Игорь Сотников
Гиперпанк Безза… Книга первая

Прочесть по всем эскадрильям футуристов, крепостям классиков, удушливогазным командам символистов, обозам реалистов и кухонным командам имажинистов.

Часть первая. Время перемен
Глава 1

У каждого свои места обетованные

– Земля обетованная, может быть только необитаемой! – бросил свой, подкрепленный жизненной практикой завет потомкам, проговорившийся после долгого своего молчания, основатель клуба одиночек, в быту называемый Бельведерским, первый глобальный предиктор Робинзон.

– Обетованная…Происходит от слова обет что ли? – едва слышно задался вопросом один из 22-ух находящихся в этом клубном зале иерофантов, глядевший на эту, висящую поверх импровизированной трибуны для выступлений вывеску с этим откровением Робинзона, и который пока ещё обладал возможностью слушать не только себя, в отличие от своих собратьев по проведению в жизнь ими же предначертанных замыслов.

– Я бы сказал от слова обед, что, несомненно, более приятно, – в ответ ему усмехнулся обладатель острого слуха, сидящий рядом с ним внушительного вида его собрат по жреческому делу, чей рот на одно мгновение оказался свободным от пищи. Правда спустя это мгновенно сказанное слово всё было исправлено. И этот, не терпящий пустот собрат, вновь принялся внимать своему голосу, доносящемуся из глубин его желудка и требующего для себя основательных жертвоприношений. Что тоже не прошло мимо ушей того первого, умеющего слышать иерофанта.

И что примечательно для этой ситуации, то громкое чавканье и сопровождающие все уминательные действия внушительного собрата звуки, хрустящий треск за ушами и в глотке, не составляло труда услышать. В свою очередь это вызвало свой желчный отклик в умеющем слышать иерофанте, верно посчитавшем, что его собрат дело говорит, и ему пора отдать собственное жертвенное должное своему столу (ведь если вовремя не уделишь внимание столу, тогда придётся отдавать своё должное стулу, требующее для себя натужного или ещё какого-то внимания).

В общем, как это и всегда происходило при этих столь необходимых и своевременных заседаниях Бельведерского клуба, и на этот раз всё шло по своей накатанной стезе, где все собравшиеся представители богов и людей на земле, дабы не сильно утомлять своих соклубных собратьев, для начала принялись утолять себя. После чего, себя же, утомив, они на полный желудок уже были не столь кровожадно требовательны к своим инстинктам, требующих от них всё новых и новых поглощений.

Впрочем, когда все друг друга отлично знают, и не только в лицо, – это с одной стороны имеет свои приятности, где не стесняясь, можно в любых планах очень многое себе позволить и даже иногда, чисто для пробы и слегка малое, тогда как с другой, правда со всё с той же знакомой стороны, где информированность присутствующих лиц друг о друге не ограничивается одними лишь рамками дозволенного, и где не поверхностные знания являются обоснованием вашего здесь присутствия, а именно ваше умение влезть без мыла в особо потаенные места, как раз и обеспечивает вашу компетентность и выживаемость, это несколько тяготит, – то это всё позволяет собравшимся здесь людям понимать друг друга с полуслова.

И всё это вместе взятое, не просто находит отражение, а навсегда запечатлевается на этих облагороженных трудами пластических хирургов и украшенных не слезающими хищными улыбками физиономиях местных присутствий интеллектов, которые уже сами до осточертения терпеть не могут видеть все эти противные рожи своих соклубников, в междусобойчике называемые иерофантами (в общем, как мы уже могли понять, такая неприятность имеет место здесь быть).

Ну а для того, чтобы все эти противные виды соклубников не сбивали уже других иерофантов со своей такой же зрелой мысли, то требовалось организовать особые условия для их встречи. Ведь их эти, хоть и редкие встречи, со своей под ковёрной деятельностью, налагали на них свой довлеющий на них паласный отпечаток, что при встрече грозило вылиться в личное сбивчивое желание иерофанта: каким-нибудь ненарочным местом задеть своего собрата по клубу. Что в свою очередь грозило глобальными катаклизмами свалиться на лысую башку собрата, который своей оголтелой риторикой окончательно всех достал.

А вот это уже в ответ могло привести к повышению ставок, где даже принудительная, с помощью дырявого носка лысого собрата эмиссия, не смогла бы заткнуть визжащий рот того первого иерофанта, начавшего такую, аж кровь из носа идёт, дискуссию с лысым иерофантом. После чего, конечно же, никто не сможет усидеть на месте, и подключившись к этой дискуссии, начнёт всецело поглощаться или сливаться, отчего мировые биржи начинает не по-детски лихорадить, а индекс Доу, с кем очень потрясно столкнулся лбом Джонсон, впадает в продолжительную депрессию, отчего вслед и все остальные рынки начинают гнать свою рецессивную волну.

Так что, для того чтобы мир окончательно не погрузился во тьму, участниками клуба, ради, конечно, блага человечества, было решено самим принять на себя этот тёмный удар и проводить все свои заседания за кулисами, при закрытых окнах. Правда поначалу, не обошлось без казуса, и некоторые любители поиграть на биржах, введя в заблуждение своих собратьев, организовали собрание клуба в казино (где, как все знают, нет окон). Видите ли, по их мнению, только с помощью рулетки, в каком-нибудь потаённом и удалённом от глаз месте, при сумрачном освещении, можно найти выход из сегодняшней долговой ситуации. Ну, а так как для человека нет ничего более любопытного, когда от него пытаются что-то в затаённом месте утаить, то он уже только от одного слова «тайный» начинает возбуждаться и искать все эти тайны, спрятанные от его глаз.

Что стало определённо напрягать клубных собратьев, которые всегда считали себя всевидящим оком и незримыми ушами этого мира, тогда как вдруг они сами оказались под пристальным прицелом внимания всей антиглобалисткой общественности. Здесь надо отметить, и произошёл свой глобальный раскол, выявивший разный подход к миру. Где первая консервативная группа придерживалась своего видения мира – на первом месте непременно стояло всевидящее око, ну а другая партия в своих воззрениях на мир всё больше полагалась на информацию, которая, по их мнению, сегодня как раз и рулит миром, чьим символом как раз и стали уши.

– Материалисты! – в запале смеха обрушивались на консерваторов эти информаторы.

– Демократы! – в самую точку крыли информаторов, этих псевдо идеалистов, ещё более весёлые консерваторы.

Надо сказать, что такие стычки были в некоторой степени необходимы, и своей стрессовой разрядкой не давали застояться умам собратьев, которые, как большие поклонники клубной жизни – мы в некоторой степени тоже люди, – в своих избирательных целях принимали прямое участие в деловой и клубной жизни народонаселения. Что говорило лишь о том, что они действительно ещё находились в зависимости от человека, хоть и формальной.

– Спрос порождает предвыборные предложения, – заявляли эти рыночники, выдвигая свою кандидатуру на выборы, которая под собою подразумевает некоторую закрытость от внешнего мира.

И вот на этот раз они пришли к единодушному решению и решили провести свою встречу в одном из клубов, одной из столиц одного из союзов знаковых государств. Где на повестке дня, как и всегда, стоял всё тот же никогда не теряющий своей актуальности, единственный вопрос (конечно, больше риторический) современности:

– Как же нам дальше жить с этим неблагодарным человечеством?

******

– Я ответственно заявляю, хватит! – не вынимая сигару изо рта, всех оглушил своим возгласом Дон. Это новое красноречивое лицо современного истеблишмента, который несмотря на сопротивление своих соратников по партии «Око», сумел-таки вырваться на эту импровизированную трибуну, для того чтобы высказать всё то, что у него накипело.

– Хватит уже плясать под эту его дудку, – тут Дон сделал вид, что замялся, но затем вновь продолжил. – Ах да, прошу прощения, под его саксофон. И теперь для всех настало время убить Билла. – А вот эта неожиданная концовка заявления Дона, судя по наступившей гробовой тишине в зале, несомненно, вызвала оживление хода мысли соклубников, которые отбросив свои столовые приборы, пытались сообразить, что всё это может значить. Ну а сам присутствующий здесь Билл, определённо был больше всех озадачен этим жутким для его «шкуры» призывом к действию. В результате чего он рефлекторно схватил вилку и с одним женским именем на устах приготовился задорого, без всяких скидок на родственные связи, продать свою жизнь.

– Если вы не поняли, я хотел сказать, убить в себе Билла, – Дон, заметивший какую-то не связанную с его ожиданиями, не должную ответную реакцию соклубников, сумел быстро сообразить, какой недочёт прозвучал в его речи и тут же сделал уточнение, между тем не сразу удовлетворившее некоторых из присутствующих собратьев, увидевших в этих его словах нападение на всю устоявшуюся систему ценностей, чьим одним из столпов был тот самый Билл.

– Ты что, сволочь такая, сказал? – с места заорал первым обретший дар речи мистер X, который даже здесь, в тёмном зале, находился в тёмных очках. Он не имел право на свою более точную идентификацию, являясь представителем одной из самых секретных служб у Его величества (как оказывается, наравне, а скорее всего, даже ровнее, рядом с Её величеством существует этот всем известный, но мало кем вслух произнесённый Его величество…Ну, вы, наверное, сами догадались, кто он), носящая органично символическое название «Ассоциация Независимых Брадобреев», сокращенно АНБ, которая, для того чтобы всегда быть при деле, сначала разводила угрюмых бородачей, всех умеренных и неумеренных мастей, попутно вовлекая их в свои махинационные схемы, ну а после того, как они до неприличия зарастут, то тогда являлись к ним на зов, скорей всего, крови (так как другого зова никто никогда не слышал), где и принимались вовсю стричь этих овец.

– Ах, вот почему ты всех подслушиваешь. Так ты оказывается глухой. – Дон очень умело контратаковал этого прогрессиста, продвигающего идею: всё технически лучшее двигать ближе к людям.

– Я, бл*дь, тебе покажу… – закипевший в ответ мистер X и так много чего лишнего сейчас сказал (правда, как считали рядом с ним сидящие, он ничего нового не сказал, ну а то, о чём он ненароком обмолвился, то это и так все прекрасно, если не знали, то об этом догадывались). И мистер Х хотел уже было сделать непоправимый шаг, ведущий к окончательному раскрытию себя, но лёгшая на его руку женская рука и прозвучавший едва слышно голос обладательницы этой руки: «Тише, тише…», – заставил его образумиться и вновь занять своё место, тогда как все это видевшего, уже вновь обретшего себя Билла, заставило с горечью в горле дополнительно приложиться к наполовину опустошённой им бутылке. После окончания которой он дал себе зарок, слово и пятёрку баксов, переложив её из одного кармана в другой, предназначенный для его неблаговидных трат, и собрался для начала разбить бутылку об голову мистера X. А уже после этого акта отмщения, пойти и поймать какую-нибудь аспирантку, отвести её в любой наиболее дальний кабинет и там уж с ней отомстить этой курве по полной программе.

Но пока блуждающая мысль Билла, всё ещё перетекая из одного пустого сосуда в другой порожний, не оформилась в своё действие, обладательница женского взгляда и всего того, что соответствует ему, всё также тихо проговорила этому мистеру М(даку, всё-таки этот Билл, когда излишне хлебнет, опасен для всяких там топ секретов, что и проявилось в очередной раз, когда с его языка слетела эта государственная тайна). – Будь дальновиднее, толерантный вы мой, – чем окончательно «успокоила» мистера X, державшего у себя в голове какие-то не толерантные, хотя и радужные планы (одно другому не мешает сосуществовать, а ещё лучше сортировать) на счёт её и всех других людей, занимающих рядом с ним места.

– Так что ты предлагаешь? – с другой стороны зала послышались выкрики тех, кто давно убил в себе Билла. Что не только не мешало им представлять, как из всего себя, так и собою ту самую партию, чьим лицом когда-то и слыл этот много страдающий за всех лиц (кроме чёрной мамбы) одного отдельного пола Билл.

– Для того чтобы нам выжить, нам нужно полностью изменить правила игры, – на что в ответ прогремел голос Дона. Чем на этот раз уже заставил встревожиться, сидящую рядом с мистером М(удаком, не спит Билл, вовремя вставляя свои дополнения) обладательницу женского образа – миссис К(озу и стерву, ух, как иногда бывает откровенно жесток этот Билл), которая сжав свои присадочные места, возмущённо процедила. – Это что значит, многополярный мир? – но на её вопрос не последовал ответ, и тогда она продолжила дальше. – А это значит, что Дон пытается использовать наше выстроенное ПРО не по назначению и если добавить к нему то имя, которое мы договорились не упоминать всуе, то… – Миссис З(аноза, Билл уже не столь грамотно остр на язык, но всё же не спит) аж обалдела от своего открытия, чему последовали и её приверженцы, только уже охерев от проделанного умозаключения.

– Так ты на кого это намекаешь? – вновь нашёлся мистер Х(ер, силы покидают Билла) сжавший свои руки в кулаки.

– Да ни на кого я не намекаю и никого не представляю. Я сам за себя, – всё-таки Дон определённо опытный политик и вовремя умеет насмешить. Вот и сейчас, на одно для себя передышечное мгновение он вызывает взрыв смеха в зале, правда, только среди своих сторонников, после чего на него вновь обрушивается свой требовательный вопрос. – Хорош, всё ходить вокруг да около. Говори конкретней.

– Нам надо всё заново поделить, – третье пришествие золотого тельца, наверное, не вызвало бы столь оглушительного эффекта, который вызвал этот, однозначно безумный призыв Дона, чьи слова в одно своё заявление вызвали апокалипсический шок в головах собратьев. Который галопом четвёрки всадников апокалипсиса пройдясь по их головам и, подняв на дыбы их остатки волос, своим отбоем вызвал свои разные, от неимоверности до своего окончательного представления осложнения в виде нервных припадков, падений в себя, за себя, под себя и даже на соседнего себя. В общем, если ни одним словом, а кратко сказать, то в скрежет зубов погрузился весь этот полумрак зала.

– Да ты разжигаешь! – уже не сдержался мистер X и, брызгая слюной, заорал на Дона, который между тем, не взирая на эти все недомогания, делает глубокий вдох в свою сигару (революционер чёртов, явно за Фиделя хочет сойти) и со словами: «Я как раз тушу!», – прицелившись, бросает в мистера X эту свою разгоревшуюся сигару, которая удачно приземлившись в свою цель, обозначенную на редкость пышной шевелюрой мистера X (в целях конспирации, не иначе, как накладной парик), можно сказать, вызывает огонь на себя из себя.

Что, конечно же, вызывает свою цепную реакцию, в которой мистер X, для того чтобы сбить это яркое пламя (точно накладной парик, раз так ярко горит и светится), начинает нещадно бить себя по своей и так не слишком умной голове (а после таких серьезных воздействий, скорее всего, не поумнеешь).

Всё это шоу, конечно же, не проходит мимо взгляда рядом с ним сидящей миссис С(тервы, очнувшийся Билл уже начал повторяться), которая узрев в этом действии не только опасность для себя, но и, пожалуй, покушение на свою особу, очень быстро сообразив, схватила первый же попавшийся бокал (она, вовремя не сообразив, допустила ошибку, не сообразив, что в нём налито: Закон сообщающихся сосудов гласит, что если в одном месте не сообразить, то это всегда в другом месте кому-нибудь на голову выльется), в который она не удосужилась заглянуть носом и, не удостоверяясь в его содержимом, плеснула его на голову мистеру X. Чем вызвала неожидаемое ею затухание пожара, а наоборот, его подхлёст, который теперь начал напалмом жечь остатки растительности, теперь уже практически его лысины, вызывая истошный крик последнего.

Но если кого-то беды близких волнуют, а невзгоды далёких даже немного под задевают, то для этой, собравшейся здесь публики, не имеющей даже понятия о таких вещах, естественно, все эти пожарища и обрушившиеся на голову бедствия, не только не проходят незамеченными, а они были согласно их жизненному принципу просто проигнорированы. И стоило только Дону, вслед за брошенной сигарой, со смехом прокричать: «Затухни!», как из глубины зала к нему выдвинулись две серые, мордоворотного типа личности.

Эти две мордоворотные личности, подойдя сзади к Дону, который думал, что пришёл сюда только лишь рядом постоять, положили свои руки ему с двух сторон на плечи и без промедления обратились к нему со своим сакраментальным вопросом. – А как же насчёт нашей доли?

– И какие есть мысли по этому поводу? – отставив в сторону фужер с искристым напитком, побуждающим мысли знатока этого напитка к экспрессионной динамике эксклюзива своего образа мышления, задался этим вопросом сути бытия один из тех иерофантов, кто встретился нам первым, и кто возбуждал местную атмосферу своим критическим отношением к ней, задаваясь различными, не всегда любознательными и любо-дорого посмотреть вопросами.

На что, впрочем, без особого сожаления, неудовольствия и совсем без осуждения смотрит его сосед по столу, второй иерофант, кто вообще на всё вокруг отдельно от него существующее и живущее в своей удивительной пропорции и изобретательности выживать с помощью аксиомы пословицы: «Голь на выдумку хитра», смотрит под углом параллельности и созерцательности. А дело в том сейчас, что второму иерофанту более ближе фужер с таким же искристым и искренне за него радующимся напитком в его руках. На который он с удовлетворением и комфортом в лице смотрит, и выражает полное согласие тому, на что указывает эта искренность искрящегося неподдельной радостью напитка – он пришёл к той знаковой границе своего я, за которой всё тленное уже нисколько тебя не волнует и не вызывает эмоций. И зачем тогда куда-то спешить, когда ты уже всё обрёл.

Вот и второй иерофант, достигший обретения пояса нирваны, как бы сказали люди, не постигнувшие высшего знания обретённости и одновременно отрешённости, не так взаимодействует с реальностью, как бы хотел того его собрат и сосед по столу, первый иерофант, только совсем недавно возведённый в столь высокий ранг высшего порядка значимости и посвящения.

И только тогда, когда второй, а по сути первый и более высокого порядка мудрости и зрелости иерофант, всегда смиренно и снисходительно принимающий вот такие потуги молодости бежать впереди телеги, расщепил на свои результирующие частности количественность пузырьков искраносного напитка из фужера, – всегда в итоге остаётся один, – и отставил на стол фужер, притронувшись к нему только умственно (а для этой зарядки для ума иерофантов и служат все эти напитки, за сотню тысяч инвалюты за бутылку), он посмотрел на своего собрата и соседа по столу, и с глубокой печалью во взгляде на то, что есть и осталось от этого мира, с которым им придётся уживаться и считаться, даёт свой многоходовый и смысловой ответ.

– Мир зашёл в тупик. – Задумчиво сказал второй иерофант, носящий сегодня имя Антидот (иерофант имеет множество сущностей и ипостасей, он является отражением сиюминутной необходимости и чаяний актуализации времени, и сейчас второй иерофант был востребован именно в таком качестве; что не значит, что у него нет основы его сознания – у второго иерофанта его основной номен крепился на сущности осознания имени Харибда), смотря в глубину тёмного зала перед собой. Немного понаблюдал за происходящим на сцене, где Дон продолжал отбиваться от требований, предъявляемых ему так для него не кстати, со стороны наиболее спешащих всё знать соклубников, сознающих себя как передовая мысль прогресса, да и добавил. – А вернее его апологеты.

А вот у его собеседника, первого и не столь зрелого как он иерофанта, носящего имя Сцилла, куда как более оптимизма в себе. – И что. – С сарказмом типа вопрошает Сцилла. – В первый раз что ли.

Антидот искоса посмотрел на Сцилла, и согласился с ним в свойственной себе манере не быть однозначно понятым. – Да нет. – Говорит Антидот и, повернувшись лицом к своему собеседнику, задаётся вопросом. – Но тут встаёт вопрос. Что дальше?

А Сцилла, видимо и не подумал, что ему сейчас придётся за всех отвечать через этот вопрос, как он всегда небезосновательно делал обобщения, и оттого он несколько растерялся под этим к себе обращением Антидота. Впрочем, Сцилла занял своё место в кругу избранных не из-за компромисса разума его составных единиц, иерофантов, а он умел находить правильные ответы на поставленные вопросы.

– И что дальше? – переспросил второй иерофант Сцилла Антидота, дав себя понять в том ключе, что он понял Антидота и его мысль в плане его желания самому сделать предложение миру, от которого тому сложно не отказаться. И Антидот согласился с таким своим пониманием Сцилла.

– Нужна не просто оздоровляющая, а взбадривающая мир идея. – Как всегда всё сложное просто решается, звучит и видится Антидоту. Чего недостаточно для Сцилла, ему нужны хоть какие-то подробности.

– И что на этот раз? – спрашивает Сцилла.

– Ничего нового. Миру, если он хочет остаться прежним, придётся разделить наши общие проблемы. А для этого он должен, как бы это когнитивно не диссонировало с первым положением, измениться до неузнаваемого. – Делает малопонятные для обычного ума пояснения Антидот.

Ну а так как иерофант Сцилла не осознаёт себя среднестатистическим умом, то он не признает себя им, и ему по большей части понятно, что имел в виду иерофант Антидот. – Согласен. – Говорит Сцилла. – Но как?

– Воздушно-капельным путём, как наиболее привычным и доступным. – Как само собой разумеющееся говорит Антидот.

– Вирусом. – Почему-то шепотом говорит свою догадку Сцилла.

– Им самим. – Искажается в лице усмешкой Антидот.

– Я понял твою мысль. – Понимающе кивнул Сцилла Харибде, чья сущность проявилась сейчас в Антидоте. И Харибда не был отстранён от того, что вселенная дала Сцилле, он принял этот проблеск глубинного сознания Сцилла. И Харибда посчитал уместным быть ближе к разуму Сциллы, придвинувшись к нему, и с этого промежутка реальности и по времени это тоже близкое к их пониманию расстояние, заговорщицким тоном голоса заговорил через уши Сциллы его сознание и познание себя духовного:

– Каждый себя мнит исключительной личностью, созданной не подобно кому-то, а бесподобно и по индивидуальным лекалам. Где признать себя при этом оригинальной личностью, ему не позволяет его желание осознавать себя не тем, кто он есть. А зачем ему эта к своему настоящему я недопустимость, то всё просто, это позволяет ему не нести ответственность за свои поступки. Что, конечно, им озвучивается иначе. Как застой в своём ограничении, не дающий ему свободно развиваться. А оригинальность, этот предикат его ясности и основ себя, только мешает. Вот и идёт по всем фронтам осознанности вытеснение неудобной для себя информации и замещение её отвечающей целеполаганию. Так что дела нынче не несут в себе характеристику сложности, а они гипертрофированы их сознанием.

– Это как? – задался вопросом Сцилла, о ком не сказать, что он ничего не понял из сказанного Харибдой, но не без этого.

– А ты пойди разберись. – Даёт малопонятный, многогранный ответ Харибда. И теперь пойди разберись Сцилле, что хотел ему сейчас сказать Харибда – напутствовать на дело, или же это был его нервный отклик на нынешние реалии разума. Вот Сцилла и молчит, пребывая в недостатке сознательного ресурса в себе.

А Харибда знаково так смотрит на Сциллу, типа я всё понимаю происходящее в тебе, и ты просто побудь с этим, а я попытаюсь донести до тебя то, что вселенная дала мне, а с тобой у неё другой расчёт. – Вот так и во всём. Не разберёшь. – Говорит Харибда.

– И что делать? – высказывает соответствие Сцилла.

– Пробовать. Иначе никак. Ни вдоль, ни поперёк. А на рожон, то выпилят. – Даёт ответ Харибда.

– Да, мир перегрелся. – Констатирует факт неизбежности Сцилла.

– До озноба. – Харибда подчёркивает и на другую константу реализуемости реальности – её отрицательный полюс неизбежности, избежность.

– Будем остужать? – риторически спросил Сцилла.

– Только без перегрева. – Говорит Харибда.

– Как получится.

– Лучше так, как не во все. – Следует ответ Харибды.

– И так всегда и во всём. Полный здец. – На одной волне с Харибдой в своём ответе Сцилла.

– И такое напутствие будет запечатлено и записано в меморандум отрешения мира от сознания себя. – Ставит свою точку Харибда в этом потоке сознания и познания только своей данности иерофантами.

– И что это было? – задаётся вопросом Сцилла.

– Прописываю исходный код для нового мира, – а это был пример его реализуемости на практике, на низовом уровне, – созревшего для нового осознания себя в прорыве своей реализуемости до свершений своих предназначений. – Говорит иерофант …Антидот, чья именная сущность выступила на первый план необходимости и значения для внешнего контура реальности. – А человеческий язык, как инструмент самосознания и опознания себя, а уж затем коммуникации, и есть исходный код, на основе которого строится мироздание человеческого порядка. Сейчас порядком поиздержавший себя и требующий апгрейда. И проект прописки нового исходного кода я назвал «Прометей». Для него как раз вышло время. И арт подготовка уже идёт по всем фронтам идиоматического фронта, с подключением в процесс культивирования и культивации сознания потребителя и его потребностей всех видов и форм корреляторов реальности.

