался – и то лишь в обществе своего брата Армина, которого брал для моральной поддержки. Она слишком много командует, говорил он, и слишком строга к слугам. Изображая в первой главе “Неуемной Джилл” молодого англичанина, которым помыкает мать, Вудхауз, кажется, обращается не столько к воображению, сколько к собственным воспоминаниям. Он ничего не пишет в мемуарах о своих чувствах к матери, но за десять лет после смерти отца он посетил ее лишь однажды, а это говорит о многом.

Для своего времени и общественного положения Эрнест и Элеонора Вудхауз были типичной викторианской супружеской четой. Они произвели на свет нескольких сыновей, назвав их необычными именами: Филипа Певерила (Пева) в 1877 году, Эрнеста Армина (родившегося в 1879 году после двух умерших в родах близнецов), самого Плама и, наконец, Ричарда Ланселота Дина (Дика) в 1892 году – но затем совершенно устранились от всякого родительского участия, как и было принято в колониях. С первых дней жизни Вудхауза отец с матерью были для него в лучшем случае дальними родственниками, в худшем – совершенно чужими людьми. В прозе Вудхауза удивительно мало отцов и матерей, а те, что имеются, обычно сдержаны, холодны, строги и не проявляют любви к своим детям. Дети отвечают им взаимностью. Когда Вудхауз пишет про сына лорда Эмсворта: “Кого-кого, а своего отца Фредди видеть не хотел”, – он опирается на собственный опыт.

В 1881 году, гостя у сестры в Гилфорде, Элеонора раньше срока родила маленького Плама и вскоре увезла его в Гонконг, где, как это было заведено, отдала кормилице-китаянке. В 1883 году Эрнест и Элеанора привезли малыша Вудхауза вместе с двумя его старшими братьями в Бат и поручили их заботам мисс Ропер, поборницы чистоты и порядка. Это ее Вудхауз выводит в рассказе “Снова о нянях”, где пишет: “А главное, может ли тонкий человек ощущать покой рядом с тем, кто бивал его некогда головной щеткой?”[5]

Целых три года юные Вудхаузы не видели ни Эрнеста, ни Элеонору. Помещенные под своего рода домашний арест, они разделили судьбу многих детей Британской империи конца XIX века. Если сложить все то время, что Вудхауз провел с родителями между тремя и пятнадцатью годами, то в сумме едва ли наберется полгода – чудовищно мало, как ни посмотреть. “Мать казалась нам чужой”, – вспоминал он в старости. Тогда подобное отчуждение родителей от детей считалось нормальным. Сегодня оно кажется безответственным и даже бездушным. Это разобщение наложило отпечаток на всю жизнь будущего писателя.

Литературоведы часто сравнивали детство Вудхауза и Киплинга. Несмотря на разницу в возрасте (Киплинг был на шестнадцать лет старше), сходство и в самом деле заметно. Оба – представители среднего класса, оба росли в поздневикторианской Англии, пока их родители были на Востоке, обоих воспитывали чужие люди, у обоих рано проявился талант рассказчика. Но Вудхауз гораздо легче переносил свое полусиротское положение – возможно, просто потому, что его не чувствовал или не позволял себе чувствовать.

Для очень многих писателей душевные раны служат источником вдохновения. По сравнению с другими писателями: Редьярдом Киплингом, Г. Х. Манро (Саки), Сомерсетом Моэмом или Джорджем Оруэллом, выросшими в сходных условиях и перенесшими сходную психологическую травму, – Вудхаузу повезло: тяжесть травмы смягчалась его удивительно легким, покладистым и приятным нравом, о котором вспоминали все, кто только его знал. Детство приучило его к одиночеству, а гений (и это не преувеличение) помогал ему заполнять одинокую жизнь смешными фантазиями. Он увлеченно исследовал глубины абсурдного; то была часть его защитной стратегии. Вудхауз очень серьезно относился к своему творчеству, но оно, увы, как и все комическое, противится серьезному анализу. В зрелом возрасте он всегда гнал от себя уныние и тоску, а его родные делали все возможное, чтобы оградить его от огорчений. Интересный факт: в немецком плену он записал в дневнике, что для защиты от непереносимых мыслей “нужно приучить себя тут же переключать внимание на другое”. Если обратиться к “психологии индивидуума” (выражаясь словами Дживса), идеализация Вудхаузом родителей – хрестоматийный случай того, что в психоанализе называют расщеплением. Уже пожилым человеком, вспоминая о родителях, он сказал: “Отец нам во всем потакал, мать не очень… С отцом… у меня всегда были очень хорошие, хоть и не слишком близкие отношения”. Такие признания для Вудхауза редкость: обычно он – сама уклончивость. В зрелом возрасте, благодаря постоянным путешествиям, он довел искусство эскапизма до совершенства[6]. Психотерапевт решил бы, что это реализация детской мечты о бегстве из семьи, но в текстах Вудхауза этого не видно. В мемуарах он продолжает, как сказал бы Берти Вустер, носить маску:

Для автобиографии нужны чудаковатый отец, несчастливое детство и жуткая школа. У меня ничего такого не было. Отец – нормален, как рисовый пудинг, детство – лучше некуда, а школа – шесть лет блаженства[7].

Но что бы он ни говорил, детство у него было одинокое и эмоционально бедное, что приучило его довольствоваться собственным обществом, уходить в себя, спокойно отрешаться от этого мира и искать развлечений в мире другом – воображаемом. Он всегда говорил, что хочет стать писателем. Богатство его вымышленного мира отражает пустоту того действительного мира, который окружал его в ранние годы.

Так Вудхауз, этот образцовый англичанин, привык довольствоваться тем, что имеет, и никому не жаловаться. Он научился видеть только светлую сторону жизни и с философским спокойствием принимать все, что преподносит судьба. В его словах: “Я не помню, чтобы хоть раз в те годы почувствовал себя несчастным”, – можно, говоря языком психологов, увидеть, как работает защитный механизм отрицания. Это умонастроение он сохранил до конца своих дней. В 1924 году он писал:

Как писатель-юморист я всегда страдал от того, что характер у меня веселый, сердце здоровое, а жизнь ничем не омрачена. Страдал – потому что читатели любят, чтобы автор смешных рассказов был человеком глубоко несчастным и если и писал что-нибудь развлекательное, то только для того, чтобы облегчить невыносимую тяжесть своего, как он давно уже это понял, никчемного существования.

