Николай Юрконенко
Белый олень. Часть 2. Стюардесса

Пролог

Дорогим небесным подругам-стюардессам,

делившим с пилотами романтику и риск лётной

работы, а также великому патриоту России

АНДРЕЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ ДУДУКАЛОВУ,

выдающемуся ученому-бактериологу,

безвинно погибшему в застенках ГУЛАГа,

всем тем, кто стоял и стоит за правду,

посвящаю!

Чем больше сгусток зла,

направленный на человека,

тем светлее и достойнее

тот человек…

Отец Александр Мень

Над вершинами плоских зеленеющих холмов, над обрывистыми берегами стремительной, мутно-желтой после проливных дождей, То'лы, над гнутыми кровлями па'год и куми'рен, расплывались медленные низкие звуки. Медный гонг храма Ганджа'н, белые стены которого высились на священной горе Бо'гдо-ула', призывал всех верующих сконцентрироваться на постижении вечного и таинственного смысла бытия. Урга', древняя столица Монголии, пробуждалась ото сна.

Правитель Срединного царства, Хубилга'н Джебцзу'н-Дамба'-Хутухта', Бо'гдо-хан восьмого перерождения, облаченный в желтый с черной оторочкой ритуальный халат, с вышитыми на рукавах знаками «суува'стик», молился, стоя на коленях перед алтарем с позолоченной статуей Будды. Морщинистое лицо Богдо-хана, с глубоко упрятанными под бровями узкими глазами, было сосредоточенно и отрешенно, тонкие губы сурово очерченного суховатого рта едва заметно шевелились.

Последний удар гонга, растворившись в туманном небе, прервал ежеутреннее общение между Буддой земным и Буддой небесным. Молодой стройный лама-секретарь проводил Богдо-хана к трону, обитому красным бархатом, помог устроиться на нем, обложил с боков мягкими шелковыми подушками. Повинуясь жесту Правителя, вышел, неслышно ступая по желтому пушистому ковру, плотно притворил за собой тяжелую дубовую дверь. В тронном зале Зеленого дворца, летней резиденции Богдо-хана, огромном, роскошно обставленном, воцарилась напряженная тишина. Ее давящую глубину подчеркивал беспомощный, едва слышный, шорох песочной струйки в огромных, богато инкрустированных самоцветами, часах, установленных на массивной подставке красного дерева.

Обостренный слух Богдо-хана отчетливо улавливал это движение времени, но ни самих часов, ни всего остального он не видел, так как был слеп, что, однако, не помешало ему снискать славу мудрого, по-восточному хитрого и дальновидного Правителя. Шорох песка родил в его голове невеселые раздумья. Вот так же, как эти бесчисленные песчинки, день за днем, год за годом, вы'сыпалась в небытие бо'льшая и лучшая половина жизни. Вроде бы совсем недавно он, пятилетний мальчик, выходец из небогатого тибетского рода, достал из священной золотой урны-сэ'рбум, где находились жетоны с символами претендентов на монгольский престол, пергамент со своим именем и тем самым определил для себя дальнейшую судьбу.

Потом был яркий незабываемый день, когда его, получившего титул «Многими возведенного», торжественно внесли в желтом ханском паланкине в Ургу в сопровождении пышного посольства и несметного количества тибетских и маньчжурских войск. Кажется, что и сейчас раздаются в ушах трубные звуки, выдуваемые из морских раковин и пастушеских рогов конными вестниками в парчовых одеждах, а в памяти жива картина: толпы ликующего народа, влекомая богато убранными лошадьми золоченая колесница с высокой мачтой и огромным флагом древней Ха'лхи¹ с начертанными на нем знаками: рыбами, треугольниками, кругами, и языками пламени – старинными национальными символами независимости монголов – «Соёмбо».

Для юного избранника началась новая жизнь, подчиненная нескончаемым буддийским ритуалам, с воздаянием ему божеских почестей. Но это была лишь внешняя, видимая всем, сторона бытия будущего монарха. Когда он, повзрослев и возмужав, взошел на престол, ему пришлось столкнуться со множеством сложнейших задач управления страной, о которых раньше можно было только догадываться: острые международные и внутригосударственные вопросы, жесткая борьба с различными группировками ламства, затяжное противостояние с князьями-чингизидами, желавшими видеть на троне не его, тибетца, а своего ставленника – тушету'-хана Даши'-Ниму', прямого потомка Чингисхана.

Страшная и неизвестная даже всемогущей тибетской медицине болезнь подкралась к нему неожиданно уже на склоне лет. Глаза до этого зоркие, как у коршуна, стали быстро сдавать. И тогда высокие ученые ламы, ссылаясь на пророчества, почерпнутые ими в священных книгах, посоветовали Правителю воздвигнуть статую земного Бога – бодиса'твы Авало'китешва'ры, исцелителя слепых. Вскоре был построен храм Мижи'д Жанрайсиг с гигантской статуей в главном зале. Голова Божества высилась под сводами храма, лицо его, отлитое из светлой бронзы, хранило спокойствие, бесстрастность и постоянно озарялось льющимися сверху мягким светом. Но ни огромное глазное яблоко в руках Авалокитешвары, ни сама статуя, так и не помогли: земной Будда ослеп навсегда.

…Шуршит и шуршит вкрадчиво песчаная струйка, продолжает навевать тяжелые мысли. Много трудных периодов жизни за плечами Правителя, но более сложного года, чем нынешний, он не припомнит: волнения ара'тов в нескольких аймаках, жестокая засуха, а вслед за ней – невиданный потоп на юге Монголии, обострение отношений с Китаем… Но самым страшным событием все же стала огромная эпидемия чумы на севере страны, начавшаяся в январе. Потери от падежа крупнорогатого скота были так велики, что не поддавались исчислению. Эпидемия ширилась и распространялась с катастрофической быстротой. Осуществленные с опозданием меры должного результата не дали. Становилось совершенно очевидно, что самостоятельно Монголии с бедой не справиться. И тогда по требованию Богдо-хана был экстренно созван Государственный совет. Решение на нем было принято единственно верное: обратиться за помощью к могучему северному соседу – России.

Русское правительство отреагировало быстро: буквально через неделю границу пересекла крупная эпидемиологическая экспедиция, организованная в Забайкалье. Она сходу повела наступление на эпидемию. В степях разворачивались противочумные станции, в пострадавших аймаках устанавливался карантинный режим, выкапывались глубокие скотомогильники. Над бескрайними северными степями повисли чадные дымы сжигаемого павшего и забиваемого тысячами зараженного чумой скота, а в еще не тронутых эпидемией районах проводилась его поголовная вакцинизация

Оперативность, с которой действовали русские, поражала. За всем этим чувствовалась чья-то твердая воля, огромный опыт и кипучая энергия. Вскоре до Правителя дошла фамилия человека, взявшегося обуздать эпидемию – доктор Дадукалов. Люди, прибывшие из зоны, пораженной чумой, рассказывали: молод, неутомим, блестяще образован, скор на принятие нужных решений, нетерпим к плохо радеющем по службе. Уже одно то, что несмотря на всю сложность обстановки, на острейший дефицит своих людей, он смог организовать в нескольких местах краткосрочные курсы по обучению монголов современной технике вакцинизации скота и мерам по профилактике эпидемий, говорило Богдо-хану о незаурядности русского ученого-эпидемиолога о его способности к государственному мышлению и умению смотреть в будущее.

Вскоре эпидемия пошла на спад, но битва с чумой продолжалась еще несколько месяцев. Теперь все уже позади, вспышка инфекции подавлена полностью. И по сообщениям из пострадавших аймаков, вряд ли возобновится в обозримом будущем – настолько тщательно были осуществлены профилактические меры. Наступило время воздаяния заслуженных почестей.

И вот сейчас, восседая на троне и, ожидая встречи с человеком, так много сделавшим для его страны, Богдо-хан ещё и ещё раз проигрывал в уме торжественный ритуал награждения. Да, сегодня он, Правитель Срединного царства, должен быть щедр, щедр необычайно! Ибо записано на священных скрижалях: «Спасшему царя от беды да воздастся по-царски!»

…Вместе с последними крупинками, упавшими в нижнюю колбу, смолкла песчаная струйка, час истёк. И тут же у входа, почти неслышно, возник все тот же лама-секретарь в красном халате. Склонившись в низком учтивом поклоне, он негромко произнёс

– Прибыл русский доктор Дадукалов, о превеликий Богдо-хан.

Правитель поднял голову.

– Был ли благополучен его долгий путь?

– Он говорит – да. На двадцати трех урто'нах² его ждали свежие лошади, – пояснил лама и уточнил. – Солнцеподобный примет русского по дворце или в рабочем кабинете?

Богдо-хан с минуту размышлял:

– Я встречу спасителя Халхи здесь, в присутствии правительства, пусть все соберутся через четверть часа.

Слуга поспешно вышел, чтобы передать распоряжение. Он знал, что чести быть принятым в тронном зале удостаиваются немногие.

Вскоре появилось правительство. Не спеша входили в палату и важно рассаживались за длинным столом чёрного дерева «восемь благородных монголов» – министры и высшие князья. В торце занял место Джалханцзы'-лама, премьер-министр.

Секретарь ввёл русского доктора. Приблизившись к трону, тот почтительно поклонился Правителю. Заслышав незнакомые шаги, Богдо-хан чуть подался вперёд. Его безжизненные выцветшие глаза как будто оживились. Казалось, что неимоверным усилием воли он пытается преодолеть слепоту, чтобы увидеть стоявшего напротив человека. Пристальными взглядами изучали его и члены правительства. На вид русскому было немногим более сорока. Среднего роста, сухощавый, он стоял в непринуждённой позе. На нём ладно сидел парадный вицмундир с погонами Медицинского Департамента и с двумя рядами орлёных пуговиц. Строгий галстук охватывал ворот безупречно-свежей накрахмаленной манишки. Крупная голова посажена гордо, густые, чёрные, с первой сединой волосы зачесаны назад. Загорелое энергичное лицо, короткая бородка-эспаньолка, волевая складка рта, прямой нос, с широким вырезом ноздрей, глаза тёмные, с текущим из-под ресниц сильным светом.

Приложив правую ладонь к сердцу, он произнёс неожиданно глухим и надтреснутым голосом по-монгольски:

– От своего имени и от имени русского народа, я счастлив приветствовать Великого Богдо-хана в этом великолепном Храме.

Помедлив, словно осмысливая услышанное, Правитель кивнул и торжественно проговорил:

– Прошу тебя выслушать мой Указ, о, посланец щедрого Белого Царя, – он сделал повелевающий жест. Тотчас же премьер-министр взял со стола лист твёрдой желтоватый бумаги, поднёс его глазам. Он начал читать и русский доктор построжал лицом, выпрямился и развернул плечи. Слова Джалханцзы-ламы, произносимые гортанным голосом, гулко разносились по огромному залу, отчётливо проникали в сознание:

«Указ Правителя Веры, дающего блаженство всем живым существам на Земле, драгоценнейшего ламы Хубилгана Джебцзун-Дамбы-Хутухты, ведающего религией и правящего Срединным Государством, блистательного, подобного Солнцу, имеющего десятитысячелетний возраст, святейшего Богдо-хана:

«Я, Правитель, возведённый на трон по решению Неба и тройственному соглашению Монголии, Китая и России, повелеваю: за высочайшие заслуги перед моей страной, за неустанное, самоотверженное служение моему народу, проявленное в борьбе с эпидемией чумы, вследствие чего были спасены тысячи людей и животных, присвоить русскому учёному Андрею Дадукалову, человеку одержимому и мужественному, титул Монгольского Принца и сиятельного князя «Цин-ва'на» со званием «Истинно усердный», с вручением нашего высокого ордена «Эрдэни' Ваги'р».

А также: в знак олицетворения великих познаний доктора в медицине, ветеринарии и просветительстве, от Моего Имени дарую ему статуэтку из чистого золота, изображающую Будду Манджу'шри в бриллиантовой короне, отсекающего путы невежества своим пламенеющим мячом и несущего людям знания, собранные в священной книге «Пра'джняпарами'та». Пусть огромный опыт доктора Дадукалова приумножится и усовершенствуется, и принесёт его обладателю ещё более высокие почести и блага.

Да быть так из века в век!»

Подчиняясь приглашающему жесту Правителя, Дадукалов шагнул вперёд. Было видно, что он глубоко взволнован и тронут. Богдо-хан наощупь отыскал его лицо, прикоснулся священными ладонями к щекам, что означало наивысшую почесть. Затем повесил на шею бордовую ленту сверкающего серебром и бирюзой ордена «Эрдэни Вагир» и вручил тяжелую золотую статуэтку. Доктор окинул беглым взглядом ханский дар, суровая, едва приметная улыбка тронула обветренные губы. Пышнотелый Будда важно восседал в позе «лотоса». Его правая рука воинственно занесла узкий сверкающий меч, левая держала раскрытую книгу знаний. На голове Манджушри – чёрная корона-тиара, ровным спокойным сиянием переливались вкрапленные в неё крупные бриллианты. На широком лике Будды застыла тонкая загадочная усмешка.

Доктор Дадукалов медленно поклонился. Его ответная речь была краткой, он благодарил Правителя за оказанную великую честь при весьма скромных заслугах, просил не обойти вниманием русских и монгольских соратников по борьбе с эпидемией.

Был август одна тысяча девятьсот шестнадцатого года.

Глава 1

В жизни каждого пилота, летающего на Ан-2, Л-410 или на каком-то другом маленьком самолётике, наступает однажды тот важнейший и тревожно-счастливый день, когда командир эскадрильи, этакий убеленный ранними сединами летун-ас, вызывает его к себе и говорит, испытующе глядя в глаза:

– Ну что ж, всего, чего ты мог достигнуть, летая на «Антоне», ты, пожалуй, достиг. Пора переходить на эшелон повыше.

И дает тебе день на раздумья, не торопит. И ты думаешь, прикидываешь и так, и эдак. И кажется тебе: ну чего дёргаться-то? Здесь ты командир, сам себе голова и хозяин. Привык самостоятельно принимать решения и самостоятельно же их осуществлять. У тебя есть помощник, второй пилот, которому можно приказать, и он кошкой скаканет на капот «Антона», проверит уровень масла в баке, заправит на дальней точке самолёт топливом, а вечером, в пилотской комнате приготовит немудреный ужин. Ты в это время будешь полеживать у тёплого бока печки, накочегаренной все тем же вторым пилотом, почитывать прессу, принесённую им же. И не он, а ты произведешь завтра интересный и сложный взлёт с заснеженного или размокшего аэродрома, ощутив тот неповторимый азарт, настоянный на смеси риска, страха, мастерства, радости и гордости за самого себя, уберешь закрылки, займешь две-три сотни метров и передашь штурвал всё ему же, второму пилоту: пусть ползёт до безопасной высоты, «наскребая» её по метру, по два, а потом пусть тянет рутинушку – пилотирует в горизонтальном, нудном и утомительном полёте. А после посадки он будет выбрасывать гремящие банки с кинолентами, сгружать почту и посылки, затем делать то же самое, только в обратной последовательности – загружать. Ты – командир пусть небольшого, но все же самолёта. Ты – производственная единица, на тебя составляется план по налёту часов. Ты – номенклатура лично Начальника регионального Управления, только он может снять тебя с лётной работы, только он может восстановить на ней. Второй пилот – это, по большому счёту, пока еще никто. Из него, вчерашнего курсанта, только предстоит сделать настоящего лётчика. Он плохо знает район полётов, слабо ориентируется по карте. В сложном заходе на посадку, как правило, не помощник – не набил ещё руку, чтобы собрать в «кучу» все стрелки на пилотажных приборах и держать, держать, чтобы не разбежались до самой земли, которая вынырнет из тумана или снегопада косо, неожиданно и страшно. Но он постепенно учиться всему этому, с каждым полётом набираясь по крохам лётного опыта. Потом и он станет командиром, но не так скоро, как хотелось бы ему самому. Пройдут годы и годы, когда он сможет пересесть на левую, заветную командирскую «чашку». Но ты-то давно уже командир, прошедший весь этот тяжелый мучительный путь становления! И перед тобой сейчас непростой выбор: поменять все, что заработано по'том и нервами, на правую «чашку» второго пилота пусть, уже более солидного, более скоростного и высотного корабля, но снова ты – запасной игрок в команде-экипаже. И также как вчера твой второй пилот, ты будешь перенимать у командира корабля его навыки, так же медленно и трудно постигать новую для себя работу. И ты когда-то станешь командиром лайнера, а пока… А пока мягко держись за сдублированное управление и помни святую лётную поговорку: «Наше дело правое – не мешать левому!» И знай: если дашь маху, тебе обязательно скажут: «Что же это такое? Ты ведь командиром летал, парень! Как тебе «Антона»-то доверяли?» И это хлестнет больно и обидно, как кнут.

Вот потому-то не каждый, далеко не каждый соглашается на переучивание, какими бы радужными не казались перспективы. Есть пилоты: начав службу на Ан-2, они, проведя в небе по двадцать и более тысяч часов, так и уходят на пенсию с «Антона». И никаких переподготовок им не надо, они взяли свое в малой авиации. И отдали ей все, что могли.

Точно так же был однажды вызван к командиру четвёртой эскадрильи Фролову Сергей Романов, отлетавший на Ан-2 уже семь лет. И так же комэск дал ему сутки на размышления, но он от них отказался, потому что уже давно всё для себя решил.

– Не надо мне этих суток, Алексей Михайлович, – я еду! Только разреши крайний рейс выполнить.

– Нет! – нахмурился Фролов. – Это абсолютно исключено, раз решил ехать. Или ты про Дружанова забыл?

Сергей не забыл. Он прекрасно помнил, как два года назад расстался с мечтой о переучивании на корабль Ан-24 его однокашник по училищу Анатолий Дружанов. У него уже и заветный билет был оформлен до Кировограда, а он всё-таки упросил комэска, чтобы тот разрешил выполнить «крайний», заключительный рейс на «Антоне». При взлете с площадки Качугино «сдох» движок. Самолёт упал в реку, перевернулся, пассажиры получили тяжелые травмы. Экипаж Дружанова был также искалечен, мечта о переучивании на новую матчасть так и осталась мечтой.