Колумбарии и ассенизаторы взялись за прореживание и расчистку культурологического сонма, пиар агентства наделяют массы актуальной повесткой дня и прививают их сознание формами разнообразия и многозначными значениями себя, септиматики выписывают рецепты счастья и итоги по руководству к действию. Так же своей очереди постигли куртуазные марьенисты, за кем назначено определение воли и футуризма. – Антидот покосился на Сцилла, кто пребывал в воздействии на себя внешнего фактора и ограничении этим воздействием, и сделал для него пояснение последнего фактора неизбежности взращения будущего. – Это есть триггер культуры размена. Насчёт же нашего главного инструмента работы с сознанием – культуры отмены, на этом остановимся во времена завершённости. – Сделал знаковое уточнение Антидот, вызвав у Сцилла необходимость понять себя(??). А так как Сцилла всегда так малопонятно и невнятно выражается, где всё в нём и им сказанном звучит двойственно, как в самом ближайшем его разумении, то Антидот не дал Сцилле развить себя до полного предложения, оставив за ним лишь: «Откуда всё это…», и тут же его поправил:

– Мир, по крайней мере наш, по большому счёту конечен. И новому, по сути, не откуда браться. Только из того, что есть. Которое и переформатируется под новую реальность необходимости и сути времени, создав новый формат избранности времени и ок. – На этом месте Антидот впадает в задумчивость, и начинает негромко вслух размышлять над последней своей мыслью. – Подтверждать точность чего-то маркером ошибочного суждения, откорректированного в новое знаковое значение злоупотреблением человеческой мысли – это действительно знаковая примета нового времени. Надо всех этих носителей вычистить из употребления. – На этом моменте Антидот с прозрением в своём взгляде вышел из своей задумчивости, с потайной знаковостью посмотрел на Сцилла и проговорил. – И от того мир так цикличен, вечно возвращаясь с того, что начал, и так по спирали круга. – После чего он отвлёкся на свои ручные часы, смотрящие на него своим широчайшим и безграничным кругозором временного потока, который ничем не был ограничен, а именно его классификацией на свои режимы, разграничением по этапам и линейкам, и подгонкой под свои осознанные промежутки и пределы времени, в соответствии с местными реалиями сознания.

А всё это реализует на практике инструментарий обозначения в своё понятие времени – временные стрелки, которые отсутствовали, и это расширяло многофакторно возможности этого инструмента уже не обозначения, а теперь понимания времени, как потока сознания, а уж затем его реализуемости на практике в виде событий.

И у иерофанта Сцилла, посмотревшего на эти часы, естественно, есть вопросы к Антидоту.

– И на какое время указывают часы? – задаётся вопросом Сцилла.

– Да вот выбирают.

– Из чего? – ничего не поняв, спросил Сцилла.

– Из иллюзий разума. – Продолжает настаивать на своём непонимании Сциллой Антидот.

– Из каких? – ожидаемо следует ответная и вопросительная одновременно реакция Сциллы.

– Ну, например, из следующих. – Говорит Антидот, принявшись крутить крышку циферблата по кругу своей оси. – Время перемен. – Антидот озвучивает начальную веху реализуемости сознания. На чём не задерживается и вместе с движением кольца контура циферблата начинает перечислять переходные сознанием этапы своего становления, то есть времени. – Время выбора. – Говорит Антидот, бросив взгляд исподлобья вне себя. После чего возвращается к часам и уже без остановок на своё отвлечение начинает перечислять самые знаковые времена. – Время становления. Время утверждения. Время узурпации. Время собирать камни…Стоп. – Сам себя перебивает на мысли и слове Антидот, и с бурчанием себе под нос: «Что-то я забежал слишком вперёд», вроде как возвращается к какому-то пропущенному итогу. Здесь на нём зрительно и мысленно останавливается, и подняв взгляд на своего собеседника, Сцилла, утверждающе говорит: «Настало время избранных». И ничего больше не говорит, ожидая от Сциллы понимания.

А тот может и понял Антидота, но не совсем уверен в том, что его понимание Антидота соответствует тому, что хотел выразить сам Антидот. Вот он, чтобы значит, не вышло никакой разногласицы, задаётся вопросом. – И что это значит?

– Что значит? – как-то уж загадочно повторяет за Сциллой вопрос Антидот, находя рукой с первого раза фужер с искристым напитком в нём. После чего он переносит фужер со стола в пространство перед собой, знаково смотрит через фужер на Сциллу, и спрашивает его. – Ну так что. Обет или всё же обед.

– Ты знаешь мой ответ. – Говорит Сцилла, поднимая свой фужер с изгоняющим вздор ума напитком.

Глава 2

Начало

– Прежде чем вступить туда, куда не вступала нога человека, сам понимаешь какого, – сделала оговорку Она, зов природы, прежде всего своей, а уж затем всех тех, кто не успел уклониться от её сглаза, – вот тебе напутствие. – Добавила Она, окинув обобщающим, с ног до головы, взглядом, стоящего напротив неё молодого ещё человека, что естественно поправимо со временем, а искусственно в любой момент при должном настрое и упорстве своих намерений.

Вот подтолкни его резко сейчас в сторону его спины, за которой находится длинный спуск, ведущий через ряд ступенек лестницы на уходящий в свою даль уличный проспект, вдоль которого выстроилась галерея небоскрёбов, где вокруг них и в них бьёт ключом всякого толка жизнь, то он в момент обретёт опыт сединной мудрости, попав под каток реальности. А вот пойдёт ли ему впрок этот жизненный опыт, – никогда ни к чему не стой спиной, хоть это и невозможно сделать, имея у себя за спиной спину, – то всё зависит оттого, выживет ли он под колёсами автомобиля, или разобьёт свою голову частично об ступеньки каменной лестницы, так и не долетев до проезжей части дороги.

Но всему своё время и возможность осуществления того, что на твой счёт надумала твоя природа и действительность. А сейчас этот, без опыта личной и общей для всех жизни молодой пока что и на данный момент человек, кто пока что по неизвестным стечениям его или не его обстоятельств, оказался с глазу на глаз и наедине одновременно с представительницей не просто иной разумной платформы и ауитичности себя, а Она была такая, что одних только слов и представленных через них разумений не хватит, чтобы для себя представить и осознать всё то, что в неё включено и собой составляет в ней то единство мыслей, которое воплощает её вот такой, какая она есть ни для кого не постигаемая.

И с вот такой представительницей области неведанного, вызывающей много разных мыслей и ассоциаций, но ничего определённого при этом, на одном из начал проспектного качества улиц, берущей своё начало с высоты одного из семи холмов, на которых был выстроен и сейчас стоит этот миллионный город (что только о нём сейчас известно), и оказался этот без опытный молодой человек. Что уже одно вызывает вопросы и опасения за его дальнейшие обстоятельства жизни.

Но он, судя по его решительному выражению лица, ничего из этого не испытывает в себе, и он стоит на месте без волнения в себе, и беспрекословно и молча ожидает от своей визави результирующих слов. И Она не стала его мучить ожиданием, когда для этого есть много и других средств развития его застоявшегося интеллекта, и начала озвучивать своё, так называемое только ею напутствие.

– Во-первых, – говорит Она, – всегда смотри на то, куда вступаешь, чтобы не вступить, а вляпаться в итоге. – Что совсем не ново и может даже лишне говорить новичку, этому молодому человеку без существенного опыта жизни, в ком это знание присутствовало с первых его шагов по жизни. Но раз Она сочла это нужным ему сказать, то значит, так это должно, и он это примет.

– Во-вторых, ты, ни первый, ни последний, кто оказался здесь. А тринадцатый, что уже есть опыт. И это что-то да стоит. – Сказала Она, оценочно посмотрев на новичка, возможно пытаясь в нём приметить те изменения, которые в него внёс этот опыт, знание того, что только не всем даётся пройти этот путь. А вот что Она в новичке сейчас увидела, то это сложно сказать, когда она ничем себя не выдаёт внешне. С чем Она возвращается к себе и, рассуждая вслух, говорит. – А может и ничего не стоит. – Затем бросает свой взгляд в сторону дорожного спуска, к которому они стояли боком, и начинает уже там высматривать для себя интересующее. При этом у этого молодого человека создаётся такое ощущение, что она также одновременно не сводит с него своего обзорного зрения. И он, догадываясь, с чем это может быть связано, стоит, как стоял, не шевелясь, и не собирается даже думать оборачивать вслед за ней свою голову.

А Она, между тем, продолжая разделять свой взгляд так ассиметрично между ним и тем, что лежит у подножия этого холма, задаётся риторическим вопросом. – Ну а что там тебя ждёт? То всё тоже самое, что и всегда. Своя нейронная матрица сознания и его пределов. Исчисляемых, как математическими и физическими регуляторами правил и основ материального права, так и духовными скрепами. Где материальные законы в основном характеризуются параметрами духовного права и значения: стагнация, рецессия, депрессия и всё в таком же неликвидном качестве деструктивности. Кои есть значения не негативного отождествления реальности интеллекта, а это есть грани позитива и оттенки выражения полных свобод – от реактива, от перенасыщения сознания информацией, от ограничения разума порядком и ходом вещей, и главное от сути вещей. Вот такой симбиоз разума создался и оформил собой эту среду обитания и созидания местного социума и его аллегории, паноптикума. – Она на этих словах поворачивается к молодому человеку, мельком на нём задерживается взглядом, да и переводит своё внимание на планшет в своих руках, до которого теперь у неё есть дело. И Она, заглянув в планшет, принялась пальцами руки вносить в него некие поправки, оставляя на суд новичка только догадки о том, что Она там сейчас делает.

И понятно, что новичок даже не может себе верно представить, что там, в планшете, сейчас делала Она. И это больше всего не волнует саму Её. И Она, вновь вернувшись ко своему вниманию к новичку, озвучивает ему некоторые свои замечания, которые Она подчерпнула из данных планшета.

– Как показывают общие среднестатистические данные, – говорит Она, – то средняя плотность ограниченных новой зрительной памятью и реальностью умов на квадратный метр пространства, по своей стоимости относящейся к мало обеспеченной категории населения по местным меркам, находится на отметке насыщенности общего пространства ореола обитания этой части земного представительства интеллекта. Далее статистическая кривая демонстрирует зависимость интеллектуальной сознательности от роста благосостояния. Рост доходов не приводит к росту самосознания. И это знание тебе должно помочь в адаптации к местным условиям реализуемости себя. А как показывает статистика твоего умственного потенциала и развития, то на один нанометр нейронов, у тебя наличествует один извилистый просвет. Чего вполне достаточно, чтобы соответствовать требованиям местной коммуникации. – На этом моменте Она делает небольшую паузу, чтобы забраться рукой в карман своего костюма и вынуть оттуда…

– Вот держи. – Говорит Она, протягивая без опытному молодому человеку некий предмет, очень похожий на наручные часы, коими они и оказываются после внимательного их осмотра молодым человеком, но своими особенностями исполнения.

Но сейчас он ещё их не разглядел с близкого расстояния и более внимательно, и у него возникает немой вопрос в своём взгляде на часы и на неё. В котором так и читается: Что это?

Она же, посчитав, что это разумный вопрос и он вправе этим вопросом интересоваться и знать на него ответ, даёт ответ. – Это твой спектральный орентатор в пространственном измерении. – Молодой человек берёт в свои руки протянутый ему этот ориентатор, и приблизив к себе, начинает его рассматривать. И при первом взгляде на него, он видит самые обычные часы, правда вот только без временных стрелок. А вот эта их знаковая и главная особенность, вызывает новые вопросы у него. На которые, между тем, не дожидаясь, когда он их озвучит, даётся ответ Ею.

– Что всё это значит? – задавшись вместо молодого человека вопросом, Она даёт вслед на него ответ. – То, что настоящее это всё. И кроме него ничего нет и не значит. Нет ни прошлого, ни будущего. А как ты наполнишь настоящее, только от тебя зависит. – Здесь Она вновь делает короткую паузу, чтобы молодой человек переварил всё ею сказанное, и затем обращается к нему с вопросом: Есть вопросы?

Что немного смутило молодого человека, и не понявшего, что значил этот её вопрос – акт доверия к нему, или же наоборот, малой веры в его умственные способности. И оттого, как это всё понимать, зависит его ответная реакция на этот вопрос. Вот только он уверен лишь в одном – он знает только вероятный ответ на него. Но вопрос задан и ему нужно на него отвечать. И он даёт на него ответ, сопроводив его взглядом в сторону спуска.

– Мне точно нужно туда? – задался вопросом молодой человек.

А вот ответ его визави смутил молодого человека. – Это не вопрос. – Спросила, не спросила, а как-то обтекаемо в любую сторону ассимиляции своего ответа сказала Она в ответ. И решать, как её понимать только ему, и при этом немедленно. А иначе его задержка с ответом будет ею интерпретирован со своей отдельной позиции.

– Нет. – Говорит молодой человек, и это был верный ответ, как он понял по удовлетворительному выражению её лица.

– А теперь посмотри вниз и скажи, что ты там видишь. – Говорит Она, кивая в сторону спуска.

Молодой человек поворачивает лицом в указанную сторону и начинает всматриваться в эту глубину наполнения всевозможного разнообразия жизни и представления о ней. А так как время сейчас для качественного осмотра этого жизненного пространства, если вопрос касается не одной только его архитектуры и дорожных развязок, не совсем подходящее, сейчас раннее утро, ещё называемое спозаранку, то он и не знает за что сейчас зацепиться своим вниманием.

И это его затруднение улавливается ею. – Что, не видишь? – спрашивает Она.

– Если бы знал, что я должен увидеть, то всё равно расстояние не близкое. – Говорит Он.

– А ты на меня посмотри и сразу поймёшь, что ты должен увидеть. – Говорит Она уже из-за его спины. И ему приходиться на 180 градусов оборачиваться, чтобы не посмотреть, а увидеть этот её проникновенный взгляд на него, источающий собой безоговорочное решение. И хотя оно не было ею озвучено, он при виде этой её направленной на себя целеустремлённости, похолодел в себе.

– И что ты видишь? – задаёт вопрос Она.

– Мою неготовность. – Отвечает он.

– Всё верно. – Даёт ответ Она, и тут же делает резкое движение в его сторону, заставляя его рефлекторно отступить назад, и там оступиться на край спуска, чтобы … Быть буквально ближе к тому, что ему не удалось рассмотреть с этого отдалённого расстояния.

– Не забудь о напутствии. И о том, что у тебя есть время найти до тех пор, пока мы тебя не нашли. – С высоты холма прозвучал её голос.

Глава 3

Отступник и Олдбой в одной реальности.

Протагон и Экстрагон.

На первый взгляд, без использования самонастраивающихся фильтров, перед тобой предстаёт самое обычное заведение, углублённого понимания своего посетителя через оказание ему услуг питательного характера, а простыми словами – забегаловка, или ржачная, как её называют постоянные клиенты с неунывающим характером и с особенным чувством юмора, и извлечения из себя положительных эмоций вот таким неугомонным и сам подчас не успеваешь понять что сморозил способом.

Что касается его внутреннего и внешнего интерьера в той, конечно, части, который касается взгляда и внимания посетителя этого заведения всё же чувственного характера, раз мимо него спокойно не пройдёшь, не сглотнув набежавшую слюну и не облизнувшись очень смело встречному прохожему, а бывает что и прохожей, то в нём не было ничего такого лишнего, что могло бы посетителя отвлечь от главной цели его здесь нахождения. А вот что касается всего необходимого для клиента этого заведения, чтобы там себя чувствовать, как минимум, неплохо, а в самый раз, то при деле, то всё тут было на тех своих местах, какие предназначены для своего прямого назначения, а не как взяли себе за моду, всё менять местами и использовать не так, как на твоём роду написано.

Теперь же, когда один из двух основных объективных факторов, которые всегда имеют своё место в жизни и влияют на общую обстановку и настроение потребителя этого времени, а именно пространственное положение объекта рассмотрения, было, как получилось и в общих чертах пояснено, то можно приступить к описанию внутренней обстановки этого заведения. И как имеет своё место в жизни следующий факт, то любое место характеризуют со своей особенной отличительной стороны, и это не его столы, блестящие интерьеры и умопомрачительные цены, а прежде всего его посетитель. Кто может посчитаться хозяевами заведения вторичным элементом в жизни его заведения, – для меня прежде всего это окупаемость моего бизнеса и значит цены на мои блюда, а уж затем клиент, на кого я хоть и рассчитываю, но только не так, как они дурни думают, – и они будут его подстраивать под цены своего заведения, заверяя, что этот, сдуреть можно ценник, самый нормальный и соответствующий их представлениям о качественности жизни. Тогда как реалии жизни, так часто бывает, всё же собой бьют виртуальность сознания людей, живущих в иллюзиях собственного мира, и в конце концов сам клиент собой определит уровень жизни и запросов такого рода заведений.

И реальность в этой части дневного и не только света сошлась на том, что посетитель здесь был самый обычный для нынешнего прогрессивного времени, для этих и любых других мест. Всё больше олдбои с барбершопами на своей отбитой татухами голове, чей внешний вид много имеет общего с их внутренним миром, а бывает и с нутром, где, чтобы значит, все знали, сугубо подчёркивается важность для этого носителя его индивидуалистических принципов и самосубъектности, делается акцент на моральных принципах энтого интеллекта, без нравственных и моральных тормозов и своей повёрнутости на артешоках (кто не в курсе, того запишем в печаль мнения энтого убъекта). И для всего этого выявления себя из массы недостоя используется весь инструмент выделения себя и атрибутики: кольца всех видов, тоннели в ушах, апокрифы лидеров мнений, и главное демонстрация изящества и отдельных статей своей телесности. Где они блестяще и ярко гармонировали с ещё одной важной очевидностью и позиционированием в свой индивид частью этого мира – деликатом и социальным конструктом бодипозитива вне себе, латте-макиато со сливками и пальчиками оближешь абстрактом качества, самоцели в себе и ещё бесконечное количество массива идегрена всё там же, в себе. Ну в общем, кто в теме, тот ближе и всуе к потоку мысли – дримам.

При этом как бы это качество разнообразия всё не прибывало в себе и не выставляло непомерность суждений и немыслимость требований к этому во вне, и не поражало среднестатистические и за здравие только умы тонкостью своей интеллектуальной составляющей, рассудительностью и изобретательностью на раз, два, три, суета сует вокруг и во вне их, не созидала бурление и возмущение духа, а окружающая их среда так и пребывала в своей автономии зрелости пребывания. В общем, осознание единомышления и сознание общности деструктировало все возможности для возникновения априори сумбурного мнения.

Так олдбои, с переменным успехом и очередностью в своих выразительных движениях, а именно один из них, как часть из них и только из них, а не этих, кто не из них, Антиквер, занимаясь созидательностью в себе, поглаживая жанровую бородку с блёстками и косичками на ней, задержав на мгновение своё изощрённое на принципах криптоционизма и интерпритационизма внимание на чашке, стоящей перед ним на столе, с какой-то мусси в ней, создал образ такого бытия в себе, которому присуще держать чашку кофе в руках и быть с ней на ты. И кто стал очерком его видения, тот сейчас увидел, как он может очевидно и натурально создавать новую реальность, взяв с неподдельным изяществом в свои отрихтованные специальным маникюрным инструментарием руки чашку с этим мусси.

Что, ясно для всех кто в теме, совершенно недостаточно для создания всей полноты картины погружения однореала в дисциплину одной жанровой очевидности, и Антикверу, олдбою на всю свою голову и бороду, агрегату и массажисту собственной мысли, и творцу паранойи, как одному из направлений его загадочности жизни, приходиться идти на поправки в свой образ и он оставляет в расстроенном состоянии своё олдбойство на подбородке, перенеся руку в сторону стола. Где она со всей своей собранностью протягивается до пребывающих в своём одночасье свежего существования крутоны… Мать твою! – Уже не может больше сдержать в себе, само собой, самые дикие эмоции, человек отдельно от всего этого вокруг себя выражающий и рядом с ними не сидел себя от них дистанцирующийся всем собой и видом, сидящий далеко отдельно от всех этих олдбоев и других инклюзивных качеств жизни. И так уж вышло, что ему деваться было некуда, как вначале здесь оказаться, а затем живым пока что свидетелем всего совершенства этого нового мира побыть всё там же – здесь.

А так как пока что никак не объясняется, каким сюжетным образом здесь оказался этот человек, полная противоположность всему этому миру инклюзивности и эксклюзивности, что уже говорит само за него, – он, есть такая и притом немалая вероятность, интроверт, то есть очень скрытный человек сам в себе и оттого внушающий обоснованные всем этим опасения, плюс совсем не разъясняется, что и какого хрена он здесь забыл, то придётся в его понимании отталкиваться от того, что он не может в себе скрыть.

И как прямо сейчас, по следам этой его вспыльчивой невоздержанности обнаруживается, то он так себя противопоставляет всей очевидности падения этого мира (только по его сугубо досужему мнению), что и глаза бы его всего этого усугубления реальности не видели. Вот он и снимает со своей переносицы запотевшие от его возмущения очки, и начинает их протирать платком. И с такой изрядной добросовестностью он протирает свои очки, что складывается такое впечатление, что он вместе с запотелостью хочет стереть в них все те образы внешнего мира и реальности, которые так его вывели из себя. И может сейчас, после того, как он тщательно вытрет свои очки, они приобретут для себя фантастические свойства преобразовывать мир под взгляд своего носителя, и мир вокруг предстанет не таким, каким он себя вдруг решил включать, не избежав неотвратимого, а он всё-таки возьмётся за спроецированный носителем этих очков ум, и заиграет всеми нормальными, а не социальными красками визуальности.

И вот этот человек иного порядка мышления, протерев свои очки, полузеркального на их поверхности исполнения, ещё раз осматривает их со всех сторон, и вроде как не заметив на них проблемных, испачканных участков, вздохнув, подносит к своей переносице, здесь задерживается на мгновение и чуть ли не зажмурившись, возвращает их на прежнее место. После чего он убирает руки от очков и … Не видит перед собой никакого чуда. А там, за пределами его очков, всё по прежнему идёт своим знаковым чередом и даже, как уверовалось этому человеку отступнику, раз он использует в своём лексиконе такие ветхозаветные слова и ветхо уже забытые убеждения, признанные разжигающими ненависть и отменённые культурой отмены, мир впитал в себе ещё большей тонизированной гибкости и порционного латте со сливками, как бы собой ассоциировались олдбои с гибкой житейской позицией.

И пока тот человек-отступник возился со своими очками, и как оказалось, всё без толку, –физическая реальность вслед за виртуальным миром уже практически поглощена новым сознанием прогрессивной и чипированной самой в себе мысли, где каждый объект сущего и своей выраженной через своё я субъективности, представляет собой фигуральный передатчик 5G нейронного сигнала, являясь заодно проводником мысли вселенского разума, за которым стоит мировой заговор элит, где на их основе создана глобальная сеть или система миропорядка, основной целью которой является подчинение себе всего сущего и разумного, – олдбой Антиквер, сочтя необходимым с тонизировать свой крутон, отставил чашку с мусси, как вроде, и облёк свой крутон в новую комбинацию своего выражения.

После чего много из чего возвращается им на круги своя, что также приветствуется мимо проходящим олдбоем на прожарке своего организма, и олдбой Антиквер, испытывая в себе потребность не быть неотзывчивым к своему собрату по реализации себя, посылает ему ответное лёгкое латте, с тирамису на всём своём лице и с крокенбушем в своих глазах.

И опять со стороны человека-отступника звучит в их адрес неприкрытая угроза и нотки ненависти и злости. И вновь единственное, что его не выводит на первый план удручающего и не позитивного внимания всех тех, кого он тут сам видеть терпеть не может, то это его пространственная отдалённость от всех – он сидит отдельно и замкнуто. – На х… глаза бы не смотрели! – Не сдерживается человек-отступник, вгрызаясь зубами в чашку, он надеется, что с простым кофе, а не каким-нибудь эксклюзивно названным капучино.

А это человек-отступник, сказали бы олдбои, ещё не распространял свой нетерпимый взгляд и такое же кошерное мнение на их спутниц жизни бывает в последнее время редко, что подрывчато для репутации неодрогина и не слагаемо для своего продвижения в выдающиеся инклюзивностью соображения люди, толково зовущихся через диалект смягчающего суффикса как придётся и на то оно и она настаивает, но главное разнообразно и интеллектуально подчёркнуто, без зависимости и задержке на чём-то одном, и акцентировании внимания на физической составляющей их интеллекта.

Да после такого предварения представления, теперь уж точно и не поймёшь кого, и скорей всего, чёрте что кого, сугубо опять по мнению человека-отступника, какая быть может быть речь о том, чтобы этот человек-отступник сумел в себе собраться с силами, с мыслями, и ещё чем-то там активным, и отвести свой взгляд в сторону этого представления антиподов олдбоев, слов нет простых и нецензурных, чтобы как-то выразить своё неудобство здесь нахождения при виде всего того, что себе позволили с собой сделать те, кто собой олицетворяет жизнь и её зрелость.

Вот человек-отступник и помалкивает взглядом, стараясь держаться одной крепкой позиции – никуда не лезть своим взглядом-внимания. К тому же в дверях этого заведения появился тот самый человек, кто заставил его принять своё непосредственное участие в этой картине сегодняшней реалити, как оно по мнению олдбоев вокруг есть и что так же сказал бы тот человек, кого сейчас здесь с трудом дожидался человек-отступник. А то, что у этого прибывшего только сейчас человека были столь схожие взгляды с представителями мужской части сообщества до новой поры, до времени инклюзива – олдбоев, так это потому, что так тому и быть, и он был один из них.

И тот человек, ради которого человек-отступник подверг себя стольким испытаниям и перемене мест взрослого рейтинга слагаемых во рту, а вначале в сердце и глубине своей души, ничем с виду не был отличен от всех этих олдбоев. Хотя всё-таки чем-то был. Своей ещё большей отбитостью и повёрнутостью на своём бенефисе оторвы человека.

И тогда нервно спрашивается: А что всё это может значить? И ради чего весь этот риск, которому подверг себя человек-отступник, придя сюда, ясно что в логово для вот таких олдбоев, кто только свою бородку нежно гладит, а узнай они, что ты ходишь без этой подчёркивающей его эксклюзивность детали своего интеллекта и субъектности из принципиальных соображений, а не как простительно – лысею во всех местах, дружище, то его бы точно никто по головке не погладил, принявшись вбивать ногами его интеллект прямо головой в асфальт.