Сейчас уже невозможно сказать, была ли способность отгораживаться от всего плохого, что подстерегало его в жизни, врожденным свойством характера Вудхауза или приобретенным умением, вошедшим в привычку. В любом случае, эта способность всегда выручала его и сообщала беззаботный тон его произведениям. Детский психотерапевт Адам Филлипс считает, что у Вудхауза “как и у любого брошенного ребенка, не мог не возникнуть вопрос: почему мои родители так меня не любят, что не хотят быть со мной? Почему за мной присматривают чужие?” Психотерапевты выделяют, по меньшей мере, три типичных реакции на отсутствие родителей в раннем детстве. Во-первых, у маленького Вудхауза должен был обостриться интерес к миру взрослых, к разговорам, которые они ведут между собой. Пытаясь объяснить себе, чем вызвана разлука с родителями, он, наверное, придумывал истории о причинах их непонятного отсутствия и со временем пристрастился к подобным выдумкам – впоследствии самого разного характера. Во-вторых, он мог находить утешение в повторяющихся ритуалах однообразной ежедневной жизни и ревностно исполнять их, боясь малейших отступлений. И в самом деле, в зрелые годы он всегда старался придерживаться железного распорядка. В-третьих, с ранних лет лишенный матери, он не мог не относиться к противоположному полу настороженно, предпочитая дружбу с мужчинами. Достаточно даже поверхностного взгляда на его произведения, чтобы обнаружить постоянное опасливое недоверие (и даже неприязнь) к тетушкам, невестам, старым девам и писательницам. Рассказав в “Билле Завоевателе” про “не только вулканическое, но и неизменное” чувство Билла Веста к Алисе Кокер, Вудхауз продолжает: “А она его – ломом”. И подводит итог – рефрен всего его творчества: “Одно слово, женщина”. “Покажите мне безупречно утонченную и изысканную особу женского пола, – говорит Берти Вустер в романе ⁴Держим удар, Дживс’, – и я вам докажу, что на самом деле она настоящий Наполеон по части мучительства”[8]. Адам Филлипс полагает, что у Вудхауза развилась боязнь женщин – он не способен был доверять им, вступать с ними в близкие отношения, позволять себе сильные чувства к ним. Женщины должны были казаться маленькому Вудхаузу исключительно сильными и невыносимо организованными существами, причем “организованность”, по мнению Филлипса, означает “нежелание прислушиваться к детским желаниям и потребностям, а это, с точки зрения ребенка, то же самое, что равнодушие”.

Самое смешное, что, несмотря на отъезд родителей, женщин вокруг Вудхауза было более чем достаточно. У него было, по меньшей мере, восемь живущих в Англии тетушек с материнской стороны, из которых особенно глубокий отпечаток на детской психике Вудхауза оставили тетя Мэри и тетя Луиза. Тетя Мэри, “гроза моего детства”, осталась старой девой, ругалась почти со всеми родственниками и стала прототипом грозной тети Акриджа Джулии, а также знаменитой тети Берти Вустера Агаты, “более известной как бич Понт-стрит”. Вудхауз свел воедино воспоминания о разных женщинах, участвовавших в его воспитании, и создал типичные портреты-страшилки: “…в тете Агате пять футов девять дюймов росту, крючковатый нос, волосы с сильной проседью – общее впечатление довольно внушительное”[9]. А знакомя с ней читателя, Вудхауз рекомендует ее так: “У нее акулий глаз и твердые моральные устои”[10]. Напротив, старшая из сестер Дин, тетя Луиза, для близких Лули, стала для Вудхауза чем-то вроде приемной матери, и он списал с нее некоторые черты будущей тети Далии, про которую Берти Вустер говорит: “…широкая и добрая душа, как это часто бывает у охотников”. Из дядюшек Вудхауза четверо (дядя Филип, дядя Фредрик, дядя Эдвард и дядя Генри) были священниками, чьи приходы были рассеяны по юго-западу Англии от Бреттон-Флеминга в Девоншире до Хенли-Касла в Вустершире – по деревенькам вроде тех, что описаны в рассказе “Большой гандикап проповедников” или в одном из лучших рассказов Вудхауза “Ансельм получает свой шанс”. Иногда, даже в самых удачных и смешных своих вещах, Вудхауз, с детства впитавший атмосферу английских сельских приходов, отвлекается на умиленные воспоминания о времени, которое он провел под сенью церквей:

Ничто не вызывает такого умиротворения и такой дремоты, как вечерняя служба в деревенской церкви. Чувство заслуженного покоя после прекрасного дня… Дверь в церковь была открыта, и аромат деревьев и жимолости смешивался с запахом плесени и воскресной одежды прихожан… Сквозь витражные стекла в церковь проникали лучи заходящего солнца, с деревьев доносилось щебетание птиц, в тишине чуть слышно поскрипывали платья прихожанок. Полное умиротворение. Именно это я и хотел сказать. На душу мою снизошли мир и покои[11].

В 1886 году, когда Вудхаузу было всего пять лет, в его детский мир, полный тетушек и священников, ворвались родители, на несколько недель вернувшиеся на родину. За китайский павильон, который Эрнест оборудовал для Выставки достижений Индии и других колоний Британской империи, его пожаловали орденом Святых Михаила и Георгия. Согласно семейному преданию, режим правления няни, мисс Ропер, рухнул, после того как Эрнест и мальчики вернулись с прогулки грязные и растрепанные, – бесчинство, которого она перенести не могла и тотчас подала в отставку. Да и пора было: братья Вудхаузы уже вышли из того возраста, когда требуется нянька, – пришло время отдавать их в школу.

Школа-пансион Элмхёрст в Кройдоне была одним из многих поздневикторианских учреждений “для индийских детей”, то есть для детей колониальных служащих, живших на Востоке. Она тогда недавно открылась, и в ней было всего шесть учеников. Школу держали две незамужние сестры, Кларисса и Флоренс (Сисси и Флорри) Принс, управлявшие ею от имени своего отца, семидесятилетнего старика, в прошлом начальника железной дороги. Располагалась школа в имении “Шале”: дом 43 по Сент-Питерс-роуд; то был тесный невзрачный пригородный домик “в швейцарском стиле”, стоявший на северо-западных склонах Кройдона. Кормили там плохо: еды вечно не хватало, и Вудхауз вспоминал потом, как стащил репу с соседнего поля и попался. Среди семейных преданий, относящихся к заведению сестер Принс, есть рассказ о том, как одно вареное яйцо делили на шестерых учеников, а также о том, как братья Вудхаузы стыдливо умяли пакет печенья, предназначавшийся дворнику. Викторианский Кройдон легко узнать в “Митчинг-хилле”, о котором вспоминает дядя Фред, отправляясь в свое родовое гнездо: “Луга, где я играл ребенком, проданы и застроены. Но прежде там были просторные поля… Мне давно хочется посмотреть, что там творится. Наверное, черт знает что”[12].

Сестры Принс и их подопечные (трое Вудхаузов, два Аткинсона и еще один мальчик) жили в “Шале” как одна большая семья. Однажды маленький Вудхауз, прячась за диваном, подобно герою его собственного рассказа, нечаянно подслушал, как некий мистер Джордж Гарди Скотт пылко просит руки у мисс Флорри – и получил не только желанную руку, но и место директора школы Элмхёрст. Мальчиков редко баловали. В единственном письме родителям от братьев Вудхаузов, сохранившемся с тех времен, Армин описывает, как перед Рождеством их водили в “Олимпию” на цирковое представление, и жалуется в приписке: “Пев отправил папе письмо. Как жаль, что он все никак не едет домой”.

Так с 1886 года для Вудхауза потянулась типичная школьная жизнь, когда длинные семестры в пансионе прерываются каникулами в компании тетушек— этих “грозных викторианских дам”. Он считал дни до “главного события года” – двух идиллических летних недель у бабушки в Повике (графство Вустершир), туда, в эту часть Англии взрослый Вудхауз будет не раз удаляться во время приливов вдохновения. Так с малых лет Вудхауз привыкал к уединению, замкнутости и самодостаточности. В Кройдоне он уходил в себя, чтобы сбежать от школьной дисциплины; на каникулах – чтобы сбежать от рассеянного равнодушия взрослых. “В Хем-хилле нас предоставляли самим себе, – вспоминал он о том, как гостил у бабушки. – Только раз в день водили поздороваться с бабушкой – сморщенной дамой, очень похожей на мартышку”. Если братьев Вудхаузов не брали в Хем-хилл, то пристраивали к дяде Филипу в Уэст-Кантри или к дяде Эдварду и его сыновьям-крикетистам в Хенли-Касл.