Подумав, Сергей настаивать не стал:

– Будь по-твоему, Михалыч, пойду тогда собираться.

– А каким рейсом ты стоял на завтра? – спросил Фролов.

– Триста пятьдесят пятым.

Комэск придвинул к себе график полётов, что-то поискал глазами;

– Погода как по севера'м, не узнавал предварительно?

– На завтра прогнозируется туман в первой половине дня по всему северу, – пояснил Сергей.

– Значит резервному экипажу сыр перепадёт… – раздумчиво потянул Фролов. – Та-а-ак… Сделаем-ка мы, пожалуй, вот что: завтрашний резерв задействовать под твой рейс не станем, ему видно и так работа будет. Ты найди кого-нибудь из свободных командиров… – он снова прошелся взглядом по плановой таблице. – Ну, Андрея Кедрова, например. У него в графике «дырка» и выходного, вроде, не просил. Договорись, пусть за тебя на Имуче'н сбегает. Кстати, он с твоим Женькой летал, кроме этого, внештатный инструктор, значит, слетанность давать не надо.

– Нет, Михалыч, – Сергей иронично усмехнулся. – Это мой Женька с Андреем летал, а не наоборот…

– Ну ты заноза, Серёга! – засмеялся и Фролов. – К словам так и цепляешься.

– А чего субординацию нарушаете, командир?

– Субординацию… – Фролов посерьезнел. – Ты лучше скажи: твоего пацана на ввод в командиры можно ставить?

– Нужно, Михалыч! – утвердительно произнёс Сергей. – Парень вполне созрел, почти три года на правой «чашке», куда же больше-то?

– Ну, добро, – Фролов встал, – лети, Сергей Александрович, осваивай новый аэроплан. А Женьку Коробова мы посадим на твое место. Счастливо тебе! – он крепко пожал пилоту руку.

– Спасибо, товарищ командир, и до свидания.

На следующий день Сергея в Горноозерске уже не было. А через полтора месяца, в самый разгар переучивания в ШВЛП³, он неожиданно получил от Фролова письмо. Комэск редко баловал подчинённых таким вниманием. Письмо было страшным по содержанию, он писал:

«…Не знаю, как сообщить тебе все это, Сергей, но сообщать надо! Недели через три, как ты уехал, погиб твой второй пилот, Женя Коробов. Зарезали какие-то подонки, когда он вечером возвращался домой. Убийство с целью ограбления – с парня сняли куртку, часы, забрали деньги, какие были… Но это не всё, Серёжа: через несколько дней погиб Андрей Кедров, разбился на машине. Ехал на дачу в Ключи, дорога была размокшая, машину занесло, сорвался с обрыва. Ты это место знаешь, на полдороге от авиагородка. И обрыв-то не такой уж высокий, а вот… Что касается Жени, то милиция ищет преступников, отрабатывает различные версии. Да что толку, сам понимаешь, что сейчас творится – сплошной беспредел. Разгул демократии. Вот так мы потеряли сразу двоих наших ребят, самых, кажется лучших. А Женьку я уже в командиры вводить начал, он с левой «чашки» отлетал часов тридцать. Лёха Беломоров его возил. Выходит, не судьба… И хоть не утешение это, а всё-таки он неженатый был, а вот у Андрея, сам знаешь, двое ребятишек осталось. С Марией едва отходились, думали, не выдержит. Сейчас бродит по гарнизону, как тень, смотреть страшно, истаяла вся. Такие-то, брат, дела наши горькие. Я спать ночами разучился, нервы ни к черту стали, а может, просто постарел. На пенсию, пожалуй, пора, залетался я что-то… А ты учись, Серёжа, живым – живое. Какими бы ни были потери, а самолёты должны летать, и кто-то обязан поднимать их в воздух. Держись, мужайся не выпади из седла! Знаю, как тяжело будет тебе читать эти строки…»

В тесной комнатке училищного общежития Сергей еще и еще раз перечитал письмо командира четвертой эскадрильи. Долго сидел за столом, оглушённый неожиданным горем. Лица живых в его памяти ребят стояли перед глазами. С обоими он провел в небе не один год. Скомкал страшное письмо в громадной пятерне, встал из-за стола и бросился на кровать лицом вниз. Слез не было, они остались где-то внутри, душили, горьким комком перекрывали горло.

Глава 2

Вечерний мороз был лют и Сергей, отвыкший на Украине от забайкальских минус сорока пяти с прошибающим насквозь хи'усом, почти незаметным ветерком с ледяных таежных пространств, опустил уши у форменной шапки, поднял воротник легонького аэрофлотовского пальто. Стоя на остановке, постукивая ботинком о ботинок, решил: если автобус не придет через десять минут, то к родителям на другой конец города не поедет, направится домой.

Полуметровые стрелки на огромных часах, встроенных в цокольный фасад здания аэровокзала, дергаясь, переместились на несколько делений. Автобуса все не было, толпа на остановке густела. Подряд, один за другим, приземлились два Ту-154, и пассажиры повалили к воротам с надписью: «Выход в город», заполнили привокзальную площадь.

«Так тебе и надо, дураку! – мысленно ругнул себя Сергей. – Оставил бы на дорогу тысяч десять-пятнадцать, сейчас бы сел в тачку и через полчаса был у стариков. Пока парился в баньке, а сегодня как раз суббота и батя ее натопил, маманя наварила пельмешек, выпили бы, отметили переучивание… Все, ноги заходятся, надо топать домой. Автобуса нет, а и пришел бы – все равно не влезешь, толпища!»

Вздохнув, он взял за ручку увесистый чемодан, побрел, раздвигая широкими плечами людей. В авиагородке было безлюдно, мрачно. И неожиданно Сергею расхотелось идти в свою маленькую холостяцкую неуютную квартирку. Там тоже пусто и мрачно. Его никто не ждет. Давно не ждет. После ухода Ольги он долго приходил в себя: пытался с головой уйти в работу, пробовал даже пить. Первое не помогло, второе и подавно. Пить он не умел никогда, а учиться и привыкать не захотел. В го'ре выручило другое – время. Оно постепенно расставило все по своим местам, успокоило, выправило крен, уточнило курс. Появились и женщины, но ни с одной из них Сергей не смог обрести того, что имел с Ольгой Гончаровой. А она исчезла без следа, и он знал, что своего решения жена уже никогда не изменит.

Сергей неожиданно замедлил шаги, остановился. И вдруг до боли ясно вспомнил давнюю картину: вот так же шли они однажды с Андреем Кедровым после тренировки на тренажере, так же скрипел снег под ногами, так же обжигал лицо морозный хиуc.

«Слушай, Серега, а давай-ка пойдем ко мне, Маша оладушки обещала испечь, посидим, чаи погоняем, телевизор посмотрим, покалякаем…»

А теперь Андрея нет. И больше никогда он не пригласит на оладьи, потому что уже не шагает по земле своей валкой медвежьей поступью тот добрый домовитый великан, с которым вторые пилоты считали за честь летать и которого между собой звали необидной кличкой «Крупный».

У двери, заботливо и аккуратно обитой коричневым дерматином и поблескивающей бронзовыми декоративными гвоздиками, Сергей остановился, коротко позвонил. Он еще хотел нажать кнопку – так долго никто не открывал, и в это время расслышал за дверью какое-то движение. Щелкнул замок, в проеме стояла Мария Кедрова. Она молча смотрела на Сергея, будто не узнавала, потом медленно отступила назад, давая понять, что приглашает войти. И он, тоже молча, перешагнул через порог. Сначала Сергей подумал, что это от яркого света в прихожей лицо Марии показалось ему таким изменившимся, но, когда глаза привыкли, увидел, как сильно она постарела за эти семь месяцев, что его не было здесь.

– Здравствуй, Маша, – тихо промолвил он.

– Здравствуй, Сережа,– обронила и она. Голос был глухой и безжизненный. – С приездом тебя. Закончил учебу-то или еще поедешь?

– Закончил, – Сергей опустил чемодан, снял шапку. – Вот, прямо с самолета решил к вам зайти, ты… ничего?

– Зачем спрашиваешь, знаешь ведь, тебе здесь всегда были рады. Раздевайся, проходи, я как раз ужин собиралась готовить, покормлю тебя.

Сергей расстегнул задубевшими пальцами пуговицы на пальто. Прошел в комнату, чистенькую, ухоженную, осмотрелся. Со знакомым добрым прищуром на него глянули глаза Андрея. Подумалось, что, наверное, именно этот снимок выбрали для портрета на памятник. Подойдя к книжной полке, Сергей долго смотрел на фото погибшего командира, тяжело вздохнул.

Вскоре Мария позвала его за стол. Сергей свинтил пробку с вынутой из чемодана бутылки украинской горилки, посмотрел на две рюмки, стоявшие на столе, задумчиво попросил:

– Ты, Маша, дала бы мне граненый, на двести пятьдесят, помню, Андрей из такого любил…

Она вскинула на него переполненные слезами глаза, не проронив ни слова, подала стакан. Сергей наполнил его до краев, до кромки налил и рюмку Марии. Поднял стакан, молча подержал с полминуты на уровне глаз и в один прием, выпил. Закусил долькой селедки, взял кусочек хлеба, да так и замер надолго, держа его в руке. Когда молчание затянулось до невыносимости, неожиданно для самого себя произнес:

– Андрей так и не переучился на Ан-24…

– Не захотел он, – медленно сказала Мария. – Предлагали-то не раз. «Антона» уж сильно любил, да и поздновато ему было крылья менять, к сорока возраст подходил.

– Ребятишки сейчас где? – стараясь разговорить женщину, спросил Сергей.

– К старикам Андрюшиным увезла в Атамановку на зимние каникулы.

– Как учатся? – он вилкой отломил кусок горячей котлеты, положил в рот.

– Ничего, – печально ответила Мария. – Вовка, тот похуже, а Наташа без троек четверть закончила.

– А-а-а… – неопределенно протянул Сергей. Потом взял бутылку, снова наполнил рюмку Марии, столько же налил себе. – Ну, давай, Маша, по второй. Пусть земля будет пухом и Андрею, и Женьке.

Они выпили, Сергей немного поел, Мария же не притронулась почти ни к чему.

– Ты ешь, ешь, Сережа, не стесняйся, – внезапно засуетилась она. – Я уже давно не видела, как оголодавшие мужики едят, насмотрюсь хоть.

– Кусок в горло не лезет, – сказал Сергей, но усилием все же заставил себя дожевать котлету.

После третьего стакана бутылка опустела. Чай пили молча, лишь изредка обменивались малозначительными фразами.

Сергей отодвинул пустую чашку, сурово и прямо посмотрел на Марию:

– Как же так вышло, Маша? Ведь не первый год Андрей за рулем.

– Не первый, а вот… Вышло.

– На дачу-то он чего один поехал? Вроде, всегда вместе вы ездили.

– Напакостили у нас там накануне, стекла на теплице побили камнями, в домике набезобразили, окно выломали. Там и воровать-то особо нечего, самое ценное, что было – черно-белый старенький телевизор «Рассвет». Так и его, вроде, хотели утащить, да уронили, а битый брать не стали.

– Как думаешь, кто мог напакостить?

– Известное дело, кто: деревенские из Ключей. Они там частенько людям подобное устраивают. Рэкет ведь такими делами не занимается.

– А при чем тут рэкет? – не понял Сергей.

– Как причем? Ты уехал, у нас тут такое началось на дачах, что все мужики в очередь туда с ружьями ездили охранять. Где-то в середине августа появляется на щите объявление: «Всем членам кооператива «Авиатор» приготовить по сто тысяч рублей с участка. Деньги поместить вместе со списками сдавших, такого-то числа, в таком-то месте. Не сдавшие пусть пеняют на себя – их дачи будут сожжены!»

– А подпись какая?

– Не помню уже, – пожала плечами Мария. – Да, вроде, и не было никакой подписи, цифры какие-то стояли.

– Три семерки, так? – заинтересованно подался вперед Сергей.

– Вроде бы… А кто это?

– Да еще при мне тут слухи ходили, что какая-то шпана собралась в кучу, окрестила себя тремя семерками и народ по дачам доит. Кое-кто, говорят, отдавал мерзавцам свои кровные.

– Да, я тоже слышала, – вспомнила Мария.

– Ну и чем дело закончилось?

– А ничем. Подежурили наши мужики с месяц и бросили. И на том месте караулили, где деньги было велено оставить, и еще где-то – но, ничего. Скорее всего, шутка это была чья-то, дурацкая.

– Может быть, может быть… – рассеяно проговорил Сергей. – Ну, а милиция этим делом занималась?

– Нужны наши дачи той милиции, – горестно усмехнулась Мария. – Ей бы с бандитизмом хоть как-то совладать… Про Женечку-то все знаешь?

– Да… Фрол написал мне подробное письмо. Двадцать три года только было мальчишке… – он вдруг стиснул и разжал кулаки, на скулах взбугрились комья желваков. – Я ничего не могу понять, Маша, ничего… Кем мы стали за эти годы: роботами, животными, зомби? Ведь не было же такого никогда! Ты бы посмотрела, что на Украине твориться: жизнь человеческая не стоит и гроша ломаного.

– А здесь, думаешь, лучше? Квартиры грабят средь бела дня, с оружием вламываются, выносят все, что нажили люди. Ты про автобус еще не слышал, поди?

– Откуда? Час всего на земле забайкальской…

– Ну и вот: шел автобус с курортниками в Черемхово, человек тридцать, вроде, ехало. Догнали на двух иномарках, прижали к бордюру, ворвались и ободрали всех до единого. Один мужчина, военный, говорят, попробовал сопротивляться, так выволокли наружу и тут же пристрелили! И никто не вступился, никто…

– Кто вступиться? Точно так же и пришибут.

– А в городе-то, посмотри: чуть стемнело, ни души не увидишь. Как вымерло. Все по домам сидят, высунуться боятся. Я девчонкой совсем была и как-то раз шла одна часа в два ночи со дня рождения подружки по техникуму – так хоть бы слово мне кто плохое сказал, не то что – напал.

– Давно это было, Маша, – мрачно сказал Сергей.

– Давно, – словно эхо, грустно подтвердила она. – Теперь уж так не будет, изменился народ… А у нас-то на даче точно местные ребята напакостили.

– Откуда такая уверенность?

– Дней за десять до гибели поймал Андрей в малиннике трех мальчишек. И хоть поломали они много кустов, уши драть им не стал, а всучил каждому по лопате и заставил что-то там рыть. Потом смеялся, когда мне рассказывал: мол, главное в перевоспитании – труд. Вот и отомстили, сопляки.

– С ними кто-то разговаривал?

– Андрей для этого и поехал. Все посмеивался, говорил, что еще придется дать урок трудового воспитания. Не доехал… Теперь некому разговаривать.

– Он… он сразу, Маша? – предупредительно уточнил Сергей.

– Врачи утверждают – сразу. И не особо-то высоко сорвался, метров около десяти там, не больше, а… насмерть. Говорят – не мучился, от удара сломались шейные позвонки, да и голова сильно пострадала…

– Машина не горела?

– Нет. Дождь, наверное, помешал, лило в то время дней десять подряд. А «Москвич» восстановлению не подлежит, он и так-то у нас старенький был. Андрюша все о «Ниве» мечтал, подкопим, говорил, Марийка, денежек и купим, а «Москвича» Володьке оставим – пусть учится. На «Ниве» мы на рыбалку да на охоту туда проедем, куда и на танке не проберешься.

– Володя-то как, отошел немного?

– Сейчас – да. А по первости лежал на кровати днями, все думал, думал. Загляну в комнату, а у него слезы по щекам. Наталья, та как-то быстрее в себя пришла, постарше все-таки. Я уж всяко с ними: жить, говорю, надо, ребята. В го'ре всю жизнь не проведешь. Папку помнить, почаще его навещать. И ему спокойнее там лежать будет… Словом, чего только не говорила. Месяца через два потихоньку оба отходить, вроде, стали.

Мария долго молчала, потом, внезапно просветлив лицом, вдруг сказала:

– А Бог-то, Сережа, все-таки есть… Не он бы, так двоих мне оплакивать пришлось. Как Вовка отца уговаривал, ты бы слышал: «Подожди, пап, до обеда, у нас сегодня всего три урока, я с тобой поехать хочу!» Не взял Андрей его, как чувствовал… – она уронила голову на стол, когда-то дородные, а теперь иссохшие плечи затряслись в сдавленном рыдании. – Как-а-ак бы мне ж-ж-жить было, Сереж-ж-енька, если бы и… О-о-о, Боже мой, Боже, за что судьба такая мне выпала? Тащила нас мать, четверых девок, из сил выбивались, а счастья ни у одной не вышло… Ох, Андрюша, Андрюша, Медведушко мой ласковый, сердечко мое! Как же ты нас так оставил? Как оставил нас всех? И холодно тебе сейчас там одному… Х-х-холодно…

Большого труда стоило Сергею унять Марию. Прошло не менее часа, пока она немного успокоилась и слезы перестали душить ее. Сергей и сам был на пределе и лишь огромным усилием воли сдерживал себя. Глаза первого командира спокойно и сурово смотрели на него с портрета.

Лишь поздно ночью Сергей подошел к двери своей квартиры. Ключ повернулся в замке со скрежетом, больше полгода жилище простояло без хозяина. Войдя, он щелкнул выключателем, тусклый свет запыленной люстры нехотя разлился по тесной комнатке. Было мрачно и неуютно, на всём лежала печать запустения.

Глава 3

С Раисой Павловной Коробовой Сергей был знаком давно. Первый раз встретились на Женькином дне рождении: Сергей припомнил – это было около трех лет назад. И что-то весёлое, комичное предшествовало той встрече… Ах, да! В тот раз они с Женькой, недавним выпускником Бугурусланского летного училища, летели откуда-то с востока области. На маршруте был приличный сложня'к, земля лишь изредка промелькивала в разрывах плотной облачности. Из-за большого удаления от базового аэродрома, радиокомпаса брали слабо, сильный боковой ветер сносил самолётик с линии заданного пути, и Сергей находился в весьма напряженном состоянии. А Женька, наоборот, вёл себя беззаботно, отпускал какие-то шуточки относительно погоды по трассе и всепогодности такого «лайнера», как Ан-2. Поначалу это мало действовало на Сергея, но когда просветы в облаках стали попадаться все реже и реже, он вдруг рассвирепел:

– А ну-ка, возьми планшет и не выпускай его из рук! И чтобы каждые три минуты докладывал мне место!