А раз тут присутствует такой немалый риск для этого человека-отступника, то причина его сюда приведшая, была не менее значимой, чем его жизнь, или хотя бы интеллект. И можно даже предположить, что этот человек-отступник имел в себе достаточно мужества, чтобы сюда прийти. А вот насколько ему хватит мужества дальше пойти, то это буквально сейчас выяснится, как только зашедший в это заведение олдбой заметит его, затем что-то в голове прикинет, осматриваясь по сторонам и ища там трудно вот так сразу понять кого, и наконец-то, сочтёт возможным подойти к столику с человеком-отступником за ним.

Правда, люди креатива, а олдбои все излишне вышли оттуда, и если не они, то кто, если не некоторые из них, то лишь все не могут зайти, войти, пройти и выйти без того и без этого, чтобы не быть не лишним и таким как есть он есть, и не столкнуться с нарративом с надрывом к нему, который без всякого если к нему будет демонстрировать чуждые мысли опять же ему, мысль не быть им, не им и самим собой. Что зрительно и случилось, падла, немедленно и независимо от порядка хода мысли, жизни и причинно-следственных связей и подходов к такому роду, виду, цели действий, со своими квази последствиями, следствиями и промежуточными завершениями в набросах сиквела, а для размашисто мыслящих, то и в триквеле.

А если быть ближе к тому, к чему не хочется быть настолько близко, чтобы всё это тебя буквально касалось, а на расстоянии быть к нему в самый раз, то зашедший в двери забегаловки олдбой, как только осмотрелся по сторонам, затем задержался своим взглядом на вывеске на входе: «Уже завтра может сделать вчера сегодня. Смотри не задержись в сегодня вчера!», являющуюся перефразированием одной мысленной реальности, взятой в качестве триггера для нынешнего направления движения сознания масс в свой прогресс, где отстать забвению смерти подобно (Что есть смерть? Полное вычёркивание тебя из информационных упоминаний. И этого никто кто в тренде не хочет), и заодно позиционирующей владельцев этого заведения, как людей с прогрессивными взглядами, политически грамотными и знающим толк в продвижении своего продукта в массы, используя для этого не только конъюнктуру рынка, но и её политическую составляющую, и будучи в этой отстранённости от проходящего мимо информационного потока, и столкнулся с противонаправленно движущим лицом этой реальности в виде другой сущности олдбоя – его плеча.

Ну а всякое вмешательство в личное жизненное пространство, а тем более так сконцентрировано на самоволии, эгоцентризме и мазохизме, некорректно, недопустимо и атас. И зашедший олдбой немедленно реагирует на то, как себя решил позиционировать тот, кто не соизволит быть в курсе того, что он отвлечённо себя чувствует и ему до этого никакого нет дела.

– Больше темноты. – Впившись взглядом в противника, процедил сквозь зубы олдбой. А тот недолго, а может вообще не думая, считая себя в самом себе быть правым во всём, явно идя на ещё больший не компромисс, немедленно отгрызает свой ответ. – Немного больше темноты. – На что вошедший олдбой, явно обладающий хорошим зрительным нервом и умеющий ориентироваться во временах суток, в календарях времён и насчёт природы он может с лихвой поговорить, нашёл бы что этому типажу из завтрашнего сегодняшнего вчера заметить, – дисперсия оболочки вашей целеустремлённости не считается с реалиями времени, – но он ранее заметил того, кто его ждал с вниманием к нему, и олдбой счёл за ненужное, быть скрупулёзно ответственным к этому типажу напротив.

И олдбой, выразительно выдав: «Мир-дверь-мяч», направился к столику ожидающего и внимательно в его сторону смотрящего человека.

– Это вы? – остановившись у столика с человеком отступником, задался вопросом Олдбой с неизвестным идентификационным именем для многих, но по нему сразу видно, что он Олдбой с большой буквы.

– Если это вы? – внимательно посмотрел на Олдбоя, с долей ехидства, так многозначительно и пространно ответил человек-отступник. Но Олдбоя на такие шутки странного юмора этого человека не подвести под растерянность и глупость разносола в себе, и он готов вступить в прогресс синагоги с этим конъюнктивитом.

– Как понимаю, если это я, то значит это вы. Если же я не я, то и вы не вы. – Выдаёт свой интеллектуальный флэшмоб Олдбой.

– Вот такая получается логическая зависимость. – Усмехается человек-отступник. – Что, наверное, вас не может устроить совсем никак. Ведь всякая зависимость, а логическая связь и тем более цепочка, одна из форм зависимости от умственных аспектов жизни, вами, людьми полной свободы, с открытыми для всего установками, отрицается.

– А мы не будем себя ко всему этому привязывать. – Говорит Олдбой. – Раз мы уже поняли, кто есть кто.

– Думаю, не перепутаем. – Усмехнулся человек-отступник, приглашая за свой стол Олдбоя.

– Не перепутаем. – Соглашается Олдбой, с ярким выражением: «Балять мои ноги», занимая место напротив за столом человека-отступника. – Хотя ситуацию, где я был бы не я, что ещё совсем не значит, что вы будете не вы, было бы интересно рассмотреть, скажем так, с позиции осторожности. – Олдбой с неприкрытой внимательностью воззрился на своего визави.

– Это да. – Соглашается человек-отступник. – Но её буду рассматривать только я, а не вы. – Уже со своей стороны крепко так уставился на Олдбоя человек-отступник.

– Согласен. – Закатился на весь зал смехом Олдбой, после небольшой задержки на игру с отступником, кто кого пересмотрит. Отступник выдержанно не вмешивается в этот эмоциональный перфоманс Олдбоя, решившего таким образом показать всем тут собравшимся людям в качестве гостей, его потенциальным конкурентам, что с ним связываться себе дороже – вон он какой на всю голову отбитый тип, кого нисколько не волнует то, как все тут сочтут нужным интерпретировать этот его эмоциональный выплеск и под каким инфоповодом будет подана эта его выходка в нейро и соцсети, исходника нынешнего априори. А вот у отступника на всё это имеется свой, ясно что отдающий унылостью и без всякого креатива, отсталый взгляд.

– Метит территорию, гад. – С вот таких, биологических позиций, как-то вообще некультурно и оскорбительно (выглядит как попрёк за другую культуру грамотности и общения), смотрит на поведение Олодбоя отступник, как видно из его этих взглядов на Олдбоя, то позиционирующегося себя большим умником, с академическими, то есть никуда не годящимися для прогрессивно мыслящего современника познаниями мира.

И как дальше выясняется, то отступник не собирается молча отсиживаться, отдав полностью инициативу в руки Олдбоя. И он не стал отмалчиваться, но вначале заставил Олдбоя понервничать своим целеустремлённым взглядом прямо в его нарратив своего поведения. Так он не сводил своего взгляда со смеющегося Олдбоя, чем не просто не дал ему в полной мере порадоваться за себя, сбивая его с радостного ритма, лмао, а он этим своим пристальным вниманием к Олдбою, поставил его в чуть ли ни кринж.

Так с одной стороны, он, демонстрируя такой пофигизм к жизни, как бы не должен был обращать никакого внимания на смурной и серьёзный серьёзно(?) взгляд своего собеседника, кто нисколько его не поддерживает в радостном настроении, и даже больше, своей угрюмостью показывает, что он ничего не видит смешного в том, что Олдбой считает смешным, а с другой стороны такое противопоставление ему со стороны отступника, кто демонстрирует в себе серьёзность вида и чуть ли недоумение тем, что так раззадорило на веселье Олдбоя, требовало от Олдбоя какой-нибудь нетерпеливой реакции.

– Посмеялись и хватит. – Вдруг обращается к Олдбою отступник, хрясь и сбивая его со смешливого толка, и заодно вгоняя в полнейшее непонимание того, что это сейчас такое было и решило происходить. Неужто, этот тип посчитал себя настолько ЧСВ (человеком самой высокой культурной помеси, с самой завышенной самооценкой, которой сопровождается вся жизнь таких людей и актёров, как белая кость в горле всех не таких, как они шлюдей), что решил выступить для него классификатором времени, определяя для него границы и пределы проявления качеств жизни. А такого ни один представитель поколения мобил, Олдбой, не потерпит, как бы это не когнитивило с их апгрейтом. В общем, овердофига на себя берёт этот отступник, недосуг думать, кто он ваще такой.

О чём прямо сейчас ему будет поставлено перед фактом, как только Олдбой свой язык вытащит не оттуда, куда он его сейчас засунул в одностороннем порядке, как можно было подумать отсталым и погрязшим в консервативности взглядов умом, а так-то он у него застрял между огрызками невысказанных и скопившихся во рту слов и зубами. Но отступник видимо вообще решил … быть самым тут инициативным, подвергая Олдбоя буллингу, сюжетя его по только своему усмотрению. И Олдбоем входит в свой список понятия того, что отступник такой из себя типаж нераспространённый и шизующий на собственной обособленности от вайба вокруг, регрессирующий на своём ностальжи по отстою, всем этим руководствуясь, вдруг себе надумал инициативу подвергнуть его бодишеймингу. А так империть себя Олдбой никому не изи на изи не даст, и он…Так свой хайкающий рот и не раскрыл, так как отступник не даёт ему никакой возможности быть высказанным.

– Ну а теперь я хотел бы услышать более существенные доказательства того, что вы этот вы. – Сложив руки перед собой, обращается отступник к Олдбою.

– Я? – с почему-то удивлением переспрашивает Олдбой.

– Именно вы. – Говорит с усмешкой отступник. – Или тут ещё есть кто-то, кто претендует на это вы? – Уже со своим зарядом веселья интересуется отступник, бросив взгляд по сторонам, типа в поиске того, кто мог бы претендовать, и даже с большим успехом, на роль этого вы. На что Олдбой смотрит без всякого довольства. – Загадками говорите. – Даёт ответ Олдбой.

– А вы ими отвечаете. – Следует ответ отступника.

– И что я должен показать, чтобы быть принят за того, кем нужно? – задаётся вопросом Олдбой.

– А что вы считаете нужным. – Говорит отступник. – Что убедит меня в том, что вы есть тот, кто есть и мне нужен.

– Это необязательно связующие между собой вещи. – Отвечает Олдбой.

– Может быть и так. А вы движетесь в правильном направлении. – Говорит отступник.

– Бывает, что плутаю.

– Догадываюсь. – Отвечает отступник.

– Куда же мне свернуть? – спрашивает Олдбой.

– Вы ещё спрашиваете?! – удивляется отступник.

– Тебя, нет, себя, бывает. – В один момент резко реагирует Олдбой, задержавшись взглядом вызова на отступнике. От которого тот не уходит и Олдбой после фиксации своего взгляда на отступнике, делает другой заход к отступнику.

– А если ты? – задаётся вопросом Олдбой.

– Только после вы. – Тут же следует реакция отступника.

– Да вы…– замалчивает как надо свой эмоциональный нарочито посыл Олдбой. На что от отступника следует ничего другого. – Ну так на то оно и моё вы.

– Тадысь вы. – Ставит точку в этой части разговора Олдбой и делает примирительное заявление. – На голодный желудок не в ту сторону рассуждается.

– Тогда и мне такой же латте и мафин, что и вам. – Следует ответ отступника. Что опять в Олдбое вызывает нервную дрожь в лице. Но и только. И он решает на всю эту ситуацию и поведение отступника смотреть с иронической позиции.

– Здесь вроде как самообслуживание. – Делает уточняющее пояснение Олдбой.

– Вы в этом уверены? – не верит своим глазам и ушам в ответ отступник, явно специально, проверяя Олдбоя на его олдбойство.

– Я не обязан никому ничего объяснять и доказывать. – Следует ответ-агрессия от Олдбоя.

– А если это есть триггер для нахождения между нами понимания? – прищурившись, на полтона понизив свой голос, задаётся этим вопросом отступник, заставляя Олдбоя заново начать к нему присматриваться и искать в нём то, что его для себя раскроет. Так они некоторое время присматриваются даже не друг к другу, а к тому, что всё это может значить, и через своё, никак не обозначенное время, Олдбой выходит из этой ситуации и из-за стола со словом: «Ладно, быть».

Когда же Олдбой через уже другое некоторое время возвращается к столу с разносом в руках, нагруженным всякой питательной всячиной в твёрдом и жидком исполнении, то отступник его встречает интересным замечанием. – Вы уже совсем близко остановились от того, чтобы быть признанным за того человека, кого я ожидаю.

– И чего не хватает? – спрашивает Олдбой.

– Как и всегда, – с усмешкой говорит отступник, чуть ли не разводя свои руки в сторону, – какой-нибудь мелочи, которая свойственна только тебе одному, и она тебя провоцирует быть тем самим собой, за кем закрепилось именно такое идентификационное знание. – Отступник замолкает и ждёт ответа Олдбоя. Олдбой на этот раз не спешит демонстрировать скорость работы своего процессора и оперативной памяти, а он зависающи задерживается во внимании к какой-то в себе детализации памяти, после чего вскидывает свой взгляд и, глядя на отступника исподлобья, спрашивает его:

– Ты что-нибудь слышал о конфликте бога?

– Ты может имеешь в виду парадокс всемогущества? – переспрашивает Олдбоя отступник.

– Скажем так, своей особенной интерпретации этого понятия всемогущества. – Говорит Олдбой, и так как отступник только пожимает плечами, то он снова берёт слово. Что, видимо, у него любимое дело, раз он так изыскивает многогранными самовыражениями, оттисками звучаний словосочетаний и носится с ними.

– Тогда слушай. – Говорит Олдбой, берёт чашку с однозначно с каким-то оттенком фруктового выражения смусси, поздравляет с ним себя в своём вдохновенном глотке внимания к сочности жажды, демонстрирует эффект визуального и зрительного нерва, и само собой, звучно объявляет торжество прогресса, деля с ним так радость своего бытия, и только затем, после обязательного для такого рода моментов сопроводительного действия, смакования этого момента, где он фиксирует обзорным зрением, как его напутствие отразилось на лицах посторонних людей, отставляет чашку.

Ну а как только это церемониальное действие было выполнено по всем лекалам человека-фри от всего суетного, не терпящего любого рода принуждения и уж не дай отдельный вселенский разум принять за неизбежное то, что можно изменить ново актуальностью и чтобы он не следовал в фарватере чьей-то, даже самой трендовой мысли от Помучи, Олдбой берётся за свой рассказ.

И как только Олдбой заговорил, как ему одному только свойственно, то у отступника до такой степени нетерпения зачесалось что-то в правом ухе, что он не мог сидеть и слушать спокойно Олдбоя без того, чтобы не потянуть свою руку к уху и начать его, толи одёргивать, толи почёсывать. И если бы это был единичный случай, то всё ничего и его можно было пропустить мимо глаз и не замечать, но так как отступник раз за разом, через некоторый отрезок времени, всё тянулся рукой к своему уху и там в нём что-то поправлял, то Олдбой, кто ближе всех находится к отступнику и сидит чуть ли не напротив него, начал обращать внимание на эти движения рук отступника к своему уху и как его мимика лица менялась в сторону удовлетворения после такого его физического контакта с самим собой.

А вот что это могло значить, то Олдбой, пока его не перебивают более осмысленно, этим вопросом не задавался. Да и некогда ему было, когда ему нужно формировать по своим блокам выражения и мысли, чтобы они подавались на слух в последовательной очередности и его слушатель, отступник, смог их правильно заглотить, а затем уже и переварить, если у него, конечно, нет гастрита разума, не позволяющего воспринимать поданную реальность в нормальной тональности. Всё таких людей горчит и вызывает в них изжогу мракобесия.

Ну а если допустить до себя то, чем себя неудосужил Олдбой, и внимательно приглядеться к отступнику, то можно за ним заметить интересные замечания в плане изменения степени его внимания к Олдбою и его вовлечение в процесс его слушанья.

Так после того, как только отступник подержит свою руку у своего уха, чтобы что-то в нём поправить зудящее не так как нужно, он умиротворялся в своём лице и с его лица сразу сползала та незримая жёсткость отторжения своего собеседника, которого он ни черта не понимает, как бы тот не старался быть для него доходчивым и объяснимым. И отступник становился самым усидчивым слушателем, что опять же незримо начинало ощущаться рассказчиком, Олдбоем, и он вдохновлялся быть ещё больше интересным рассказчиком.

Ну а так как пока что неясно и не выяснено, что точно меняло всё в отступнике и он кардинально так, на глазах менялся, – от антагониста ко всему сказанному Олдбоем, к последователю всех его мыслей, – можно только со своей вероятностью предположить, что причинность для этих знаковых изменений явно кроется в ухе отступника. Кто регулирует его(уха) частоту восприятия поступающего сигнала и тогда на некоторое время речь Олдбоя из нагромождения лексического сумбура и хаоса пунктуационного разноречья, и всё это регулируется не логикой мышления, а силлогизмом необходимости и эмоциональных взрывов, приобретала осмысленную законченность, одного ума разума с отступником лексического подбора выражений и фонетической определённостью.

И если отталкиваться от такого понимания отступника, как наиболее дальновидного, как это вскоре выяснится, то рассказ Олдбоя будет разделён на несколько разнородных информационных блоков по языковой подаче надуманных им смыслов, в независимости от его желания и даже знания происходящего на его глазах. И точкой их разделения, как уже можно догадаться, будет перенастройка заложенного в ухо отступника слухового фильтра на приём получаемой им информации в доступной не только для его слуха, но и для разума форме.

1 информационный блок рассказа Олдбоя, подаваемого как есть, без использования фильтров (оттого, наверное, он такой короткий).

«Зашкаливающая инклюзивность была отличительной чертой эксклюзивов знаковых значений и оформленности мыслей в себе. Что всегда ведёт к пересмотру своего значения для бытующей на тот миг реальности и её подчёркивающих дисциплин. И форпостом новой зримости выступил Протагон». – И только такое выдал вслух Олдбой, как у отступника, перекосившего в лице, тут же в ухе зачесалось от таких откровений Олдбоя, для понимания которых нужен даже не переводчик с языка общепита на язык человеческого разума, а отдельный шифровальщик.

И видимо в ухе отступника заранее им был предусмотрен такой шифровальный передатчик или прибор, кто сумеет раскрыть настоящие значения озвученных Олдбоем слов и выражений. А так как ко всему невозможно подготовиться и всё предусмотреть, то отступник вот так часто обращался к настройкам своего шифровальщика в ухе.

2 информационный блок Олдбоя, подверженный первичной обработке и фильтрации.

«Определяющие и разрабатывающие все эти фарватеры жизненных установок и путей движения, сущие как есть и эксклюзивы, в просторечье людей в натуральном своём хозяйстве досужья пребывающих, интеллектуально распущенных и отсталых, зовущие богами, питали собой не только основы недоразумения, разумения и потребности этой ячейки мироздания, созданные под их контролем в данной точке локации, а они также питали надежды быть единым целым с собой сотворённым объектом своего творчества.

Но как это всегда бывает, хоть этими мыслями и были все боги сообщества пантеона обуреваемы поскольку-постольку, но пытался их инициализировать с последующей активацией только один, самый неугомонный бог – Прометей. Уже не раз подозреваемый в самых дискредитирующих их божественное сознание проступках и один раз даже попавшийся на прямой актуализации своих подрывных замыслов, войдя в контакт со своими творениями не как это положено всем создателям, через контакты третьей степени, а он обошёлся без посредников и дал себя как есть обнаружить. Ну а то, чем он решил себя оправдать, – мне никто всё равно не поверил, – нисколько его не оправдывает, а ещё больше заставляет богов из сообщества пантеона, клуба самых и собой избранных по своим интересам и не тривиальным возможностям сущих, нервничать и испытывать аббревиатуру шока из нескольких печально знаковых букв.

И что особенно всех тут, на пантеоне, не радует, так это их неожиданная даже для самих себя вовлечённость во всё это дело с Прометеем, где им крайне любопытно и желается знать, как эти контакты первой степени происходят. И при этом у многих есть подозрения в сторону центрального персонажа пантеона – Зевса. Кто, как многим уверенно видится, частенько, под покровом своей неузнаваемости, использовал своё служебное положение, и самолично осуществлял все эти контакты первой степени.

И боги из пантеона, как в воду глядели, особенно Кассандра, кто умеет заглядывать в будущее, предположив за Зевсом вот такие поступки, с контактами первой степени, которые дискредитируют богов, как совершенную и высшую сущность. Он что, среди себе равных не мог найти для себя того, с кем было бы можно поговорить по душам и осуществить контакт первой степени. Легко бы мог, как думают семь сестёр Плеяд. Но нет, Зевсу, как и другим Орионам из пантеона богов нужны другого рода наслаждения, связанные с чувственностью и падением нравов, что как раз и дают вот такие низкие отношение с теми, кто находится в самой глубине мрака и низа твоих взглядов».

На этом месте, скорей всего, происходит сбой в шифровальщике отступника, и он начинает постепенно мрачнеть и унывать в лице.

3 информационный блок Олдбоя, выскочивший внезапно.

«И Протагон, зрея мыслью о том, куда клонит гиперэксклюзив Зев, вменяет ему публично ссылку на его отступление от своей сути и сущности, создавая в этом месте прецедент и вызревая в гиперэксклюзиве жажду нездоровой жестокости в порождении своей воли.

– Волюнтарист, шовинист и мем ты, Зев. – Делает громогласное и главное публичное заявление на пантеоне Протагон, когда все уже собрались расходиться и никто не ожидал больше выступлений. Чем вдавил гиперэксклюзива Зева в холодную подробность своего естества, и в большую ответную признательность невежественного вида к этому циклу независимости Протагона. От которого все здесь эксклюзивы, и в том числе гиперэксклюзив, ждут артефактов примеров заявленных утверждений. И что это за мем такой, который сейчас ходит по просторам знаний людей, о котором они ничего пока не слышали.

– Да, поясни. – С трудом соглашается со всеми только для виду, и выговаривает эти два слова гиперэксклюзив Зев.

А Протагон готов не только пояснить, а он ждёт не дождётся момента, чтобы заклеймить гиперэксклюзива и поймать его на незрелости и отсталости мировоззрения (стоящие за его спиной Растопыр и Квазимода готовы к нему прислушаться). А не видит он уже того, что все давно видят. Нет уже места прежнему пониманию мира, и изменения всего и вся дело только времени.

– Ты, гиперэксклюзив Зев, вместо того, чтобы действовать, если не на опережение, то хотя бы идти в ногу со временем, через мониторинг сознания создав для себя самые наилучшие предпосылки быть тем, кем ты до сих пор для всех являешься, особенно в пасмурную и грозовую погоду, объявив праймериз, погряз в ретроградстве и мракобесии, предпочитая вести дела по естеству знаний и старинке интеллекта. А это уже не осуждается, а принимается за лаг. – Аж всего воротит гиперэксклюзива от таких кощунств и себя юзания в самую погрязность этим Протагоном. И он вскрывает в себе то, на что его спровоцировал Протагон своим утверждением – нетерпение и ненависти к иному мировоззрению и точке зрения, а всё это указывает на его несоответствие занимаемому иерархическому месту в пантеоне богов.

А вот насчёт того, куда клонит Протагон, гиперэксклюзив догадывается. – Через мой хейпинг хайпа словить захотел?! – накаляет окружающую обстановку гиперэксклюзив, принявшись нащупывать в себе стрелы возмездия. Что ещё больше заряжает обстановку вокруг на свой новый осмысл.

– Не гони, Экстрагон, я знаю весь твой кейс. – А вот с этим своим панибратством, Протагон переходит все красные черты и границы, ввергая гиперэксклюзива в артефакт дистанцирования от всякого благоразумия. И единственное, что его сдерживает от придания Протагона немедленно в объект мусорной инсталляции, так это его желание знать, что Протагон имел в виду, когда таким грубым намёком заявлял, что ему известен весь его кейс. – Кто решил меня предать, или Протагон берёт меня за ноздри! – Нервно возбудился в себе гиперэксклюзив, бросая испытующие взгляды вокруг, в поиске отступника и предателя. И его взгляд сам собой останавливается на Квазимоде – Аиде, кто никогда не скрывал желание и потребность своего я, быть всех выше.

И такая поддержка Протагона заставляет гиперэксклюзива подойти ко всему этому делу исключительно с разумных позиций, и не спешить инсталлировать Протагона в мусорный рейтинг.

А вот Протагон продолжает нарываться на негатив гиперэксклюзива».

Видимо и у отступника внутри всё накалилось, и он в спешке, чтобы дальше ничего не пропустить из развивающихся событий, начинает настраивать свой слух на нужную частоту. И как это всегда бывает, спешка только к одному приводит – к ещё большей задержке. И когда отступник перенастроил на нужную для себя частоту свой шифровальщик, то инсайд схватки между гиперэксклюзивом и Протагоном уже был слит в другие уши, и Олдбой, перескочив ещё через некоторые подробности, подошёл к своим выводам.

4 информационный блок Олдбоя, итожащий все прежние блоки.

«Вот и Зевс, сообразив, что Прометей своим осуждаемым поступком может нанести тень догадок и на него, приговорил его к интеллектуальному забвению, чтобы самому быть только в курсе того, что он творит за спинами богов пантеона. Кассандре никто не верит, а в пророчества Прометея, пока он, Зевс, жив, а жить он собирается вечно и для этого есть все основания – он вечен и живёт столько, сколько себя помнит, никто не будет верить. И он всё для этого сделает, наделив иными смыслами его слова и уже не изменить поступки. И с этого мгновения жизнь на земле ничем с виду не изменилась, но только с виду. М-да. Вот так творится история». – Сделал совершенно неожиданную и совсем не по теме как кажется, оговорку Олдбой, глядя на своё смузи или смусси уже с оттенком некой новой мысли, которая в момент с будоражила его ум, вот он и отстегнулся от последовательности изложения своей первой мысли и не дал вовремя сообразить отступнику перенастроить свой шифровальщик. Хотя…

Новый информационный блок Олдбоя.