Уже тогда Вудхауз твердо знал, кем станет, когда вырастет. “Я с детства хотел быть писателем, – говорит он в своих мемуарах ‘За семьдесят’, – и приступил к делу лет в пять”. Он очень рано начал читать, запоем прочел такие бестселлеры своего времени, как “Шиворот-навыворот” Ф. Энсти, “Остров сокровищ” Стивенсона и “Бевис. История одного мальчика” Ричарда Джеффриса, а в шесть лет проглотил “Илиаду” в переводе Александра Поупа. Как многие одинокие дети, он заполнял пустоту сочинительством. Вот два примера его раннего творчества. Первый – “Малинькое стихатварение каторое я выдумал сам”; говорят, оно было написано, когда ему было пять лет:

О, что за скорбный день
убитые звери лижали
на поли сражения
в скорбной
тоске.
Из ран вытикала
красная крофь
и с нею жизнь
быстро их покидала.
А в лагере
лижали
тысичи мертвых солдат

П. Г. Вудхауз

Второй пример – коротенький рассказ, написанный им в семь лет и своей интонацией напоминающий молитвенник или Библию короля Иакова, чтение которых Вудхауз каждое воскресенье слышал в церкви:

Около пяти лет назад прилетел в лес Дрозд, и свил он себе гнездо на тополе, и запел так красиво, что все червяки повылазили из своих норок, и муравьи опустили свою ношу, и сверчки прекратили веселиться, и мотыльки уселись рядком, чтобы послушать его. Он пел, словно был на небесах, и пока пел, он словно поднимался все выше и выше.

Наконец Дрозд окончил свою песню и спустился перевести дух. Спасибо тебе, сказали ему звери. На этом мой рассказ кончается.

Пелем Г. Вудхауз

В 1887 году, на девяностом году жизни, скончался дед Вудхауза с материнской стороны, Джон Батерст Дин. Его вдова с четырьмя незамужними дочерьми – Луизой, Мэри, Энн и Эммелиной – переехали в маленький городок Бокс, где купили поместье Чейни-корт: красивый старый дом в елизаветинском стиле с тенистой подъездной аллеей, конюшнями, розовыми садами и холмами, с которых открывался прекрасный вид на окрестный Уилтшир. Воспоминания о Чейни-корте и о хозяйничающих там тетушках, несомненно, были источником вдохновения для Вудхауза, когда он писал один из лучших своих романов “Брачный сезон”. Берти Вустер едет к некоему Эсмонду Хаддоку в поместье Деверил-холл, что близ деревни Кингс-Деверил, и попадает в “волнующееся море” аж из пяти теть:

– Пять?

– Да, сэр. Девицы Шарлотта, Эммелина, Гарриет и Мертл Деверил и вдова леди Дафна Винкворт…

Услышав слова “пять теток”, я ощутил некоторую дрожь в коленках. Шутка ли, очутиться в стае теть, пусть и не твоих лично[13].

Чейни-корт был просторным, внушительным особняком, вековечную социал-географию которого (верхний этаж, нижний этаж, дверь, обитая зеленым сукном[14]) Вудхауз усвоил навсегда. Здесь он, по его выражению, вступил в “возраст коротких штанишек”, когда тетушки спихивали его друг другу. Вспоминая после семидесяти эти свои одинокие сиротливые годы, Вудхауз частенько отзывался о себе как о “безмозглом олухе” – типичная формула самоуничижения. На сохранившихся фотографиях – опрятный, физически развитый здоровячок с ясными, широко посаженными глазами и намеком на тот массивный волевой подбородок, который впоследствии будут подчеркивать карикатуристы. Глядя на эти фотографии, легко представить себе, что по ту сторону фотокамеры высится какая-нибудь властная тетушка и требует, чтобы мальчик стоял смирно.

Кроме тетушек, священников и заморских дядюшек в жизни маленького Вудхауза был еще один разряд взрослых – слуги. Самой частой женской профессией в Англии XIX века была профессия служанки. В 1891 году в Англии насчитывалось около полутора миллионов женской прислуги всех возрастов – солдаты домашней армии под командованием офицера-дворецкого. Вудхауз с братьями росли, как он говорит, “держась за камердинерский пояс”. Он близко познакомился с жизнью нижнего этажа своих священствующих дядюшек и их жен, к которым ездил на каникулы, и так вспоминал о повторяющемся ритуале: “Всегда наступал момент, когда хозяйка, натянуто улыбаясь, предлагала мне спуститься к слугам и выпить там чаю”. В компании лакеев и служанок “безмозглый олух” раскрепощался. “В их обществе, – писал Вудхауз, – я забывал стесняться и начинал шутить не хуже их”.

В 1889 году, после трех лет обучения в Кройдоне, обнаружилось, что у старшего из братьев Вудхаузов, Пева, слабые легкие, а в викторианской Англии это всегда лечилось морским воздухом. Родители решили отправить братьев в Колледж королевы Елизаветы на остров Гернси. “Зачем мне и Армину надо было туда ехать, понятия не имею, – рассказывал Вудхауз первому своему биографу Дэвиду Джейсену. – Видимо, родители любили оптовые сделки”. Он также говорил, что был доволен колледжем: “…нам разрешали гулять, где мы хотели… и в целом жизнь была очень приятной”, – но на этом его воспоминания о двух годах, проведенных в сем внушительном заведении с видом на Сент-Питер-порт, заканчиваются.

Были ли у Вудхауза друзья в Колледже королевы Елизаветы, мы не знаем: возможно, ему вполне хватало компании Певерила и Армина. Мотив братской любви не раз всплывает в творчестве Вудхауза, однако, хотя братья Вудхаузы и росли вместе, они не были по-настоящему близки, и их дороги вскоре разошлись. Певерил вырос эдвардианским денди; со временем, как и отец, отправился на Восток, вступил в ряды гонконгской полиции и зажил уютной и сытой жизнью европейского колониста. Со своим стеклянным глазом (он потерял глаз из-за укуса какого-то насекомого) и китайским камердинером, на чьих медных пуговицах красовался герб Вудхаузов, он был поистине квинтэссенцией колониального чиновника: важным, скучным и чрезвычайно консервативным.

Если Вудхауз и проявлял нечто похожее на братскую любовь, то лишь по отношению к Эрнесту Армину, который был двумя годами старше и в определенном смысле не менее одарен. Имя Армин встречается в норфолкских семьях с XVII века. Армин Вудхауз добился выдающихся успехов в учебе: в Оксфорде получил Ньюдигейтскую премию[15] за стихи и с отличием сдал экзамены по классической филологии. Высокий и волевой, он был прекрасным спортсменом, неплохим пианистом и талантливым поэтом, которому особенно хорошо удавались юмористические стихи. Окончив Оксфорд, он, по семейной традиции, отправился на Восток, в Индию, и стал преподавать в Деканском колледже в Пуне. Там он увлекся теософией, перешел в колледж Анни Безант и какое-то время был учителем Кришнамурти – этого маленького мессии теософов. Отслужив в Первую мировую в Шотландском гвардейском полку, он издал сборник военных стихов, женился, вновь уехал в Индию и наконец в 1935 году вернулся в Англию. Обленившийся и растолстевший, общительный и невероятно умный, он умер в 1936 году – подвели легкие: он всю жизнь был завзятым курильщиком. У него были непростые отношения с младшим братом, но их всегда связывало детство. После смерти Армина Вудхауз написал его вдове Нелле: “Бедный Армин всегда так много для меня значил, я изо всех сил старался ему подражать. Мы с ним были очень близки, – прибавил он, поддавшись нахлынувшей нежности; однако то была близость, рассчитанная на разлуку. – Наша привязанность друг к другу не требовала постоянного общения. Мне казалось, даже расстанься мы на несколько лет, встретившись, мы продолжили бы разговор с прерванного места”.