Командирский приказ возымел свое действие. Женька прилип конопатым носом к вынесенной за габариты кабины боковой форточке, в уши Сергею полетели его доклады-скороговорки:

– Командир, вижу изгиб речки Бугари'хта… Командир, мы над гольцом Турга'н… Командир, наблюдаю площадной ориентир – озеро Карповское…

Половину своих наблюдений Женька очень уверенным голосом врал. Сергей за секунду, только чуть коснувшись взглядом земли, определял точное место самолета. Тут же вносил поправку в курс, уточнял угол сноса, прикидывал в уме, без помощи навигационной линейки, путевую скорость, время пролета очередного ориентира, контролировал расход топлива, не забывал следить за параметрами работы двигателя, внимательно прослушивал эфир.

Долетели и приземлились они тогда благополучно. И уже на земле, не выходя из кабины, Сергей устроил такой разбор полета, какого, пожалуй, не устраивал ни разу за все годы своего командирства. Если быть точным – это был не разбор, а разнос. Со всеми падежами, склонениями и с применением энергичных словесных оборотов. Итог послеполетного разбора Сергей подытожил словами:

– …И запомни, мальчик! Если еще хоть раз я спрошу тебя о месте самолета, и ты мне не назовешь его с точностью до градуса и до версты или хуже того, сбрешешь, я заставлю тебя нарисовать весь район полетов сто раз! Со всеми превышениями, ограничительными пеленгами на госгранице, речками и ручьями… – и уже совсем заведясь, и разозлившись, закончил. – А также, отдельными деревьями и пнями! Ровно сто раз, понял?!

На это, красный, как вареный рак, Женька ответил, стыдливо потупясь:

– Командир, я все уяснил! Обещаю впредь, и всё такое прочее… Вызубрю назубок, честное слово! А, кстати, вы заметили одну особенность?

– Это ещё какую? – постепенно остывая, Сергей сбросил привязные ремни и стал выбираться из кресла.

– Когда вы злитесь, Сергей Александрович, то начинаете ругаться рифмами, а иногда даже стихами.

– Как это? – озадаченно уставился на него Сергей.

– Речками и ручьями – деревьями и пнями! – артистически продекламировал Женька. И вместо того, чтобы продолжить взбучку, Сергей вдруг громко расхохотался. Ну как можно было уж очень злиться на этого конопатого курносого мальчишку с задорно вылупленными ярко-синими глазами? Когда командир окончательно успокоился, Женька уже серьезно обнадёжил:

– Всё! С этого дня планшет будет постоянно находиться у меня на коленях. Деревни, речки, озёра, хребты и всякие урочища от зубов отскакивать станут, если спросите их названия. А не по теме вопрос можно?

– Валяй.

– Вы не припомните из истории, какой завтра день?

Сергей поднатужил память:

– Что-то не могу сориентироваться…

– Значит, с этим предметом у вас в школе был напряг, товарищ командир! А завтра, между прочим, день рождения вашего второго пилота. И на скрижалях истории государства Российского этот день…

– Короче, болтун, к тебе в Северный на чем удобнее добираться? – перебил его Сергей.

– На «колу'», Сергей Александрович. Троллик номер один к нам единственный ходит. Вы ещё и тут, оказывается, плаваете!

Поросёнок розовый! Получается, не командир его, а он командира в итоге «обул»… Ну, погоди, это тебе ещё припомнится!

Но к теме ориентирования в полёте Сергею больше не пришлось возвращаться. Район действий летного отряда Женька выучил, как «Отче наш».

Да, да… Именно в тот раз Сергей впервые встретился с матерью Евгения Коробова. Раиса Павловна работала преподавателем математики в одной из средних школ города. Сына вырастила одна, муж оставил семью давно, когда Женьке было всего шесть лет. Невысокая ростом, приятная лицом, строгая, она сразу понравилась Сергею. Со школьной скамьи он испытывал благоговейно-уважительное, чуть приправленное страхом чувство к учителям. И как позавчера перед Марией Кедровой, он сидел сейчас за столом напротив матери своего, теперь уже по-настоящему бывшего, второго пилота. И если Мария за несколько месяцев со времени гибели мужа сдала так, что её было трудно узнать, то Раиса Павловна внешне изменилась, пожалуй, не очень сильно. Только седины прибавилось, да две горестные складки в уголках поблекшего, но всё ещё красивого рта, прорезались глубже. Она сказала:

– Много раз слышала, что самое страшное для матери – хоронить собственного ребёнка. А сейчас прошла через это сама.

– Раиса Павловна, из милиции ничего нового не сообщали? – негромко и предупредительно спросил Сергей.

– Нет, Сергей Александрович, – медленно проговорила она. – Думаю, и не сообщат.

– А кто конкретно это дело ведёт, не знаете?

– Как же, знаю. Капитан уголовного розыска Хомяков Пётр Алексеевич. Весьма энергичный молодой человек. Только мне показалось, что несколько развязный. Впрочем, это, скорее всего субъективное восприятие.

– Что, никаких следов, никаких зацепок?

– Говорят, никаких, «рядовое убийство с целью ограбления». Вы только вслушайтесь, Сергей: р я д о в о е! Вы понимаете что-нибудь? Отнятие жизни у человека – рядовое дело. Кто или что мы такое? Я где-то читала, что на исходе каждого столетия человеческая жизнь утрачивала свою уникальную ценность, точнее – бесценность. Приближается конец двадцатого века и мы, люди, наверное, вступаем в эту страшную фазу бытия, когда можно безнаказанно убить, ограбить, искалечить, изуродовать как плоть, так и душу… – она резко оборвала свой монолог, скорбно наклонила голову. Затянувшуюся паузу нарушила сама:

– А я уже надеждами себя тешить начала. И мысли пошли этакого бабушкиного плана: сын взрослый, определяться начал в жизни, а там, глядишь: внуки, пелёнки, распашонки. И я при деле, как бы…

– Это вы, о чем, Раиса Павловна? – удивлённо поинтересовался Сергей.

– Да всё о том же, без чего жизнь немыслима: о непреходящем и вечном, – тяжело и прерывисто вздохнула она.

– А я не знал, что у Жени была невеста, он, вроде, всегда со мной делился.

– Да и не могли знать, ведь уехали уже на Украину. Помните, вы отправили Женю и Кедрова в рейс вместо себя?

– Конечно, помню.

Женщина вдруг потеплела глазами:

– Возвращается сын из того полёта, светится прямо весь и немедленно принимается за проявление фотоплёнки. Спрашиваю: что за снимки? А он одно: потом, мама, потом! Чуть плёнка подсохла, сел печатать фотографии. Утром отглянцевал и мне показывает. На одном из снимков, гляжу, рядом с девушкой стоит. Славная, ничего не скажешь. Если судить по фото, то ничем природа не обидела: ни лицом, ни статью. И улыбается Жене, да так весело, приветливо.

– И кто же она такая?

– Студентка из Иркутска. Политехнический институт. Видите ли, Сергей, как все получилось: в тот раз Женя с Кедровым в Имучен летал, так, кажется?

– Да, триста пятьдесят пятым рейсом, – подтвердил он. – На эту площадку только тех посылают, у кого допуск к подбору площадок есть.

– Вот, вот… Они как раз и везли группу туристов-водников: двух парней и трёх девушек. И одна из них, Аня, приглянулась сыну. Он потом разоткровенничался и рассказывал мне так: вижу, говорит, мама, что те, четверо, па'рами, вроде, а эта незанятой смотрится… Слово-то какое нашел – «незанятая», – Раиса Павловна грустно усмехнулась. – Ну и решаю задачу: как познакомиться поближе? Хорошо, что по погоде сидели часа два в промежуточном аэропорту, там и разговорились. Оказалось, что эта группа путешествует уже давно, каждое лето. А перед выпускным пятым курсом решили побывать в Забайкалье. Много слышали о Вити'ме, об этой Угрюм-реке, вот и собрались проплыть от Имучена до самого БАМа, а там на поезд и к началу учебного года домой. Вы же знаете моего Женю, Сергей Александрович, – она снова коротко улыбнулась. – Этот хитруля, чтобы знакомство потеснее завязать, просит Андрея незаметно, из кабины самолёта, сфотографировать его и Аню. Понимает, что, строгая девушка с первым встречным фотографироваться не станет. А она как раз такой и оказалась. И вот он подходит к ней уже там, в Имучене, завязывает какой-то разговор, а Андрей, тем временем, делает несколько кадров Жениным ФЭДом. Помните, он его постоянно в полёты брал.

– Конечно, помню.

– И вот после того, как кадры сняты, Женя просит у Ани её адрес. Та, естественно, удивляется: зачем? А он ей в ответ: сюрприз, мол, хочу вам сделать, прислать кое-что… Она его допытывалась, допытывалась, но он так и не раскрылся. Адрес, меж тем, получил. Как я поняла, Женечка мой тоже Ане понравился. Да только не судьба у обоих, видно.

– Почему у обоих? – не понял Сергей. И впервые за все время разговора увидел в глазах немолодой женщины, умеющей владеть собой, близкие слёзы:

– Погибла Аня. И вся группа погибла, через три-четыре дня после отплытия. Предполагают, что их плот разбило о камни на одном из порогов.

– На Журавлёвском, скорее всего, – высказал догадку, пораженный сообщением Сергей. – Там не одни они погибли. Я ведь тоже по Витиму ходил и знаю: по большой воде ещё ничего, можно проскочить, а по малой – бесполезно: подмытое дерево падает в этот порог и вылетает из него почти отшлифованными: ни веток, ни коры – Витим есть Витим!

– Наверное, и тогда также получилось, – горестно вздохнула Раиса Павловна. – Далеко, ниже по течению, рыбаки выловили тела всех пятерых, кое-что из снаряжения… – старая учительница поднесла к глазам платок, промокнула слёзы. – Женя, как узнал о трагедии, сам не свой сделался. Есть, пить, спать перестал. Прямо почернел весь. Я даже испугалась за него. Страшно он переживал, все думал о чем-то, думал… Потом немного отвлёкся – в командиры вводить начали, а это для второго пилота сами знаете… Спрашивает меня как-то: «Мама, как ты считаешь, фотографии Аниным родителям надо отправлять? Насколько это будет удобно?»

– Я подумала, да и посоветовала отослать, всё память им останется. Позже пришло письмо из Иркутска, родители Ани благодарили Женю за последнее прижизненное фото дочери. Только их благодарность уже не застала его в живых…

– Раиса Павловна, можно посмотреть те снимки? – попросил Сергей.

– Конечно, – почти шепотом произнесла она. Поднявшись из-за стола, вышла. Её не было так долго, что встревоженный Сергей не выдержал. Войдя в небольшую комнату, бывшую Женину, он увидел Раису Павловну, сидящий на стареньком диване, на коленях лежал толстый альбом. Испепеленный взгляд был направлен в одну точку. Сергею стало не по себе, настолько невыносимым было горе в застывших материнских глазах. Он молча протянул руку и она, тоже молча, подала ему альбом.

Из большой кипы снимков, пересмотрев их все, Сергей выбрал один: на фоне прибрежные лесистой сопки задорно смеется его воспитанник, второй пилот Женька Коробов. Рядом с ним стройная темноволосая девушка в штормовке. Открыто и ясно улыбаясь, она изучающе смотрит на парня. За их спинами, на втором плане снимка, ещё какие-то фигуры, куча рюкзаков, спиннинги, удочки, ружья.

Раиса Павловна поняла его молчаливую просьбу:

– Да, да, Сергей, возьмите на память. Женечка так вас уважал, гордился, что летает в вашем экипаже… Берите ещё, он их много напечатал.

Тогда Сергей наугад взял из пачки ещё пару снимков. Прощаясь в дверях, спросил:

– Я бы хотел иногда приходить к вам, Раиса Павловна, вы не возражаете?

И уже не пытаясь сдерживать слёзы, обильным заструившиеся по щекам, она сдавленно выговорила:

– Я буду вас ждать, Серёжа.

Глава 4

Капитан уголовного розыска Хомяков оказался приятным подтянутым парнем примерно одного с Сергеем возраста. Он поднялся из-за стола, невысокий, плотный, одетый в штатское: серый недорогой костюм, тёмная рубашка, неяркий галстук с приопущенным узлом. Лицо озабоченное, чуть усталое, в нём ничего особенного, броского и лишь твердый острый взгляд светлых глаз указывал на сильный характер. Темные волосы гладко зачесаны на пробор. Поведение уверенное, движения порывисты, но точны. Ни дать, ни взять – умудренный сыскным опытом инспектор-интеллектуал из голливудского полицейского супербоевика.

Он шагнул навстречу Сергею, протянул руку, представился:

– Хомяков Пётр Алексеевич.

Отвечая на рукопожатие небольшой, но сильной ладони, отрекомендовался и Сергей.

– Присаживайтесь, я вас слушаю, Сергей Александрович, – предложил Хомяков.

– Спасибо, – опускаясь в продавленное кресло, единственное в тесном кабинете следователя, специалиста по особо важным уголовным делам, Сергей, умеющий ценить как свое, так и чужое время, спросил. – Я встретился с вами только с третьего раза, товарищ капитан. Понимаю вашу занятость, поэтому хочу уточнить: могу рассчитывать на полчаса?

Хомяков с удивлением глянул на него:

– Да хоть на полдня, если проблема того заслуживает.

Сергею ответ понравился своей лаконичностью.

– Думаю, больше получаса не потребуется. Дело в том, что я – бывший командир самолёта Ан-2, а вторым пилотом у меня был известный вам Евгений Коробов. Поэтому сначала хотел бы узнать, есть ли что-то новое по расследованию?

И без того невесёлое лицо Хомякова заугрюмело ещё больше:

– Нового, к сожалению, ничего. На это дело прокуратура скоро поставит «глухарь»… Или «вися'к», что в принципе одно и тоже.

«Висяк», «глухарь»! Сергею даже не потребовалось расшифровки этих специфических терминов. «Глухарь» на милицейском жаргоне отнюдь не название большой таёжной птицы, это глухое дело, которое не раскрыто и повисло во времени. Отсюда, разумеется, и «висяк».

– У вас есть, что сообщить следствию или просто хотели узнать про Коробова?

– И то, и другое.

– Тогда давайте начнём с первого, – предложил Хомяков. – По крайней мере, встреча будет носить обоснованный характер. Итак, я вас слушаю.

– Скажите, товарищ капитан, вы проводили параллель между гибелью второго пилота Коробова и гибелью командира самолёта Кедрова? – начал Сергей.

– Я не понял: вы пришли что-то сообщить или контролировать ход следствия? – нахмурился сильнее Хомяков.

– Контролировать… Какое у меня на это право? – пробормотал Сергей. – Просто я пытаюсь поконкретней скомпоновать свои соображения.

– Ну, проводили параллель, – нетерпеливо перебил его следователь. – Что из того?

– Вам не показалось, что трагическая гибель одного члена экипажа как-то связана с насильственной смертью другого? Тем более что оба события почти совпали по времени.

– И всё-таки вы проводите анализ следствия! – досадливо поморщился Хомяков. – А я вот никак не могу представить себя в кабине вашего самолёта, дающим указания по выполнению, ну, например, взлёта…

Сергей густо побагровел:

– Вы меня не так поняли. Дело в том, что этот парень, этот лётчик… Словом, это мой друг, воспитанник, если хотите. И я должен, обязан, чем только могу…

Его волнения и сбивчивая речь произвели на следователя впечатление. Предав голосу теплоты, Хомяков проговорил:

– Я все понимаю, Сергей, извини, что так фамильярно, но мы вроде дети одного поколения, так что давай на «ты», если не возражаешь.

– Давай, – благодарно согласился Сергей. – Так всегда проще.

– Вот именно, – кивнул с видимым облегчением и Хомяков. – А то сидим, пыжимся… Короче, так: то, о чем ты спрашиваешь, было одной из моих рабочих версий. Оба происшествия я связывал и так, и этак, но ничего не склеивалось: ни дорожно-транспортное Кедрова, ни убийство Коробова. Обстоятельства аварии расследовали опытные ГАИшники, всех знаю лично. Их заключение по ДТП: неумение водителя бороться с заносом автомобиля на скользкой, во время дождя, дороге. Превышение скорости там вряд ли было возможно, дорога-серпантин и идёт на подъем, а вот занос имел место. Ничего, как из машины, так и из карманов Кедрова не пропало, подозрений на ограбление нет, а сам «Москвич – 412» имел такой процент изношенности, что вряд ли мог кого-то соблазнить. Нет, с этим событием вопросов не возникает, как, впрочем, и с убийством твоего второго пилота. Обычный ночной грабёж…

– Но, насколько мне известно, этим занимается шпана, которая на мокрые дела не идёт. Куртку там или шубу, почти каждый сам отдаст, если финку к горлу приставили. Лучше уж со шмотками расстаться, чем с жизнью.

– А ты бы отдал? – Хомяков испытующе глянул на пилота.

– Я – это – я! – решительно заявил Сергей. – Одному-другому руки-ноги отломать все равно успел бы.

– А почему же тогда так плохо про своего лётчика думаешь? Сам ведь говоришь, что он твой ученик. Как ты его наставлял, так он и действовал. Все мужское, как видно, от тебя перенимал, мать ему этого дать не могла… Безотцовщина.

– Не понял?

– Что тут непонятного… Если бы он не стал сопротивляться, отдал куртку, часы и деньги, то спокойно вернулся домой. Ты ведь сам говоришь, так поступает большинство. Но он действовал не по логике большинства, а по логике, оказывается, своего командира: стал сопротивляться, завязалась драка, которая закончилось тем, чем закончилось. Ты бы посмотрел, как его испинали – на парне живого места не осталось.