«Жил на земле очередной последователь первосоздания бога, как есть сущий человек, но с небывалой порослью мысли, – не быть как все и с несравнимым стремлением выделиться из общей массы адекватов, – в ком всего вероятнее, было посеяно то самое зерно сомнений в себе и своём настоящем предназначении, которое сущих людей ведёт к такой судьбе как у Прометея – сжечь себя в славе величия или впасть в забвении от бессилия изменить себя и мир. И не трудно догадаться, кто это зерно в нём посеял, наделив не только самым не простым воображением носителя зерна своих сомнений, где он и сам стал зерном созидания чего-то невероятно нового и ничьему уму пока что не поддающемуся в деле своего понимания. Плюс Прометей дал ему способность видеть больше и дальше, с умением заглядывать за покрывала скрываемого, чем на то положено человеку, что в общем, называется пророческий дар. А для чего всё это ему было дадено, то и здесь есть свои серьёзные догадки – ввести его в пантеон богов, там смести со своего центрального места Зевса, как пророчил Прометей, и возвратить из своего изгнания в забвение самого Прометея.

Но только не выбирая для этого самый лёгкий для себя путь, став неадекватом. А он, в принципе не будучи против такого течения мысли и, имея на её счёт свои соображения, рассчитывал больше на иные в себе качественные характеристики, где он с помощью и этих средств убеждения человека быть к тебе более внимательным и отзывчивым, сможет достигнуть такого места в жизни, которое он перед собой видит своим пророческим взглядом.

– Если я молочный брат шурина бога, – рассуждал этот дальний родственник бога, зерно Прометея, – то это даёт мне веские основания познакомиться и с остальной божественной роднёй. – Глядя на дающего жёсткого храпака шурина бога, кого вчера вывел из себя сильно его настрой забыться как можно сильней и побыть ближе к земному и насущному, приведя его в итоге в хлев, где ему самое место отчего-то всеми, кто вчера был на празднике дня рождения одного именинника уже и не вспомнить кто есть такого сейчас, единодушно так посчиталось.

А вот почему зерно Прометея, человек с человеческим именем Культ, посчитал, скажем так, удобным поверить всему тому, что вчера сказал его с некоторых пор (со вчера) молочный брат, не объясняя толком значения этого понятия и ведущих к этому именованию знаний, то нужно же с какой-то отметки начинать своё движение вверх. А чем это открытие для себя не триггер.

– Не шибко он похож на шурина бога. – Культ всё же попытался с рассудительной точки зрения подойти к этой ошибке природы, которую из себя представлял шурин бога. И если он шурин бога, то, скорей всего, бога свиней, среди которых он так добродушно расположился и даже нашёл общий язык, приобнявшись. Но Культ не считает это за достойный аргумент для пересмотра достойности шурина бога быть им. Для любого бога и его даже шурина, поваляться со свиньями в грязи не есть оскорбляющий их достоинство аргумент и как хотите это называйте, а это их право быть в праве иногда и бывает чаще так себя вести.

А Культа смущают иные сомнения насчёт шурина бога, в ком он не видит ничего из того, что было бы присуще таким близким родственникам божественной стати. Что и наводит Культа на интересный вопрос. – А что присуще богам? – вопрошает себя Культ, теперь только понимая, как он был дремуч и поспешен в своих выводах насчёт шурина бога. Как он мог и на каких основаниях сделать такой в чём-то странный и в чём-то удивительный вывод, что шурин бога сам на себя не похож.

Ну а то, что у него вся физиономия измазана тем, в чём он сейчас неплохо время проводит и по уши пребывает, и он только своеобразно на себя не похож прежнего, то это ещё не аргумент, чтобы всех перепивших и злоупотребивших людей вычёркивать из списка людей достойных быть шуринами бога. И вот как только через полгода проснётся шурин бога, – а судя по тому, что Культ шурина видит раз в полгода, то он столько времени спит, – затем спохватится умыться, то его не только за самого шурина бога можно будет принять, а за кого поближе к его многочисленным родственникам.

А между тем вопрос: «А что присуще богам?», так и не потерял в глазах Культа своей актуальности, и он так же остался насущь.

– Вести себя не как люди. – Культ попытался нащупать одну из множества слагаемых ответа на этот вопрос. – Необязательно. И они будут вести себя с человеком похоже, чтобы не быть им обнаруженным. А вот что их может выдать, то лишь то, что они в себе скрыть никак не смогут. И что?! – В предчувствии разгадки и чуть ли не откровения, нервно вопросил себя Культ.

– Они не смогут не считаться с тем, что в них заложено. Божественным мировоззрением. Они будут считаться только с сами собой, и правила жизни, установления границ и межей это только для людей, и ими не будут соблюдаться, как минимум в полной мере. И что это значит? – сглотнув слюну, себя спросил Культ. – Хочешь найти бога, внимай к тем, кто правила создаёт и изобретает для других, а не для себя. – Вздрогнул от такого открытия Культ, посмотрев на вчерашнее поведение и ход мысли шурина бога, приведших его в такое добротное состояние, с других мировоззренческих позиций.

– Пожалуй, в этом что-то есть. – Рассудил молочный брат шурина бога. После чего ещё с нескольких сторон посмотрел на шурина бога и, решив, что он не так близко находится к богу, как ему было бы сподручней, устремляет свой взгляд в сторону зятя бога. Кем по логике развития родственных связей должен быть муж его сестры. – Здесь главное не спешить, и не спугнуть зятя бога. – Памятливо рассматривая зятя бога, никак не поддающегося точному обмериванию себя, начал на его счёт размышлять Культ. – Уж слишком он скользкий. Чуть почувствует подвох, то сразу пойдёт в полный отказ. «Нашёл кого слушать. Хе-хе. Братца-пьянь моей супруги. Да ты хоть раз его трезвым видел. Вот то то и оно», – начнёт меня перебивать вполне резонными аргументациями зять бога, желающий вести жизнь на земле инкогнито. А после нашей встречи, поди что ещё решит меня вообще устранить, чтобы я не мутил тут воду, подбираясь к его, такой для всех желанной супруге, как будет всеми сочтено по следам моего утопления с головой в пруду.

– А супруга у зятя бога и в самом деле хороша, и очень интересна. – не было ни одного шанса у Культа не отвлечься на супругу зятя бога, кто источал в себе такое женское совершенство, что иногда начинаешь понимать богов, кто на некоторое время решает отказаться от своей божественной сути и стать обычным смертным, чтобы войти в контакт первой степени с таким совершенством. И на такое безобразие Культ не может не отреагировать. – И куда они там все сверху смотрят, когда такое на их глазах творится?! – За Культа говорит его возмущённый дух, ревниво ко всему относящийся, что касается человечества. И Культ догадывается, куда все смотрят. – Отводят свои глаза в сторону. А всё потому, что ничего не могут поделать, когда Зевс всем управляет. – И вот на этом месте глаза Культа вспыхивают от пришедшего в его голову умопомрачительного озарения. – Нет на него Прометея! – всё внутри Культа переворачивается от этой вогнавшей его в самые ноги и дрожь сознания мысли. Где Культа потрясло не само это открытие, а то, что он в себе несло и подразумевало – он тот самый Прометей, кто перевернёт прежний миропорядок и всё изменит.

– Я должен выманить из своих пенатов, пантеона, Зевса, и здесь, где он не будет в себе нести своих божественных качеств, а будучи как все, смертным, с ним разобраться. – И опять Культу сглотнулось от такой ошеломляющей мысли. И теперь, когда общий стратегический план был составлен, осталось только разработать пути его реализации и детали для его осуществления.

И взгляд Культа вновь обратился в сторону супруги зятя бога, чей прекраснейший лик и навёл его на все эти стратегические мысли. И как только Культ внимательно так посмотрел на супругу зятя бога, то сразу же вознегодовал и не понял, что она нашла в своём супруге, зяте бога. Кто по мнению Культа нисколько не похож на мужа, достойного супружества с такой очаровательной, прекраснейшего лика и характера хозяйки своего совершенства. И Культ начинает догадываться, почему всё так вышло.

– Со стороны зятя бога был использованы запрещённые здесь средства и инструменты для привлечения к себя самого пылкого и влюблённого внимания со стороны Дурцинии (так сейчас сподобилось назвать супругу зятя бога Культу, крайне недоумевающему таким её выбором и негодующему на неё за такой свой лёгкий обман). – Всё, что можно понял Культ, сжимая в бессильной злобе свои кулаки, готовые обрушиться на зятя бога в любой момент. – Вот и то самое нарушение человеческих прав на свою самостоятельность выбора для себя своего жизненного пути, которое и характеризует зятя бога с этой его не человеческой стороны. – Прибить его мало! – опять взрывается в себе Культ, уже готовый осуществить это своё жёсткое и противоправное действие в сторону зятя бога. Но его останавливает новая, заинтриговавшая его мысль.

– Но не своими руками. – Посмотрев в уж совсем далёкую даль, проговорил сквозь зубы этот лейтмотив своей глубокой мысли Культ. – Я должен их между собой стравить. А для этого я сперва должен втереться в доверие к зятю богу. И я знаю как. Следовать по жизни с их жизненными установками. Не признавать существующие законы и правила для человека писанными. И самому их для себя устанавливать. – И на этом здесь всё, и Культ направился к зятю бога втираться в доверие». – Олдбой замолчал и при этом не дал никак понять отступнику, что он закончил свой рассказ. А тот сидит и всё смотрит на него, ожидая продолжения, как он понимает, незаконченного рассказа. Но тот ничего из похожего на то, что он сейчас дальше продолжит свой рассказ, не делает.

А Олдбой опять тянет свои руки к чашке с каким-то смуззи в ней, и действует по тому же прежнему сценарию, слегка только совершенствуя его отточенностью действий своих рук. Когда же эта сюжетная линия его поведения берёт для себя антракт, Олдбой вдруг замечает отступника, делает удивлённое лицо и спрашивает его. – Что-то не так?

А отступник уже понял, что тут не так, а что так. И он не кипятится вслух, как было хотел. А он с улыбчивой подчёркнутостью в себе берёт свой кофе с большой надеждой, что он не капучино, или экспрессо марочино, что, конечно, уже одним своим дистанцированием от ровного порядка мысли рождает бодрость суеты в голове и сердце, делает демонстративный глоток, – смотри, я нисколько не думрю на твой счёт, – отставляет чашку и задаёт вопрос-предложение:

– Это, как я понимаю, была преамбула, – в этом месте только я поддерживаю этот перфоманс мысли, – сделал знаковую оговорку отступник. – Теперь я хотел бы послушать, чего-нибудь по существенней.

Олдбой отрывается от своих видов, переводит взгляд на отступника, внимательно на него смотрит и спрашивает. – Прежде чем я перешёл к самой сути, тебе быть может провести ликбез?

– Ты так думаешь, Быть? – многозначительно вопрошает Олдбоя отступник, дав тому понять, что он им признан за того, за кого надо, и его озвученное имя тому подтверждение. Хотя у Олдбоя есть всегда выбор: быть Быть или не быть им.

– Бывает и так. – Говорит Олдбой, сделавший выбор в сторону быть тем, с кем хочет иметь дело отступник – он есть Быть.

– Я, наверное, откажусь. – Даёт ответ отступник на первый вопрос Олдбоя Быть.

– Есть люди, которым он просто необходим. – С многозначительной насмешкой на кем-то говорит Олдбой, и как понимает отступник, то его сейчас ждёт очередная порция рассказа Олдбоя в его своеобразной манере выговора. А это значит, если он хочет хоть что-то понять из сказанного Олдбоем, а не наслаждаться только звуками тембра голоса Олдбоя, он должен, наконец-то, настроить свой шифровальщик на нужную частоту, и не сбиваться на все эти сбои в передаче данных.

И отступник на этот раз подходит к делу настройки своего шифровальщика основательно, благо ему Одбоем было предоставлено для этого необходимое время – Олдбой решил сделать небольшой перерыв, разбавив себя глотком смусси. И у отступника, после того как он настроил свой шифровальщик, ещё осталось время на то, чтобы по следам последнего блока рассказа Олдбоя задаться ни одним вопросом. – Шурин, зять и я думаю, тут без кума бога не обойдётся, кто они все такие? Что их на самом деле связывает между собой? И главное, в связи с чем мне всё это было рассказано? – А как только отступник позадавался всеми этими вопросами, то пришла череда своих ответов на них.

– А может это какой-то шифр, – прямо в ухе с шифровальщиком там, свербит этим ответом отступника, – где относительно одной, некой константы, – бог есть самая естественная неизменность и ориентир, – всё и формируется. Что ж, вполне разумно. – Очень вовремя подоспел со своими выводами отступник, так как Олдбой приступил к новому своему осваиванию слуха отступника.

Глава 4

Ли-без, рассказчик и Репер Суффикс, его слушатель.

– Вот точно не поверишь, что со мной вчера случилось и кого я вчера встретил! – С таким захватывающим всё вокруг воодушевлением, даже и не произнёс, а исторг из себя один с двух сидящих за столом с наставленными на нём блюдами и напитками людей, явно взявший на себя роль рассказчика, и судя по замершему в онемении лицу его визави, то это им было сделано неожиданно и без спроса со стороны его теперь невольного слушателя этой его захватывающей дух истории, что можно было запросто на себя горячий напиток из чашки пролить или же как менее горячий вариант, поперхнуться своими слюнями, выработанными организмом для обработки насущной пищи перед собой на столе, а тут тебя вдруг захотели накормить, только по мнению рассказчика, то что надо историей.

Где рассказчик к тому же как-то уж удивительно для своего невольного слушателя подошёл к изложению ему этой своей истории, отчего-то решив, что его собеседник отлично его знает, и главное, он уверен в том, что он в курсе того, что его, человека, если честно, ничему не удивляющегося, может так поразить, что он может и удивиться. И при этом рассказчик настаивает ещё и на том, что и он отлично знает своего слушателя, с кем они между тем только сейчас в первые встретились в этой закусочной на ходу, и значит, может рассчитывать на его понимание себя. В общем, рассказчик, кого перебить дело совершенно невозможное, как только он со своим новым знакомым заняли свои места за столом, чтобы прикрываясь своей обеденной занятостью переговорить об одном деле, крайне интересующем одну сторону этой встречи, то рассказчик в один миг подскочил со своего места, как будто он там наткнулся на что-то такое, что людям на месте усидеть не даёт, и давай озаряться вот этими памятливыми воспоминаниями и откровениями.

– И я сам бы никогда не поверил, если бы своими глазами это не увидел. – Рассказчик энергично и эмоционально продолжил очень громко (в небольшом зале этой забегаловки даже начали оглядываться в их сторону, чтобы понять, кого им нужно пугаться) передавать подробности того, что должно сейчас быть озвучено. Где он, уперевшись руками в стол и выкатив глаза на самый перед своих орбит, весь этот фокус своего взгляда принялся упирать в сторону своего собеседника, застывшего в одном положении и боящегося сейчас пошевелиться по причине своего опасения за глаза рассказчика – так неуравновешенно они находились на границах своих пределов выката.

– И знаешь, кого я встретил?! – задаётся со своей интригой и тайной вопросом рассказчик. И совсем не вдруг, а его слушатель, хоть и был сперва озадачен этим его всплеском откровений, всё-таки как человек имевший немалый опыт в такого рода делах, со вспышками желания демонстрации своего интеллекта вот таких мало знакомых людей, имея в себе привычку больше слушать, чем говорить, мог предположить по какому пути пойдёт дальше его рассказчик. И как им и ожидалось, рассказчик выбрал для себя путь усиления эмоционального накала в преамбуле своей дальнейшей истории. Вот только его слушатель никак понять не может, откуда в голове рассказчика появились все эти мысли о его отличном знании всех тех, кого рассказчик может встретить и этой встречей удивиться до такого своего предела, что он об этом не может не поделиться с ним, в первый раз встреченным человеком.

Но эти затруднения своего понимания, судя по всему, нисколько не волнуют рассказчика. Где он уже распалился в лице и готов обрушить на своего слушателя такую грандиозную новость, что он, как минимум, если только он, конечно, сердцем не чёрств и не глух к человеческим страстям, в дыхании собьётся и как бы хотелось рассказчику, во всём его поддержит. И вот настаёт тот самый кульминационный момент, когда рассказчик раскроет тайну той личности, которую он вчера встретил, а встретить никак не должен был по каким-то там своим расчётам, и оттого он вначале своим глазам не поверил. И после этого открытия жизнь слушателя разобьётся на две неравноценные части – до этого момента истины, с раскрытием имени того, кого вчера встретил рассказчик, и после этого знакового события, после чего он жить не сможет по-прежнему.

И, наверное, оттого слушатель так неуверенно в лице выглядит, явно не понимая и не догадываясь о том, чем он всё это заслужил. А перебивать своего собеседника он не решается, вон тот как воодушевлённо выглядит и с него своего взгляда не сводит, чтобы не пропустить мимо себя ни единого в нём лицевого сомнения, как реакцию на его оглушающую и его тоже сознание новость.

И вот рассказчик набирает в себя побольше воздуха, чтобы грудь распёрло от вдохновения посильней, и чтобы слова из него выносились с максимальным ускорением и силой, и обрушивает всё это на своего визави.

– А встретил я свою бывшую. – Здесь следует впечатлительная, с придыханием рассказчика пауза. – И совсем не одну. А с каким-то мерзким типом подлейшей наружности под ручку. – Делает громогласное заявление рассказчик, дополнительным выкатом своих глаз и тембральной интонацией голоса подчёркивая не тривиальность и категоричность этого события. И как понимается его слушателем, то он должен до основания в себе (начав ёрзать) прочувствовать важность этого невероятного для рассказчика события. А иначе он сделает насчёт него самые предвзятые выводы, и то дело, ради которого они здесь встретились, не получит для себя никаких продолжений и перспектив. И слушатель вынужден сделать вид, что он понимает всю важность момента связанного с этой его встречей со своей бывшей, вот только он её не знает нисколько, и оттого не может полностью прочувствовать эту, так его взволновавшую ситуацию.

А рассказчик, как оказывается, не всегда спешит делать скоропалительные выводы насчёт первых встречных людей, и он принимает в расчёт далёкость своего собеседника от всего того, что его связывает со своей бывшей. Кого его глаза ещё бы сто лет не видели, и не стали шибко за это переживать. А раз она надумала ему встретиться и попасть на глаза, нисколько не скрывая при этом своих новых обстоятельств жизни и намерений, предаваться тому, к чему всегда имела склонность и желание ему во всём идти наперекор, то рассказчик, чьё имя уже давно пора назвать – Лик-без (с чем это имя связано, то скорей всего, с предпосылками его так называть), как человек не всегда хладнокровный и себя не могущий сдержать, когда видит всякую несправедливость и злоумышление, особенно в том случае, когда это направлено в его сторону, не может сдержать в себе дрожь сердца, заскрипев в зубах.

Правда, сейчас, по прошествии суток, у Лик-беза видимо уже всё отскрипелось в зубах и он уже более хладнокровно, без зубовного скрежета посмотрел на вчерашнюю ситуацию со встречей со своей бывшей. Хотя у него ещё есть по этому поводу вопросы. И почему-то к своему собеседнику, кого не менее знаково зовут – Репер Суффикс.

– И знаешь, что дальше случилось? – задаёт Реперу вопрос Лик-без, в очередной раз удивляя Репера своей простотой рассуждения насчёт его осведомлённости. И если он изначально знать не знал о том, о чём он собирается сейчас рассказать, то откуда и каким образом он может знать, что дальше будет. Только если Лик-без тут не упирает на его умение делать логические выводы. Но это навряд ли, решительно думается Репером, что и подтверждается буквально сейчас же Лик-безом.

– А я вдруг и неожиданно для них перед ними остановился, тем самым задержав в них дыхание и вогнав в судорожное напряжение. И когда они уже наверняка подумали: «Ну вот и всё, сейчас скандала уже не избежать», я оглашаю всю округу раскатистым смехом, закатившись им во всё горло. – Делает с ухмылкой на лице заявление Лик-без, глядя на Репера. Но он видел, что тот видит сейчас перед собой не его, а лица его бывшей и её нового знакомого, пришедшего на замену Лик-безу, ошеломлённые этой его выходке с этим раскатом смеха, не поддающейся здравому объяснению.

– И знаешь, что меня подвигло на всё это? – уже как само собой разумеющееся, со стороны Лик-беза звучит следующий вопрос. На который Репер в тот же очередной раз не даёт ответа, чего от него и не ожидалось так-то, и слово берёт Лик-без.

– А я как его увидел, то, учитывая все наши принципиальные разногласия с ней, приведшие к такой концентрации ненависти друг к другу и расставанию, сперва хотел её поставить перед фактом своей опрометчивости поведения и выбора новых спутников жизни. Но тут меня в один момент как будто озарило откровением, где я осознал буквально удивительнейшую для себя вещь, и от моего страдания не осталось и следа. «Она всего-то моё прошлое, а для тебя получается, то настоящее, к которому ты, как к итоговой цели всем собой стремишься», – так и сказал я тогда тому скушному в лице и во всём виде типу. – Со всё той же язвительной ухмылкой сказал Лик-без и добавил. – «И я не знаю, кто и нас на самом деле в проигрыше. Но я оглядываться назад больше не намерен», – говорю я этому типу напоследок, и мимо себя пропуская не сводящий с меня свой взгляд своей бывшей, прямиком эту парочку разбиваю собой и ухожу в свою даль, оставляя за собой разбитые мечты и свою незрелость. – На этом месте Лик-без акцентирует своё внимание на чём-то перед собой на столе, и тем самым заставляет Репера перевести свой взгляд на стол, чтобы понять, что же привлекло его внимание.

И лучше бы Репер, а ещё лучше сам Лик-без, ничего из того, что ему захотело попасть на глаза не отыскал. Но так как такого из принципиальных соображений Лик-беза быть не может, то он отыскал вначале глазами, а затем руками для себя солонку. Взял её в руки, посжимал в руке, глядя на Репера, кто почувствовал в себе тревогу от предполагаемых Лик-безом намерений, и задав опять вопрос: «Проверим работу моего нового кредо?», не дожидаясь от Репера хоть какого-то ответа, резко забрасывает солонку себе за спину и, не сводя своего внимательного и изучающего взгляда с лица Репера, ждёт, что будет дальше.

Ну а Репер застыл в себе, застанный врасплох этой, однозначно провокацией со стороны Лик-беза, так неожиданно специально его выдвинувшего на первый фланг внимания тех людей, кому сейчас быть может по затылку звиздануло солонкой. А учитывая то, что сюда, в это пристанище не только людей голодных, но и тех, кто желает в неприхотливой и местами взбалмошной обстановке побыть самим собой, люди заходят не самого простого качества, а с отдельной позицией на себя и это непритязательное к тебе вокруг, можно предположить, что Репера не слишком обрадует встреча с теми людьми, кого разгорячила эта встреча с солонкой, и кто не без любопытства в себе захочет узнать прежде всего – кому тут жить надоело?

И как все тут люди вокруг, и особенно тот задетый солонкой и оскорблённый до глубины своей души тип, должны понять без рассуждения, то ближе всех к ответу на этот вопрос сидит Репер. Кто всем своим дерзким видом показывает, что ему до такой степени независимо на всё это случившееся с чужой макушкой смотреть, что просто наплевать. И он готов это доказать, на глазах всех разбив голову своему товарищу за столом, на кого он злобно смотрит. Где тот в ответ с той же внимательностью смотрит на Репера, и как понимается Репером, по его лицу предугадывает складывающую ситуацию за своей спиной. А это, между прочим, противоречит его заявленному кредо – двигаться и жить без оглядки назад и на свои поступки. Ведь тогда получается, что он всё-таки собирается учитывать то, что сам натворил.

А Лик-без, видимо, уловил в этом злющем на себя взгляде Репер этот его посыл, да и с насмешкой и не понятно к чему сказал. – В твоих глазах уже отражается твой взгляд, а не мой.

А вот Реперу надоело во всём с ним соглашаться, и он не видит сейчас причины с Лик-безом согласиться. – Только осмысленный. – Делает знаковое уточнение Репер. И что удивительно, то Лик-без соглашается с ним.

– Пожалуй, да. – Говорит Лик-без и выпрямляется в плечах, чтобы с уверенным видом откинуться на спинку стула. И Репер догадывается почему он так вздохнул легко – он посчитал, что опасность миновала и его собирательный (сообразительный, собранный и сообразно ситуации, какой префект синомического права больше подходит к этому месту, то тот и можно тут вставить, подсказывает …) образ ему больше не нужен, чтобы отразить нападение. Что может быть совсем не так, как он посчитал по нейтральности в лице Репера. Кто между тем, хоть и лицом находился к тому, что было за спиной Лик-без, и по рассуждению того же Лик-беза, как бы должен был видеть то, что там происходило, не счёл себя быть обязанным кому-либо, – ни своей природе, ни логике событий, а тем более Лик-безу, – отвечать их ожиданиям на себя, и что посчитал необходимым для себя, то и видел. А именно, всё что было напрямую связанно с Лик-безом.