Любимец матери Дик, самый младший из братьев, практически отсутствовал в жизни Вудхауза. Нам ничего не известно об отношении Вудхауза к младшему брату, но кое о чем, пожалуй, можно догадаться – достаточно вспомнить его героев-мальчиков: Освальда Глоссопа, бойскаута Эдвина, Бонзо Траверса и Томаса (или Тоса) Грегсона, – которые мучают Берти Вустера. После школы Дик уехал в Индию, а оттуда в Китай, где работал в страховом отделении Шанхайско-Гонконгского банка. Он умер от лейкоза в мае 1940 года в возрасте 48 лет, как раз когда его старший брат застрял в поверженной Франции.

В викторианской Англии десятилетнему мальчику пора было уже задумываться о будущем. Вудхауза, как и большинство детей его поколения и социального происхождения, прочили на государственную службу. В 1892 году его отправили в училище Малверн-хаус, которое находилось в местечке Кирнси (графство Кент), неподалеку от Дувра, где мальчиков готовили к поступлению в Дартмутский королевский военно-морской колледж. Для начитанного, мечтательного, непрактичного ребенка трудно было найти что-нибудь менее подходящее. Распорядок в школе был строгий, программа рассчитана на будущих мичманов и капитанов. Вудхауз, уже овладевший искусством эскапизма, уходил на долгие одинокие прогулки. Вскоре, однако, стало очевидно, что – даже если оставить в стороне его нарастающую тягу к литературе – он не сможет служить на флоте из-за плохого зрения, не позволявшего ему различать флаговую сигнализацию. Вудхауз отомстил Малверн-хаусу, послав туда учиться Берти Вустера – под начало “козломордого школьного директора”, преподобного Обри Апджона.

В 1893 году неприязнь к Малверн-хаусу еще больше усилилась от сознания, что Армин тем временем счастливо учится в Далвич-колледже: отец случайно заметил это древнее заведение из окна поезда по пути в Лондон и, поскольку он как раз подыскивал хорошую недорогую школу для своего одаренного отпрыска, тут же отдал туда Армина. Вудхауз навестил брата на каникулах и влюбился в безмятежный покой и порядок, которые царили в колледже. После кочевого одинокого детства его влекло к стабильности и порядку, в общество других детей. Когда Вудхауз принимал какое-то решение, он обычно добивался задуманного. Он стал просить отца перевести его в Далвич-колледж, и тот в конце концов согласился. Весной 1894 года Вудхауз отправился туда. Начинался новый этап его взросления.

Перевод Андрея Азова

“Кем же станет наш мальчик?”
(1894–1900)

Кто ты – Задира, Гордость школы, или сбившийся с пути Мальчик, который сопьется в шестнадцатой главе?

П. Г. Вудхауз

Майк

Вудхауз поступил в Далвич-колледж 2 мая 1894 года. Ему было двенадцать с половиной; родители все еще жили в Гонконге. В школьной книге записей в качестве “родителя либо опекуна” числится преподобный Э. Г. Суит-Эскотт, директор пансиона Айвихоума. Колледж с самого начала стал для Вудхауза домом, которого ему не хватало в детстве. В некотором смысле, он на всю жизнь останется школяром из Далвича. Во всех своих воспоминаниях он идеализировал эти “шесть лет блаженства”, а своему лучшему школьному другу говорил: “Годы с 1896-го по 1900-й кажутся мне райским временем”.

Далвич – это ближняя окраина Лондона, застроенная поздневикторианскими загородными домами, расположенная всего в пяти милях от Пиккадилли-серкус: оттуда даже был виден купол собора Св. Павла; с городом ее связывала железнодорожная ветка. Колледж – комплекс краснокирпичных зданий в ренессансном стиле, обсаженные каштанами строгие аллеи и около шестидесяти акров спортивных площадок— находился в лесистой части Западного Далвича, которую Вудхауз впоследствии выведет в своих книгах как пасторальный Вэлли-Филдз. В воображаемой стране Вудхауза Вэлли-Филдз, как и земной рай замка Бландинг, – это rus in urbe[16], “благоуханный оазис” среди шума, смрада и пугающего хаоса лондонской жизни. Любовь к предместьям никогда не оставляла Вудхауза: Вэлли-Филдз всегда стоял перед его глазами. В предисловии к изданию “Сэма Стремительного”, одной из любимейших его книг, Вудхауз в 1972 году, то есть в самом конце жизни, выразил надежду на то, что за все те тридцать пять лет, что он там не бывал, “Вэлли-Филдз не изменился и так и остался очаровательной провинцией”. Если, руководствуясь подобными замечаниями, начертить карту вудхаузовского мира, то место его альма-матер окажется в самом сердце романтизированного сельского Эдема.

Образ крепкого английского дуба (с которым можно сравнить социальный статус семьи Вудхауза) с кроной, позолоченной Южным Лондоном, поможет нам понять творчество и характер писателя. Южный Лондон – край робких печальных надежд, страна служанок и домохозяек. Он и принадлежит, и не принадлежит миру столицы. Южный Лондон Хем-хилла, Брикстона, Клэпема, Далвича и даже Уимблдона уступает Лондону Найтсбриджа и Мэйфэйра, как Стэнли Акридж в социальном отношении уступает Берти Вустеру. Вместе с тем благодаря Вэлли-Филдзу Вудхауз стал автором клерков, страховых агентов и мелких чиновников, а не только крупнопоместной Англии. В Вэлли-Филдзе деревенские дома превращаются в сдвоенные виллы – “сиамские близнецы, отделанные штукатуркой”; в палисадниках, вместо рододендронов, зеленеют лавры, луга сменяются “застенчивыми клумбами и вечнозелеными деревьями, а с традиционными английскими калитками в пять планок не могут сравниться даже ограды между Монрепо и Сан-Рафаэлем”. До тех пор пока Вудхауз, сын империи, не обрел Далвич, он ощущал, что изгнан из английского рая, где его семья обитала столетиями. Здесь он обретает покой. Пусть другие морщат нос, попав в пригород, а Вудхаузу до самых последних дней было особенно уютно в местах, которые иным казались невзрачными, тусклыми и безнадежно провинциальными. Здесь можно было напитаться духом иного, легендарного прошлого Англии.