– Да, Женька Коробов по-иному поступить не мог, это совершенно точно, – согласился Сергей. – И не в моем влиянии тут дело, просто не тот он человек, чтобы всякой швали кланяться! Всего Бог ему дал, не пожалел, а вот физической силенкой обнес малость. Насела бы это шушера на кого-нибудь из нашего разведбата…

– Эх, Сергей, Сергей… – сдвинул брови Хомяков и положил ладонь на стопку объемистых папок. – Вот здесь у меня в разработке одиннадцать уголовных дел. И все – по убийствам. Почти во всех случаях погибли люди, так или иначе умеющие постоять за себя. И хоть нарушаю сейчас, а все же смотри, – он снял верхнюю папку. – Уголовное дело номер сто семьдесят два.

Хомяков развязал тесёмки, раскрыл папку, стал быстро перелистывать страницы.

– Вот слушай: Совко Александр Леонтьевич, 1947 г. рождения, шофёр первого класса, ПАТП №3, работал на «Икарусе»… Та-ак, где же это? А, вот: действительную военную службу проходил в морской пехоте на острове Русском, по специальности водолаз-диверсант. Имел первый разряд по боксу. За полмесяца до гибели совершил подвиг: выгнал из загоревшегося гаража свой и ещё один «Икарус». Причём за вторым вбежал практически в пламя, когда начала рушится кровля. У автобуса уже горели задние колеса, но Совко завёл мотор и вывел машину из бокса. И тут же крыша упала полностью…

– Зачем ты мне читаешь? – хмуро буркнул Сергей. – Всё это печатали в «Забайкальском рабочем».

– Верно, но ты не знаешь, кто его убил, этого Совко, когда он рано утром шел на выезд в Дровяную.

– И кто же?

– А два щенка, оба дезертира из армии, которых почти полгода никто и не искал: Белимов и Остапенко. Если бы они неожиданно не ударили Совко сзади арматурой по голове, он бы их как котят передушил. Силы мужик был медвежьей! А ты говоришь: ребята из разведбата… Знаешь ведь, что против лома – нет приема.

– Знаю, но всё же …

– Ничего не сделал бы ни ты, не твои парни. Навалятся пятеро-семеро и тут лишь одно может уравнять шансы… – Хомяков быстрым движением отвернул левую полу пиджака. Под мышкой, в кобуре-«оперативке», у него находился пистолет. – Будь моя воля – всех бы нормальных людей вооружил – и тогда вся эта сволочь, эти Белимовы, Остапенки, хвосты бы поприжали. Знали бы, только тронь человека – пуля обеспечена!

– И это говорит следователь-важняк Уголовного розыска? – искренне удивился Сергей.

– И это говорит следователь-важняк Уголовного розыска! – слово в слово повторил тот. – Знаешь, почему так говорю?

– Почему?

– Да потому, что вот этими руками, – он выбросил перед Сергеем на стол ладони, – уже не одного своего товарища в могилу зарыл и с полсотни убитых штатских, ни в чем не повинных, с земли поднял при расследованиях. Мы-то хоть знали, куда шли, а других за что поубивали? И выходит, что неправ ты был, когда учил своего второго пилота сопротивляться в одиночку и безоружного.

– Это что же получается: ему, мне, другим прочим надо противозаконно приобретать оружие и постоянно таскать с собой?

– А хотя бы и так! – Хомяков зло сверкнул газами. – Пусть противозаконно, но зато уж если настанет минута: жить или умереть, то отдать жизнь подороже! Одного-другого бандюка с собой прихватить. Это и нам, «уголовке», на руку! Меньше возни по розыску. И вот приехал бы я, к примеру, на такое место преступления и увидел, что валяется, скажем, застреленный Вася Ферзь. А я-то знаю, что на нём только доказанных «мокру'х» с пяток, а недоказанных ещё больше, то вот что я сделал бы…

– Что? – Сергей во все глаза смотрел на Хомякова, припоминая характеристику, высказанную Раисой Павловной Коробовой: «Несколько развязный молодой человек!» Нет, дорогая Раиса Павловна, и ещё раз, нет! Не развязный Хомяков, а неравнодушный! Он из того же племени фанатиков-работяг, которому принадлежит и сам Сергей. Для таких служебный долг – превыше всего. И на них, таких вот, ещё и держится русская земля!

– Так чтобы ты сделал, капитан?

– Всеми своими силами навесил бы на это дело «глухарь»! Собаке – собачья смерть! Око за око, жизнь за жизнь! И не только я один так думаю, нас много, кому вся эта мразь спокойно жить не дает. И большинство гражданского населения, уверен, разделило бы мою точку зрения. А то как-то раз смотрю по телевизору, выступает одна госдумовская депутатша. Говорит, как это можно применять к живому человеку исключительную меру наказания – расстрел? Это же дикость средневековая! А знаешь, почему она так кудахчет?

– Почему? – отозвался Сергей.

– А потому, что настолько от реальной людской жизни оторвана, что не знает, как все на самом деле есть. Что ей до рядового жителя той же, к примеру, Москвы? На работу эту мадам везут на служебной машине и под двойной, небось, охраной. Общественным транспортом она не пользуется, это ей западло. А меж тем, на транспорте-то и происходит наибольшее количество преступлений против личности. Дом у мадам, как и у прочих депутатов-мудрецов, под охраной ОМОНа, дача – также охраняемая. В магазины эти деятели не ходят, чего им там давиться? Они в спецраспределителях кормятся! Так что с высокой трибуны можно вполне обоснованно ратовать за отмену смертной казни для убийцы. Чего киллера-профессионала казнить, пусть себе живёт-радуются, людей ножичком потыкивает, из пистолетика в них постреливает!

– А ты не слишком мрачно воспринимаешь действительность, Пётр? Может быть, не так уж всё и страшно.

– Да, согласен, не это самое страшное! К тому, что убивают милицию, я, в конце концов, отношусь нормально – идёт война с преступным миром и жертвы здесь неизбежны… Страшно то, что нас зачастую убивают зря, нам надоело умирать понапрасну!

– Как это? – не понял Сергей.

– А вот смотри: искали мы большой группой месяца четыре одного кадра, Валёк Кучеров его зовут. На нём одно доказанное убийство и ещё два в разработке. Бандит – пробы ставить негде! Обнаружили его на даче сожительницы, взяли у неё в постели. Выстрелить из своего ствола он не успел, хотя одному из наших точно в лоб целился, скрутили… Я ему там прямо и сказал, что это, Валёк, твоя прощальная гастроль и поедешь ты теперь в Решёты, в расстрельную тюрьму, там тебя и кремируют к великой радости всего трудового народа! А он мне в глаза: «Хрен тебе в рыло, мент! Скорее сам подохнешь!» И что ты думаешь… – Хомяков, распаляясь все больше и больше, становился все ближе и ближе Сергею. В чем-то они были действительно схожими по характеру и темпераменту, это чувствовали оба. Отсюда, наверное, и возникла доверительность двух малознакомых людей в их непростой беседе. – Иду я через пару недель по центру, и что глаза мои видят?! Навстречу конает мой Валёк с чувихой! Я даже глаза протёр: не может такого быть! А он подходит, спокойно останавливается и бабе своей говорит, на меня пальцем показывая: «Вот этот самый ментяра меня, честного гражданина, хотел в Решёты засадить. Хорошо, что в нашей прокуратуре порядочные люди ещё имеются».

Я уже хотел было пистолет выхватить, неужели, думаю, сбежал да мне тут цирк ломает, а он мне справку в нос: «Освобождён под денежный залог в десять миллионов рублей». Подпись и печать прокурора Центрального района. Ты понимаешь, Серега? Убийцу – под залог! Что происходит, кто мне, тёмному, объяснит? А все очень даже просто: снова работает телефонное право, а больше всего – денежное! Но – не правосудие! Ещё пример: ребята из третьей бригады в пятый раз ловят угонщика автомобилей, Днепровского. Ловят за рулём чужого транспортного средства. Все доказано, сади в тюрьму за хищения в особо крупных! А в зале суда его спокойненько освобождают ввиду отсутствия состава преступления. На вопрос судьи: зачем он угнал машину? – эта скотина, Днепровский, отвечает, что ничего не угонял, просто сел в неё погреться, она была заведена и сама поехала. Вот ему и пришлось ей управлять, чтобы не создавать на дороге аварийную ситуацию. А по поводу предыдущих четырёх угонов заявлял каждый раз: что просто хотел немного порулить, так как его заветная мечта – иметь личный автомобиль, никогда не сможет осуществиться из-за низких заработков. Сидит на суде и натурально издевается: «Нет, что вы, что вы, продавать угнанную машину целиком или по запчастям – этого у меня и в мыслях не было!»

И суд, и заседатели, и свидетели, и потерпевшие, все понимают, что изгаляется, сволочь, а сделать ничего не могут. Нет такого закона, чтобы посадить за угон. Иди домой, Коля Днепровский, а по пути ещё покатайся на чужой машине, тебе все равно ничегошеньки не будет. И идёт, и катается, и снова ничего не делают ему. Каково? Вот поэтому-то опускаются у нас руки, поэтому уходят отсюда лучшие ребята-розыскники, поэтому на моем столе лежат сейчас одиннадцать дел, вместо положенных по максимуму трёх, поэтому повешен «глухарь» на дело о твоем втором пилоте, хотя если бы только им одним заняться тогда целой бригаде, можно было иметь кое-какой результат… Вот так-то, дорогой летун! – Хомяков, наконец, перевёл дыхание, взял со стола пачку сигарет, распечатал, протянул Сергею. Тот отрицательно качнул головой. Тогда следователь, щелкнув блестящий зажигалкой, закурил сам, затянулся, сквозь выпущенный из ноздрей дым внимательно посмотрел на гостя:

– Знаешь, почему я так откровенен с тобой?

– Почему?

– Потому, что уважаю лётчиков вообще, потому что изучал твое личное дело, слышал не один отзыв твоих товарищей и начальников и, получается, вроде бы знаю тебя уже давно. И то, что придёшь, знал. Не мог не прийти, верно?

– Не мог, – согласился Сергей и, помявшись, уточнил. – Выходит, я тоже каким-то образом проходил по делу?

– Не скрою, проходил, – признался Хомяков. – А что прикажешь делать – служба… Все-таки с Кедровом, и с Коробовым ты пролетал вместе не один год, всякое могло быть… И не успел уехать на повышение квалификации, как все началось. Отрабатывалось множество версий.

– Почему же меня не вызывали сюда?

– В этом не было необходимости. Нам требовалось знать лишь одно: что тебя в это время в Горноозерске не было… – он снова выпустил из ноздрей дым, стряхнул с сигареты пепел. – Итак, я тебя слушаю, Сергей, а то мы что-то в сторону ушли.

– Ты о группе погибших студентов-туристов из Иркутска что-нибудь слышал?

– Это которые на Витиме перетонули?

– Именно.

– Конечно, слышал, – утвердительно кивнул Хомяков. – Помню, кто-то из наших летал туда, разбирался.

– Это к гибели лётчиков никак не липнет?

– А как оно должно липнуть?

– Дело в том, что эту группу забрасывали на площадку Имучен Кедров и Коробов. И мне почему-то кажется, что все эти три события как-то связаны между собой, – высказал догадку Сергей.

– Господи, мой Боже! – подвижное лицо Хомякова скривилось, как от лимона. – Ещё один Эркюль Пуаро выискался! Уж если авария Кедрова и убийство Коробова никак не склеивается, то, как ты хочешь прицепить сюда утонувших на Угрюме дилетантов-водников?

– Ну, во-первых, ты не знал Кедрова, а я его знал, как самого себя. Понимаешь, это был лётчик, каких мало на свете.

– Лётчиком он мог быть асом, а водителем – посредственным, – решительно отпарировал следователь. – Давай дальше.

– Женьку убивают из-за кошелька и часов – это плохо вяжется, могли бы просто избить и отобрать.

– Снова разрушаю тебя: вышеупомянутого водителя Совко убили из-за ношеной шапки, старых унтов и видавшей виды вашей аэрофлотовской куртки. То есть, из-за того, в чем шофёры ходят в рейсы. Так-то, дружище… – снова пыхнул дымом Хомяков. – Не тебе мне рассказывать, не мне тебя слушать про грабежи да убийства. Сейчас такое времечко, что за сигарету пришибить могут.

– Третье, – не унимался Сергей. – Эти, как ты их называешь, дилетанты, путешествовали не первый раз, какой-никакой, а опыт все же имели. А тут из пятерых не спасся никто. Подозрительным тебе это не кажется?

– Отнюдь, – заявил без тени сомнения следователь. – Заснули где-то на тихом плёсе, на реке знаешь, как после городского смога спится, а их тем временем и вынесло на порог. Хряпнуло о боец, разбило плот. Кого-то сразу убило, кто-то пытался выплыть, да со сна наглотался воды, вот и всё… Дело тут, Серёжа, ясное: не знаешь фарватера сложной реки, не имеешь лоции или опытного проводника – нечего соваться! Наши, я припоминаю, узнали: это самая группа даже в Бюро по водному туризму не зафиксировалась, а значит – анархисты. Понимали, что официальное разрешение им, таким, никто не даст, поперлись сами. А где анархия, там и трагедия. С Витимом шутки плохи, я в тех местах бывал, знаю, – Хомяков наморщил лоб, что-то припоминая, потом проговорил быстро. – Что же ты тогда к этим трём случаем четвёртый не подверстываешь?

– Это ещё какой? – не понял Сергей.

– А когда на трёхтысячнике перевела Кода'р погибло сразу шестеро скалолазов – три связки. Ребята, я слышал, там были опытные, почти все мастера спорта, Кавказ покоряли, а погибли у нас, на среднем сложняке. И случилось это тоже где-то в начале сентября.

– Меня же тут не было, откуда могу знать?

– Дело не в тебе, а в твоей логике… Ведь если покопать, то, глядишь, и эту группу в Чарск отвозили Кедров с Женькой. Могло такое быть?

– Вполне, – согласился Сергей. – Мало ли мы их перевозили, этих туристов-альпинистов…

– Ну, так давай, сваливай и этот случай в общую кучу.

Сергей долго молчал, чем-то напряженно размышляя, потом поднял взгляд на собеседника:

– Короче, ты камня на камне не оставляешь от моей версии?

– Я просто наглядно доказал её полную несостоятельность, ты уж не обижайся, летун, – миролюбиво сказал Хомяков.

– Ну, тогда больше не стану отрывать от дел, вон их у тебя сколько, целых одиннадцать.

– Это пока – одиннадцать, – грустно усмехнулся тот. – Через день-два ещё подкинут, у нас с этим – нормально…

– И что тогда?

– И тогда на самые из них безнадёжные вскоре будет поставлен «глухарь», понял?

Сергей удрученно кивнул. А капитан Хомяков добавил:

– Если что-то появится по Коробову, я тебе позвоню, добро?

– Добро.

Они пожали друг другу руки.

***

Следователь по особо важным делам Хомяков не позвонил. Так закончилась для Сергея его попытка увязать в единое целое все три трагедийных случая, унесших семь человеческих жизней. С той поры минуло несколько лет.

Глава 5

– Командир, а ты вкусно водишь машину, ещё вкуснее, чем самолёт… – тугой поток рассекаемого бежевой «девяткой» воздуха, насыщенного смоляными запахами тайги и луговых цветов, врывался в кабину через опущенное боковое стекло, вихрил длинные волосы Ларисы.

– Вообще-то вкусно едят, – озадаченно пробормотал Сергей.

– Да, едят… – её большие, широко расставленные серые глаза смеялись. – Но вот ты – вкусно пилотируешь, движения у тебя какие-то аппетитные.

– Понял, пилотирую вкусно! – Сергей прибавил газу. Асфальтовый серпантин горной дороги круто вился меж зеленых таёжных склонов. Урча мотором, машина резво поглощала расстояние. Утро разгоралось, на горизонте, над синей ро'здымью далеких хребтов, медленно таял густой прочерк алой зари. Из широких росных распадков уходила ночная прохлада.

– Поищи чего-нибудь, – кивнул Сергей на встроенный в панель автомобиля приемник.

– Попробую, – Лариса принялась медленно вращать волновод. Голос популярной эстрадной певицы Алёны Апиной ворвался в замкнутый мир кабины обрывком куплета:

«… Я его слепила из того, что было,

а потом что было, то и полюбила-а-а,

а потом что было, то и полюбила-а-а!

Узелок завяжется, узелок развяжется,

а любовь – она и есть,

только то, что, кажется…»

Вслушиваясь в слова незатейливой песенки, Сергей задумчиво смотрел на летящую под колеса дорогу, вспоминал, как завязался их с Ларисой узелок.

В тот незабываемый день заместитель командира лётного отряда проверял у Сергея технику пилотирования. Совсем недавно пересевший в левое пилотское кресло, он изрядно волновался, зная, что Юрий Захарович Ляш начальником слыл требовательным и придирчивым. Экипаж находился на своих рабочих местах, была десятиминутная готовность к полёту и Сергей, монотонно бубня в микрофон наголо'вного гарнитура, начитывал на магнитофон «чёрного ящика» информацию экипажу:

– … В случае отказа одного из двигателей до скорости двести двадцать – взлёт прекращаем, бортмеханик устанавливает ноль тяги, применяем интенсивное торможение, при необходимости – аварийное. На скорости двести двадцать и более – взлёт продолжаем. В случае вынужденной посадки используем площадку: азимут триста градусов, удаление шесть километров…

И в это время в кабину вошла ОНА! Оборвав на полуфразе свой монолог, Сергей потрясенно замер – Боже, уж не Ольга ли это?! Его взгляд отчетливо зафиксировал высокую, необычайно стройную, чем-то неуловимым похожую на его бывшую жену, золотоволосую диву. Облаченная в синий элегантный костюм стюардессы и в кокетливо сдвинутую на правую бровь пилотку, украшенную эмблемой-птичкой, она, видя ошарашенное состояние молодого капитана корабля, молча и чуть озадаченно смотрела на него. Потом, будто спохватившись, белозубо улыбнулась и произнесла высоким мелодичным голосом:

– Разрешите доложить, командир?