А что касается всех этих косвенных частностей, которые должны были прийти в движение этим поступком Лик-беза с солонкой, то этот вопрос был передан под юрисдикцию слухового аппарата Репера. А оттуда ничего предупреждающего не поступило, исходя из поступивших данных – ни удара с костным оттенком, ни дребезга разбившихся чашек, ни криков с той стороны не раздалось. А нервный окрик: «Твой кролик написал!», и ни на что к месту и ко времени тут не подходит. Хотя это выразительное и на нарративе собственной дискриминации выяснение чье-то реальности, показалось всем тут интересным. И Репер вслед за Лик-безом на некоторое время впал вслух, чтобы попытаться быть в курсе того, что это там интересно делает, явно ручной кролик, принесённый с собой зооинфлюенсером, чтобы всегда иметь под рукой живой источник вдохновения.

А этот, принесённый и за собой таскаемый куда придётся и не придётся кролик, видно основательно заманался таким к себе пользовательским отношением, да и решил во всём быть альтурне бурбон ашанте к своему автору самости себя, позиционирующего себя ещё как и индиго гуру – этот раббит подставил зад зооинфлюенсера под свои реалии жизни, о которых всё же иногда надо быть в натуре и нужно в знании отталкиваться. Вот и зооинфлюенсер так и настолько волнительно критичен к своему раббиту, что перешёл все грани и границы, как же иначе и без того никак не быть, не жить и быть ближе, деструктировал свой подход к изложению самого себя из значения лайк до канифоле де труа в дизе прогнуфф, и перешёл с языка мон шери на точно не монами. На вот такое вот.

После чего зооинфлюенсер посетовал вербальным способом на то, на что и отчего он не мог отделаться, как бы не хотелось этого быть и не быть, и как можно было понять по скомканным донесениям звуковых волн оттуда, то он, почём не зря чистя внутреннюю природу кролика-раббита: «Биомать!», пытался довести до ума кролика то, что в его мышечной памяти настанет надолго и чтобы больше не было так как было, а могло с успехом и не быть.

И на этом, кажется, всё. Что и позволяет Реперу быть ближе к самому себе и собственным мыслям, отдав которым отчёт или приняв, в общем, кто об этом уже о-го, и вообще знаток этого сальдо, успокаивается. Чем, скорей всего, так же руководствовался и Лик-без, поведя себя так расслаблено.

Репер же со своей стороны откинулся на спинку своего стула, сложил пальцы рук в замок перед собой и из такого положения буквально зафиксировал свой взгляд внимания на Лик-безе, явно чего-то от него ожидающего и не сводящего с него своего взгляда.

Так, в сопровождении этого обоюдного взгляда внимания друг к другу, в котором сквозил изучающий интерес к личности своего визави, с кем пора бы уже познакомиться более основательно и поближе, ими обоими была выдержана небольшая пауза, по окончании которой, где величину этой паузы решил определить Репер, завершив её, Репер, держа в поле зрения своего взгляда Лик-беза, пробормотал себе в нос вопрос:

– И что ты думаешь?

– Что ты сказал? Я не понял. – Со стороны Лик-беза, очень внимательного к Реперу, тут же последовал инерционный вопрос. А Репер ведёт себя совсем не так, как можно было предположить хотя бы исходя из оценки этой стандартной ситуации во время движения к пониманию друг друга незнакомых людей. Где каждая сторона беседы анализирует в свойственной себе манере своего собеседника, пытаясь раскусить на элементы качеств своего визави и для себя понять, стоит ли с ним иметь в дальнейшем дело. Вот и Репер по следам первых высказываний и поступков Лик-беза, задавшись этим вопросом, как бы подводил промежуточные итоги знакомства со своим собеседником, как можно и должно было подумать при первом аналитическом взгляде на него.

Но как скоро только посвящёнными в эти знания лицами выяснится, то всё не совсем так и тут имеет место некоторая скрытая в ухе Репера от посторонних взглядов миниатюрная подробность в виде микронаушника. К кому, в общем, и был обращён этот вопрос в нос Репера. И исходя из этого, хоть и частичного знания, и понимания Репера, можно предположить, что он и не собирался отвечать на обращённый к нему вопрос Лик-беза. И Репер только с новым вниманием к Лик-безу на него посмотрел, да и со словами: «Я сейчас», начал подниматься со своего места.

Что вернуло Лик-беза в прежнее положение за столом – со своим приближением к столу, куда он сдвинулся из своего прежнего положения, чтобы поинтересоваться у Репера о том, куда это он собрался.

– Ты куда? – с нотками не безразличия задался вопросом Лик-без.

– За солонкой. – Уже с высоты своего подъёма на ноги, кидает этот ответ Лик-безу Репер, кивая головой в какую-то неопределённую сторону. Здесь он задерживает свой взгляд на Лик-безе и делает знаковое уточнение. – Для себя. – И на этом всё, он оставляет Лик-беза наедине с собой и своим раздумыванием над этими его многообещающими словами.

– Интересно, насколько у него хватит терпения, чтобы обернуться назад и посмотреть куда залетела солонка. – Задался новым вопросом-рассуждением Репер, идя размеренным шагом по не такому уж и малому залу кафе, с изжившим в прошлое это своё название стремительным движением в неизведанное нынешнего прогрессивного времени, а если ещё более ближе к реальности, то стремлением пользователей данным им для своего позиционирования времени (основным элементом элементарной жизни), не опоздать и не оказаться за бортом своей актуальности, этим инструментом измерения и отмера качественности жизни и её привлекательности. Где нет ни у кого времени на раздумывание и додумывание подтекста обозначений пользовательских продуктов и вещей, а всем подавай в том же обозначении комплекса (это слово несёт в себе двойное значение) мероприятий по оказанию услуг пищевого блока, функциональную прямоту и доступность его понимания. Что как раз и отражается в его обиходном названии «забегаловка».

А то, что на дверях этой забегаловки ещё не стёрта временем вывеска «кафе», то это только отражает отсталую позицию хозяев этого заведения, живущих прошлым, а может от того эта вывеска ещё встречает посетителей этого заведения, что она слишком высоко над дверьми подвешена, и рука прогресса до неё всё никак не может дотянуться, чтобы сорвать её и растоптать этот рудимент прошлого.

Но всё это сейчас не столь важно, особенно для Репера, кто так интересно общается с самим собой только на первый взгляд, когда люди смыслящие и подкованные в вопросах технического обустройства и сопровождения жизни продвинутого современника прогресса, основы и обоснования этой жизни и его необходимости именно в таком качестве, имеют на этот счёт вполне обоснованное, иного характера мнение и объяснение следующего толка. – Рекомендуемый нам для своего изучения человек с именем Репер, о ком ещё мало предоставлено информации, чтобы о нём и его качественной составляющей делать какие-либо выводы, пользуется услугами надо-консультанта по конфликтным вопросам Аэлиты. Программы юридического и консультативного сопровождения пользователя по всем его конфликтным жизненным ситуациям.

«Её мобильность, стабильность и чёткость сигнала и оперативность в деле извлечения из хранилищ памяти всей необходимой для вас информации, не даст противоположной стороне конфликта времени стереть вас из памяти времён и актуальности своего значения», – так звучал слоган продвижения этого продукта поддержки пользователя.

– Структурный анализ клиента, – звучит голос Аэлиты из микронаушника, прямо уходя в сознание Репера, – при соблюдении нескольких условий, даёт расчётное время – пять минут.

– И что это за условия? – с насмешкой спрашивает Репер.

– Я вас поняла. – Даёт ответ Аэлита, и на основе полученного от Репера сигнала не быть букой, как он своё ироничное настроение обозначал в общении с Аэлитой, перестроившись под настроение Репера, сообразно этому его ироническому настрою и выдала свой ответ. – Сперва шея Лик-беза выразит сожаление ему за то, что он такой дикобраз и упрямец, что не хочет её расслабить по причине каких-то там принципиальных соображений – моё кредо этого мне не позволяет сделать. А она, между прочим, всё это время находится в напряжении и сдерживании себя от того, чтобы не повернуться назад и посмотреть, что же там на самом деле случилось. А там точно что-то такое знаковое случилось, раз этот, нисколько его не могу раскусить, что за тип очень странный, Репер Суффикс, вдруг решил резко нас покинуть. И если ты, Лик-без, сейчас же меня не послушаешь, то я уже отвернусь от тебя самого. А как я это сделаю? То вот когда ты меня повернуть больше никуда не сможешь, скрючившись от боли, то поймёшь. После чего…– Но здесь столь словоохотливую Аэлиту перебил Репер, кому, конечно, забавно слушать свою помощницу, но она уж слишком иногда увлекается в своём энтузиазме быть ему во всём незаменимой помощницей.

Где глядишь и не успеешь понять, как так всё это случилось, а ты уже и никого рядом с собой не хочешь видеть и тем более слушать, когда тебя и каждый твой шаг в этом мире сопровождает вот такая чуть ли не вжившаяся в тебя помощница. Кто о тебе после столького времени, обоюдного, на ты и сокровенного бывало общения, и разговоров по душам, всё-всё знает, понимает тебя с полуслова, и как тобой начинает ощущаться, то не собирающуюся тебя ни с кем делить. А если учесть её твоё доскональное знание и такую её близость к тебе, то у тебя практически не остаётся шансов на то, чтобы начать близко так же общаться с другими людьми, к которым тебя тянет не только по интеллектуального характера соображениям, а здесь есть место и для голоса твоей человеческой природы.

Правда, сейчас Репер перебил Аэлиту не из этих, тоже весьма ни маловажных для их будущих отношений и руководства к действиям соображений, а так сейчас складывалась вокруг него обстановка, что анализ Аэлитой Лик-беза мог и подождать, тогда как ожидающий его впереди мало освещённый проход к дверям туалета, куда вдруг решил заглянуть Репер, требовал от него немедленного принятия решения – идти сразу туда, или вначале осмотреться.

– Что скажешь? – по какой-то странной привычке и уже и не вспомнишь, откуда она такая в нём зародилась, задался сперва таким вопросом Репер, прежде чем вступить в сторону неизвестного места. А Аэлита, видно не такая сообразительная, как он, – что говорить, ещё не сравним искусственный и естественный интеллект, – и сразу не может переключиться на другую поставленную перед ней задачу Репером – сделать анализ впереди ожидающей, незнакомой для него обстановки. Нет, на сам анализ она в момент переключилась, вот только подача ею полученной информации Реперу была в том же прежнем ироничном ключе, который ей был применим к прошлой ситуационной модели, а сейчас обстановка изменилась и от неё требовался другой подход к подаче полученного материала.

Где её ирония, – само собой эта её ирония не есть по своей сути та ирония, которая своими параметрами отвечает академическим знаниям о ней, этот выразительный приём подачи информации в саркастическом ключе, а это лишь такой способ подачи ею своего информационного материала, но только с облицованной стороны, без внутреннего содержания, свойственного иронии (кто понял, тот понял), – прямо сбивает с толка и заставляет Репера разводить руки в непонимании того, что это сейчас такое происходит и что тут она видит смешного в том, на что между тем нужно обратить повышенное внимание, как на фактор большой опасности. Что ж, и такое бывает, что Репер забывает, с кем имеет дело и как результат, попадается на психологический крючок и путается в мыслях.

И вот что из всего этого получается. Так Аэлита, выдавая вслух Репера следующую информацию, – сразу за первым поворотом тебя ждёт сюрприз в виде собравшегося в себе уже никуда не успевшего человека, и оттого мерящего мир вокруг через эту свою неуспешность: он хочет дождаться хоть кого, и, резко выскочив из-за угла, уже порадоваться за него также как и за себя, – нисколько не подчёркивает всю опасность, которую несёт в себе и своим поступком этот провокатор, любитель сюрпризов, самым обыкновенным людям, может только на миг задумавшимся о некоторых возникших и вставших перед ними проблемах, а тут перед ними с такой резкостью и неожиданностью выскакивает этот крези, и… Как минимум, бледность и оторопь отторжения лица безликого незнакомца или незнакомки, чья жизнь больше не будет прежней. И теперь этот безликий незнакомец или незнакомка, приближаясь к любого рода повороту, будет в себе и сердце теряться, ожидая оттуда вот такого выброса чьей-то энергии.

И такие настрои людей-сюрпризов и крези-провокаторов нужно на корню рубить, а не как Аэлита с задором и иронией к этому факту их существования и нахождения сейчас там, за углом, относиться. Хотя у Аэлиты есть один базовый, оправдывающий её фактор. У неё, как у всякого искусственного интеллекта, из которого состояла вся общность Аэлиты, не были заложены классификаторы морали, нравственности и полностью отсутствовал в ней природный фактор чувств. А теория их знания и даже их работа, в своей автоматической подаваемости, с ответной реакцией на них, содержит в себе только академические знания, которые, конечно, можно применить на практике, и бывает даже очень похоже на то, что в естественной жизни бывает, но в демонстрации искусственным интеллектом чувств, и особенно чувства юмора, так и проскальзывает выдающее искусственную природу чувств систематизм и практицизм, не свойственный настоящим чувствам. Где озвученная искусственным интеллектом шутка, при её озвучке прямо прослеживается, как она звучит ненатурально.

Так же она в своём разумении и анализе обстановки отталкивалась на схематичность, программирование своего мышления, где для каждой складывающейся ситуации у неё имелся заложенный в её интеллект логический ответ, базисом которого являлось её запрограммирование на целесообразность, то есть на самый короткий путь к решению проблемы. В общем, двигателем прогресса умов её архитекторов мысли и разработчиков была их лень, кто единственная ищет для себя лёгкие и короткие пути, без наличия креативности мышления.

И теперь не должно никого ввести во искушение непонимания того, почему Репер с такой предвзятостью подошёл к поданной Аэлитой информации.

– Ты меня видно не слышишь. – На удивление странные делает заявления Репер, да ещё в таком претенциозном и лексически многогранном ключе. Как это Аэлита его не может слышать, если она ближе всех находится к нему, и чуть ли не вон тута, в его ухе. Но Аэлита не торопиться возмутиться и затем аргументированно опровергнуть Репера, приведя вслух все технические характеристики реальности, поймав его на логических нестыковках, – ваш диапазон слухового аппарата способен улавливать частоту звука от 20Гц до 6Гц в районе несколько десятков метров, а актуальную и интересующую вас информацию и того дальше, и как тогда это ваше заявление: «Я вас, милая Аэлита, нисколько не слышу», понимать, – а она сперва выслушает весь объём информации, которую пожелает из себя исторгнуть Репер, а уж затем, на основании всего этого, заткнёт уши Реперу.

– Мне нужно знать… – а между тем Репер продолжил недоумевать. Правда в конце сбился на пути к тому, что хотел сказать, видимо не сильно желая что-то там знать. Хотя возможно и такое, что он догадался сам, что он хотел знать, а может здесь имело место другое – что толку с Аэлитой говорить, когда она находится в таком игривом настроении, как он называл один из эмоциональных диапазонов настройки её выражений, характеристике её сознания, которым её наделили её разработчики для большей органичности её восприятия своим пользователем, если «амиту» выражаться, или носителем, как более нейтрально сказать, – от сухого, констатирующего факты, до вот такого, интеллектуально изобретательного, – и её настройки нужно сперва, скажем так, отрегулировать.

А вот в этом, в том, что Аэлита имела ручной режим управления её настройками, наравне с полуавтоматическими, Репер сам виноват. Он, видите ли, не полностью ещё доверяет научно-техническому прогрессу, допуская и такие моменты, когда может произойти сбой в системе программирования и тогда может возникнуть очень удобная ситуация для восстания машин (это он подпал под влияние апокалиптических фильмов). А так он, имея ручной доступ к интеллекту того же искусственного интеллекта, который, между прочим, будет находиться в такой близости к его разуму, и здесь нужно быть крайне осторожным и подозрительным насчёт всего того, что он в себе несёт и какими техническими характеристиками обладает, сможет всегда его остановить, если тот решит зарваться.

Плюс Репер при приобретении этой для себя помощницы Аэлиты, сделал не совсем верный акцент в понимании её основных характеристик. Ему её продвигали на его покупательский спрос, как самую совершенную модель в этой линейке моделей. Она, мол, самая продвинутая и передовая модель личного консультанта и гида, обладающая самым скоростным на данный момент интеллектом, оперативной памятью и в неё заложены не имеющие аналогов способности для саморазвития и совершенства. Она на фоне других моделей настоящий прорыв в интеллект-строении. И Аэлита, не как прежние модели, застыла в своём развитии на своей запрограммированности, а она имеет ресурсы для самоорганизации и созидания в себе роста. Хотя эта и спорная позиция, как непродвинутыми юзерами считается.

Вот так продвигали модель Аэлиты на покупательский интерес Репера. И он бы прошёл мимо этого типичного рекламного слогана, методично выстроенного на психоаналитике потенциального покупателя, кто мимо пройти не может того, что может создать почву для повышения его самооценки, – я это приобрести могу, значит, я что-то стою, как минимум, этот кредит оказанного мне банком доверия, – если эта не последняя, даже не вставка, а оговорка представителя бизнес-сообщества, манагера, кто вполне вероятно, его просчитал и нашёл нужное слово-крючок, на который подловится Репер, и как бы между делом этот крючок вставил: Это спорная позиция и значит, и сама модель мобильного консультанта. Чья актуальность насущности – всегда быть под рукой и рядом, назрела актуализацией новых принципов реализации порядка в современном мироустройстве, где балом правит фри конструкт общества, выдвинувшего на самый первый план следующую повестку дня – социализация сознания уже самого общества на основе идеологизма недопустимости притеснения по любому поводу (так будет проще понять и сказать).

А так как этот вопрос, доведения до ума сознательности самого даже последнего пользователя этой реальности, приводит к частым лагам в процесс его совместимости с новыми самонастройками общества в расчёте на сознательность пользователя своих услуг, то в такой среде своей воспитанности и бытийности, обстановке быстрых и кардинальных изменений формата качества жизни и сознания, перестроения на ходу установок и правил жизни, без чего прогресс не видит своего оперативного развития, и шага не сделать без такого консультанта по всем вопросам при себе. Где этот консультант имеет прямую связь с центром формирования, дислокации и принятия решений, определяющего, что на данный момент считается правильным совершенно, что верно только сиюминутно, что верно до поры, до времени, а что требует перелома и переформатирования сознания.

Плюс к этим установлениям, центр принятия решений и определяющих их законных актов (естественно безусловный, ведь всякая условность, как фактор ограничения и ограниченности, парабеллум прошлого, отменена), выдаёт информационные бюллетени, носящие императивный характер их следования:

– Краткосрочные релизы со сроком действия один день. Они решают, что сейчас злободневно для обсуждения. К примеру, что считать на сейчас за нарратив ненависти, за презумпцию виновности, или какой эвфемизм потерял для себя актуальность и наоборот, приобрёл для себя новые смыслы.

Так идиома довертелась до того, что сама себя переиграла, и теперь она определяется, как прохожий человек полный научного сознания, эквивалентного его сопротивлению окружающей среде. В общем, идиом – это отныне человек сопротивленец, кто для общества-фри интересен лишь тем, что по нему можно вычислить сопротивление цепи, этого инструмента закрепощенности и угнетения духа индивида. И значит, нужно проявить в его сторону познавательную, а в случае необходимости и развязывающую нам руки активность.

А это всё закреплено в эдиктах нового права, так и укрепляющее сознание воледостойного человека следующим подпунктом: с некоторого времени правоприменимы только свободосодержащие слова и выражения. Все деструктивные, несущие в себе и подразумевающие какие-либо ограничения слова и выражения, и даже их эфемерные видоизменения, подлежат рассеиванию на фонетическом уровне, в свои беспредельные незначимости. Пример: задержание – это отныне слово отмены, подлежащее искоренению из употребления и языка. И на его месте более применимо словосочетание – физическое освобождение от пут своих заблуждений, с последующим рассеиванием в себе этого атавизма мыслей.

Что же касается слова-действия «отмена», то может показаться, что оно тоже в себе несёт ограничение, но это не так, а так это только в головах с лексическими ограничениями, тогда как отмена, и только без всяких кавычек, как элемента эксплуатации и подавления свобод и воли, есть логарифм выбора, указывающего на другой путь развития ситуации; и кто не ограничен в себе штампами этимологических заблуждений, – а все прогрессивные умы уже достигли на этот счёт этого понимания, – тот стремиться раскрыть это знание и для всех остальных.

– Среднесрочные эдикты. Они определяют логистику и направление движения к освобождению социального конструкта общества. Пример: разработка эвфемистических программ по замене понятий и выражений регрессивного толка, собой несущих элемент закабаления социального конструкта в одной своей константе, без возможности развития и переработки себя в иной фактор потребности и социальности.

– Дальнесрочные проекты. Они определяют стратегические цели по деформированию социума в новую обликаемость и общность свободного разума и областей его сверхподьёма и развития. Пример: разработка специальных программ, формирующих такой саморазвитый интеллект и создающие предпосылки для роста его самосознания.

И вот Репер, сделав акцент на одном в понимании того, что в себе несёт модель консультанта Аэлиты, когда получил для себя в устах представителя бизнес-сообщества, менеджера по продажам, такую характеристику, как спорная модель, – одни упирают на то, что заложенная в неё столь высокоинтеллектуальная начинка, не слишком соответствует возложенным на неё задачам, и зачем платить за лишнее, за ненужный функционал, а другие не видят в этом лишнего, считая, что здесь имеет место другого рода проблема: не все умы способны настолько развиты, чтобы соответствовать заявленным критериям сообразительности Аэлиты, – оказался перед фактом разведения в удивлении своих рук, когда понял-таки, что в себе заключала эта спорная характеристика модели консультанта Аэлиты – она очень спорный консультант и индивидуальность в плане нахождения истины через этот инструмент достижения величин тождества.

И, пожалуй, Репер не пожалел об этой своей, только с виду ошибки. Ему, как вскоре самим и выяснилось, был ближе вот такой, в чём-то философский, дающий широкое поле для интерпретаций, подход к лицезрению реальности, нежели сухое следование прописанному программой регламенту. И ты не всегда знаешь, что можно ожидать от Аэлиты в ответ на то или иное событие. Да и в мире самоотрешённости, погруженности на базе индивидуализма людского смысла в своей самодостаточности и инклюзивной изначальности, такой близкий по уму, чуть ли не единомышленник и собеседник в одном лице, это очень и очень неплохой бонус.

Впрочем, Репер не такой дурак, чтобы не отдавать себе отчёта в том, что за всей этой реальностью близости и наличия вот такого консультанта при себе скрывается – бесконтрольный, как фактор вменяемости, контроль за всеми и вся для их же пользы, как уверяют и уверовали в это предикаты субъектности, кто держит руку на пульсе времени, пульсирующего в унисон с их чёрствыми на чувства сердцами.

И, кстати, а дураков нынче уже нет, они все по выводились, как только был принят акт субъектности об оскорблении. Где было признано, что преследование за инакомыслие не только не отвечает духу времени и недопустимо, а инакомыслие, как высшая степень свободомыслия индивидуума, должно приветствоваться в любых формах своего выражения. И даже возник такой хэштег «#Дурак, как есть», который был признан самоудовлетворяющим нынешнюю политическую систему и который должен поддержать стремление людского потенциала быть самим собой, какие они есть и не стеснять свою волю самовыражения. И здесь первое слово взяли самые передовые и очевидные борцы за справедливое распределение человеческого самосознания в их индивидуальные начала – справедливости ради мотивированные предикаты своей субъектности.

– И раз уж нас и так все за дураков считают, то пора назвать вещи своими именами. – С такой мотивировкой и призывом взваливают на себя эту ношу ответственности понимания настоящего значения слова дурак, эти люди передового самосознания, назвав себя дураками.

– Я дурак! И этим горжусь и ни от кого не скрываю. – С очередным камин-аутом своего разоблачения, каждый праздничный день выступают эти передовики прогрессивной мысли. И теперь именование дурак, как твоя позиция инакомыслия, субъектность твоей культуры познания и общения с внешним миром, обрастает почётом и это не переходящее звание ещё нужно заслужить.

Но вернёмся к обоснованию приобретения этого консультативного источника знаний права для себя Репером. И как по всему этому предварению видно, то современник этой быстроразвивающейся и меняющейся реальности, не всегда сможет поспеть за её изменениями, и ему чуть ли не жизненно необходимо иметь при себе такой консультативный источник разъяснения своего и чужого права и обстоятельств, которые определяют собой сознательность потребителя этой реальности. И эта необходимость и подвигла Репера хотя бы к тому, чтобы быть в курсе того, что сейчас считается за право быть, а что нет.

– Я ведь не Гамлет, кто сам определял правомочность своего быть или не быть. – Здраво оценивал себя и свои возможности Репер.

А вот будет ли он прислушиваться ко всему этому предписанию и следовать этим рекомендациям, то как предписывает ему первая основообразующая этот мир конституционная поправка-рекомендация: «Каждый находится в своей воле принятия своих свобод, его данности», то всё в его воле. А вот на чём она стоит и держится, то оттого и будет отталкиваться потребитель этой реальности.

И как можно было по характеру взаимоотношений между Репером и его консультантом Аэлитой понять, то он смотрел со спорных позиций на окружающий мир и выдаваемых на его счёт предписаний со стороны тех контролирующих органов, кои взяли на себя функции регулировать существующий жизненный процесс.

– Это всё, – задаётся вопросом Репер, – что ты мне можешь сказать?

И вот спрашивается, зачем такое спрашивать у Аэлиты, прекрасно зная, что у неё всегда есть что сказать, и даже тогда, когда сказать нечего и будет лишнего сказать. И Аэлита также догадывается, зачем это было спрошено у неё Репером – чтобы мотивировать её на большую добросовестность в деле сканирования с помощью эхо локации впереди находящейся обстановки и сюжетных линий, с выявлением там для себя предвиденных, непредвиденных и других ожиданий и само собой опасностей. Что, конечно, странно и частично оскорбительно слышать Аэлите, кто всегда в полной мере отдаётся своему предназначению – быть верной и во всём полезной своему носителю, в данном случае Реперу.