Далвич-колледж был основан в 1619 году, во времена короля Иакова, современником Шекспира, артистом и импресарио Эдвардом Аллейном. В 1857 году, в ходе викторианской реформы частных школ, его разделили на Верхнюю школу (Далвич-колледж) и Нижнюю школу (школу Аллейна), что весьма отличало это учебное заведение от множества заурядных в этом отношении лондонских школ. Вудхауз выразил гордость “аллейновских” школяров в своем первом романе “Охотники за призами”: “Ужаснейшая ошибка, какую только может совершить смертный, – это назвать колледж школой (не говоря уж об обратном)”. В Далвиче были как приходящие ученики, так и пансионеры; великолепное новое палаццо, построенное сэром Чарлзом Барри в 1866–1870 годы, придавало Далвичу ореол живости и респектабельности, к чему здесь все и стремились. Как и его соперники по спортивным состязаниям: Тонбридж, Чартерхаус и Шерборн, – Далвич-колледж не был ровней Итону или Винчестеру, подобно тому как лондонское предместье, где он находился, не могло тягаться с торговыми городами провинции; тем не менее, колледж давал детям имперских чиновников прекрасное образование. Когда Вудхауз заговаривал о Далвиче, у него всегда проявлялся классовый инстинкт, как и у всякого ученика английской частной школы. В старости он сказал однажды: “Это была, так сказать, школа для среднего класса. Мы были сыновьями довольно состоятельных, но уж точно не богатых родителей, и всем нам предстояло зарабатывать на жизнь самим. По сравнению с Итоном Далвич – это как в Америке университет штата по сравнению с Гарвардом или Принстоном. Родители Берти Вустера ни за что бы не отправили ребенка в Далвич, а вот Акридж вполне мог бы там оказаться”. С виду мелкобуржуазный и провинциальный, Далвич, однако, среди своих выпускников числил и художников, и литераторов, причем их было больше, чем в других колледжах: это и популярный автор Деннис Уитли, который ненавидел колледж и так его и не окончил, Рэймонд Чандлер, учившийся вскоре после Вудхауза, С. С. Форестер, автор книг о мичмане Хорнблауэре, а много лет спустя – романисты Майкл Ондатжи и Грэм Свифт.

Сначала Вудхауз был приходящим учеником и первый свой летний триместр 1894 года жил в семье преподавателя в Восточном Далвиче. Мальчик рос близоруким и застенчивым, но не по годам крупным. Кроме того, идя по стопам Армина, он никак не мог избавиться от ощущения, будто старший брат наблюдает за ним, “как полицейский”. Пансионеры в Далвиче смотрели на приходящих учеников свысока, но с началом осеннего триместра 1894 года Вудхауза поселили в одном из четырех пансионов – в Айвихоуме. Теперь наконец он достиг желанного положения в школьной иерархии и впервые обрел уверенность в завтрашнем дне. Вудхауз вспоминал, что пансионеру было намного проще завести друзей. Жизнь в пансионе сформировала его творческий дар. Рассказы, которые он опубликовал, окончив колледж, полны любовно подмеченных деталей из повседневной жизни учеников, и, как говорил его современник и лучший друг Уильям Тауненд, рисуют достоверную картину школьных лет: “Нынешние старики, которые учились в Далвиче с 1895-го по 1901 год, узнают в мастерских этюдах Плама свою жизнь той далекой поры и оценят их по достоинству”. Для одноклассников он, впрочем, был не Плам, а, как принято в школах, Вудхауз-младший. Со временем у него появилось еще одно прозвище – Подж, по созвучию с инициалами “Пи” и “Дж”[17], а также, возможно, из-за его полноты[18]. “Я был со всеми в хороших отношениях, – говорил он впоследствии, – но близких друзей у меня не было”.

Вокруг Айвихоума, который являл собой нечто среднее между приемной семьей, лагерем для несовершеннолетних преступников и скопищем буйных подростков, строилась вся жизнь школьников: утренние занятия с перерывом без четверти одиннадцать, дневные классы с двух до четырех, затем игры и два часа на выполнение заданий. За дверью, отделявшей приватную часть дома от помещений учеников, жил директор школы с семейством и слугами. Для первогодка вроде Вудхауза территория учеников состояла из столовой, общих комнат старших и младших мальчиков, а также спален, где на узких железных кроватях под красными казенными одеялами спало от пяти до двадцати ребят. В этой обстановке и сложился характер Вудхауза. В рассказе “Ход слоном” важный епископ, знаменитый выпускник некоего колледжа, возвращается в свою альма-матер и снова ощущает себя школьником, а после рюмки восхитительного тонизирующего напитка мистера Муллинера под названием “Эй, смелей!” испытывает “веселость и обострившееся чувство юности. Епископ ощущал, что ему пятнадцать лет”[19]; ровно так же, пятнадцати летками, ощущают себя и молодые люди в книгах Вудхауза.

Для старших мальчиков убежищем от царившего в пансионе шума и беспорядка были отдельные рабочие комнаты, где имелись камин, чтобы поджаривать хлебцы или кексы, чайник, где можно было кипятить воду для чая и какао и, быть может, засаленная сковородка, чтобы приготовить яичницу с беконом. Каждая такая комната отражала личность владельца. В своей комнате можно было еще и почитать на досуге журналы вроде “Особой мальчишеской газеты” или “Капитана”, а из книг мальчики предпочитали приключенческие романы Джорджа Хенти, Генри Райдера Хаггарда и Артура Конан Дойла. Каждый месяц у Вудхауза был праздник: в книжную лавку на железнодорожной станции Вест-Далвич привозили свежий номер “Стрэнда” с новым рассказом о Шерлоке Холмсе.

Этот мир населяли мужчины. Девочек не было, если не считать юных служанок или дочерей директора, ежели они у него были. В ранних книгах Вудхауза девушки появляются редко, а если и встречаются, то от них одна морока. Без цивилизующего влияния женщин внеклассная жизнь учеников обычно либо связана была со спортплощадкой, где разрешалось бегать и бороться, либо превращалась в поиск запретных удовольствий – вроде побега из пансиона после десяти вечера, когда двери уже заперты: через окно и вниз по трубе. В “Белом пере” мальчики сбегают поиграть на бильярде и покурить турецкие сигареты, а в романе о Майке главный герой выражает свою нелюбовь к рутине тем, что в предутренние часы прокрадывается на первый этаж и слушает граммофон директора. Нарождающуюся анархию мальчишеского сообщества направляли в русло спортивных игр, а когда спорт не помогал, порядок наводили старосты пансионов, имевшие право сечь провинившихся тростью – это называлось “погладить”.

Мальчики занимались разными видами спорта: от “пятерок” (разновидности гандбола) и кроссов до бокса и крикета. Вудхауз прекрасно играл в командные игры и гордился своим мастерством; в Далвиче он пробился в первую команду и по регби, и по крикету. Он также увлекался боксом, хотя на ринге оказывался уязвим из-за плохого и все время ухудшавшегося зрения. Страсть его к спорту, долго не угасавшая и после школы, приоткрывает окно во внутренний мир человека, всегда видевшего в эмоциях опасность. Спорт был для него способом ничем не ограниченного самовыражения. То был дозволенный и – без намека на сексуальность – телесный контакт. На площадке Вудхауз мог вступать в физические отношения с другими детьми, но эти отношения не имели ничего общего с сексом. Для ребенка, выросшего без любви, спорт стал заменой личной жизни. Спорт был одной его страстью, Далвич-колледж – второй; в душе Вудхауза они крепко связаны один с другим. Не считая писательства, единственным заметным интересом в его жизни были выступления команды Далвича по крикету. Первая публикация Вудхауза, появившаяся в 1894-м, называлась “Матчи за Юниорский кубок”.

В зрелом возрасте Вудхауз продолжал посещать игры первой команды колледжа – неизменно в серых брюках-гольф, серой куртке и серой фетровой кепке. В 1938 году, в пятидесятилетием возрасте, он устроил для победившей крикетной команды обед в Вест-Энде и сводил игроков в “Палладиум”. Все 30-е годы он переписывался с игроком команды Далвича и сборной Англии Стюартом Гриффитом по прозвищу Билли, проявлял искренний интерес к его спортивной карьере, присылал ему деньги и свои книги, а однажды пообедал с ним в ресторане “Савой-грилл”. В 1946 году, проведя семь страшных лет в оккупированной нацистами Европе, он писал одному из друзей: “Не странно ли – когда надо бы волноваться о положении дел в мире и о собственных бедах, я сейчас способен думать только о том, что Далвич может выиграть все матчи сезона и превзойти рекорд 1909-го”. Вудхауз до конца дней будет всерьез считать себя своим в этом особом мирке. Оруэлл в своем знаменитом эссе о Вудхаузе[20] утверждал, что тот “долгие годы оставался мыслями в своем колледже”. Вудхауз оспаривал этот вывод, но как-то раз откровенно признался, что он являет собой “запущенный случай человека, остановившегося в своем душевном развитии… С восемнадцати лет я, похоже, не продвинулся ни на шаг”.