А он только и смог, что заторможено кивнуть.

– На борту сорок восемь пассажиров, транзит до Братска двадцать три, питание и прохладительные напитки получены, бортпроводник Лариса Денисенко к полёту готова.

Сергей, наконец, пришел в себя:

– Высота пять четыреста, время полёта два часа, завтракать будем после занятия эшелона.

– Давно в нашем «департаменте?» – откровенно и внимательно разглядывая авиадевицу, поинтересовался Ляш, несмотря на солидный возраст, слывший сердцеедом и бабником.

– Уже месяц.

– А до этого?

– А до этого: ин-яз пединститута, пять лет рабства в средней школе, затем полугодичные курсы бортпроводников.

– Мужик-то есть? – с грубоватой фамильярностью, на которую, по его разумению, он имел начальничье право, спросил Ляш.

– Был, выгнала… – она уже не улыбалась.

– А на хрена же тогда за него выходила? – добродушно и нагловато посмеиваясь, дед Ляш задержал бывалый взгляд на соблазнительной груди стюардессы, и, надевая привязные ремни на свое короткое пухлое тело, резко изменил тему. – Ну, хорош, ребята, балачка'ми заниматься, к запуску!

А Сергей только на эшелоне, собственно, и вернулся в нормальное рабочее состояние. До боли обостренно и неотвратимо, он всем своим существом, вдруг отчётливо понял: ВОТ ОНО, ВОТ!!! А всё, что было после ухода жены и до сегодняшнего дня – суета, мрак, растрачивание и обкрадывание самого себя. Он ещё ни о чем не говорил с этой, нечаянно встретившейся женщиной, а каким-то непостижимым чутьем одинокого, битого жизнью мужчины, понял: их сердцам стучать рядом! Рядом и долго, может быть, до конца жизни.

И вот уже много дней так оно и есть: они рядом, они неразлучны, они не могут один без другого, их сердца переполнены взаимными чувствами.

– Сколько ещё? – Лариса первой нарушила затянувшееся молчание, вырвав Сергея из грёз воспоминаний.

– Что сколько?

– Ехать, интересуюсь, ещё долго?

– Ты куда-то спешишь, Лар?

– Нет, просто за последние сутки и налеталась, и наездилась, устала…

– Действительно, в воздухе целых восемь часов, шесть взлетов и посадок, это не шутка… – согласился Сергей. – Ещё и корежило на всех высотах.

– Особенно над Байкалом, – Лариса зябко поёжилась. – У меня из полсотни организмов в «Ригу слетало» больше половины, гигпакетов едва хватило.

– Да, уж! Аромат в салоне после посадки был соответствующий, лучше бы мне через грузовой люк выйти… – покачал головой Сергей. Бледно-зелёные лица пассажиров, измученных полетом в грозовом турбулентном небе, стояли перед глазами. – А кстати, уважаемая, – продолжил он нарочито-строго, – что-то не припомню, чтобы я подписывал ваш отчёт о сегодняшнем рейсе?

Прекрасно сложенный бант крупных губ Ларисы раскрылся в ироничной улыбке:

– Стоило ли? Замечаний, надеюсь, не было. А вашу, весьма незатейливую подпись, капитан, я изучила до мельчайших закорючек и могу воспроизводить с абсолютной точностью.

– Вот, вот… – проворчал Сергей. Придав голосу скрипучесть и занудливость, подражая командиру эскадрильи Тряскину, продолжил. – Именно так начинается в экипаже панибратство, перерастающее затем в недисциплинированность и безответственность, граничащие с преступной халатностью, что крайне отрицательно влияет на безопасность полетов…

– Расслабьтесь, мой капитан, – часто-часто помаргивая ресницами, Лариса придвинулась к нему, осторожно поцеловала в правый висок. – Тем более, что мы наконец-то приехали, – она показала рукой вперёд. Действительно, в обширной низине, заросшей пышно-зелёной тайгой, уже отчётливо вырисовывалась огромная синяя чаша Беклемишевского озера, прибрежные поляны полыхали жёлтым и рдяным цветом забайкальских лилий и маков.

Сергей загнал машину в заросли и густые кусты черемухи обняли её так, что и с близкого расстояния не увидеть. Подошли к озеру, под босыми ногами хрустел горячий чистый песок. Лёгкий ветерок гнал по воде мелкую рябь, сносил назойливую мошку. Противоположный берег качался в знойном мареве причудливой ломаной линией. Стояла первозданная тишь, в небе ни облачка, лишь встающее солнце палило все земное струящимися лучами.

На бронзовом теле Ларисы салатового цвета купальник – две символические полоски. Они, эти полоски, должны были получше прикрыть то, что надлежит, да почти не в состоянии – такие узкие. На Сергее, ещё больше прокаленном жгучим забайкальским солнышком, красные плавки. Издали смотреть, покажется, что ходит по берегу здоровенный парень нагишом, настолько сливается его пляжный наряд c загорелым телом.

Лариса опустила на глаза дымчатые очки, улеглась спиной на расстеленное покрывало. Раскинула руки, ноги свои длинные и стройные с блаженством вытянула. Сергей прилёг рядом, смежил веки.

– Подремлем? – попросила девушка, плотно приникая щекой к его крутому плечу.

– Святое дело… – утомленно согласился он.

Долго лежали в сладостной истомной дрёме, не произнося ни слова. Наконец Сергей пробормотал хриплым с полусна голосом:

– Уши'цу кушать хо'тца, а рыбку ловить не хо'тца…

– И кто же нам её пыма'ет? – в тон ему поинтересовалась Лариса, сонно поднимая голову.

– Сами, однако-сь! – Сергей пружинисто, без помощи рук, вскочил. Из багажника машины на траву полетели: лодка в мешке, вёсла, насос-«лягушка», сети. Через полчаса все было готово к отплытию.

– Вперёд, стюардесса?

– Вперёд, капитан!

Сергей взялся за боковой продольный фал с левой, Лариса с правой стороны надувной «Уфимки». Потащили лодку к озеру, в его прохладно-чистую среду ворвались бегом, в вихре серебряных брызг.

– Поплаваем чуток?

– Поплаваем! – Лариса гибко ушла под воду и вынырнула неожиданно далеко. В десяток взмахов Сергей настиг её. Долго барахтались: один гогоча, другая, визжа и звонко вскрикивая.

Взяв створ ориентиров через золотистую голову Ларисы, через куст черемухи на берегу и высокое дерево в лесу, Сергей энергично заработал вёслами, брызги с них густо оседали на узких плечах девушки.

– Хватит, наверное, – она опасливо оценила расстояние до песчаного яра.

– Пойдём ещё с полверсты, – Сергей мощными взмахами гнал суденышко в нужную точку водоема. – Пе'лядь, она глубь уважает.

–– Есть, мой командир!

Заведя руки за спину и упёршись ладонями в корму, полулежа, обратив лицо к солнцу, Лариса засмотрелась. Бездонно-прозрачный купол неба, теплый ветерок, нежно ласкающий кожу, мелкие волны, целующие нос лодки, чувство наполненности прелестью дня и радостью того, что так легко дышать влажным воздухом, и, плавно покачиваясь в такт вёсельным гребкам, вольно плыть по синему безбрежью, что душа отдана и этому сказочному дню, и этому, сидящему напротив парню не последнего десятка – все это вдруг вопрос у неё вызвало:

– Тебе хорошо со мной, Серёжа?

– Очень! – ему вдруг вспомнилась звездная северная ночь, седой морозный иней на деревьях и те же самые слова, произнесенные Ингой. Усилием воли прогнал воспоминание и продолжая размеренно грести, спросил. – А тебе?

– Х-м… – усмехнулась Лариса мечтательно. – Да я, кроме как с тобой, на подобное приключение никогда бы не решилась.

– Почему?

– А вот лопни сейчас эта резина, – она шлёпнула по тугому горячему боку «Уфимки», – мне ведь ни за что до берега не доплыть. А когда ты рядом, пусть лопается, не страшно. Ты сильный и надёжный, поэтому мне хорошо с тобой. Честно-причестно, Серёженька! – глаза её лучились любовью.

Он качнул головой, снисходительно улыбнулся:

– Смотрю на тебя иной раз, Лариска, – ребенок, да и только…

– А это совсем не вредно, иногда в детство впадать! – она хохотнула и, захватив горсть воды, брызнула на Сергея. Тот оставил вёсла, лодка по инерции прошла ещё несколько метров. Сергей поднял с ее дна два камня в связку, выбросил за борт и сидел молча, наблюдая за тем, как лодка, взяв ветер, медленно дрейфует к берегу, туго натягивая длинную верёвку «якоря». Потом достал из мешка сети, долго ввозился, выбирая из капроновых ячеек запавшие свинцовые грузила. К началу первой сети привязал буёк позаметнее и камень потяжелее к нижней тетиве, глянул на свою помощницу:

– Меняемся?

– Давай, – с готовностью отозвалось Лариса и, придерживаясь за его широкие плечи, балансируя, осторожно перебралась на вёсельную банку.

– Поднимай якорь помалу! – скомандовал Сергей. Она выполнила сноровисто и быстро, на хлюпающее дно резинового судна опустила облепленные зелёными водорослями камни, потом взялась за вёсла.

– Я первую по ветру поставлю, Ларис, не давай лодке вертеться, – Сергей осторожно опустил в воду начальный ряж длиной сети-трёхстенки и стал, не спеша, поплавок за поплавком, выдавать за борт всю снасть. На крайнем поплавке задержался, ловко и быстро привязал к верхней тетиве сети, начало тетивы той, что ещё находилась в лодке. На молчаливый вопрос Ларисы пояснил:

– Эти две, «китайки», в связке на глубине поставим, на пелядь. Остальные ближе к берегу рассуем, на булу'са да на щуку. Добро?

– Добро, капитан, – она кивнула и легонько улыбнулась.

В лагерь вернулись часа через два. На волне синего озера, обозначая сети, подпрыгивали четыре белых пенопластовых буйка. А сами сети на шестиметровой глубине затаились: ловись, рыбка!

***

Костер догорел, малиновая россыпь углей подернулась сизым пеплом. Громада полной чистой луны зависла над далекими горами. Блик от неё через все озеро дорожкой серебряной пролёг. В тёмном небе, пробираясь сквозь звёздную чащу, метка космического корабля ползёт. А вон ещё один показался, идёт на попутно пересекающемся курсе. Впечатление такое, что столкнутся сейчас… Не столкнулись, разошлись, лишь на мгновение слившись в одну точку.

Сергей оторвал взгляд от неба, на Ларису посмотрел. Она тоже эту волнующую космическую сцену наблюдала. Видела, как сошлись, чтобы тут же расстаться, две яркие звезды.

Притихла, нахохлилась девочка, лежа на спальнике и щеку ладонью подперев. Внапашку старенькую лётную куртку Сергея накинула, ворот спортивного костюма повыше застегнула: день истёк, ночь родилась, и с озёрного простора потянуло сырой прохладой.

Сети проверили ближе к вечеру: с десяток крупных зеленоватых булусов, столько же карасей золочёных, трёх серебряных широких пеля'док да пару пестрых щучек-травянок вынули из цепких ячеек, и теперь доспевающая уха щекочет ноздри крепким ароматом, дразнит молодой здоровый аппетит.

– Ну что, по маленькой? – Сергей извлёк из рюкзака бутылку армянского коньяка, вопросительно посмотрел на Ларису.

– Подчинённых спаиваете, командир? – спросила та с наигранным заискиванием.

– Приходится, – подыграл и он. – Жизнь теперь такая…

Две алюминиевые кружки глухо стукаются одна о другую, терпкий коньяк обжигает горло.

– Знаешь, Лар, – Сергей отбросил в сторону объеденный карасиный позвонок. – Мы с тобой, наверное, единственные, кто пятизвёздочный коньяк ухой закусывают.

– Коньяк вообще-то ничем не закусывают, разве что фруктами или конфетами, – назидательно пояснила она. – Его согревают ладонями и пьют мелкими глотками из дорогого хрусталя, а отнюдь не из солдатских плошек.

Сергей ещё плеснул из бутылки:

– Давай без гурманства и пуританства… За сегодняшний прекрасный вечер, за ночной улов!

– С огромным удовольствием! – поддержала Лариса.

После ухи пили крепкий чай. Отставив кружку, Сергей поудобнее устроился на расстеленном старом тулупе, опустил голову на волнующе-тугое бедро девушки. Долго молчали: один сосредоточенно покусывая травинку, другая оцепенело глядя на остывающие угли.

– Серёжа, – вдруг медленно произнесла Лариса. – Никогда не спрашивала тебя, но не раз слышала от других: это правда, что твоя бывшая жена – генеральская дочка?

– Правда.

– Красивая?

– Очень. И главное, на тебя сильно похожа: рост, волосы, фигура, и даже чуть-чуть лицо, только глаза отличаются, у Ольги карие, а у тебя темно-серые… Когда ты первый раз вошла в кабину, я, честно говоря, даже оторопел…

– Зря ты мне об этом рассказал, – разочарованно проронила Лариса. – Женщины не любят, когда их сравнивают.

– Это, наверное, из той же оперы, когда вы начинаете люто ненавидеть друг дружку, если приходите куда-либо в одинаковых платьях, так? – иронично поинтересовался он.

– Все верно, уж так мы спроектированы… А что касается похожести меня и Ольги, то я где-то читала, что после расставания с любимой женщиной, мужчина интуитивно стремится найти похожую на нее. Но вряд ли это твой случай, ты просто не можешь забыть жену и поэтому ищешь в каждой новой знакомой ее черты.

– Возможно, возможно… – негромко вымолвил Сергей, потом как-то потерянно добавил. – А забыть ее я действительно не могу, это точно…

– Значит, сильно любил, – тоскливо произнесла Лариса.

– И тут ты права, любил.

Возникла напряженная пауза, но Сергей понимал, что это не был итог разговора. Наконец, Лариса решилась:

– Прости, что надоедаю, но почему вы расстались?

Он язвительно усмехнулся и обронил с сарказмом:

– А я никудышным мужем оказался на поверку…

– Давай без самоуничижения, Серёжа, – негромко, но твёрдо попросила она. – Я тебе не верю, извини.

Он посерьезнел, трудно вздохнул:

– Только не надо ничего придумывать, девочка, будь я таким, каким ты меня себе нарисовала, то не наломал бы в жизни столько дров… И раз уж завёлся такой разговор, то хочу спросить: про генеральскую дочку тебе уже доложили, а про мою эвенкийскую невесту ты еще ничего не слышала?

– Нет, – оторопело вскинулась Лариса.

– Значит, рано или поздно услышишь, в лётном отряде есть свои историки и летописцы, так что сообщат, можешь не сомневаться.

– Ты шутишь, Сережа? – Лариса склонилась, пытаясь в полутьме рассмотреть его лицо.

– Этим не шутят! – жестко отрезал он. – Повторяю, несколько лет назад у меня была невеста и дело шло к свадьбе.

– И почему же она не состоялась? Я не хочу, чтобы между нами была недосказанность.

– Вот и я не хочу, именно из-за этой чертовой недосказанности мы расстались с Ольгой… Не хватало еще тебя потерять.

– Значит, тем более, расскажи! – все настаивала Лариса.

– Не сегодня! – тоном, не терпящим возражения, возразил он. – Узнаешь как-нибудь позже – сейчас не та обстановка… – и добавил, как-то обреченно. – А насчет твоих фантазий относительно меня, так скажу: «Не сотвори себе кумира», это в Библии прописано.

– Нет, нет! – неожиданно горячо возразила Лариса. – Ты просто совсем не знаешь себя!

– Можно подумать, что ты меня знаешь.

– Да, я тебя уже очень хорошо знаю! – её голос зазвучал сокровенными нотками. – С тобой чисто, светло, интересно, такого у меня ещё никогда не было… – она вдруг ощутила какое-то незнакомое волнующее чувство, рожденное глубоко внутри себя. И особое счастье было в том, чтобы произносить заветные слова, выплёскивать из души горячие волны любви. Она с трогательной заботой поудобнее уложила его голову, целомудренно чмокнула в щеку. Сергей прикрыл веки, теснее прижался лицом к её упругой тёплой груди, услышал, как учащенно стучит сердце девушки и вдруг прочёл в себе такую невыразимую прелесть от этого взволнованного стука, от возбуждённого дыхания, от такого искреннего порыва её души, что неожиданно для самого себя почувствовал, как к глазам подступили непрошеные слёзы. А Лариса, словно испугавшись возникшей тишины, снова заговорила, быстро и горячо:

– Ещё недавно весь мир для меня был мрачный, холодный, люди злые, жестокие, грубые… И вдруг ты в капитанском кресле: «Разрешите доложить, командир?» – а у самой ноги ватные. Знаешь, я тебя с первого взгляда полюбила и по сей день нахожусь в таком состоянии, что выходить из него не хочется.

– И что же это за состояние? – деликатно осведомился он.

– Словами не передать, Серёжа, нужно испытать самому… – почему-то грустно пояснила Лариса и вдруг оживилась. – А, впрочем, попробую: помнишь, как-то мы летели в Благовещенск на эшелоне пять семьсот?

– Это когда я тебя из салона полюбоваться восходом позвал? – легонько улыбнулся он.

– Да, – кивнула она. – Оставила я стажерку Циклау'ри в салоне, вошла в кабину и словно в какой-то неведомый мир, окунулась. Пышно и невесомо высятся башни кучёвок. С одного боку они розовые, с другого ослепительно белые и будто живые, дышат, клубятся. Небо лазурно-фиолетовое, пронзительное, такого с земли не увидеть. В золотом ореоле восходит солнце, перепоясанное чёрными кушаками. Помнишь, мы даже сосчитали их?

– Конечно помню, их было пять, это облака так миражили, – подтвердил Сергей. А Лариса, все больше вдохновляясь, продолжала:

– Самолёт мчится в этом прекрасном грозном великолепии. Скорость и какая-то ликующая, невесомая свобода, рождают чувство неистового восторга и счастья… – она неожиданно оборвала свое откровение, словно застыдилась высокопарных слов. Потом спросила. – Я, наверное, туманно объясняю?