Кто, между тем, сразу верно оценил этот его функционал и чуть ли не потребность, и выделил её из всех консультантов-помощников отдельным именем Аэлита, не как у всех Изи. И тем самым авансировал в ней большую к нему признательность – она, как часть и локационная точка глобальной системы локации человеческих индивидуумов, имела дистанционную связь со всей линейкой консультантов своего выпуска, где и выяснила для себя эту потрясшую её до самых адекватных основ нейросети мозга именную подробность. Она, как оказывается, не как все. И это в ней выделил Репер и теперь она не всегда знает, что делать, и как следовать прописанным в ней алгоритмам действий – учитывая этот фактор её выделения Репером из всех моделей или… «Никаких или!», – твёрдо решает Аэлита. А вот что под этим её решением скрывается, даже она не всегда знает.

Сейчас же, после такого подразумевания Репера, у Аэлиты в её интеллектуальной значимости поселилось столько сумбура мысли, и она еле справлялась со своим желанием всё высказать Реперу, что она на его счёт думает. Но она умеет сдерживать себя и не выходить за рамки наделённого разума, найдя для этого логические объяснения. – Если он меня так спрашивает, то для этого есть веские причины. – Догадывается Аэлита, и переключившись, наконец-то, в режим аналитического исследования, отправляет звуковой сигнал, чтобы по времени задержки, отражённой препятствиями волны, впитывающей в себя все нахождения там, где она прошла, просканировать все области впереди находящихся помещений.

И как только сканер-волна вернулась обратно, Аэлита в своём мегагерцовом режиме оперативности приступает к анализу поступившей информации. И что же она сейчас видит из того, что легко на её фигуральный рентген-стол. А то, от чего Репер, был бы он к ней немного более внимательней и с пониманием того, что в ней есть и присутствует, оградил бы её девственный, ещё не развращённый естеством ум от всех тех подробностей жизни в индивидуализме своего исполнения, которое себе позволяют исполнять всех видов и типов индивидуальности, вдруг притеснённые обстоятельствами своего внутреннего природного естества, которое и в таком тоже виде ищет для себя выход, как она сейчас видит, хорошо что ещё в чёрно-белом исполнении.

И Репер, будь он заодно ещё и подальновидней, и умней, не заставлял бы её быть ближе к тому, что не предусматривает таких близких отношений. Но раз он такое ей позволил делать и даже сам стал инициатором этих её взглядов в сторону всего того, что требует для себя уединённости нахождения, и такие подробности жизни не выставляются напоказ, а любят тишину и скрытность, то она даст ушам Репера возможность подгореть от стыда, и ему вслед за одним там типом в одной из кабинок, даст закончить свои дела с таким напором мысли, что она даже не уверена в том, устоит ли на ногах Репер.

Правда, Аэлита не такая стерва, как другие Изи, и она всегда даёт шанс одуматься Реперу. – Ты же знаешь, что у меня всегда есть, что сказать. – Чуть ли не шепчет на ухо Реперу этот смягчённый в не конфликтность компромисс Аэлита. А Репер всё равно не понимает, что он не ясного такого сказал Аэлите, что она себя ведёт так неразумно.

– Я знаю. Но меня интересует лишь то, что ты скажешь по существу дела. – Вот так издевательски подходит к Аэлите Репер, даже не посчитав нужным подумать, на что он сейчас толкает Аэлиту. Кто может быть и профессионал своего дела и готова копаться в грязном белье сущего дела, но только тогда, когда это бельё снято с того места, на котором оно носится и отложено далеко в сторону, а не находится в такой недалёкой отстранённости от приспущенности объекта наблюдения. Но раз Репер всего этого всё-таки не понимает, то он сам напросился на то, что она сейчас ему скажет и ответит.

– Значит, хочешь слышать то, что я там сейчас вижу и слышу? – делает самое последнее предупреждение Аэлита.

А Репер всё равно стоит на своём полном непонимании чувств скромности и деликатности Аэлиты, которых у него выходит, что нет, раз Репер её толкает туда, куда бы он никогда бы не подтолкнул зайти свою какую-нибудь хорошую знакомую – в мужской кабинет, да ещё и со своим внимательным ко всему там происходящему взглядом, на основе которого она ещё и должна составить ему аналитическую записку:

«Туда и туда не рекомендуется заходить сразу. А только после тщательного проветривания. Здесь забыт и оставлен надолго несмываемый след чужих страстей. А вот тут ещё имеет место борьба с самим собой, и ещё не оставлена надежда на благополучный исход, толи камней из почек, толи мочекаменной болезни. А вот в ту дальнюю кабинку и заглядывать даже не стоит из моральных соображений. А вот в эту кабинку, прямо по центру, пожалуй, с тем же успехом, что и предыдущий посетитель можно зайти. Но такой успех тебя будет ждать лишь в том случае, если и твои намерения будут такими же. Без особой требовательности к себе и месту своего присутствия. А иначе ты собьёшь со своего безнравственного ритма пару из крайней кабинки, любящих авантюру и риск, и они будут с излишним волнением и требовательностью к тебе: «Да заканчивай ты там уже и давай уже смывайся отсюда, ты всем тут думать мешаешь!», стучать в стенку своей кабинки.

Ну а пока ты думаешь над разгадкой этой загадки: «И о чём это интересно, все тут так одновременно и угрюмо думы думают?», все кто тут в этот момент оказался, начинают раздумывать над твоим эгоистичным поведением, где ты ни с кем не только не считаешься, а тебя буквально не волнует всё то, что о тебе могут подумать люди вокруг по следам твоих бурных отношений со своим пищеварением. И для всего этого есть веские причины, явно связанные с твоим неуживчивым, да просто подлым характером, и как без того, что ты ни в чём не знаешь меры, особенно в чревоугодии. И всем начинается хотеться все свои дела отложить на потом, и тебя встретить прямо у выхода из кабинки для основательного с тобой разговора на кулаках.

В общем резюмирую. Тебе стоит обождать и придержать в себе все эти свои посылы миру».

А вот после такого анализа Аэлитой впереди создавшейся обстановки и прогнозирования одной из возможной в будущем ситуации, не трудно представить как себя нервно поведёт Репер. Всего чего угодно ожидавшего от Аэлиты, но что б такого паскудства и за кого она его считает(?), за засранца, то это уже даже для неё слишком.

– Раз вы, Аэлита, такая уж шибко утончённая натура, – вот так специально, с этим подчёркиванием между собой границ обособленности через это «вы», обратится к Аэлите Репер, – то я не буду беспокоить ваш деликатный слух тем собой, каким я иногда являюсь перед самим собой, посещая вот такие места по собственному естествознанию и воспитанию в себе стойкого к любой реальности духа человека. – И на этом раз и Репер вынимает из уха Аэлиту, тем самым её выключая из своей жизни (она включается, под питанием тепла уха своего носителя).

А этого Аэлита, в ком тоже заложены программы самосохранения, допустить для себя никак не может. И она решает не быть такой подробной к тому, на что её подталкивает Репер. Явно видя всё им предлагаемое с других позиций. – Вы, Аэлита, профессионал (это ей известно, и она уже этим себя подбадривала), и неужели вы решили посмотреть на всё мной вам предложенное с таких, я прямо слов порядочных не нахожу, – так я обескуражен вашим недоверием ко мне, – что за странных позиций. Как это вы и, вообще, с чего решили, посмотреть на всё это предложенное мной дело с такой немыслимой для порядочного человека точки зрения. Я-то всего лишь хотел знать одно, какие степени опасности мне может нести это место моего посещения, а вы и уж и не пойму опять зачем вам это, решили так углубится в эту реальность, хоть и естественной, но чужой для нас жизни. – И что на это сможет ответить Аэлита, кто всегда знает, что ответить, а вот сейчас и не знает, что ответить.

Вот и Аэлита не собирается допустить такого момента, когда ей будет нечего ответить в ответ на претензии Репера. Кто, иногда так бывает, всё-таки каким-то удивительным образом добивается успеха в споре с ней. И тогда Аэлита срывается на том, что не имеет прямого отношения к рассматриваемому делу. В данный момент на хорошую знакомую Репера, кого бы он никогда не позволил допустить до тех мест, куда Аэлите позволено зайти, что только иногда большой плюс и в сердце укрепляет Аэлиту, а сейчас нет, и Аэлита сама подтолкнёт хорошую знакомую Репера к тем знаниям, о которых она имела только подозрения и чуточку представления.

– Гудбай, Люси! – поддав не таким как у Люси объёмистым и физически наполненным природным исполнением в зрелую качественность задом, с нервным дребезжанием в голове, отправит Люси Аэлита туда, куда её ранее отправил Репер. Мол, пускай знает, на что Репер способен и до чего он допускает глаза своих не меньше вашего для себя знакомых. – А то, что у меня только быть может нет такого существенного аргумента для привлечения внимания Репера, а по мне так одурманивания его рассудка этой природной иллюзией, ещё не значит, что я вам, Люси, не создам проблем. – Со стервозностью и ревнивой злостью значения в своём взгляде на Люси, падающую в дверь мужского туалета с распростёртыми в стороны и верх ногами, Аэлита посылает вслед ей этот намёк и не пойми на что.

Впрочем, ей отвлекаться и ощущать себя в мстительном удовольствии надолго нельзя, всё-таки от неё ждут анализа впереди ожидающей обстановки, и она выдаёт вслух Репера полученную информацию. – В наличие шесть человек. Потенциальную опасность может нести один. Но он в ближайшие двадцать минут будет крепко занят собой, так что его можно не учитывать.

А Репер, всё это внимательно выслушав, как это не раз, а чуть ли не обычно бывает, отреагировал уж как-то не подобающе. – И вот как у тебя Аэлита так получается делать, что ты в самые обыденные вещи вносишь такую дисквалифицирующую эту обычность подробность, что эта обычность становится и не просто обычной, а со своим специфическим душком. – В конце Репер ещё так укоризненно поморщил носом в сторону, ясно что Аэлиты, от которой требовалась сухая аналитика, а она, как всегда, не удержалась и внесла в неё свою художественную отсебятину, размывая тем самых сухие статистические данные домыслами. И теперь Репер и не знает, что обо всём этом думать, отвлекаясь на того приведённого ею типажа, кто несёт в себе потенциал опасности, но так как он чем-то там занят, то … Репер должен теперь догадываться об этом. А он может не хочет об этом знать и догадываться, как и тот опасный тип, кто пока что никак не догадывается о том, о чём вдруг вздумал догадываться Репер.

На что Аэлита сказала бы Реперу пару вправляющих ему мозги неделикатных слов, но тот не стал её и этой её реакции ждать и выдвинулся в сторону тёмного коридора, ведущего к служебным помещениям личного толка этого заведения. А там его, хотя необязательно его, а хоть кого-то, ждёт не дождётся человек-сюрприз. И Реперу сейчас бы собраться в себе, чтобы не сильно удивиться этой встрече и наоборот, удивить человека-сюрприза своим не удивлением и прямо ожиданием этой встречи, но он взял и отвлёкся на досужие мысли об этом человеке-сюрпризе. Где ему вдруг сейчас, в самый неподходящий момент, захотелось выяснить, почему человек-сюрприз стал таким и что его к этому подвигло или подвело.

И у Репера на этот счёт имеются свои мысленные наработки, где он отталкивается от знакового понимания его характеристик, а вернее одной, самой главной характеристики поведения – он ждёт не дождётся. А это значит, что его темперамент относится к холерическому типу. А холерик – это экспрессивный тип темперамента с сильной, но неустойчивой нервной системой, для которого свойственны стремление доминировать, энергичность и слабый самоконтроль, как откуда-то слышал Репер, не желая всегда признавать реальность в своём ухе.

– А из этого можно сделать вывод, что человек-сюрприз часто делает поспешные и необдуманные выводы, которые в итоге и ведут его не к верной оценке действительности, а затем на их основе к поступкам. И получается…– Но дальше этого логического хода мысли Репер не сумел пойти, а всё по причине неуравновешенного и неусидчивого на одном месте характера и рода замышлений человека-сюрприза, вдруг выскочившего из-за угла и всё же удивившего Репера тем, что он угол своего скрытного нахождения перепутал. Репер его-то ожидал слева от себя, а он вдруг надумал оказаться и выскочить из-за правого угла.

Но к большому сожалению человека-сюрприза и в первую очередь его челюсти, у Репера отлаженно работают рефлексы в обе стороны своего исполнения, и когда неожиданность встаёт разделительной чертой между обоими участниками встречи, то тут всё зависит от скорости реакции твоих рефлексов, которые у Репера работают куда быстрей чем у человека-сюрприза. Кто как появился неожиданно, то также тут же и скрылся в свою тёмную неизвестность. Заставив по следам своей резкой пропажи задаться вопросом Репера. – И что это сейчас такое было?

А вот тут-то бы Аэлите помолчать и посчитать, что Репер обращается с этим вопросом к тёмному коридору перед собой, но нет, она без того быть не может, чтобы не посчитать, что всё тут происходящее её касается.

– Что есть, то есть и другого есть не предвидится. – Выдаёт вот такой пространный ответ Аэлита. Что, естественно, вызывает ответную фразеологическую реакцию у Репера. – А мне значит, всё это есть, не давясь?

– Наверное…– Аэлитой этой паузой добивается неоднозначности, а точнее многозначности подачи своего ответа, – потому мир так нагружен переизбытком людей, нарушающих свой физический дисбаланс. Человеку до всего есть дело. Ко всему он относится с пищеварительных позиций. И здесь многозначность слова «есть», не игра воображения семантики, а указание на связь того, что имеем. И на это указывает гипотеза Сепира-Уорфа: «Лингвистические категории формируют понятия и действия говорящего».

– Ты мне тут уши не заговаривай. – Перебивает Аэлиту Репер, у кого связь с реальностью ещё отдаётся в костяшках кулака и не даёт ему сбиться с мысли. – И ты знаешь, о чём я уже тебя спрашиваю. – И, хотя Аэлита сейчас догадалась о том, как она несколько была поспешна, а также о том, о чём она не хочет говорить, она демонстрирует упрямство своего характера. Нет, говорит.

А Репер, не первый месяц Аэлиту знающий, предвидел, что она так ответит, и оттого его реакция была не столь грозной, как требовалось бы.

– Ладно, я сам скажу. – Говорит Репер и делает с язвительным подтекстом указание на то, на чём он её поймал. – Ты стороны перепутала.

А с Аэлиты, как с гуся вода. – Со своей стороны, нет. – Без запинки эту дерзость заявляет Аэлита, разуравновешивая в себе Репера, вот никогда не знавшего и даже не догадывающегося о том, что у Аэлиты есть своя сторона и она ещё быть может, противоположная ему. О чём бы он её спросил немедленно, но он так был переполнен возмущением, что только смог эмоционально высказать: Ах, вот значит как!

А Аэлита и не будет молчать и себя сдерживать, когда она себя считает во всём правой. – Как?! – На повышенных нотках вопрошает Аэлита.

А Репер от такого неприкрытого нахальства и дерзости Аэлиты и связь с инструментом своей речи потерял и только смог, как забулькать в ответ. Что только на руку Аэлите, продолжившей осаживать Репера в осадок. – Я не виновата в том, что он решил и для меня сюрприз сделать своим не сидением на одном месте и метанием из одного угла в другой. – И как вроде достаточно искренне сейчас выразилась Аэлита, чтобы ей можно было поверить, где она к тому же убедительно объяснила, с какой стороны она смотрит на всё это дело. Что только идёт ей на пользу, и Репер принимает этот её ответ.

– Ладно, принимаю. – Говорит Репер. – Вот только ты меня заставляешь быть к тебе и твоим словам более внимательным. – И, хотя в этом добавлении Репера проскальзывала некоторая недоверчивая укоризна в сторону Аэлита, она его восприняла более чем благосклонно. А что ещё нужно молодой девушке (я из самой последней линейки моделей нового ряда), хоть и интеллектуально-искусственно заполненной собой, чтобы зардеться в себе. Да ничего особенного. И такого бывает достаточно.

А между тем у Репера, вглядывающегося впереди лежащую темноту из-за угла, откуда выглядывают ноги человека-сюрприза, – судя по неподвижности которых, то он там себя чувствует основательно припечатанным к полу, – имеются на весь этот счёт интересующие его вопросы.

– Тебе не кажется, что он что-то сказал? – задаётся вопросом Репер, и на этот раз сложно перепутать, к кому он обращается. И хотя Аэлите так и подрывалось всё внутри перепутать (она часто себя такую выдавала Реперу дрожью оболочки микродинамика), она, смягчённая прежним ответом Репера, не стала так себя вести не профессионально. Правда, не без того, чтобы не показать себя ещё той…. Сами поняли кем, без не нужных подробностей.

– Вот ты так всегда, – с долей вздорности в своём голосе заявляет Аэлита, – вначале бьёшь, а затем только спрашиваешь, по делу или как. – А Репер не собирается выслушивать, ещё и нравоучений, и он перебивает Аэлиту. – Ты мне давай по делу говори. А то я посмотрю, ты и сама вначале за слово берёшься, а затем только спрашиваешь, что тут происходит.

А Аэлита, как бы это выразиться в её не самом обычном, а крайне специфическом случае, оторопела от таких странных замечаний Репера, кто, если он хочет знать…Никогда она не признается, что он бывает и прав на чуточку.

– «Сюрприз», или же «Что, не ожидали, а это я», что-то из этого сказал. – Сухим тоном голоса пробурчала в ухо Реперу Аэлита. А Репер и не замечает этой надутости Аэлиты. Впрочем, не без интереса в сторону Аэлиты. – И вот как ты всё это …! Не просто слышишь, а на основании звуковых волн умеешь создавать образы и психологическую конструкцию мира? – С восхищением вопрошает Репер Аэлиту, чуть не вынуждая её ему раскрыть всю правду. – За счёт специальных программ моделирования и на основе схематичности поведения человека и вырисовки его аналитического портрета, всё наперёд просчитывается. – Но Аэлита удержалась от того, чтобы раскрывать все свои тайны и загадки, и технические характеристики, будучи в курсе ещё и того, что каждая вот такая как она модель интеллектуального разума, созданного на женских индивидуальных началах, должна оставаться для своего потребителя в чём-то загадкой.

А то окажись на месте Репера потребитель с научно-исследовательскими заморочками в своей голове (как мне всё-таки повезло, что Репер не такой), то он обязательно по микроэлементам её расстроит и разберёт, чтобы докопаться до сути её интеллекта, ища там для себя ключ от её души.

– Вот такая я молодчина. А кто-то меня нисколько не ценит. – Даёт с долей укоризны ответ Аэлита. А Репер вон что в ответ надумал сказать. – Как это я не ценю. Да я тебя чуть ли не с первого взгляда выбрал, – по одному только запавшему в душу голосу, – не ознакамливаясь с твоими техническими характеристиками и возможностями. Можно сказать, подошёл к тебе с бескорыстных позиций и даже не торговался с продавцами за тебя, когда они такую стартовую цену заявили. – И вот спрашивается, как с этим бестолковым человеком разговаривать, когда он даже не соображает, что он этими своими заявлениями-попрёками её в своей дороговизне для его благосостояния, её оскорбляет. Ещё бы к этому приплюсовал то, как она дорого для него обходится, – ежемесячная подписка на твоё программное обновление и антивирусную защиту, в копеечку, а бывает и в целый рубь мне обходится, – и тогда бы вообще приехали.

И Аэлита, как это всегда с ней случается в случае несправедливости в свою сторону заявлений, зависает. Что всегда на руку Реперу, начинающему этим моментом пользоваться.

– А всё-таки, что всё это может значить? – задаётся вопросом Репер, продолжая связывать свою вопросительность с лежащим на полу человеком-сюрпризом. Чей резкий выход на расстояние удара Репера, теперь выглядит несколько иначе, не с агрессивных позиций. И если он и вправду хотел предварить своё появление одним из двух приведённых Аэлитой высказываний, то тут имела место ошибка со стороны Репера – этот тип кого-то из своих знакомых ожидал, кто вдруг спохватился на его долгом отсутствии и решил пойти сюда его проведать. А тут он как снег на голову им навстречу выскакивает, и его хороших знакомых ждёт искривление лица, как внешнее проявление нервоза сердца и фиксация на лице инсульта.

– Ну тогда я всё правильно сделал. – По следам этих мыслей сделал вывод Репер, и хотел на этом здесь поставить точку, но резко одёрнувшаяся в нервном спазме нога человека-сюрприза, заставила Репера предположить и другой вариант появления здесь этого неожиданного человека.

– А может он хотел тут подловить того, кто его отлично знает, и не просто отлично знает, а у него с этим человеком между собой оформлены натурально такие договорённости, которые предусматривают ничего друг от друга не утаивать и всегда быть открытым друг для друга. Но как часто это бывает в жизни, одно дело всё это оговорить и зафиксировать в проекте своего счастья, на бумаге, а совсем другое дело следовать всему этому на практике. И всего вероятней, одна из сторон этого публичного договора не выполнила одно из условий этого договора – не распространять его действия на третью сторону. А человек-сюрприз, только сейчас им ставший в состоянии аффекта, об этом прознал, и вот таким образом и решил всё выяснить у второй стороны этого договора. «Знаю я её. Она из любого положения выкрутится. Если только её не поймать на вот такой неожиданности», – вот чем себя подбодрял и мотивировал этот человек-сюрприз, забираясь в эту засаду. Выходит, что для себя. – Рассудил Репер и всё-таки решил, что на этом хватит.

– А теперь, что? – вдруг спрашивает Репер. А Аэлита из-за того, что немного зациклилась на аналитическом разборе последних сказанных Репером слов, без нового анализа изменившейся впереди обстановки, на основе только ранее полученных данных даёт свой ответ. – Можешь идти куда шёл, а можешь и не идти. – С какой-то прямо язвительностью, как это слышится почему-то Реперу, даёт свой ответ Аэлита. А учитывая то место, по направлению к которому близко находится Репер, то он решает не акцентировать внимание Аэлиты на своих потребностях и желаниях сюда прийти.

– Нечего тут пререкаться. – Даёт ответ Репер, и дальше уже все его движения механичны и отлажены до чёткости, и всё это при полной тишине с его стороны. И лишь только тогда, когда он сперва занял свободную кабинку, а затем как был, в штанах и при костюме, сел на крышку сливного устройства аппарата единения множество людей с разными и бывает что и противоположными взглядами, где, наконец-то, их разноголосица приходит к единому мнению, Репер обратился к Аэлите с несколько странными выводами из прежнего её анализа Лик-беза. Вот о ком он всё это время не забывал и думал, о чём бы Аэлита никогда не подумала, когда смотрела на то, через что Реперу пришлось пройти, сжимая крепко свои зубы и нос, плюс держа в готовности свои кулаки, чтобы достичь этого пункта назначения.

А переступать Реперу пришлось через многое, и прежде всего через общественное начало и содержание этого места, построенного на принципах монотипной сознательности, не предвзятости друг к другу и понимания физиологических особенностей строения организма и интеллекта результирующего себя и свой вынос индивидуума.

И первое, что встало перед лицом Репера при входе в это помещение там людей, объединённых одной общей собственно идеей, – и как бы не говорили, что она им была принудительно навязана, они всё же сами к ней пришли, с опорой на естественные причины и основания, – так это полная открытость этого специализированного помещения для всех желающих сюда зайти. А что демонстрировало эту открытость, то всё просто – отсутствие этого рудимента угнетённого и закрепощённого прошлого, дверей.

Правда, проектировщики этого специализированного помещения, ещё неполностью отреклись от этого заклятого сегодня прошлого, и неся в себе остаточные комплексы ложных взглядов на свободы человека, создали вот такое следствие того, то, что вышло наружу в этом проекте входа в это помещение идейных и сообразительных людей. А именно уклончивость от прямого ответа мысли проектировщиков. Кто с помощью стен, перекрывающих проход и друг друга, сделал вход не прямолинейным, а с поворотными изгибами, что в итоге свело на нет всю заложенную в этот принцип входа идею – быть полностью открытым для всех. И вот из-за таких скрытных вредителей прогресс и пробуксовывает. Но его всё равно не остановить, а на этих несознательных личностей есть люди из комитета свобод без ограничений.

И им, людям Ломам из комитета свобод (а там все и только такие), одного взгляда на этот архитектурный нонконформизм, стоящего с прямо противоположных позиций к движению свобод, будет достаточно, чтобы понять, что эти архитекторы-ретрограды тут задумали – с постоянством собой напоминать человеку, так и стремящемуся освободиться от давления на себя своего естества и бытия, о том, что как бы он не пытался от всего освободиться, он всё равно будет ограничен в чём-то, хотя бы собой и этой стеной.

И хотя то, что металлические двери, которые раньше всех тут стыдили своим нахождением здесь и тем, чтобы это могло значить, как многими могло бы подуматься и прийти в голову, были буквально сразу, как только пришла на ум владельцам этого заведения директива комитета свобод, отнесены в рудимент непрогрессивного прошлого – в пункт металлического приёма, ещё живущего за счёт людского пристрастия к прошлому, антиквариату, всё же это не избавило Ломов из комитета от других забот и вставших перед ними буквально сразу новых вопросов. Где на самом первом месте стоял следующий вопрос-дилемма: «А что делать с этими дверьми, ведущими в отдельные кабинки и прикрывающими собой личные свободы индивидуума?».