Как и самые умные и целеустремленные мальчики той поры, Вудхауз пошел “по классической стезе”; позднее он говорил: “Для меня как писателя ничего лучше быть не могло”. Школьный путь Вудхауза представлял собой движение от одного титана античности до другого, от Эсхила – до Фукидида (которого мальчики окрестили Тьфукидидом). Однако попытки критиков провести параллель между его произведениями и античной классикой Вудхауз всю жизнь отметал с типичной для него беззаботностью. В 1969 году молодой оксфордский филолог-классик спросил его в письме, осознает ли он влияние Плавта или Теренция (так, есть совпадения между одним фрагментом в “Сам себя наказующем” Теренция и в романе “Везет же этим Бодкинам!”). На что Вудхауз ответил:

Безусловно, эти два фрагмента очень похожи, что может быть объяснено исключительно сходством мыслей Плавта и моих, поскольку хотя в Далвиче мы читали многих авторов, но ни Плавт, ни Теренций отчего-то мне не попадались. Почему? Быть может, потому что П. и Т. считались чересчур откровенными?.. Но Аристофана-то мы читали, а он ничуть не более сдержан.

Вудхауз всегда искренне стремился быть нормальным и самодостаточным человеком; он был из тех мальчиков, что не расстаются с книгами. По аллюзиям в его юношеских рассказах из школьной жизни видно, что его библиотека в годы взросления включала поэзию Теннисона и Браунинга, кое-что из Диккенса, Киплинга, Конан Дойла, Джерома К. Джерома, а также ныне позабытых поздневикторианских писателей, вроде Барри Пейна и Джеймса Пэйна. Пелем также был страстным поклонником Гилберта и Салливана; его ранние книги изобилуют цитатами из их опер. Вудхауз вспоминал, что, в первый раз попав в театр – на постановку оперы Гилберта и Салливана “Пейшенс” в Кристал-Пэласе, – был “совершенно опьянен радостью. Я думал, что лучше этого ничего на свете не бывает”. По программе же он изучал английскую литературу от “Рассказа рыцаря” до “Королевы фей”. Классные журналы свидетельствуют, что по большинству предметов будущий писатель тогда успевал средне.

На развитие Вудхауза-литератора особенно повлияли трое его учителей. Уильям Бич-Томас, классный руководитель Вудхауза в четвертом классе (1897 год), был одним из тех редких людей, кому удалось, оставив учительство, стать хорошим журналистом. В 1898 году Бич-Томас ушел из Далвича и устроился в “Глоуб”, ведущую лондонскую вечернюю газету тех лет, впоследствии прославился как военный корреспондент и удостоился рыцарского титула. Вудхауз, видимо, произвел на него впечатление и как ученик, и как редактор “Аллейнианца”[21], поскольку в 1903 году Бич-Томас предложил бывшему подопечному первую журналистскую работу. В колледже на молодого Вудхауза повлиял и библиотекарь Филип Хоуп, везде появлявшийся с кипой книг под мышкой. Хоуп был блестящий педагог, а его занятия, как вспоминал позднее один из учеников, были “необычными и захватывающими… Едва ли кто-либо мог лучше него научить писать прозу и стихи; мы часто сидели будто зачарованные, пока он с поразительной скоростью и изяществом приводил все новые и новые варианты какой-нибудь фразы или строчки на греческом или латыни”. Вудхауз научился писать на латыни и греческом так же бегло, как по-английски. Значение подобной подготовки трудно переоценить: во всех своих книгах Вудхауз проявляет любовь к сложной грамматике и с виртуозной легкостью строит труднейшие предложения, например, в самом начале романа “Везет же этим Бодкинам!”:

Молодой человек, сидевший на террасе каннского отеля “Манифик”, смутился – верный знак, что англичанину сейчас придется объясняться по-французски[22].

Бич-Томас и Хоуп производили сильное впечатление, но в жизни Вудхауза-школьника была и еще более заметная и внушительная персона. В золотой век Далвича его возглавлял Артур Герман Гилкс, о котором Вудхауз говорил, что это “один из общепризнанных великих директоров”. Гилкс стал директором в 1885 году и на 1890-е пришлась его лучшая пора. Крупный, белобородый – точь-в-точь викторианский образ Всевышнего – Гилкс как-то раз заявил одному старосте, что предпочитает увидеть его в гробу, чем услышать из его уст бранное слово. В книгах Вудхауза директора колледжей внушают благоговение, даже если над ними смеются: говоря словами мистера Муллинера, “директор – это что-то вроде смеси “Бытия” Эпстайна[23] и чего-нибудь такого из Откровения[24]”. Гилкс умел заворожить аудиторию не хуже Филипа Хоупа и казался неким небожителем: мог объявить войну словечкам вроде “препод” и “трояк” и тут же, без паузы перейти к чтению “Sartor Resartus” Карлейля. “Это было умопомрачительно, – вспоминал Вудхауз, – но у меня при виде его душа все равно уходила в пятки”.

Юный Вудхауз так же сильно боялся лишь еще одного человека – собственной матери. В 1895 году, на второй год в колледже, его счастливую новую жизнь омрачило возвращение родителей из Гонконга. Эрнест Вудхауз вернулся домой в сорокалетием возрасте; они с Элеонорой поселились в Далвиче по адресу Крокетед-роуд, 62. Армин и Плам съехали из пансиона и поселились с родителями, которых не видели пятнадцать лет и едва знали. Близость не принесла радости. К своему ужасу, Вудхауз узнал, что отец страдает запорами; каждое утро начиналась гонка – требовалось “добраться до единственного мужского туалета в доме раньше отца, потому что он просиживал там по два часа кряду”. Жизнь обоих мальчиков (Певерил остался пансионером в Элизабет-колледже) еще сильнее осложнилась с появлением четвертого сына, Ричарда Ланселота Дина (в семье его звали Дик). В произведениях Вудхауза редко фигурируют матери или отцы, но младенцам достается еще меньше внимания. Типичный пример тому – отношение к детям Фредди Виджена из сборника “Юноши в гетрах”:

К младенцам он относился своеобразно. Как-то с ними муторно. Взгляд холодный, слюну пускают изо рта… Посмотришь и задумаешься, впрямь ли человек – венец природы?[25]

Переезд на Крокстед-роуд, в запущенный и нездоровый лондонский район, ничего хорошего не принес, и эксперимент этот продолжался недолго. Эрнест проявлял трогательную заботу о детях, и Пелем любил его, а вот Элеонора держалась холодно и не поощряла мечтательность и непрактичность сына. Летом 1896-го, под конец учебного года, Вудхаузы, подобно многим другим семьям лондонского среднего класса, обремененным взрослеющими детьми, стали задумываться о переезде в деревню. В конце концов они остановились на “Старом доме” – доме XVII века из красноватого песчаника, построенном роялистами на окраине Стейблфорда— деревеньки, раскинувшейся вблизи Бриджнорта в Юго-Восточном Шропшире. Если Далвич казался “благоуханным оазисом”, то Шропшир был и остается райским уголком сельской Англии, куда Вудхауз будет возвращаться в каждой своей книге, вызывая к жизни “видения тенистых садов, звуки и запахи природы и серебристый Северн, сверкающий вдали сквозь ветви деревьев”. Стейблфорд окружало несколько усадеб; эти обширные, содержавшиеся в идеальном порядке владения станут прототипом замка Бландинг. В предисловии к первому роману о Бландингском замке он писал: “Счастливейшие дни моего детства протекли под Бриджпортом”. По сельской Англии Вудхауз тосковал всю жизнь.