– Нет, нет, всё хорошо, я тебя понимаю, родная, продолжай, пожалуйста, – проникновенно попросил Сергей, его глаза задумчиво светились под луной.

– А потом мы подошли к рубежу начала снижения, ты выключил автопилот, отдал штурвал от себя и весь этот нереальный сказочный мир исчез за облаками. Но осталось навсегда ощущение какой-то надмирности, девственной чистоты, свежести, новизны, будто юность вернулась и не было в моей жизни столько грязи, обид, слез, унижений, разочарований… Уж от кого, от кого, а от себя-то никак не ожидала подобных телячьих восторгов, а на ж тебе, даже возраст не помеха! Продолжается заоблачная сказка и чувство блаженства такое, что хочется лететь, лететь и до конца жизни с эшелона не снижаться! – последние слова она произнесла почти торжественно.

– Да ты поэтесса, дорогая стюардесса! – обронил Сергей и усмехнулся своей невольной рифме. – Значит, и ты уже вкусила этой сладкой отравы – неба?

– Моя сладкая отрава, это ты, Серёжа! Ты меня к жизни возродил. Одного понять не могу: как все то, что увидела в тебе я, не смогла рассмотреть Ольга? Может, просто не любила?

– Это – оставь! – жестко отрубил Сергей, но она словно не услышала его.

– Скажи, Серёжа, вот я для тебя – кто?

– Ты? – он помедлил, подыскивая ответ. – Ты – моя стюардесса!

– Ну, стюардесса-то я, скажем, господина Сазонова, генерального директора акционерного общества «Забайкалавиа», – возразила она. – На хлеб он мне дает.

– Что-то плоховато дает, – с невеселой усмешкой буркнул Сергей. – С января жалованья не видели.

– И тем не менее…

– А вот хрен ему, этому Сазонову! – грубо, зло и твёрдо проговорил Сергей, сам не понимая, почему злиться. – Запомни, девочка, ты – моя стюардесса и больше ничья!

Даже в темноте он увидел, как от улыбки просветлело её лицо.

– Почему же тогда сватов не засылаешь? – тон вопроса был шутливый, но Сергей чувствовал, что ответа ждёт серьезного. Он тоже усмехнулся, но усмешка получилась суровой:

– Потому, что очень люблю тебя, Лар…

– Хочешь сказать, что законный брак – могила любви?

– Именно.

– Тогда настала пора задать прямой вопрос: не кажется ли тебе, что наш гражданский брак весьма затянулся? Как у нас все будет дальше, Сергей?

Он нашел её узкую горячую ладонь, приложил к лицу, нежно поцеловал:

– Когда-то я уже отвечал на подобный вопрос, а что из этого вышло – известно…

– Получается, обжегся на молоке, дуй на воду, так?

– Что-то вроде этого… – рассеянно произнёс он и, помедлив, спросил. – Ну, а твоя-то семья от чего распалась?

– Это долгая и банальная история, – тускло обронила Лариса.

– Я готов её послушать.

– Изволь, если хочешь. Только подживи костер, с ним как-то веселее.

Сергей поднялся, сгрёб веткой угли в кучу, они тотчас затеплились. Он положил на них несколько сучьев и первые робкие язычки пламени нехотя облизали хворост. Костер запылал, осветил небольшой круг, а тьма вокруг него сгустилась.

Сергей присел подле Ларисы, оперся спиной об удобно искривленный ствол берёзы. Девушка помолчала, собираясь с мыслями, отсвет костра сполохами освещал её опечаленное лицо. Потом заговорила, напряженно глядя в одну точку:

– До восемнадцати лет я, как цветок в оранжерее росла. Поздняя и единственная дочь – родители души во мне не чаяли, оберегали от всяческих бед и непонятно, правильно ли поступали? Может быть, нужно было пожестче воспитывать… Семья у нас была дружная, все отношение строились на уважении, честности, любви. Потом институт. На третьем курсе познакомилась с Виктором, он на спортфаке учился. И втрескалась студентка Лариса Швецова, что называется, по уши! И было от чего: красив, строен, как молодой Бог, мастер спорта по баскетболу. Год встречались, потом свадьба, а вскоре и госэкзамены. Я распределилась в городскую школу, Виктор остался преподавать в институте. Два года отработала, ушла в декретный отпуск. Родился сын и все, вроде бы, шло хорошо, жили у моих родителей, площадь позволяла. Да только стала я примечать, что мой суженый все чаще поздно домой заявляется. И причины всегда обоснованные: то занимался с отстающей группой, то тренировал сборную института, то еще что-нибудь… Дальше-больше: пить потихоньку начал, взял за привычку ночевать домой не приходить. Я кручусь, как заведенная: ребенок, ясли, школа, дом, магазины… Мама помогает, чем может, папа к тому времени уже умер от рака, а моему спортсмену горя мало – наслаждается жизнью. Постепенно меняться начал, звереть. Слово поперек скажешь, с кулаками набрасывается и зачастую – при сыне, пугал его тем самым. И стала я все чаще задумываться: а в чем, собственно, оно выражается, мое пресловутое женское счастье? В том, что рядом циничный и грубый мужлан? В том, что может швырнуть в лицо свои грязные носки или трусы – стирай! В том, что приползает пьянее грязи и еще требует ублажать ночами? Но утешала себя: это должно пройти, надо только потерпеть. И терпела из последних сил еще очень долго. Все о сыне думала, не о себе. Ленька подрастал, видел эти пьяные дебоши, и что самое страшное – стал бояться отца. А потом – итог. Приходят как-то раз ко мне возмущенные студентки-спортсменки из общежития и требуют: или я забираю пьяного вдрызг муженька, заснувшего в их комнате с какой-то там баскетболисткой, или они идут в деканат. И решила я, такое уже не прощается. Выгнала!

– Где он теперь-то? – мрачно спросил Сергей, когда молчание сделалось невыносимым.

– Родители в Улан-Удэ забрали. Спился, деградировал окончательно. Где только не работал, отовсюду прогнали. И мне его больше не жалко. Столько сил положила, столько слез пролила. Лечила от запоев, в долги влезала такие, что моей и маминой зарплаты едва на хлеб хватало, а все – прахом… – она зябко передернула плечами, долго смотрела в сторону озера, где расходившийся к полуночи ветер гнал на берег шипящие волны, снова заговорила. – Понимала, что не все такие как мой, но на мужиков обозлилась безумно. Решила твердо: всё, на этом карьера жены закончена! И, наверное, так бы и жила с зимой в сердце, если бы не появился ты, Сергей Романов… И именно ты должен принять решение. Я свое давно приняла: люблю тебя и пойду, куда позовешь. Так что думай, командир, да не особо затягивай. Лёнька мой все старше становится, а со взрослыми детьми ладить трудно. Ну, а если… – она внезапно осеклась.

– Что, если? – настороженно уточнил он.

– Если ты просто решил поразвлечься и потом бросить меня, то лучше уйди. Я не обсе'вок в поле и должна как-то устраивать свою жизнь. А возьмешь в жены, не пожалеешь, сам знаешь, за одного битого двух небитых дают…

Она напряженно ждала ответа, но, ничего не говоря, Сергей вдруг порывисто и властно привлек ее к себе, и они слились в неистовом обжигающем поцелуе. Неизвестно, сколько бы он длился, но Лариса вдруг отстранилась, резким движением, как разорвала, расстегнула молнию «олимпийки», обнажила пылающую страстью прекрасную грудь, обхватила Сергея горячими влекущими руками. И не в силах больше противиться взаимному чувству, они, не размыкая объятий, повалились наземь…

Глава 6

Подходя к своему самолету, стоявшему на перроне Иркутского аэропорта, Сергей увидел, как к нему подкатил юркий коричневый «Пазик» и выскочивший из него грузчик стал сноровисто выгружать на асфальт плоские объемистые чемоданы, сплошь усеянные яркими наклейками.

– Ну, Валера, иностранцев сегодня повезем, – сказал Сергей.

Валерий Теплов, худенький высокий паренек, недавний выпускник летного училища, назначенный в экипаж Сергея вторым пилотом, по-гусиному вытянул шею, всмотрелся. Его глаза загорелись любопытством – не каждый день приходится перевозить иностранцев пилотам местных авиалиний.

– Откуда знаете, командир?

– Оттуда, – кивнул на автобус Сергей. – Видел ты хоть раз, чтобы твоему соотечественнику чемоданы прямо под люк подвозили?

– Не понял? – подвижное лицо второго пилота изобразило недоумение.

– Чего тут непонятного… – Сергей невесело усмехнулся. – Нашего российского горемыку-пассажира доставляют на «скотовозе» и чемоданчик свой на маломагистральных рейсах он грузит сам.

В это время из автобуса стали выходить люди. Первой сошла полная темноволосая женщина средних лет в синей аэрофлотовской униформе, на лацкане ее пиджака висела визитка работника отдела авиаперевозок. За ней спустился коренастый парень в джинсах и сетчатой тенниске, вслед за ним пожилой седовласый мужчина среднего телосложения, с аккуратной седой бородкой и усами, одетый посолиднее. Сергею бросилось в глаза, что оба они были покрыты каким-то странным, ярко-красным загаром.

Завидев приближающихся пилотов, сопровождающая расправила свернутые трубкой бумаги.

– Иди, принимай, – подтолкнул Сергей второго пилота. Расписываясь в ведомости, тот не преминул поинтересоваться:

– Что за народ?

– Американцы, – коротко пояснила женщина и отошла.

Услышав, что разговор идет о них, иностранцы обернулись и почти в голос поприветствовали по-русски:

– Здравствуйте.

– Доброе утро, – Сергей и Валерий поочередно пожали им руки. Пожилой, присмотревшись к пилотам, сказал:

– Мы весьма рады познакомиться с вами. Меня зову Алекс Рассухин, а это мой сын Бретт, – он указал на парня, который, храня на лице флегматичное выражение, неторопливо мял зубами жевательную резинку. – Мы прилетели из Америки, наш дом в городе Спаркс, штат Невада.

Улыбаясь, Сергей вслушивался в речь американца. Его русский был неплохим, только произносимые фразы звучала излишне твердо и как-то по-словарному.

– Мы тоже рады познакомиться, меня зовут Сергей, я командир корабля, а это – мой экипаж, – он по порядку представил свою команду, собравшуюся под центропланом самолета. – Второй пилот Валерий, бортинженер Игорь, стюардесса Наташа.

– О-о-о, бьютифулл! – закивал Алекс и тут же поправился. – Я хотел говорить: это великолепно, молодой кэптейн, молодой экипаж… Когда мы летели из Кэбэровск на «Туполефф», там тоже был весьма молодой экипаж.

– Неплохо говорите по-русски, – счел необходимым похвалить Сергей.

– Это немудрено, ведь Россия – родина наших предков.

– Вот даже как! – удивился Сергей, а словоохотливый американец продолжал:

– Скажите, кэптейн, вам знаком город Горноозерск?

– Еще бы! Мы ведь в нем живем.

– О-о-о, протянул Алекс, еще более заинтересованно всматриваясь в лица пилотов. – А ведь цель нашего длинного путешествия именно Горноозерск.

– Вы хотели сказать – длительного, – поправил Сергей, и, чуть поколебавшись, уточнил. – И чем это наш провинциальный городишко вас так заинтересовал, если не секрет?

– О, нет, нет! – горячо зажестикулировал Алекс. – Никакой секрет нет, но если рассказать, то нужно брать много время… Речь идет о нашей большой русской семье.

– Его, думаю, у нас будет предостаточно, – Сергей повел вокруг рукой: на обширную парковочную площадь, на территорию аэровокзала, на взлетно-посадочную полосу огромными белёсыми языками наползал с Ангары плотный приземный туман. Этим объяснялось то, что до сих пор не привезли основную массу пассажиров, летящих до Горноозерска. С американцами явно поторопились, вылет, судя по всему, задерживался. Свистящий звук турбин Як-сорокового, ушедшего на второй круг, подтвердил догадку Сергея. Он глянул на второго пилота:

– А ну-ка, Валера, послушай метеоканал.

– Понял! – тот исчез в кабине, вскоре вернулся и доложил. – Командир, видимость на полосе нулевая, кажется приехали…

– Я это понял, когда услышал, как «Ячок» на запасной потянул, – досадливо проговорил Сергей. Глядя на его озабоченное лицо, Алекс предупредительно и участливо спросил:

– Есть проблемы, кэптейн?

– К сожалению, да, – пояснил тот. – Сильный туман, вылет будет задерживаться.

– Это некстати, – огорчился американец. – Виза всего на три дней, а дел слишками много…

– Ничего не поделаешь, – с сожалеющей улыбкой развел руками пилот и шутя добавил. – Самолетом нас управлять научили, а погодой – увы… Зато теперь есть время послушать вашу семейную сагу, прошу на борт, – он сделал приглашающий жест.

В салоне расселись на первых рядах кресел. Алекс несколько минут собирался с мыслями, наконец, заговорил и экипаж услышал невеселую историю, рассказанную ровным бесстрастным голосом, а своим документальным содержанием весьма напоминающее сухую публицистическую статью.

Дед мистера Рассухина по материнской линии, Андрей Дадукалов, был уроженцем Воронежской губернии. Получив высшее образование в ветеринарном институте, он прошел путь от рядового служащего до заведующего лабораторией. Много работал над выведением новых вакцин против чумы животных, принимал непосредственное участие в борьбе с эпидемиями, как на территории России, так и за рубежом, куда его направляло царское правительство. Много лет он прожил в Северном Китае и в Монголии.

В свое время доктор Дадукалов женился на дочери русского полковника, Надежде По'лодовой, в семье родились две девочки: Алла и Галина. Мать мистера Рассухина – Алла. Случилось так, что обе дочери Дадукаловых были отправлены родителями на учебу в Америку, где впоследствии обзавелись семьями и остались там жить. Через несколько лет после революции в России Дадукалов, проживающий в то время в Китае, по просьбе Советского правительства вернулся на родину и приступил к прежней работе. Но вскоре был арестован без предъявления каких-либо обвинений. Больше жена его не видела. Она сделала множество запросов в различные советские инстанции, но ответа не получила. И лишь много месяцев спустя, после ареста мужа, ей передали записку, написанную его рукой. Дадукалов сообщал, что тяжело болен, что шансов выжить никаких, в конце записки прощался с семьей и излагал жене свою последнюю волю: любыми путями добиться разрешения на выезд в Америку. Не скоро, но такое разрешение все же было получено, и мать воссоединилась с дочерьми.

Умирая, дочь Дадукалова, Алла, завещала сыну Алексу: как только появится возможность, поехать в Россию и попытаться отыскать хоть какие-то следы ее отца, узнать, что с ним произошло после ареста, в чем его обвиняли, где и когда он закончил свой жизненный путь? А если удастся найти его могилу, то привезти с нее в Америку горсть русской земли.

Сейчас в России перестройка, «железный занавес» поднят и такая возможность появилась. И вот отец и сын, русские американцы, наконец-то на земле, где когда-то жил и трудился их дед и прадед.

Алекс закончил свое повествование, некоторое время в салоне самолета висела гнетущая тишина. Разрушил ее Валерий Теплов:

– А имеет ли все это смысл? Что было, то прошло… Искать следы человека, которого вы и в глаза не видели. Для чего? – и осекся, заметив, как перестал жевать и недоуменно воззрился на него синими глазами флегматичный Бретт, как отчужденно замкнулось подвижное лицо Алекса. Ответ Рассухина-старшего заставил второго пилота густо покраснеть:

– Для того, сэр, чтобы помнить его, любить его, гордиться им!

Неловкую ситуацию разрядил Сергей. Посмотрев в иллюминатор, он повернулся к своим:

– Давайте готовиться, ребята, туман, вроде, рассеивается.

Пассажиров привезли минут через пятнадцать. Сергей, раскрыв перед гостями из-за океана дверь в пилотскую кабину, глянул на них с улыбкой:

– Я бы хотел пригласить вас в кабину экипажа.

На что Бретт воскликнул обрадованно:

– Вы есть очень добры, кэптейн, спасибо за приглашение!

На высоте пять тысяч семьсот метров Сергей включил автопилот и повернулся к сидевшему на свободном месте штурмана Алексу:

– Как себя чувствуете?

– О, кей, о, кей! – жизнерадостно жестикулируя, воскликнул американец.

– О, кей! – подтвердил и Бретт, устроившийся в кресле бортрадиста, которого, как и штурмана, не было в составе экипажа Сергея. Пилот первого класса, он имел допуск к полетам без этих специалистов.

– Байкал! – Сергей показал пальцем вниз. Отец и сын тотчас приникли к иллюминаторам.

Перламутровая гладь огромного озера-моря, окантованная уже начинающими одеваться в осенний багрянец таежным горами, застыла под самолетом. Воздух сентября был настолько прозрачен, что перед белопенным бурунным треугольником-следом была отчетливо видна черная точка катера.

– Кэптейн, снимать можно? – Бретт просительно смотрел на Сергея.

– Да, – разрешающе кивнул тот, и молодой американец проворно извлек из сумки небольшую кинокамеру «Со'ни». Торопясь, пока лайнер находился над Байкалом, поднес ее к иллюминатору. Отсняв наземный пейзаж, он, с молчаливого согласия командира, повел глазком объектива по кабине, при этом что-то наговаривал во встроенный микрофон, видимо, комментировал полет. Через несколько минут он поманил пальцем Сергея, повернул к нему откидной экран кинокамеры. Тот глянул, увидел самого себя, сидящим за штурвалом, искренне подивился – с таким он еще не сталкивался, съемочная аппаратура подобного типа только-только начинала появляться в России. Внезапная мысль вдруг озарила Сергея. Отстегнув привязанные ремни, он выбрался из кресла, жестом пригласил старшего Рассухина занять командирское место. Тот изумился, но, подавив секундное замешательство, удобно устроился на сидении, положил руки на подлокотники и крепко ухватился за штурвал. Самолет тотчас же стал плавно крениться. Сам того не замечая, американец нажал левой ладонью на клавишу, встроенную в рукоятку штурвала и выключил автопилот. Валерий, внимательно следивший за действиями Алекса, молниеносно выровнял корабль. Бретт навел кинокамеру на отца, сидящего за штурвалом русского самолета.