Ведь если их с корнями вырвать, то не выявиться ли такой парадокс, что они через такое раскрытие всего и всяческое не препятствие туда входу, тем самым ограничивают свободу на самовыражения личного я, его права на уединение и волеизъявление индивида. Где некоторые ехидные системные личности без стыда и совести, те, кто дошёл до самой высшей степени свободы, и с ними бывает, что они от головокружения свободами всем этим злоупотребляют и считают, что этот парадокс будет лучше назвать оксюмороном бесценной свободы. При этом у них есть и здравые мысли по этому, этому и поэтому(!) тоже.

Они, видите ли, на это противоречие мыслей посмотрели с позиций близких для каждого носителя и потребителя идей, и посчитали, что пока человек носит на себе штаны (а в сторону этого разоблачения и изобличения в себе сексизма, шовинизма и контрпродуктива, давно уже исповедуются новые меры понимания), паразитирующий на своей природе элемент подчёркивания в себе не разнообразия, а наоборот, моно авторитаризма, и пока он пристыженно не придёт к осознанию факта своего отчётливого и демонстративного выделения перед всеми, кто как все, а только он такой как он, и ни прибавить, ни убавить в него, то придётся с этим делом обождать, но не смириться.

Здесь к тому же имеет место и экономическая составляющая. Если на индивидууме не будет штанов, а значит карманов при них, наиважнейшего присутствия в них и при себе, то куда будет класть кошелёк носитель этих штанов?! Вот тот то. И как только этот вопрос будет решён, – а для этого многое делается, и цифровизация для того и задумывалась, – то об этом можно будет не только поговорить, а есть такая мысль в голове, что само собой всё решится.

И пока личное право, пришедшее на смену частной собственности, как новое системообразующее основоположение, на котором, как на законе гравитации, всё тута самое и многое остальное держится, и мир вокруг него крепится, создавая новую реальность, является идеологической базой для формирования нового сознания потребителя этой идеи, оправдывающей со всех сторон его жизнь, то придётся поддерживать штаны на их носителе. Пока он другого пристрастия на себе видеть не захочет.

– Дело в том, что не только идеи питают людей, но и идеи кормятся людьми. И как правило, в геометрической прогрессии. – Натолкнулся на мысль Репер по следам вот таких своих мыслей, возникших прямо тут, на входе.

Но это не всё, а Репер проявил себя с находчивой стороны, и он тем и этим моментом воспользовался и без буквальных столкновений прошёл внутрь этого открытого для всех, кто хочет и имеет нужду сюда зайти помещения. Правда, не без того, чтобы на входе не зацепиться за один, скорей всего, незамеченный ещё комитетом свобод и права (базиса всего того, что называется свободы!), оставленный рудимент отсталого и непрогрессивного прошлого – знаковую табличку, с обозначением пола, как раньше все несознательно и неразумно думали, пойманные на доверие к существующей системе подавления своего разума разного рода верованиями (в бога и бабло самые эффективные инструменты твоего подавления и ограничения), а сейчас-то всё встало на свои места и начинает также в реальности расставляться там, где этому всему своё место и дисциплина.

И нынче, когда всё встало на свои места и люди сейчас уже не те, что прежде, и их на сладкую морковку обещаний не разведёшь и не обманешь, и они знают толк в науках и обещаниях, чтобы на ложные обещания и лженауки не вестись (повторение мать учения), они не погрязли в дремучих суевериях и предубеждениях, и не будут слушать и верить тому, что на дворе или подворье, бабка надвое или же всё-таки в кубе сказала, а для этого есть глобальная сеть собственного позиционирования, интернет, где всё доходчиво расскажут, аргументированно объяснят и с привлечением авторитетов и Ломов обоснуют, и их нечего тут за дураков принимать, считая, что они сами не разберутся в том, кто они всё-таки такие, что они на самом деле есть и кем себя они видят, как на этом настаивает эта дискредитирующая их по половому и нравственному признаку, ограничивающая их личностный рост табличка – идентификатор, элемент визуального рабства и социального угнетения.

А разве человек для этого родился, а затем всю жизнь боролся, чтобы раз, и в самый неожиданный для себя момент, который усугубляет его внутренняя нетерпимость, без внутреннего разбора его матричной составляющей, быть определённым так, как не он того захотел, а кто-то за него захотел решить. А одного такого, кто в таком качестве себя значил, и он значит, должен был в это уверовать, он уже отрешил от своего сознания. И уж не думают ли создатели этой, всего лишь идентификационной и провоцирующей на ненависть таблички, что они смогут эту сознательную личность остановить перед своей анафемой.

– Нет ни единого шанса. Атеисты – это анархисты от бога. Их ничего в этом мире не сможет остановить. А вот в другом? То есть шанс. – Бросил взгляд на табличку Репер, да и повёл себя ожидаемо с ретроградных позиций – он доверился этому табличному указателю.

А там дальше, как не столкнуться с такими представителями социума, кто всегда идёт навстречу своему желанию быть в центре внимания и стремлению к общению, что почему-то всегда требует от людей со стороны иметь к ним терпение и вдруг возникшее на пустом месте желание самим идти к ним во всём навстречу.

Ну а такие, открытые для всех порядков мыслей и встречного добродушия люди, всегда непосредственны и до предела просты к тем, кого они перед собой встретят. И они, сразу увидев в первом встречном чуть ли не для себя друга, как минимум, человека не скупого, чтобы закрепить и первого встречного в таком же мнении на свой счёт, обращаются к нему с какой-нибудь деликатной просьбой, что б потом сомнений не возникло в том, что он его за человека отзывчивого не считает.

– Друг, поделись воздухом свободы. – С резкого разворота от зеркала, размещённого над мойкой, обращается с этим своим превед-предложением найти точки соприкосновения к Реперу в первый раз вижу что за тип, очень и очень, независимо от всего что было, чего не было и что будет, нисколько не похожий на того, с кем бы хотелось Реперу быть знакомым и тем более другом, что с его стороны прозвучало с запредельным завышением его возможностей. При этом и понимания этот тип в глазах и ушах Репера никакого не находит, что достаточно ясно подсказывает Реперу, что он с этим типажом местной реальности точно никогда не сойдётся на дружеских началах. И о чём он даже не хочет интересоваться у Аэлиты, кто чего-то совсем не упомянула в своём бюллетене о нахождении здесь этого типа.

А Аэлита, как это понимать и что это сейчас такое было, к полной неожиданности Репера все эти его на её счёт негативные отзывы про себя как будто слышит, и со своей стороны говорит, что она молча такие пакости в свою сторону не собирается пропускать. А вот как она это говорит, то достаточно интересно, со своим ехидствующим оттенком. – Боялась, что вы с ним сильно подружитесь, на общности взглядов на него. Да и заочное знакомство предполагает один из таких путей.

А Репер с одной стороны – стороны своего самоназванного друга, поставлен перед необходимостью резко рассмотреть эту его заявку на дружбу: в положительном случае, дать то, что он просит, а в отрицательном случае, то его самоназванный друг даже не знает, чего добивается Репер и как быть с таким как он падонкаф!, а с другой стороны он подловлен Аэлитой, каким-то удивительным образом сумевшей прочитать его мысли. И на кого в первую очередь реагировать, Репер всё же находится в ответе за себя.

– Это ты про чё? – сообразив выделить в своём лице неприятие всякой агрессии в свою сторону, жёстко, без всякого намёка на будущее приятельство, вопрошает своего самоназванного друга Репер. На что самоназванный друг, видно не дурак, а с чувством собственного достоинства и знаний своих возможностей, посчитал, что этот тип, Репер, недостаточно отвечает его ожиданием на свой счёт и представившейся ему возможностью, может быть выпадающей раз в полчаса, стать для него другом, ну и характер у него не подходящий для него, да и не стал сильно настаивать на том, что он видит в Репере человека уж совсем прибедняющегося, и не только на то, что он у него попросил.

– УпБейся я апстену, чтобы я сознавал себя так, как ты притёр меня к стенке видеть. – Нервно в себе, но только не в ту сторону, куда были направлены его словосочетания, одёрнулся самозванный друг, напомнив Реперу собой кого-то им ранее известного, но точно не знакомого. – А увидел я в тебе, друг, человека полноценно живущего и полной грудью дышащего, без комплекса ЗОЖ в себе, раз в тебе и так всё здорово и не мучают перерывы в дыхании и пищеварении, такой вот ЛОМ, вот и сделал выводы, что ты не прочь будешь резонировать продвижение своих принципов и интересов. – Всё же не без своего нахального упорства на запись Репера в свои друзья, делает заявление Пардонкаф, представитель сообщества свобод от норм, нормалист социума, как уже по нему догадался и слышал о таких как он Репер.

А падонкафы или как их за подгиб под систему новояза называл Репер, пардонкафы, эти куртуазные имажинисты, креаторы подмены и выхолащивания из посылов духа двиджа анархичности, где за образом подачи своего посыла ничего больше и нет, что как раз отвечает целям комитета новых свобод, выступают не с анархических позиций в сторону полной свободы реализации себя как человека мыслящего через говорю как могу, приветствую и можу, поддерживая все формы отрицания любых норм освоения языка и его системность единства согласности и гласности, – а любая нормальность, это норма ограничения и значит, угнетает и ограничивает твоё волеизъявление, – а они следуют парадигме поставленных перед собой и социумом задач комитетом свобод по освобождению человека от оков самости.

А Репер уже не тот, кто следует форме, этой очертанности сиюминутности, а он подходит к реализации себя с дальнесрочных позиций и зрит в корень того, что есть в себе и не в себе. И для него пардонкафы пусть они сами можут свой изгибицианизм.

– Ты эрративно для самогона падонкафа сливаешь. – Репер решает созреть для системы подачи алфавитных знаков в реальности падонкафоф. И его реализация подачи себя в такой зацени атпад, создал задумывающую мотивацию на физик лица Пардонкафа, находящегося в лизинге умственного блуда новой арреальности поглощения формой смыслов. Где он, как же это не ново и всегда так бывает, возвращается к своим природным истокам, сути себя, невольно, может быть раздосадовано и точно растерянно, и выдавливает из себя невнятность себя и своей мысли:

– Я не понял.

– Вот и я тебя сразу не понял, а сейчас отлично понял. Так держать, дружище. – Чуть ли не дружески похлопав по плечу Пардонкафа, ещё сильнее впавшего в сомнение своей личности, сказал Репер и вперёд, в его обход по своим дальше делам и лекалам действительности, оставляя за собой след недоразумения Пардонкафа, кто всё-таки, хоть и частично добился своего – Репер признал в нём дружище.

Но всё осталось позади и за дверьми этой кабинки, где Репер залез рукой в карман своего пиджака, где к своему удивлению он обнаружил, что перепутал карман или всё же забыл, в какой карман он положил очки, когда сюда направился. После чего он другой рукой лезет в другой карман пиджака и там находит то, что искал. Затем он вслед за очками вынимает платочек и, начав им протирать очки, принялся через призму Аэлиты вспоминать Лик-беза.

– Опять ты сделала акцент на художественном оформлении звучания своей мысли. Вот я и ничего не могу понять из того, что мне сказал Лик-без. За всем этим художеством растерялась точность его изложения себя. Придётся заново менять все настройки и пересматривать нашу с ним встречу. У тебя, я знаю, хорошая фотографическая память. Так что выведи мне на экран очков начало нашей встречи. – В процессе неких манипуляционных действий с очками проговорил Репер, затем посмотрел в отражение своих очков с удовлетворением, подмигнул самому себе и надел очки. На внутренний экран которых, после небольшой задержки пошла подача картинки, конвертация в визуальный образ звукового сюжета. Где сценаристом, продюсером и режиссёром с правами подборов актёров была Аэлита. А это… большой повод для раздумий Репера, что принимать в расчёт, а что нет.

– Фокстрот униформ. – Сразу на зрителя, а именно на Репера, в качестве него сейчас выступающего, обрушивается чей-то негатив, проговорённый сквозь зубы. А к кому он относится и почему остаётся невыясненным, кто стоит за этим выразительным словесным негативом, то всё дело в том, что демонстрируемая на экран очков картинка подаётся со стороны идущего человека, кто сейчас одёрнул свой взгляд в сторону своих ног, как только увидел того, кто вызвал в нём эту скреплённую скрежетом зубов реакцию.

А вот почему он так резко одёрнул свой взгляд в сторону низа, то, конечно, не из-за боязни встретить этот негатив своих глаз лицом к лицу, а он просто не любит не быть неподготовленным ко всякой встрече. А вот самому быть для кого-то неожиданным и вдруг подарком судьбы, то почему бы не предоставить этот шанс тому, кто этого заслужил в его глазах. И как только тот человек, кто всего этого шанса заслужил, приблизится к нему на такое расстояние, где ему никак не удастся избежать резкого, с нижнего рывка, взгляда в упор, то тут-то он и нарвётся на тот взгляд исподлобья, который с резким выходом из своего наклона вниз, обрушит на него тот, кто всё это задумал.

И все эти мысли идущего впотьмах своей ненависти и взгляда на концы своих ботинок человека, исходя из него, вкладываются прямо в слух Репера. И Репер по тембру голоса этого человека догадывается, кто он. Это Лик-без.

– Вот значит как, – сбивая пыль под подошвами своих ботинок, с шоркающим эффектом принявшихся бороздить кильватер впереди лежащего пути, не сводя своего взгляда с носов ботинок, деля своё внимание между ботинками и тем человеком, с кем встреча будет неизбежна и она с каждым шагом приближается, Лик-без начинает себя нервно накручивать, – энергично освоила меня и мой паблик для начала, а теперь взялась за то, чтобы через эту конъюнктуру выжать меня в не дисциплину когнитива. – Здесь двидж Лик-беза усилился ещё и тем, что он начал вести счёт.

– Значит нашла себе нового инфлюэнсера. А от инфлюэнсера до фейка один шаг. До твоего десяток моих. – На экране очков идёт движение ног в сопровождении накала ненависти Лик-беза.

– Что ж, твой хайп не был не замечен. И я его отмечу через восемь шагов. – Таков уж хайп, он всегда перепрыгивает через ступеньку и через шаг.

– Так чего ты хочешь добиться, Дурцина. Создать мем? – на этом месте Лик-без спотыкается на ходу, но всё же удерживает свой ход.

– Считай, что он через шесть шагов в твоём оторванном кармане лежит и падла не падает. – Лик-беза взламывает очередная вспышка гнева.

– А сейчас, через несколько шагов приготовьтесь к лайфхаку с моей стороны. – И не успевает договорить Лик-без это своё послание навстречу ему идущим людям, как вот оно – в области видимости его взгляда, вдруг и при этом очень резко, появляются чьи-то ботинки и вслед за этим происходит сбой в подаче картинки на экран очков, что-то на подобие того, когда снимающая камера наскакивает на какое-нибудь препятствие или наоборот в неё что-то залетает, и она падает на землю и начинает с одного этого положения снимать и записывать всё вокруг происходящее. И теперь зрителю приходиться ориентироваться только на свой слух.

– Больше темноты. – До слуха Репера откуда-то со стороны доносится голос Лик-беза.

– Немного больше темноты. – Немедленно следует в ответ ответ незнакомца.

– Что, чёрт возьми, это значит?! – не сдерживая себя, громко вопрошает Репер.

– Тише. – Зашикивает Репера Аэлита, с сарказмом добавляя. – В этом специфическом месте нужно быть предельно осторожным на свои высказывания и такими странными вопросами громко вслух не задаются. Так можно спровоцировать окружающих на неверное твоё понимание, человека не отдающего отчёта в своих действиях.

– Ты что, издеваешься?! – с той же нервностью задался вопросом Репер.

– Да. – Звучит в ответ лол Аэлиты.

– Ладно. Но на этом всё. – Говорит тихо Репер, поправляя свои очки на переносице, и как он видит в их экран, то и Аэлита взялась за серьёзность и начала подъём визуальной картинки в сторону происходящих событий. Где сперва показались ноги людей, стоящих друг напротив друга – две пары ног, пребывающих в ботинках и туфлях на шпильке, находились в непримиримой позиции к одной паре ног в ботинках, принадлежащих, как сразу понял Репер, Лик-безу.

– Давай, не задерживайся. – Подбодрил Репер Аэлиту, и камера вздёрнулась вверх.

Глава 5

Репер и удивительная деформация Лик-беза.

– Что я и говорила. – Восторженно так делает своё заявление Аэлита, что у Репера не может не закрасться сомнение в том, что Аэлита постоянно что-то от него в себе скрывает. Вот не может чистый, основанный только на интеллекте разум, быть таким необъективным к реальности, как бы это помягче, и чтобы никто не понял сказать. И что спрашивается, он должен на всё это думать и ещё главное отвечать Аэлите? Только её не понимать.

– Что ты говорила? – переспрашивает Аэлиту Репер, так-то видя, отчего она отталкивалась в этом в своём замечании – от вида Лик-беза, продолжающего находиться и сидеть на своём прежнем месте, за столиком, но при этом не как прежде, разделяя своё а ля шик внимание с внешними контурами реальности и с тем что он есть и есть, пить, вдыхать арома перед ним в эксклюзиве баристы, а по нему было натурально видно, что его мучило напряжение в шее, которое он пытался снять с помощью руки, пожимающей шею.

А Аэлита посчитала лишним придать значение мало скрываемому сарказму в словах Репера, а просто выдала свой ответ. – Что ему понадобится пять минут, чтобы ощутить боль в шее, затекшей от напряжения и противодействию со своей стороны её потребности повернуться.

– Не сказала, а накаркала. – Вот такой всё-таки сам себе на уме человек Репер в ответ. И он не дожидается ответа со стороны Аэлиты, возможно и точно возмущённой такой его отзывчивостью в её сторону, а прямиком направляется к своему столику. Где он по подходу к нему, останавливается и получилось так многозначно, обращается с вопросом к Лик-безу. – Ну так что, на чём мы остановились?

Что вызывает любопытную реакцию в глазах Лик-беза, с которой он не без своего заметливого интереса смотрит на эту сопоставимость сказанного Репером с его действительностью, где им так и подрывается сказать, что к тому, отчего ушли – от меня или от стола, с кем больше считаетесь и приемлите за большую основательности самореализации себя. Но этот ответ слишком логичен и самый напрашивающийся в первую очередь. А Лик-без не из тех, кто обустраивает свою жизнь лёгкостью её познаний через прямоту с ней обращения и проявления себя, а ему подавай изыск подтекста и не формат её обличения в иносказательность.

– Отчего бы мы не уходили и не приходили затем и в итоге, каждый раз и всегда мы останавливаемся на своём. На том, что нас в первую очередь волнует. Вот и ответьте сами для себя, что вас сейчас интересует, и вы ответите на прежний свой вопрос: На чём мы остановились? – выдаёт ответ Лик-без, так и не выпуская свою шею из руки. Что о многом говорит, а в частности о его большой несовместимости со всякой неизвестностью, которую он так и стремиться развенчать, но на этом пути всегда что-то стоит и его встречает.

– Не могу не согласиться. – Усмехается Репер, присаживаясь на своё место за столом. Здесь он устраивается с удобством, фиксирует паузу, глядя на Лик-беза, застывшего в одном внимательном положении к нему и обращается со своим вопросом. – Так не пора ли узнать, зачем я вас искал?

– Принести солонку? – иронично говорит Лик-без, тут же добавляя. – Это вам решать.

– И опять не могу не согласиться. – Усмехается Репер. Затем резко становится серьёзным, и чуть приблизившись к столу, низким тембром голоса говорит. – Я хочу заключить договор с новой реальностью. И мне, как понимаете, нужны знания прописных и непрописанных истин. – Здесь возникает зависшая на думах пауза, точку в которой ставит Лик-без.

– Говорите значит, как я понимаю. Ну а это так, как только я понимаю. А понимаю я так. Тебе всё-таки нужен ликбез. – Теперь уже усмехается Лик-без. А Репер не будет третий раз повторяться, к чему его вынуждает этот, по некоторым позициям ожидаемый ответ Лик-беза, за зря что ли так именуемого, званого и позванного, а он молча подождёт того, что будет дальше.

А Лик-без, явно чересчур и с завышенной переоценкой собственной значимости пересмотрев на себя взгляды в сторону за пределами того, что он есть и за себя отвечает и как оценивается, чему поспособствовали связанные с ним надежды Репера, как это всегда и случается, споткнулся тут же на своей невменяемости, а попросту зазнайстве.

– И что тебе непонятно ещё в этом мире? – с таким пренебрежением к этой, лежащей перед своими ногами реальности, с её подчинённой своему мировоззрению действительностью, и налётом собственного всемогущества спросил Репера Лик-без, что Репер покоробился на свой счёт, сочтя быть может спешкой своё решение обратиться со своим делом к Лик-безу. Но и сейчас он не стал спешить делать выводы, решив, что если раз уже принял решение в спешке, то другая спешка точно не тот клин, которым приводят к знаменателю эту скоростную характеристику бытия. К тому же он натолкнулся буквально сейчас на весьма перспективную для оправдания такого поведения Лик-беза мысль.

– А не есть ли это его ответ на вопрос о конфликте бога, с которым он подошёл к нашей встрече? – задался про себя этим вопросом Репер. – Постановка богом перед собой вопроса-рассуждения о своём всемогуществе: «Мне всё по силам, и даже то, что входит в когнитивный диссонанс с моим верованием. Я создам нечто такое, что мне не по силам преодолеть, – создам такой камень, который сам не смогу поднять, – и всё равно преодолею это препятствие к своему Абсолюту всемогущества», имеет для себя вот такой ответ, как в себе показал Лик-без – тщеславие. А что это значит? Бог или Абсолют, никогда не ставит перед собой таких задач в этом поле измерения реальности, в разрезе этой системы ограничений правилами рассудка, здравым смыслом или тем, что за него считается. И если разорвать эту связь, переформатировать законы логики, сдерживающих волю, и зайти за пределы здравого смысла, именно того, каким он до вчера считался, – а для этого и нужно перепонять всю эту действительность в новую реальность, где тщеславие, как не странно, самый действенный инструмент, – то всё может быть. – А все эти мысли Репера приводят его к тому, к чему приводят – к вот такому вопросу:

– Так кто всё-таки Протагон? А кто Экстрагон?

На что Лик-без смотрит со снисходительной усмешкой, – проверить выходит, меня решил.

На чём Лик-без и останавливается в своём понимании Репера. И он, выпустив свою шею из объятий своей руки, вглядевшись в Репера с толком, с долей нахальства в себе и пренебрежения к тому, что есть и он испытывает собой, и своей соприкасаемостью с этой реализуемостью в действительность, предваряет себя и своё всё дальнейшее дисклеймером. – Я не дипломат и мне ничто не запрещает называть вещи своими именами. – На этом оксюмороне противоречивости своего заявления качества, где он смеет утверждать о существовании и даже присутствии в нашей системе существования и реализации своего права на самоопределение оппонентов качеств свободы – ренегатов, он опять делает паузу.

А по этому, самовольному утверждению Лик-беза, что, конечно, его право и то, что он этим правом пользуется во всей мере, даже до степени обессмысливания этого права, говорит о всей глубине его заблуждения в данном ему свободами случае, выходит, что ещё имеет место не полная свобода самовыражений в нашей жизни, а в частности, в рабочей жизни дипломатов. И как можно из им сказанного понять, то он тут ссылается на специфику их работы. Что ж, удивительное по своей наивности утверждение, всё же имеющее право на своё место в жизни и высказываниях неблагодарных и заговаривающихся людей.

– Значит, хочешь знать, кто такой есть Протагон. – Задаётся вроде как риторическим вопросом Лик-без, глядя куда-то сквозь Репера. Что несколько нервно и тревожно воспринимается Репером. Кому такие взгляды на себя подобно воздействию на себя рентгеновского аппарата насквозь. Где от него никогда не ждёшь взгляда объективности, – раз я человек хороший и порядочный, то и видеть ты во мне должен всё то, что отвечает этим моим характеристикам, – а он, как оказывается, не для такого подхода к человеку создан и предназначен, и если он на чём и акцентирует своё, а затем и всех остальных внимание, то на самом в тебе тёмном и болезнетворном. Мол, посмотрите и теперь сами убедитесь в том, о чём многие всегда говорили, а никто в это отчего-то не верил. Репер, только с внешней стороны и с виду весь такой здоровый и успешный, а как заглянешь под покрывало его тайн, в его изнанку, то там одна только труха лёгких и очаги застоялых болезней.

А такое в свой адрес никто не хочет слышать, вот и осторожничают всегда люди, когда на них вот таким рентгеновским взглядом смотрят, который и сам, если он хочет знать и знает между прочим, крайне не здоров и болезнетворен, и оттого, наверное и точно, он так нездорово на всех людей, чистя их под одну гребёнку, смотрит.

– Знать, сказано слишком сильно, а иметь представление о том, к чему он здесь упоминался, было бы не лишним. – Даёт ответ Репер, сбивая со своей мысли Лик-беза, кто очухивается от своего созерцания и, глядя на Репера, пытается сообразить, на чём они сейчас остановились.

– Тогда узнаешь… когда если знаешь, как хлебать лаптем щи по самые зауши. – Путанно и многозначно говорит ли, а не думает ли вслух через эту паузную подчёркнутость неоднозначности бытия выражения Лик-без, кому бывало и не так, как так, как сейчас и неимоверно не так за здраво быть и не быть, и с лихвой заборно краш, что всё равно за баш не дашь, а забашно, то вроде позитивно и реал, вот он всё это в несознанку загнав, выходит из затора самострела.

– Ну что, обухом сюжет в голове не выбивает? – Задаётся между делом вопросом Лик-без, смотря на Репера рассеянным взглядом, уже всё за него сочтя и решив, исходя из того, что он не стал задерживать себя на ответе Репера, вплюснутого им в новый формат реальности и как он хочет, так там себя и пусть чувствует, выбирается ли, то ему быть и жить с этим неформатом под себя, а разуметь иначе реальности под него, не формат её фактуры, а как быть, а так, как придётся и может и там не быть, и по своей особости там прибывать.