До той поры – а ему уже исполнилось четырнадцать – Вудхауз кочевал по тетушкам, бабушкам и дядюшкам-священникам. “Старый дом” в Стейблфорде стал его первым настоящим домом. И все же одинокое неприкаянное детство оставило свой след.

В школе, писал Вудхауз, “неприятности переживаешь в одиночестве”, но и дома он так и не сблизился с родными. Далвич дал мальчику все, в чем он нуждался. “Роль личных отношений в колледже, – заметил он, – невелика, но ощутима”. Он вспоминал: “Дома я был совершенно бессловесен и нелеп. Представьте себе эдакого большеногого монаха-трапписта, который то и дело опрокидывает столики с бесценным фарфором, и перед вами – молодой Вудхауз”. Понятно, почему именно в Стейбл-форде он завел свою первую собаку – дворнягу по кличке Боб. Особая привязанность к собакам всех пород, особенно к пекинесам, поселилась в сердце Вудхауза навсегда.

Переезд в Стейблфорд означал, что Пелем вернется в пансион, и осенью 1896 года его перевели в Элм-лаун, красивый кирпичный дом XVIII века, выходивший фасадом на спортивные площадки колледжа. Руководил этим пансионом Т. Дж. Тредголд, строгий наставник с усами, каку моржа. Под его опекой Вудхауз стал успевать во всем, от спорта до учебы, как впоследствии и многочисленные герои его рассказов из школьной жизни. На сохранившихся фотографиях это высокий, крепкий и дородный юноша, часто стоящий наособицу и с отсутствующим видом, как бы выражая тем свое отношение к жизни. В учебе Вудхауз продвигался как никогда. Летом 1897-го он удостоился стипендии для старших учеников классического отделения (нелишние 10 фунтов в год), а в 1898 году пошел в шестой класс, которым руководил Филип Хоуп. В это же время у него появился кабинет на чердаке, общий с Уильямом (Биллом) Таунендом; так началась важная для него дружба, не угасавшая до самой смерти Тауненда в 1962 году, – единственное в своем роде “окно” в жизнь и творчество Вудхауза.

В 1899 году Тауненд и Вудхауз не только делили кабинет, но и спали в одной комнатке на верхнем этаже Элм-лауна. Тауненд восхищался Вудхаузом, “одним из самых выдающихся ребят в школе”, который стал не только его ментором и консультантом, но и моральной поддержкой своего невезучего друга. Оба они родились в 1881 году, но, если не считать любви к книгам и чтению, их объединяло только ношение очков: оба были близоруки. Дружба Вудхауза и Тауненда, безыскусная и невинная, немало говорит о них. Многое запечатлено на бумаге – в обширнейшей переписке, которая интересна в первую очередь тем, о чем в ней умалчивается, а также портретом Вудхауза-литератора за работой.

<…>

Первое достоверное изображение Вудхауза, молодого, подающего надежды писателя, дает именно Тауненд, заодно демонстрируя подлинную основу их дружбы. “Мы не переставая разговаривали о книгах и о писательстве, – вспоминал он. – Беседовать с Пламом было одно удовольствие. Лучшего собеседника я никогда не встречал. Уже в семнадцать лет он мог блистательно рассуждать об авторах, о которых я и не слыхивал… Он принял решение стать писателем еще до того, как мы познакомились. И никогда не сворачивал с этого пути”. Тауненд также приводит эпизод, красноречиво свидетельствующий о первых шагах Вудхауза-юмориста; он вспоминает, как его друг написал “цикл безумно смешных пьес на манер греческих трагедий, где действовали школяры и учителя”. Вудхауз никогда не острил в жизни, хотя Тауненд вспоминает, как во время съемки группового портрета (старосты сидят на стульях, младшие ученики со скрещенными ногами – на земле) все, не сдержавшись, рассмеялись негромкой шутке Вудхауза, сказанной именно в тот момент, когда фотограф, высунувшись из-за черного покрывала, попросил всех не шевелиться.

Как юморист Вудхауз был еще подмастерьем. В 1899 году он сменил брата Армина на посту одного из пяти редакторов “Аллейнианца”. Многие его юношеские опыты публиковались там без подписи, но под двумя стихотворениями инициалы все же стоят. Первое, от февраля 1899-го, – ода на строительство нового поля для регби. Затем, в июньском номере 1899-го, выходит стихотворение “О чисто гипотетических лицах” – подражание У. С. Гилберту, литературному кумиру Вудхауза, написанное, чтобы поддержать вступительный взнос (5 шиллингов) в школьный клуб “Аллейн”. Начинались оно так:

Если кто-то считает, что шиллингов пять —
Непомерно высокий запрос,
И в печати пытается всем рассказать,
Что не хочет платить этот взнос…

Кроме того, Вудхауз пел. Согласно сообщениям в “Аллейнианце”, он трижды выступал соло на концертах в актовом зале; в частности, 31 июля 1899 года пел “Песню критянина Гибрия” Томаса Кэмпбелла. Став взрослым, Вудхауз терпеть не мог выступать на публике, и его приемная дочь говорила, будто у него нет ни слуха, ни голоса. Однако в архивах Далвича есть запись о том, что он пел не только соло, но и в хоре, когда ставили “Лягушек” Аристофана на древнегреческом. А в конце последнего семестра, в День основателей колледжа в июне 1900 года, Вудхауз исполнил Гильденстерна в “Розенкранце и Гильденстерне” Гилберта и в этой роли сымпровизировал несколько удивительно смешных трюков с револьвером.

Последний год в Далвиче подтверждает слова Тауненда о том, что Вудхауз был одним из самых одаренных учеников – “сказывается порода”, как говорили тогда. Он опережал одноклассников в учебе, был старостой пансиона, “тяжелым форвардом” в команде регбистов и “быстрым боулером-правшой с хорошим броском” в крикетной. Следующим шагом должна была стать стипендия в Оксфорд или Кембридж. В сентябре 1899-го он сказал своему другу Эрику Джорджу (“Джимми”): “Поступление [в Ориэл-колледж] – дело решенное. Я гений. И всегда это знал”. Путь наверх уже проложил его старший брат Армин, поступивший в Оксфордский колледж Тела Христова, и Вудхауз вспоминал: “Планировалось, что, если я смогу получить стипендию, я тоже пойду в Оксфорд”. Казалось, ничто не помешает неизбежному поступлению Вудхауза в Оксфорд или Кембридж (школьники называли их “универы”), а оттуда – в министерство иностранных дел или на гражданскую службу: пойти по стопам отца.