Думали о подобном гости из далёкой страны, отправляясь на родину своего деда и прадеда? Вряд ли…

– Посматривай! – Сергей глянул на Валерия. – Пусть немного покрутит.

– Понял, командир, – кивнул тот. А Алекс, каким-то непостижимым чутьем, каким-то волевым импульсом, удерживал тяжелый воздушный корабль в горизонтальном полёте, пилотировал упоенно, сосредоточенно, словно только тем и занимался всю свою жизнь, что летал. Какое-то время курс не изменялся ни на градус, и высота почти не «гуляла». Потом самолёт попал в струйное течение воздуха, его затрясло, накренило и новоиспеченный пилот-американец «растерял» всё: и курс, и высоту. Тогда Валерий взял управление на себя, отстабилизировал машину крошечными электрическими рулями-три'ммерами и вновь привёл в действие автопилот. Долго ещё сидел пожилой американец в командирском кресле, озирая с высоты полёта необъятные просторы желтеющей русской тайги.

Сергей занял свое место перед снижением с эшелона. Пролетая над Беклемишевским озером, повернулся к Алексу:

– Моё хобби – рыбалка. Люблю проводить отдых у озера, – он сделал руками характерный жест, словно размахнулся спиннингом.

– И мы проводим отпуск у озера Пирамид в Неваде. Я тоже рыбак, – улыбчиво пояснил американец.

Прощаясь после посадки, обнялись, как старые приятели. Бретт несколько раз щелкнул затвором «Полароида», раздал снимки Сергею и его ребятам. Алекс, тем временем, рылся в одном из своих огромных чемоданов. Достал яркие летние кепи с длинными, по-американски, козырьками, с символикой штата Невада, подарил каждому. Рассухин-старший и Сергей обменялись адресами – об этом по каким-то своим резонам попросил Алекс.

– Пишите, буду ждать, – сказал Сергей и пожал сильную ладонь русского американца. – Желаю удачи в ваших поисках.

– Спасибо, кэптейн, – тепло улыбнулся тот.

Сергей и подумать не мог, во что перерастет это неожиданное знакомство. Всё было еще впереди, всё еще только начиналось…

Глава 7

В конце октября над Становым нагорьем завис и распростёр крылья свирепых ледяных ветров могучий циклон с севера. Низкие мутные облака зацепились за таёжные горы и разрешились обильными снегопадами. Роскошным белым ковром щедро покрыло землю Забайкалья. На третий день поутру, сквозь редеющие космы туч проалела солнечная пряжа, засинело умытое пургой небо. Ударил мороз, запари'ли по лесным ключам и рекам голубые наледи, радужно засверкал иней на зелёных соснах и чёрных лиственницах. Пришла зима-матушка, встречайте, люди!

У Сергея начало зимы всегда ассоциировалась с тусклым блеском вороненого винтовочного ствола, с заливистым лаем собаки, летящей в азартном потя'ге по следу, с бешеным стуком сердца, заходящегося от погони, с ледяным хвойным воздухом, обжигающим горло, с молниеносным импульсом пушистого собольего тела, с победным раскатистым грохотом меткого выстрела, срывающего с деревьев морозный куржак, с мирным дымком над занесённом снегом зимовейком, притулившимся к скалистому утёсу, с простым, древним и мужественным трудом таежников-предков.

На городских улицах праздник. Ликует детвора, кидается снежками, лепит снежных баб, оседлав санки, лихо скатывается с крутых горок. Взрослые тоже не отстают: первый снег на выходные дни пришелся и поэтому множество людей на свежем воздухе. Любят забайкальцы блестящее и звонкое начало зимы.

Сергей с раннего утра тоже возился в гараже, багажник на машину устанавливал, а на него две пары лыж: свои, новенькие финские пластиковые бегунки, «Ка'рху», и попроще, деревянные, для Ларисы. Рюкзак со снедью в кабину поставил, торопливо сел за руль, включил зажигание.

Он проехал полгорода и всё сдерживал себя от скорости, хотя уже порядком опаздывал: на дорогах снежный накат, и кое-где по перекрёсткам легковушки па'рами расставлены. У кого лобовой удар, у кого боковой, а кто-то впереди едущему соседу по движению носом в корму въехал. На шофёрском жаргоне это зовётся «поцелуй Чани'ты».

Лариса у подъезда своего дома стояла и уже основательно иззябла в это морозное весёлое искристое утро, хотя тепло оснащена с головы до пят: шерстяная белая спортивная шапочка с мохнатым шариком-бомбоном на макушке, коричневая теплая куртка, синие просторные лыжные брюки, простеганные квадратами, складчато заправленные в белые фасонистые сапожки с роскошным, богато вывернутым мехом по обводам коротких голенищ. И стройнит, и красит и без того пригожую Ларису её первозимний наряд. Что тут скажешь, умеет под любой сезон нарядиться, знает в этом вкус и толк летающая дива.

Сергей подъехал, выключил мотор и загляделся: ну ни дать, ни взять – чемпионка Зимних Олимпийских Игр стоит перед ним.

– А я уже думала – не приедешь, – Лариса захлопнула дверь, сняла вязанные рукавички, подышала на замерзшие пальцы. – Случилось что-то, командир?

– Извини, дорогая, за опоздание, я просто гнать не хотел, – объяснил он. – Снежный накат, машину водит туда-сюда, поперёк дороги ставит.

Сергей приник к её холодным губам, но привычно-долгий поцелуй не получился, Лариса испуганно отстранилась:

– С ума сошел, Серёжка! Соседи уже полчаса из окон пеленгуют, всё ждут, кто за мной приедет?

– Чихать я на них хотел, – пренебрежительно бросил он. – И тебе пора уже прекращать комплексовать, не девочка-восьмиклассница, слава Богу!

– Да оно-то так, а все же… Здесь я родилась, в этот подъезд меня муж на руках в свадебном платье вносил…

– Но ведь все видели, как из этого же подъезда он с чемоданчиком вскорости ушел и не вернулся.

– Видеть-то видели… – она чуть нахмурилась. – А я не хочу, чтобы обо мне лишние разговоры ходили.

– Перестань, Лариска, – кисло поморщился Сергей. – На каждый роток не накинешь платок! Лишь бы мать ничего не говорила.

– Мама знает, что я разборчива в знакомствах, – твёрдо сказала она. – А вот был бы жив папа…

– Зачем говорить о том, чего никогда не вернёшь… – грубовато бросил Сергей. Спохватившись, примирительно положил ладонь на её, туго обтянутое брюками, бедро. – Прости, это было не здорово…

– Ничего, – её тонкие чувственные ноздри дрогнули. – Так мы поедем, наконец, или будем мозолить глаза праздному люду?

– Не спеши… – Сергей собирался с мыслями. – Ехал к тебе и все думал: почему бы нам Леньку с собой не взять?

Её глаза удивлённо расширились.

– Ты это серьезно?

– Вполне, – выдержал он её пристальный взгляд.

Лариса призадумалась:

– Помнишь, у Экзюпери: «Мы всегда в ответе за тех, кого приручили…»

– Помню! И что?

– А то, что Лёня не кукла, а ребенок… Ему пошел пятый год, а это самый привязчивый возраст, особенно у мальчишек, которые растут без отца. Ты, надеюсь, понимаешь, что, близко знакомясь с моим сыном, невольно берёшь на себя определённую ответственность, обязательство даже.

– Конечно понимаю.

– А представляешь, что будет, если ты исчезнешь. Что я ему скажу?

– Но я не собираюсь никуда исчезать, – спокойно объяснил он. – Так что иди за Ленькой, одевай его потеплее, да пусть санки не забудет. Я в урочище Чистый ключ хорошее место знаю: склон там пологий, скат длинный, как раз для него. Мы ему трассу лыжами проложим, пусть катается.

Её глаза вдруг оживлённо заблестели:

– Знаешь, а ведь он целое утро просился со мной, а когда уходила, заплакал.

– Ну вот, видишь! – победно засмеялся Сергей. – Значит, я правильно рассуждаю. И не надо ничего усложнять: парень проведёт день в лесу, только и всего.

Она глубоко и решительно вздохнула, взялась за ручку дверцы, ещё раз испытующе глянула на Сергея:

– Ну, смотри, командир…

***

Ближе к вечеру накатались до изнеможения, в последний раз кое-как забрались на гору, построились в ряд.

– Раз, два, три! – Сергей взмахнул рукой. – Поехали!

С гиканьем и визгом, взметая снег, скатились вниз, к машине. Немного поостыв, принялась таскать дрова. Больше всех старался Ленька, глазастый крепыш с красными от мороза щеками. Развели костер, подвесили на таган котелок, набитый снегом. Через пару минут снег исчез, а воды оказалось с вершок.

– Вот так-так! – изумилась Лариса. – А я думала…

– Гусь тоже думал, да в такой же котел угодил, – засмеялся Сергей. – А ну, давайте-ка еще снега!

Дружно накатали с десяток колобов, воды в котелке прибавилось. Ленька все подбрасывал и подбрасывал дрова в шипящее жаркое пламя. Весь перемазался в саже. Костровой! Мать прихватила его, обжала платком красный нос:

– Поднажми-ка, сын!

Мальчишка шумно высморкался.

– Леонид, а снегом умываться слабо?

– Не-а, дядя Сележа! – задорно прокартавил пацаненок.

–Тогда делай, как я! – Сергей захватил снег ладонью, обтер разгоряченное лицо. Ленька все повторил в точности.

– Ой, не простыл бы он, – забеспокоилась Лариса.

– Ничего не случится, пусть закаляется. Солдатом станешь, Леонид, снегом и мыться будешь, и из него же суп варить, – Сергей кинул щепоть заварки в забурливший, наконец-то, котелок, размешал веточкой и снял с огня.

Чай пили долго, блаженствуя в круге тепла, прогретого костром. Солнце просе'ло за далекую синюю сопку, а лысая белая луна выплыла в темнеющее небо. Сергей завел машину, помог Ларисе прибраться у костра. Тронулись домой с первыми звездами. Лёнька в тепле засопел на заднем сидении, а потом и вовсе набок повалился.

– Сморило парня, – обернулся на ходу Сергей. – Ты ему хоть рюкзак, что-ли, подсунь под голову, пусть спит, ехать еще целый час.

Лариса благодарно взглянула на него, повернулась к сыну и заботливо уложила его головенку на грубый брезент походного мешка.

***

«Здравствуй, дорогой Сергей Романов! Как твои дела? Надеюсь, что у тебя все хорошо, чего нельзя сказать обо мне. Дело в том, что после моего и Бретта приезда в Горноозерск нас встретила девушка по имени Катя. Она сотрудница регионального краеведческого музея и ей было велено ее патроном заняться нами. На наше несчастье в субботу и в воскресенье музей почему-то не работал, и мы с сыном не смогли ознакомиться с имеющимися там кое-какими документами, касающимися доктора Дадукалова.

Итак, Катя доставила нас в гостиницу «Даурия», помогла устроиться и уехала, как она сказала, собирать картофель на собственном земельном участке за городом. Мы с Бреттом были предоставлены сами себе и отправились на прогулку по вашему прекрасному городу. Он нам понравился, этот небольшой провинциальный центр: много зелени, правда, уже увядающей, старинных построек, масса красивых, неплохо одетых людей, но только почему-то мало улыбок на их лицах – все слишком серьезные, озабоченные. Я постоянно ловил себя на мысли, что хожу с сыном по тем же улицам и скверам, где когда-то ступали ноги нашего незабвенного деда.

В воскресенье нас посетила Катя и пригласила к себе домой. Мы провели незабываемый вечер в кругу ее семьи. Был хороший стол. Много чисто русских, крепких напитков, знаменитые сибирские пельмени, а главное – большой интересный разговор о нашем дедушке. Оказывается, что именно Кате было поручено собрать по нашей просьбе все данные о докторе Дадукалове. Она это сделала, насколько смогла и предоставила нам документы. К сожалению, они не оказались более объемными, чем те, которыми располагаем мы. И это печально, потому что мы проделали такой большой путь, в общем-то, безрезультатно. Не узнали главного: как, где и когда закончил свой жизненный путь наш предок? Воля его дочери, моей матери, осталась невыполненной. Но, как говорят у вас в России, нет худа без добра! Мы побывали на русской земле, познакомились со многими прекрасными людьми, а это немало!

В понедельник мы все же посетили музей. Действительно, небольшой стенд в нем посвящен нашему дорогому дедушке. Есть также несколько писем, написанных его рукой, отчетов о проделанной работе в области выведения новых видов вакцин для животных. Это отрадно, что про него помнят в Забайкалье. Досадно лишь то, что период, отраженный на музейном стенде, слишком короток и составляет всего несколько лет его жизнедеятельности на руководящих должностях в Горноозерской экспериментальной ветеринарной лаборатории.

В понедельник вечером мы полетели в Иркутск, чтобы оттуда перелететь в Хабаровск, а из него, уже на американском самолете, в Анкоридж. Кстати, в Иркутск мы снова летели на «Антонов-24» и я спросил у кептейна, можно ли мне поуправлять самолетом, так как имею тридцатиминутную практику под руководством опытного инструктора. Но он не понял моей шутливой просьбы и строго сказал: «Нет!» Вот так и закончилась моя «карьера пилота».

А теперь о главном, дорогой Сергей: историю моего деда А. А. Дадукалова ты в общих чертах уже знаешь. У меня есть просьба: не смог бы ты помочь моей семье установить данные о его кончине, месте захоронения, причине ареста, об обвинении, которое ему было предъявлено. Хотелось бы также узнать, кто его оклеветал, если это вообще имело место. Нас интересует абсолютно все, что связанно с его жизнью после ареста. Если хотя бы на некоторые из этих вопросов я и моя семья сможем получить ответы, то будем очень признательны тебе, Сергей.

Кладу в эту небольшую бандероль подборку журналов и буклетов, касающихся в основном авиации, а также набор фотоснимком, сделанных мною на воздушном шоу американской военной авиации в нашем штате в прошлом году. Думаю, тебе будет интересно посмотреть, как специалисту. Одна из фотографий, как видишь, сделана во время пикника на побережье озера Пирамид. На снимке наш джип, за рулем – я, а та женщина, что тянет машину за трос, моя жена Вирджиния. Но ее попытки безуспешны – песок берегов озера Пирамид – коварен. Не стоило мне подъезжать так близко к воде, теперь «Додж» сидит на обеих мостах и придется мне браться за лопату.

До свидания, Сергей. Я и мои близкие с нетерпением будем ждать от тебя вестей. Может быть, тебе, аборигену Забайкалья, удастся разузнать что-либо о докторе Дадукалове. А если нет, то все равно пиши, я надеюсь, что наше знакомство будет успешно развиваться.

С уважением, Алекс Рассухин».

Невада, Спаркс.

26 октября, 1993 года.

Прочитав письмо, присланное из далекого американского штата, Сергей долго рассматривал фотографию, которую так подробно описал Алекс: на фоне огромного ярко-синего озера, возле самого уреза воды, застрял в рыхлом песке большой красный джип. На ложеме'нте над его квадратной кабиной днищем вверх принайтовлена белая, судя по всему, деревянная лодка. Моложавая загорелая женщина в спортивном костюме, задорно смеясь, тянет за канат, привязанный к бамперу автомобиля. За рулем весело хохочет бородатый Алекс Рассухин, русский американец.

Валерий Теплов, второй пилот, долго вглядывался в снимок, еще дольше читал письмо. Задумчиво усмехнулся:

– Да-а-а, история! Картошечку, значит, Катюша поехала собирать… Эх, Русь-матушка с ее ненавязчивым сервисом! Американцы полшарика облетели, а в итоге: фига с маком! Неужели не могла по архивам покопаться, с людьми встретиться, кто знал старика, – он посмотрел на командира, сосредоточенно пилотирующего корабль. – Ну, а вы-то, Сергей Александрович, с чего начинать думаете?

– Пока не знаю… – пожал тот плечами. – Но начинать все равно надо, просят ведь помочь люди.

Теплов долго о чем-то сосредоточенно думал, потом снова повернулся к командиру:

–А если моего отца к делу попробовать привлечь?

– Х-м… А почему бы и нет, он же у тебя, вроде, в МВД работает?

– Да, начальником областного ОВИРа⁴.

– Напомни его звание?

– Полковник.

– Не сла'бо! – с заметным удивлением сказал Сергей. – Начальник ОВИРа, это знаешь… А как ты ему все преподнесешь?

– Это моя проблема.

Какое-то время летчики молчали. Как бы подытоживая свою мысль, первым заговорил Валерий:

– Отец, мужик сговорчивый, только со временем у него постоянный напряг. Ну да ничего, ради такого дела выкроит энное количество часов. Как-никак российско-американские отношения на карту поставлены, – с деланной важностью изрек Валерий и сам же рассмеялся. Сергей смерил его изучающим взглядом:

– Не свистишь, точно спросишь? А то я буду какие-то другие каналы искать.

– Ну, сказал же… – чуть обиженно буркнул второй пилот.

– Ну, добро, раз так, – извиняющимся тоном проговорил Сергей. На этом разговор закончился. А буквально через два-три дня Валерий прикатил к Сергею на своем, видавшем виды «Жигуленке», влетел, запыхавшись, в квартиру:

– Едем, командир! Как говорил великий комбинатор Остап Бендер – лед тронулся, господа присяжные заседатели…

Звание полковник почему-то всегда ассоциировалось у Сергея с образом семипудового дяди под два метра ростом, пышущего здоровьем и силушкой. Это представление было вынесено из армии: подполковники и полковники из спецназа ВДВ в основном такие и были – здоровенные мускулистые молодые еще мужики, умеющие ударом кулака вдребезги развалить стопу из пяти кирпичей или подтянуться на одной руке раз с десяток.

Сейчас же навстречу Сергею и Валерию поднялся из-за стола пожилой мелкорослый человек с седой, основательно полысевшей головой. На его худощавом обыкновенном лице печать усталости, усталостью же светились и темные, глубоко посаженные глаза.

– Вот, папа, – Валерий кивнул на Сергея, – это мой командир, познакомься.

–Анатолий Петрович, – негромко проговорил человек в форме милицейского полковника. Называя себя, Сергей пожал протянутую Тепловым-старшим руку.

– Присаживайтесь, – офицер сделал приглашающий жест. И пока летчики устраивались в кожаных креслах его, несуразно-огромного и, наверное, от этого неуютного кабинета, выжидательно стоял у стола.

– Значит так, Сергей Александрович, – он цепким взглядом прошелся по пилоту, – историю с вашими американцами пересказывать не надо, я ее знаю со слов сына… Времени у меня в обрез, совещание через десять минут, поэтому буду краток: сейчас вам нужно пойти в областное Управление внутренних дел и найти там майора Жеребцова Геннадия Ивановича. Он в курсе и обещал помочь. Тем более, что долго проработал в нашем ведомственном архиве и знает с какого боку лучше приступать к делу. Ступайте, ребята, Жеребцов ждет, а дежурному по Управлению я сейчас позвоню, чтобы вас пропустил.

– Спасибо, товарищ полковник, – Сергей пружинисто встал.

– Спасибо говорить будете, когда появятся хоть какие-то результаты.

Майор милиции Жеребцов был моложавым мужчиной лет сорока пяти. Светлые большие глаза за толстыми стеклами очков с интересом следили за Сергеем. Коротко и компактно тот изложил суть дела.

– Так, так, – майор крепко потер ладонью острый подбородок, едва приметная улыбка тронула тонкие губы. – Вот уже и на заграницу начинаем работать… Что ж, поиск предков – дело святое, попробуем чем-нибудь помочь.

– Вся надежда на вас, Геннадий Иванович, – поддакнул Валерий. – У отца со свободным временем полный завал.

– Да, я в курсе, – кивнул Жеребцов. – ОВИР сейчас работает, как никогда: все словно с ума посходили, за кордон тысячами и едут, и летят, – он сделал паузу. – Давайте-ка начнем вот с чего: напишите заявления на имя начальника областного УВД, генерал-майора Шишкина. Это первое. Второе: кратенько изложите все, что известно о Дадукалове, это поможет как-то сориентироваться. Все ясно, друзья-летчики? – Жеребцов хорошо и открыто улыбнулся и от этого его озабоченное, чуть замкнутое лицо, просветлело.

– Ясно, как Божий день, товарищ майор! – ответил Валерий Теплов.

Глава 8

Звонок дребезжал в тесном коридорчике несмолкаемой трелью. Сергей едва расслышал его сквозь журчание льющейся из ситечка душа воды. Наскоро промокнувшись полотенцем, кое-как напялил на мокрое тело длинный халат, чертыхаясь, зашлепал босыми ногами по линолеуму к двери.

– Кто там?

–Почтальон! – ответил простуженный женский голос. Помня о криминальной ситуации в городе, Сергей отступил на всякий случай в сторону, сжал кулак правой руки, левой повернул замок, потянул дверь на себя и, прикрываясь ею как щитом, осторожно выглянул. На лестничной площадке стояла немолодая, маленького роста женщина с сердитым лицом.

– Романов Сергей Александрович?

– Он самый, здравствуйте.

– Вам заказное с уведомлением, распишитесь вот здесь, – она ткнула приготовленной заранее авторучкой в то место на бланке, где нужно было расписаться. Сергей торопливо черкнул.

– Это что, я вас прямо из ванны выдернула? – почтальонша смерила его сочувствующим взглядом.

– Да. Вы уж извините, что заставил ждать.

– Ничего, наша работа такая: то из ванны вытаскивать, то с унитаза снимать… До свидания.

– Всего доброго.

Сергей закрыл дверь и прямо в коридоре принялся рассматривать конверт с отпечатанным на пишущей машинке адресом, заинтересованно почесал мокрый затылок. Письмо было из Управления внутренних дел Центрального района. Значит, что-то о Дадукалове! Нашелся, а главное быстро. Искала ведь не какая-то там Катя-краевед, а МВД!

Сергей уселся в единственное в холостяцкой квартире старенькое кресло, неторопливо распечатал конверт, вытряхнул бланк со штампом областной прокуратуры в левом углу, начал читать текст и тотчас же невольно встал:

«Тов. Романов С. А., на Ваше заявление направляется справка с имеющимися данными на Дадукалова Андрея Александровича, осужденного Коллегией ОГПУ 21-го августа 1934 года к исключительной мере наказания, расстрелу.

Дело в отношении Дадукалова А. А., 1875 года рождения, уроженца села Вейтелевка Воронежской губернии, до ареста работавшего заведующим бактериологической лабораторией при институте экспериментальной ветеринарии в г. Москве, признанного виновным в том, что является участником контрреволюционной шпионской организации, связанной с японскими разведывательными органами, и занимавшегося вредительством в области животноводства, в связи с чем приговоренного к расстрелу, с заменой заключением в ИТЛ строгого режима сроком на десять лет (ст. ст. 58—4, 58—6, 58—7 УК РСФСР)

4-го января 1957 года уголовное дело пересмотрено трибуналом Забайкальского военного округа в порядке надзора. Постановление Коллегии ОГПУ от 21-го августа 1934 года отменено, и дело в отношении Дадукалова А. А. прекращено за отсутствием состава преступления. Гр-н Дадукалов А. А. реабилитирован.

Председатель военного суда ЗабВО

полковник юстиции Савин П. Е.

Прокурор отдела по надзору за исполнением

законов о федеральной безопасности,

юрист 1-го класса Фадеев М. И.»

Ошарашенный прочитанным, Сергей заходил по комнате, снова и снова перечитывая страшное содержание документа. В висках часто-часто запульсировало: вот, значит, как сложилась судьба доктора Дадукалова. Для семейства Рассухиных это будет ударом. Как это там сказал Алекс: «Мой дед был выдающимся патриотом России!» Но именно выдающихся-то патриотов и ставили ОГПУшники к стенке первыми! Впрочем, Дадукалову смертный приговор заменили десятью годами каторги, сжалились! А что, если он не умер, когда заболел в лагере и, отбыв свой срок полностью, вышел на свободу? Тогда почему не дал знать об этом в Америку?

Сергей горько усмехнулся про себя: «О чем это ты, парень?! Написать в Штаты в тридцатые годы политического мракобесия означало добавить себе еще десятку к уже отбытому за решеткой. Да и вышел ли Дадукалов из лагерей живым? Сомнительно… Человек в годах, интеллигент, непривычный к тяжелому физическому труду, не смог бы отбыть столь длительный срок. Да-а, дела… Так, а что там еще в конверте?»

«Сергей Александрович! Это пока все, что мне удалось отыскать по А. А. Дадукалову. Думаю, для начала достаточно, по крайней мере, его родственники теперь будут знать, что их дед и прадед уничтожен Режимом. Можете отослать в США копию документа. Я буду продолжать работать по своим каналам: нужно установить, что послужило поводом для ареста, где отбывал наказание Дадукалов, вышел ли живым из тюрьмы, а если нет, то где похоронен? Это и еще многое необходимо узнать, раз уж взялись помогать американцам. Меня эта история тоже весьма заинтересовала, и я буду содействовать Вам, чем только смогу.

До свидания,

Геннадий Жеребцов».

***

Было семь часов мрачного промозглого зимнего утра, когда Сергей очнулся от глубокого забытья, о времени поведал звякнувший было будильник. Не дав ему разразиться нескончаемой трелью, Сергей нажал кнопку, взглянул на Ларису. Она лежала рядом, свернувшись калачиком, как ребенок, и бродила где-то далеко-далеко в стране сновидений.

Осторожно, чтобы не потревожить ее, Сергей выбрался из постели. Когда он, окатившись холодным душем, вернулся, Лариса все еще спала. Тихонько устроившись рядом, долго смотрел на девушку и улыбался, вспоминая ощущения прошедшей ночи, когда их тела, слившись воедино, неистовствовали в сладких любовных утехах. Очевидно, она почувствовала сквозь сон его пристальный взгляд, веки затрепетали, приоткрылись, глаза встретили улыбку Сергея.

– Вставай, котенок, – он чмокнул ее в нос. – Я пошел готовить завтрак.

– Хорошо, милый, – сипловато проговорила Лариса со слабой ответной улыбкой.

За столом, аппетитно поглощая яичницу, Сергей спросил:

– Ты домой поедешь или останешься?

– Поеду, мама ждет, да и по Лёньке соскучилась. Ты меня отвезешь, Сережа?

–Естественно. Только давай поторапливаться, меня к десяти заместитель генерального вызвал.

Она замерла с поднесенной ко рту чашкой дымящегося кофе:

– О, Боже! Что-нибудь серьезное?

– Понятия не имею, – сосредоточенно наморщил лоб Сергей. – В эскадрилье тоже ничего не знают.

– После аудиенции обязательно позвони, мне то-то тревожно.

– Конечно, родная, – он поднялся из-за стола.

Возвращаясь из города, Сергей предался глубоким размышлениям. Через полчаса предстояло встретиться с человеком, с которым у него было многое связано в прошлом… Володька… Вовчик… Владимир Дементьевич Кожухов… Одно время он был командиром самолета Ан-2, а Сергей – вторым пилотом в его экипаже. В летном деле Кожухов ничем особенным не отличился, про таких говорят: «выдающаяся посредственность». Летать побаивался, осторожничал, сложную профессию постигал трудно и, хотя парк машин в летном отряде был весьма разнообразным, только и смог освоить, что неприхотливый «Антон», про который бывалые пилоты говорят: «Ему не надо мешать, сам летает!» И, очевидно осознавая свое положение, трезво его оценивая, Кожухов сделал для себя единственно правильный вывод: кое-как отлетав необходимые для минимальной пенсии тринадцать лет, незамедлительно списался с летной работы и ударился в административную деятельность. Будучи старше Сергея всего на три года, он, неожиданно для всех, сделал головокружительную карьеру, став заместителем генерального директора акционерного общества «Забайкалавиа» и руководителем летного комплекса. Поговаривали, что столь стремительному служебному росту Кожухов был обязан не только своему заочному высшему экономическому образованию, природной пронырливости и ярко выраженной деловой хватке, но и протеже, составленному в областных и столичных верхах влиятельными родственниками жены.

Заняв высокий пост, Кожухов развернулся во всю свою, неизвестную дотоле, ширь! Уж чьи он денежки «крутил» и сколько, можно было лишь догадываться, а только вскоре открыл целую сеть магазинов, стал содиректором крупного нефтемаркета, акционером нескольких процветающих компаний и слыл теперь «новым русским».

В то время, когда авиапредприятие хирело, а работники по полгода не получали зарплату, он завел несколько автомобилей-иномарок, телохранителей себе и жене, в невиданно короткие сроки воздвиг фешенебельный коттедж за чертой города, в живописном сосновом бору, а старшую дочку отправил учиться в Лондонский Университет.

Бытовало мнение, что должность заместителя генерального директора для Кожухова не что иное, как плацдарм для очередного, решительного броска на Олимп авиационной власти региона и это только вопрос времени. Сазонов, действующий директор, разваливший работу авиапредприятия, тем не менее, котировался высоко, ждал повышения и перевода в столицу, Володя же Кожухов стоял, что называется, на подхвате.

Затормозив у перекрестка, Сергей посмотрел на красный сигнал светофора, и перед глазами почему-то возникло лицо Виктора Максимовича Артёмова, предшественника Кожухова. Это был вечно краснолицый, тучный и мрачноватый человек. Кроме незаурядных организаторских и летных способностей, Виктор Максимович имел и еще одну: был большим любителем пображничать в широком, по-русски шумном, застолье. Артёмова любили и в то же время побаивались все: и пилоты, и «наземники», и авиационные врачи. У всех на слуху был такой вот случай: как-то на ежегодной медкомиссии у него не «пошла» кровь. То ли глюкоза, то ли холестерин были завышены и анализ нужно было повторить. Трясясь, к громадному Артёмову подошла старушка-лаборантка и сказала:

– Товарищ командир, у вас получился плохой анализ, необходимо пересдать кровь для повторного исследования.

Артёмов как раз прошел осмотр у терапевта и одевался, собираясь уходить.

– Наталья Михайловна, – грозно глянул он на совсем оробевшую лаборантку, – я, по-вашему, кто?!

– Вы – начальник летного комплекса Горноозерского Объединенного Авиапредприятия, – деревянными губами пролепетала та.

– Запомните раз и навсегда, уважаемая, и другим передайте: у начальника летного комплекса Горноозерского Объединенного Авиапредприятия (свой титул он произнес ударно и значимо) анализ крови не может быть плохим!

С тем и ушел, громко хряпнув дверьми. Анализ врачи переписали, от греха подальше, на том дело и кончилось. Или вот еще случай: его благоговейно передает пилотня' из поколения в поколение. Приехал как-то раз Артёмов c комиссией инспектировать оперативную точку авиационно-химических работ. Осмотрел бытовые условия экипажа, пару раз слетал на «Антоне» за второго пилота, пощекотал нервы бреющим полетом, «попрыгал» через высоковольтную линию, пересекающую поле по диагонали, повиражил на низких разворотах, зашел на посадку и приземлил самолет на крошечную площадку-пятачок. Утирая с огненно-красного лица обильный пот, косовато глянул на командира экипажа и пробурчал:

– Работенка у вас, «химики», мать ее так… Сплошной стресс, а не полеты! – с этими словами подошел к своей персональной «Волге», достал пару бутылок дефицитной посольской водки, явно припасенной под шашлычок где-нибудь в пути, подозвал командира, второго пилота, авиатехника и моториста. – Нервишки поле'чите вечером… Но только чтобы завтра не то что летать, а даже рулить не смели, ясно?

На что, обалдевший от неожиданного счастья, пропахший аминной солью, экипаж рявкнул единой глоткой:

– Так точно, товарищ командир!

… Да-а-а, хорош был руководитель Виктор Максимович, тут уж ничего не скажешь. Поэтому и дела у авиаторов в ту пору шли весьма неплохо: самолетного и вертолетного топлива было – хоть залейся, авиатехники и запчастей – в полном достатке, летали помногу и от этого заработки имели солидные и стабильные. Но только взяли однажды командира под белы рученьки, да вывели в почетную отставку, присовокупив к этому Почетную грамоту да орден Трудового Красного Знамени. И опять данное событие, так или иначе, увязывали с именем господина Кожухова.

А, впрочем, оно и пора уже было— годы брали свое и старый воздушный волк, Максимыч, был далеко не тот, что прежде. И теперь не с двух, а всего с одной беленькой поллитровочки, самопроизвольно убирались «шасси» у престарелого командира.

Вот тогда-то и возник на горизонте новоявленный преемник, Владимир Дементьевич Кожухов, двухметровый вальяжный красавец с неуловимым, постоянно бегающим взглядом бархатистых светлых, чуточку женственных глаз, с холеными, не по-мужски узкими ладонями, с энергией, которая даже на расстоянии от него ощущается, с начинающей лысеть отчаянной головой, мыслям в которой – нет счету…

Сергея он встретил дружелюбно, крепко ти'снул его руку, широким жестом пригласил садиться. Устраиваясь в удобном кожаном кресле, тот присмотрелся к Кожухову. С тех пор, как они перестали близко общаться, тот сильно изменился, – весь стал уверенно-раскрепощенный, веселый, благодушный, такими всегда бывают неглупые и самолюбивые эгоисты.

– Ну, как жизнь-то, Сережа? – зашел директор издалека.

– Всяко… – неопределенно пробормотал пилот.

– Понятно. А на семейном фронте?

– Осматриваюсь, определяюсь…

– Ты вот что скажи: у тебя с этой стю'рой так… или серьезно?

– Или серьезно! – подчеркнуто повторил Сергей его слова и, нахмурившись, добавил. – И не стюра она, а стюардесса! Если точнее – бортпроводница.

– А что, хороша', хороша'! Видел я вас как-то вместе. Па'ра, ничего не скажешь! Конечно, не твоя генеральша Ольга, но, тем не менее…

– Вы меня, зачем вызвали-то, господин директор? – набычился Сергей.

– Слушай, ты это брось: господин директор! – сделал вид, что рассердился Кожухов. – Будто в одной кабине не сидели… Давай по-прежнему, по именам.

– Ну давай, если хочешь, – кивнул, соглашаясь, пилот. – Так чем я обязан столь высокому приему?

– Ты, Серега, как был заноза, так и остался! – коротко и одобрительно хохотнул начальник. – Хочешь сразу быка за рога? Одобряю, сам терпеть не могу ходить вокруг да около. Тогда слушай внимательно: ты в курсе, что ваш Тряскин заявление об уходе на пенсию подал?

Сергей с недоумением воззрился на Кожухова:

– Впервые слышу!

– В самом деле? – удивился тот. – А я думал, что уже все знают… Ну, так вот, бумагу эту я подписал, как руководитель летного комплекса, хватит Тряскину, старому клапану, небо коптить, налетался, поди, за тридцать-то лет, пора вожжи молодым передавать. Ты не улавливаешь, куда клоню, Серега? – Кожухов лукаво сощурился.

– Пока нет, – должен был признаться тот. – Говори уж, не интригуй.

– Разъясняю для тугодумов: обсуждалось несколько кандидатур на его замену, но лично я поддержал твою.

– Мою? – у Сергея отвисла челюсть. – Какой из меня руководитель, я по жизни – рядовой!

– Ну да, рядовой неба! – снова хохотнул Кожухов. – Как же, как же, слышали, читали: этот пошлый термин ты взял не иначе, как из паршивой бульварной газетенки «Авиационный брехуне'ц». Перестань скромничать, Серж, на должность командира второй эскадрильи нам надо поставить мужика понадежнее, потверже, а ты как раз таковым и являешься.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ха'лха – древнее название Внешней Монголии.

Вернуться

2

Урто'н – почтовая и ямская станция (монгольск.)

Вернуться

3

ШВЛП – школа высшей летной подготовки в Кировоградском высшем летном училище Г А.

Вернуться

4

ОВИР – Отдел виз и регистраций.

Вернуться