Однако вышло иначе. Эрнест Вудхауз почему-то заявил третьему сыну, что Оксфорд исключается, независимо от стипендии. Нужно было учить троих остальных мальчиков, и содержать Пелема-студента оказалось отцу не по карману. Вудхауз тотчас сообщил об этом Джимми Джорджу: “Дружище, у меня ужасные новости. У стариков на мою учебу в универе не хватает того, что в просторечии грубо именуется “бумажками”… О, деньги, деньги, имя вам – деньги! (что за блистательная мысль!)”. Несмотря на всю беззаботность, это нанесло серьезный удар по его гордости и уверенности в себе, как и по оценке собственных способностей. Но Вудхауз был не того склада человек, чтобы долго мучиться из-за отлучения от университета. Он всегда умел собраться в критический момент. И все же лишь в старости он окончательно примирился с тем, что перед ним закрыли путь в лучшую жизнь; он сказал романисту Тому Шарпу, что если бы пошел в Оксфорд, то “определенно” не стал бы писателем. В каком-то смысле эта рана оказалась не менее глубока, чем безразличие матери. Строфа из стихотворения, опубликованного через год, красноречиво описывает отчаяние Вудхауза:

Вот что отец ему сказал
Без ласки и заботы:
“Забудь, сынок, про универ,
Иди, сынок, работай”

Но этим дело не кончилось. Свою боль Вудхауз должен был превратить в фарс. Да, верно, пенсии Эрнеста не хватало, чтобы послать в Оксфорд сразу двоих сыновей, но этой причины было недостаточно: следовало найти объяснение покруче и непременно комическое. И вот на сцене появляется рупия – валюта, в которой исчислялась пенсия Эрнеста. В поздневикторианской Англии колебания курса рупии стали едва ли не всеобщей забавой, чему отдал дань и Уайльд в “Как важно быть серьезным”. Вудхауз же был слишком хороший писатель, чтобы, изживая свое разочарование, не воспользоваться комическим эффектом рупии: “Рупия… все время то подскакивала вверх, то ухала вниз, у нее случались настоящие припадки, так что расходы приходилось приводить в соответствие с ее настроением на текущий момент. ‘Следи за рупией!’ было девизом семьи Вудхаузов”.

И все же загадка остается загадкой. Безусловно, Эрнест Вудхауз считал, что с деньгами у него туго. Он только что ушел со службы и, возможно, чувствовал себя неуютно, живя на непредсказуемую пенсию. Они с женой наверняка ссорились из-за денег. Когда Вудхауз женился сам, он, памятуя о тяжелых семейных сценах, препоручил ведение семейного бюджета жене. Однако, если подсчитать минимальные расходы на университетскую учебу, невозможно понять, отчего Эрнест, даже будучи ограничен в средствах, не позволил своему третьему сыну поступить в Оксфорд. С учетом колебаний курса рупии пенсия Эрнеста составляла около goo фунтов в год, причем 8о фунтов на жизнь в городе он выдавал Пелему, не испытывая затруднений. Кроме того, далвичские выпускники, попавшие в Оксфорд или Кембридж, получали в год до 30 фунтов от гордого своими питомцами (и богатого) колледжа. Можно не сомневаться, что такой одаренный студент, как Вудхауз, получал бы максимальную сумму. Для сравнения, годовое жалованье младшего преподавателя в Далвиче было 150 фунтов. Армин уже жил на стипендию; его прочие траты, которые ежегодно оплачивал Эрнест, никогда не превышали 100 фунтов. Так ли трудно было бы содержать в “универе” двоих сыновей? Или на самом деле Эрнест хладнокровно решил положить конец какому-то скрытому от нас соперничеству Пелема с Армином? И строгая Элеонора, возможно, поддержала решение мужа? Поддержала, чтобы недвусмысленно дать понять застенчивому, нерешительному и непрактичному сыну, каково это, по-настоящему зарабатывать себе на жизнь.

Конечно же, Вудхауз не разглашает семейную тайну. В автобиографии, лаконично описывая последний год учебы в Далвиче, он пишет: “В школьные дни мое будущее всегда было неопределенным. На вопрос ‘Кем же станет наш мальчик?’ каждый день звучал новый ответ”. Обычно он находил утешение в работе и готовился к экзамену на стипендию с поразительной целеустремленностью. “Весь последний триместр в Далвиче, – вспоминал он, – я вскакивал с постели ровно в пять утра, съедал пару крекеров и принимался корпеть над Гомером и Фукидидом”. Затем последовал удар. “Как раз когда приближалось время экзамена, – писал он, – рупия снова выкинула штуку, и мой отец посчитал, что два сына в Оксфорде – это одним сыном больше, чем сможет потянуть его кошелек. Итак, Ученье вытянуло несчастливый билет, и я достался Коммерции”.

Отголосок потрясения, которое испытал Вудхауз, звучит в одной из сцен романа 1910 года “Псмит в Сити”. Отец героя, Майка Джексона, вызывает его в кабинет. Следует неловкий диалог, и вот отец Майка сообщает дурные вести:

Майк недоуменно уставился на отца. Смысл этих слов мог быть только один: он не поступит в университет. Но почему? Что произошло? <…>

– Разве я не поеду в Кембридж, отец? – еле выговорил Майк.

– Боюсь, что нет, Майк. <…> Не стану входить в подробности <…>, но со времени твоего отъезда я потерял огромную сумму денег. Такую огромную, что нам придется экономить во всем. <…> Вы же с Бобом, боюсь, должны будете сами зарабатывать себе на жизнь. Знаю, какое это страшное разочарование для тебя, старина…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод И. Бернштейн. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, – прим. переводчиков.)

Вернуться

2

Это такие слова, как бохи или улун (китайский чай), пурда (изоляция женщин от мужчин в мусульманских странах, а в переносном смысле – замкнутость, одиночество) и т. п. В русских переводах Вудхауза они обычно не сохраняются.

Вернуться

3

David Cannadine. Ornamentalism: How the British Saw Their Empire. – London, 2001.-P. 28.

Вернуться

4

Перевод Ю. Жуковой.

Вернуться

5

Перевод Н. Трауберг.

Вернуться

6

Яркий пример тому можно увидеть в статье его падчерицы Леоноры Вудхауз “П. Г. Вудхауз дома” (см. с. 49).

Вернуться

7

Перевод Н. Трауберг.

Вернуться

8

Перевод И. Шевченко.

Вернуться

9

Перевод И. Балясникова.

Вернуться

10

“На выручку юному Гасси”. Перевод И. Бернштейн.

Вернуться

11

“Этот неподражаемый Дживс”. Перевод И. Балясникова.

Вернуться

12

“Дядя Фред посещает свои угодья”. Перевод Н. Трауберг.

Вернуться

13

Перевод И. Бернштейн.

Вернуться

14

В викторианских английских домах существовало типичное пространственное разделение на хозяйскую часть и часть, предназначенную для прислуги. Прислуге отводился фрагмент нижнего этажа, а хозяева жили и принимали гостей на верхних этажах. В ту часть, которая отводилась прислуге, вела дверь, обитая зеленым сукном.

Вернуться

15

Ежегодная премия за лучшее стихотворение на английском языке, написанное студентом Оксфордского университета.

Вернуться

16

Деревня в городе (лат.).

Вернуться

17

Двойное имя Вудхауза – Pelham Grenville.

Вернуться

18

Подж в переводе с англ. – толстячок.

Вернуться

19

Перевод Н. Трауберг.

Вернуться

20

См. в настоящем номере: Дж. Оруэлл. В защиту П. Г. Вудхауза (с. 123).

Вернуться

21

Школьный альманах Далвич-колледжа, который Вудхауз редактировал.

Вернуться

22

Перевод Н. Усовой, А. Соколинской.

Вернуться

23

Джейкоб Эпстайн (1880–1959) – американский скульптор, автор композиций на библейские сюжеты.

Вернуться

24

“Голос из прошлого”. Перевод И. Гуровой.

Вернуться

25

“Noblesse oblige”. Перевод Н. Трауберг.

Вернуться