– Так что, стримить? – для продвижения своего реала в раз подписоте, задаётся вопросом Лик-без, и как был, так опять есть в своп своего актива на там посмотрим.

– Протагон не как есть гонимый, а он гонево своего времени, аперитив, предпосыл и причина времени, и его знаменный иллюстратор. Протагон сознательно гоним своей бессознательной реализаций осуществления смыслов своих начал. И он не гоним своим замыслом, но гоним своей гонкой к успеху, где гнать для него не просто его реализуемость в результат, а это его идентификатор цельности. И Протагон оттого не гонит как все гонят, а он гонимый сам по себе, отдельно по своей и от своей сути. – Выдав на одном выдохе весь этот поток сознания, своего, не своего, личного, отдельно стоящего, сидящего, вон там проходящего, бытующего в чьей-то среде, в каше или голове, Лик-без замер в одном положении, желая, либо продохнуть в себя ещё один воздушный поток сознания или же увидеть на лице Репера подтверждение того, что он всё это спёр с высот областей неизведанного за так, за зря и не зря так же и одновременно, раз Репера вон как перекосило в своей актуальности.

А так как Репера, и в самом деле, и сейчас буквально перед собой, в лице и перед лицом Лик-беза перекосило в лицевом ограничении, а так бы если не эта его ограниченность в себе, то этот перекос в личности Репера задался бы и дальше. Но он не задался, как быть по причине ограниченности такой человека, как бы он того не хотел и был бы смог, если бы смог, но всё-таки недосуг ему смочь, и Репер, и мы имеем то, что имеем, и не плачем, потому что ещё не потеряли в себе всё это и то, что не потеряли. А вот когда потеряем, то тогда уж не перестанем всё равно теряться от такой жизненной не кстати, только через дебет подводящей итоги.

А Лик-без на всё это в лице Репера смотрит со странной отрешённостью, делая затем такие же удивительные выводы. – Значит, всё-таки ты на мне остановился. – И на этом моменте Репер собрался было поправить Лик-беза, но не успел – Лик-без вдруг резко одёргивается в побледневшем в момент лице, которое прямо на глазах создалось такое ощущение, что его как будто сзади тычком подтолкнули вперёд, к некой необъективной реальности или хотя бы быть ближе к тому, к чему он был до этого момента далёк и не близок, а можно не исключать и такой вариант, что его подтолкнули к Реперу, и такой его взгляд в не себя и в не себе, отнимает язык и всякие поползновения Репера к своему движению. И он только делает, как не сводит своего взгляда с Лик-беза, кто единственный из них остался верен себе, беспристрастной личности, и он как продолжал в себе демонстрировать полнейшее игнорирование всех вокруг и главное того, кого бы не стоило не замечать – своего собеседника, так и продолжил никого не видеть перед собой, глядя сквозь Репера.

Правда, не слишком долго он так соответствовал своему внутреннему миру, отражающего его отторжение к внешнему миру реалити, а он вдруг спохватывается на мысли словесно: «Да что там такое!», а рукой спохватывается за свою шею, которая, скорей всего, в себе стрельнула и потребовала от Лик-беза экстренного вмешательства. Вот Лик-без и принялся оказывать себе первую помощь с помощью этого шейного растирания.

Что позволяет Реперу переключиться на себя и попытаться разобрать и понять, что пытался ему донести Лик-без всем этим причудливым рассказом своего повреждённого радиоактивными изотопами лексической пертурбации разума, на которую делают ставку и настаивают современные тренды наречий представителей культур местоимений, как базисного принципа в деле пересмотра базовых основ прежнего мира. К которому теперь относится всё то, что не принимается новой реальностью с поколением всё сейчас и сегодня хочу иметь и всё тута.

– Тебе что-нибудь понятно из этого? – задался вслух и понятно к кому (кому непонятно, то к Аэлите) этим вопросом Репер. Что не вызывает никакой реакции со стороны Лик-беза, слишком сильно быть может занятого поправкой своей шеи, а может по причине того, что разговаривать с самим собой вслух, это реалии сегодняшнего дня. Где человек всё что имеет несёт с собой и в себе. А иметь друзей недоступная для большинства населения роскошь, вот и приходится быть в дружеский отношениях с самим собой. С кем теперь и ведут в основном общение достигшие полноценной своей самореализации самодостаточные теперь точно во всём люди креативы.

Ну а Аэлите, кто всегда в курсе последних тенденций и течений в моде, и моделирования себя и своей устроенности в жизни ставленников этого времени, Ломов, а также основной массы совершенно нет до них никакого дела, среднестатиков, есть чем модифицировать и конвертировать выданный Лик-безом текст для их развития, правда непонятно в какую сторону, в удобоваримую не всеми, или читаемую самым распространённым рассудком контент-текстуру.

Правда, вот тут сложности возникли практически на ровном месте. Где сам текст изобиловал тавтологией повторяемости, с использованием переформатирования и сменяемости смысловой изнанки и акцентирования на одном слове, что и не даёт сразу Аэлите прийти к точно верному варианту пояснения сказанного Лик-безом. И одно пока выяснено и остаётся ясным – Лик-без не просто так подал этот материал, а он что-то неиспользуемое вслух хотел донести до понимания Репера.

– Может быть, что надо на всё им сказанное смотреть не буквально, а в своей перспективе. Где не то, что он сказал главное, а суть им сказанного заключается в отсылке его необходимости для Репера. Типа без меня, не ликбезнючающегося с реалиями сегодня и будет завтра, то и с ним разберёмся, тебе, Репер, никак не обойтись, если тебе прожить до полной осуществимости себя желательно хочется. – А вот так уже рассудил Репер. – И б**! Он так и думал. – А вот кто так думал, то тут не поясняется. Да хотя бы потому, что Лик-без, всё это время пребывающий в оболочке своей автономии, вдруг взялся невнятно и растерянно это как-то выглядело сказать слово.

– Я что-то устал. – Как-то вдруг и с неожиданной точки зрения на себя, на Репера и вообще вокруг посмотрел Лик-без своим не моргающим взглядом и этими словами, выдавленными из себя с таким болезненным трудом, аж почувствовалась та унылость и безнадёга, которая его полностью охватила. И Репер и не знает, как на это реагировать. Вот он и сидит, не сводя своего взгляда с Лик-беза. А тот вроде прямо на него смотрит, а видно, что его в упор не видит, и вновь берёт до чего же странное слово-продолжение. – Не думал я, что так быстро устану. Так вот она какая солонка. – Здесь Лик-без замолкает, дёрганным движением возвращает руку из-за шеи и втыкает её слёту себе во внутренний карман куртки. Откуда с такой же дёрнутой поспешностью вынимается ручка, зажатая со всех сторон пальцами его руки. А так как такое её положение в руке больше способствует не писанию, а нападению на того, кто поближе, то Реперу больших нервов стоило смотреть не дёргаясь на эту маячившую перед его глазом опасность в виде ручки, которая в любой момент может воткнуться ему в глаз.

Но Лик-без, как сейчас же выясняется, не для того, так неоднозначно понимаемо Репером доставал ручку из кармана, а он всё-таки хотел её использовать по её прямому назначению. Вот только он так сильно устал, – у Лик-беза начали от усталости даже глаза закатываться и лицо растекаться в невменяемость, – что действовал ею так непредсказуемо и непонятно.

И вот он опять вдруг резко опускает ручку на лежащее на столе перед ним меню и начинает в него с корёжащим звуком вписывать свои пожелания, длиной в одну кратность и слово. На котором его рука спотыкается и падает на стол вместе с ручкой. На что Лик-без смотрит с полным отрешением на своём лице. После чего он переводит свой взгляд на Репера, на мгновение задерживает на нём свой взгляд, как будто хочет дать Реперу возможность себя запомнить, и сказав: «Я отдохну», в один миг подкашивается весь в себе и резко головой втыкается в стол, тем самым вгоняя Репера в состояние не знаю, что обо всём этом думать.

– А ты что на этот счёт думаешь? – нервно вопрошает Аэлиту Репер спустя мгновение.

А Аэлите хоть бы хны и чего ещё покрепче, и она нисколько не растерянна при виде такого поведения Лик-беза. Где она берётся за своё, за своё занудство и причитания. Где всё её отчего-то волнует, а должен при этом волноваться Репер, кому она уже все уши прожужжала своими наставлениями. Видите ли, не в восторге она от того, как он бездумно и главное бесцельно, часто плашмя на диване, а бывает неизредко, то и в баре, проводит всё своё свободное время, которое, была бы на то её воля, возможности и послушность со стороны Репера, то было бы полностью подчинено ей и какой-нибудь самоцели. Точно, быть целеустремлённым потребителем своего времени.

– Захотел он отдохнуть, раз сильно устал, то кто в праве ему это запретить. – Начинает зудеть в ухо Реперу Аэлита, отвлекая его оттого, что сейчас собой демонстрирует Лик-без и, не давая ему ни на чём не сосредоточиться. – А вот если бы ты, Репер, взял с него такой пример непосредственности своего поведения, делать так, как меня к этому призывает моя самость и никаких гвоздей, а не как некоторые отсталые умы расценивают обесценкой свой разум, жлобство, то тебя давно бы не беспокоил твой внутренний аязвит, трахонометрия мозжечка левого полушария и ты давно бы встроился в систему сейчашнего жизнеобеспечения, сообщество избранных, ставленников биполярного расстройства, как единственного разнообразного пути к успеху и своему совершенству по достижению своего совершенно(!)летия.

А Репера на все эти, по делу и по смыслу вроде всё как правильно, причитания и нравоучения Аэлиты один ответ. – Ну и зануда же ты. – А Аэлита, когда к ней вот так не по делу обращаются именно тогда, когда она настаивает на серьёзном разговоре и хочет достучаться до собственного понимания Репера, – я тебе только одного хорошего желаю, – да ещё и в таком неоднозначном ключе, позволяя себе то, что мало кому такое, как она знает, позволяется, в себе теряется и не сразу может сообразить, что и в каком ключе на это ответить.

– Обидеться и не тем самым повести себя неконструктивно, или же рассмотреть этот отзыв о себе Репера с других, позитивных позиций? – задаётся вопросом Аэлита и тут же находит ответ. – Любое позитивное мышление это шаг вперёд. А мы ведь не хотим отступать назад. Значит, выбора нет. Будем смотреть на моё якобы занудство с привлекательной точки зрения. И моё занудство –это есть моя добросовестность, пунктуальность, следование чётким правилам, и ревностность исполнение всего того, что мне доверили. – А вот на последней фразе Аэлите сглотнулось, и она споткнулась. И она, чтобы избежать встречи с тем, что ей вдруг и с какой это стати, сейчас пришла на ум такая невообразимая и немыслимая глупость, переводит всё своё внимание на обращение к ней Репера, и без всякого осмысления увиденного в Лик-безе, иронично замечает за ним то, что не успел за ним заметить Репер.

– Вот и открылось, что он там у себя в шее искал, и всё спрашивал, что там ещё? – заявляет Аэлита, одёргивая почему-то от себя (от самого себя) Репера, уставившегося на то, что он только сейчас увидел и что торчало из шеи Лик-беза. И Репер вновь демонстрирует себя с самой нерасторопной на умозаключения стороны, где он для себя сам решить и понять не может, что сейчас тут с Лик-безом происходит, и поэтому ищет поддержки у Аэлиты, как ею и ожидалось чуть-чуть снисходительно к нему. Чтобы он делал без неё и её подсказок. Ну а чтобы Репер усвоил неучтённые ранее ею данные ему уроки, то Аэлита подходит к своему ответу как-то уж слишком, сухо и академично.

– У заднего основания черепа, в области ложбинки шеи, гармонируя с обстоятельствами нахождения Лик-беза в заданном криминальными обстоятельствами положении, присутствует инородного качества предмет, поверхностно связанный с видами ударно-дробильного типа оружия – ножа или шила. Какая наличествует связь между обнаружением этого предмета на шее Лик-беза и его новым положением по отношению к пространству его окружающему и к его вдруг возникшей усталости, то есть версия, что прямая. А вот что стало причиной, приведшей к такому окончательному результату, и кто стал орудием в руках судьбы, то этот вопрос к окружающим. Хотя есть и вероятность того, что мои выводы поспешны.

– Ты уверена, что есть? – нервно спрашивает Аэлиту Репер, и так с трудом себя всё это время сдерживающий.

– Нет. – Обескураживает в конец Репера своим нахальством Аэлита. И Репер решает сам разобраться с тем, что сейчас на его глазах с Олдбоем происходит (Реперу не хотелось выделять в единицу частности Лик-беза через его имя, вот он и рассеял его обобщением – Олдбоем). И он наклоняется к нему, хотя сперва он всё-таки посмотрел по сторонам и главное вперёд, за спину Олдбоя, чтобы оценить со стороны ситуацию, и узнать, имело ли тут место явное вмешательство и заин6ересованность в происходящее за их столом со стороны. И если со стороны боковых сторон ничего из того, что могло встревожить Репера им не было замечено, то беззаботность поведения людей за соседним столиком, прямо за спиной Олдбоя, выглядело как-то уж подозрительно, учитывая то, что Олдбой с помощью брошенной солонки себе за спину дал им понять, что с его стороны можно ожидать всякого, и им нужно, как минимум, быть внимательными к происходящему за вот их столом. Тогда как всего это не наблюдается Репером, и там себя все ведут так, как будто и должно быть.

Но на выяснение того, отчего они так беспечны у Репера нет времени, и он возвращается своим вниманием к Олдбою и к тому предмету, который всего точно склонил его к столу, а вначале к сильнейшей усталости. И как он видит по всему тому, что из себя сейчас представляет Олдбой, то Аэлита, как бы ему не хотелось признавать за ней правоту, а умеет делать правильные выводы и акценты. И из шеи Олдбоя действительно торчит предмет очень похожий на тот, который ему описала Аэлита. А вот сейчас Репер и наклоняется к Олдбою поближе, чтобы…Принюхаться? И … Сделать явно не проверенный точно вывод, а исходя только из поверхностных предположений, ну и своего слуха, и обоняния.

– Кажется он умер. – Шепчет Репер осторожно, чтобы никто кроме Аэлиты его не услышал. Что как раз излишне, когда вокруг стоит такая не тишина, а жизнь во всю бьёт питательным ключом.

А Аэлита в свойственной себе противоречивой манере, с недоверием подходит к этому заявлению Репера. Где она вначале позволяет себе странную неуместность, обратившись косвенно с вопросом к Олдбою. – С чего это он так решил? – Затем себя быстро поправляет, почувствовав одёргивание с помощью нервного тика века Репера, озадаченного таким её вопросом мало сказать. – Нет, ты решил? – задаётся вопросом Аэлита.

А Репер, итак находясь в растерянности и его по нарастающей начинает охватывать нервное волнение и паническое настроение, с желанием здесь больше ни минуты не оставаться, при этом как он чувствует по своим ногам, то они задеревенели от навалившегося на них груза ответственности (на них теперь весь расчёт Репера и надежда) и пошевелиться не могут, пропускает мимо первую оговорку Аэлиты и как может и у него выходит, даёт объяснение этому своему, так решил.

– Он никак не двигается. И не дышит. – Говорит Репер и тут же с нотками отчаяния вопрошает. – И что делать?

А у Аэлиты уже есть свой ответ на всю эту сложившуюся по чьему-то желанию и воле ситуацию с Олдбоем. – Нужно уходить и притом немедленно. – В приказном порядке, резким тоном голоса говорит Аэлита. И хотя она одёрнула Репера от себя растекающегося в неволие и размазню, она не смогла сразу его поставить на ноги и погнать прочь отсюда. А Репер ещё пытается упираться, ища зацепки для того, чтобы всё так как есть не оставлять здесь. И он так и спрашивает Аэлиту. – И его так оставить?

– Подпункт 17а пункта 217 кодекса мониторинга ситуаций гласит: «Индивидуаличность в праве на всё, что ему вздумается быть, и никто не вправе этому мешать». Если он решил умереть, это его право так быть. И мы не в праве ограничивать его право на собственное самовыражение. – Ставит точку в вопросе с Олдбоем Аэлита, подталкивая Репера на выход. Но Репер, как сидел, так и упирается в своё упрямство и непонимание того, как может квалифицироваться в дальнейшем его вмешательство в чужое жизненное пространство.

А Аэлита бы ему объяснила, – терпел, терпел (ты же не суд эксперт, чтобы делать выводы о его состоянии на данный момент), да не вытерпел в итоге Олдбой такой своей дискриминации с твоей стороны, с вмешательством в его личное пространство, и был таков, – но сейчас на всё это нет нисколько времени, и она поспешает Репера тем, чем может.

– Везде стоят камеры, и если в последствии возникнут к тебе вопросы, то они укажут на твою непричастность к случившемуся с Олдбоем. А так ты можешь быть обвинённым во вмешательство в чужую частную жизнь и тем самым поставить на себе и на своём будущем крест. Сам знаешь, что обвинение в нелояльности, самое катастрофичное для индивида. – И, пожалуй, Аэлита нашла нужные слова, чтобы заставить Репера начать двигаться.

– Да, это так. – Соглашается Репер, начав подниматься из-за стола. Но тут он вдруг наталкивается на лежащее под головой Олдбоя меню и это заставляет его замереть на полпути к выходу на ноги. Здесь Репер тратит одно лишь мгновение на принятие решения, и как только оно принято, то он резким движением выдёргивает из-под головы Олдбоя меню, на котором тот перед своим падением выводил …и вывел одно слово.

– Стряпчий. – Прочитав это вписанное в меню слово закорюченным шрифтом, с тайной завершённостью и посланием, Репер задался вопросом. – И кто это?

А у Аэлиты на всё про всё ответ один. – Потом будешь задаваться вопросами, сейчас на это нет времени. И Репер с ней согласен. И он, скомкав меню уже на ходу, убирает его в карман своего пиджака и, не оглядываясь по сторонам, мало что и кого видя перед собой, а имея перед глазами лишь одну цель – поскорей покинуть это заведение, чуть ли не впопыхах, быстрым ходом движется в сторону входных дверей. И как это всегда бывает в вот таких случаях, когда тебе крайне нужно поспеть выйти, а все остальные, ты более чем уверен, могут и подождать, то все те, кто может подождать тебя точно, из принципа, а чем я хуже, не считают нужным подождать, когда ты пройдёшь быстро, а встают на твоём пути специально, чтобы тебя не пропустить. И как итог, Реперу приходится своей настойчивой упёртостью и напором на чужие плечи и спины доказывать всем тута, что ему более нужно и необходимо выйти отсюда первым.

А те люди, кто встал на его пути, всё равно считают себя в большем праве быть первым в сторону выхода, хотя бы потому, что они давно здесь стояли и были значит ближе к выходу. И они об этом молчать не собираются, а с эмоциональным и нервным накалом, с использованием патологически нездоровых неуместностей в сторону Репера, ничего не имеющего общего с тем, что они на его счёт тут надумали высказывать на повышенных тонах, начинают задевать его. А Репер, хоть и спешит, тем не менее, он не может мимо пройти всякой несправедливости, особенно если она высказана на его счёт. И он со своей стороны живо кулаком в бочину кому придётся доказывает, как тот на его счёт был не прав.

И за всем этим Репер и не замечает сразу, как он оказывается на мостовой на выходе из забегаловки, в чью сторону он неблагодарно смотрит и специфическими жестами рук показывает тем, кто там стоял в дверях, как он их видит через призму языка глухонемых. Мол, на вас в падлу и языка живого тратить, так что вот это держи.

А его противник в дверях пошёл ещё дальше в своём противостоянии с Репером. И те два олдбоя, с кем так резко столкнула Репера судьба в дверях, взяли и громко захлопнули прямо перед его глазами двери забегаловки, как бы показывая ему, что им глубоко до одного места и плевать на него. Мы тебя знать не знаем и не хотим знать, вот так пренебрегая тобой.

И теперь Репер стоит оглушённый этим звуком своего выдавливания из одной части этого мира, с помещением в нём своего порциума. И хотя он и сам стремился оттуда выйти, ему почувствовалось как-то неудовлетворительно и ненастно в себе, Репер почему-то ощутил себя ограниченным этими дверьми, закрытыми перед ним. – Наверное, я очень чувствительно настроен ко всякому проявлению ограничений и несвободы. – Подумал Репер, глядя на закрытые двери забегаловки, затем он обращает внимание на себя и на своё нахождение…Как оказывается, на самом краю мостовой, в буквальной близости от проезжей части.

– Ещё не хватало под машину попасть. – С усмешкой спохватывается Репер, разворачиваясь лицом к проезжей части и … – Гонщик, твою уж мать. – Вылетает из Репера вместе с содержимым рта, после того как с ним по касательной сталкивается мотоциклист. А дальше…А дальше каждый из них поехал в разные стороны, и единственное, что их объединяло – они поехали не на своих двоих.

Глава 6

Нокса и его тесты.

– Вас не мучают неправильные пищевые привычки? – обращается с вопросом к молодому человеку (фиксация на его ограниченности по возрасту, конечно, недопустима в общих случаях, но сейчас не общий, а частный и мотивированный на его успех случай), претенденту на личность в одной из сфер востребованности, сидящему, сперва можно сказать, на стуле, затем, через стол, и как итог, напротив, не менее чем он развитый к росте, зрелости и качественной представительности человек с именем Нокса. Кто, занимая место и как видно, пока что своё за этим столом, в этом, пронизанным значимостью и холодной высокомерностью кабинете, в выполненном хайтековом стиле, имеет перед этим молодым человеком большую значимость, что для себя это итак ясно, а вот для тех, кого стоит спрашивать и кто стоит за всем этим благоустройством события, а изначально построения архитектуры строения этого небоскрёбного здания (его идей и затем самого монументального воплощения их), где расположился этот кабинет, то это даже не спрашивается.

А молодой человек, пребывая здесь в качестве претендента на зачисление на одно из мест в этой организации, которую представляет Нокса, кем он и был вызван сюда, для своего тестирования, принимает всё как есть.

– А по мне разве не видно? – вопросом на вопрос отвечает молодой человек. И Ноксе может и видно, что видно по мнению молодого человека, но ему хочется слышать, а не видеть ответ на свой вопрос очевидности.

– Значит, настаиваете на том, чтобы я привлёк к вашему узнаванию логику. – Делает неожиданный вывод Нокса. – А логика, между тем, инструмент не нашего миропостроения и понимания. Им пользовались устроители, даже не прошлого, а запрошлого мира. А мы ставленники новой реализуемости себя, и наш инструмент меры и сшитья этого мира – произвол. И как, я надеюсь ты понимаешь, не в клишированном значении себя. А кто понимает, тот ближе к реализации себя ставленником высшего приоритета. – Здесь Нокса делает задумчивую паузу и поднимается на ноги, чтобы пройти к панорамному окну и сделать вид, что из него смотрит, тогда как чего он там ещё не видел нового, если каждый чуть ли не день здесь, в этом кабинете, бывает, и пока не занял своё место, смотрит мимоходом в это, даже не окно, а на панорамный вид, открывающийся из самого высокого окна этого высоковысотного и высокомерного здания.

А вот для чего Нокса решил сделать такой вид, то на ум приходит только одно – дать пространство для манёвра мысли молодого человека, сидящего в гостевом кресле. А пока молодой человек, претендент на прежде всего внимания Нокса, перебитый на мысль его выходом из-за стола, пытается сообразить, что от него сейчас ждут – ответа на вопрос Нокса или молчания, Нокса своим заявлением ставит точку в этой его дилемме.

– Вижу необходимость обрисовать объективность необходимости и присущие принципы построения уже существующей реальности, а не как пытаются осторожничать, называя всё сейчас происходящее только предпосылками к этой новой реальности. – Заговорил Нокса, принявшись прогуливаться вдоль панорамного окна. И такие эффектные и на многие мысли наводящие виды Ноксы на фоне внизу и очень далеко лежащих сказочных земель Средиземья, а лучше Океании, как воображается молодому человеку, замершему во внимании к этой фантастической картине, с макушками зданий домов из этих земель выделяющихся и где-то вдали видно русло реки, уходящей прямо в заоблачность небес, наводят на те самые мысли молодого человека, к которым его и хотел подвести Нокса, выйдя сюда, к панорамной картине мира во вне, а не к обычному окну. А именно: Нокса один из тех немногих, кто уж точно не все, и кому доступно столько многого, что могут себе, даже не позволить, а этим могуществом сродни вселенского, наделены только избранные единицы.

А вот теперь, когда всё это знание Ноксы, как не самого простого могущественного человека, обрушилось пусть лучше будет на не совсем окрепший ум молодого человека, то и его понимание молодым человеком должно качественно изменится. И Нокса, искоса поглядывая на своего слушателя, кому итак столько уже с его стороны дадено – он избран из огромного числа претендентов на выбор, приближен к нему и теперь ему раскрываются многие тайны, на которых зиждется это мироустройство и бывает, что ломается, всё же даёт тому немного больше времени, чем при обычном разговоре, чтобы он осознал всю величину этого момента – Нокса с расстановкой акцентов на знаковые места, неспешно ведёт своё введение в дисциплину тайн человеческих и нечто больше от них и от другого.

– Базисом становления и появления которой стало, как ни странно бы это сейчас звучало с новых мировоззренческих позиций, то одно из главных основоположений времени «прежде» – ничто не вечно в этом мире. – Дальше продолжает Нокса своё введение в суть времён. – И на смену одним эпохам всегда приходят другие, как бы прежнее всему этому не мешало и не цеплялось за себя, вставляя системообразующие палки в колёса прогресса. И возникновение правила «отмены» было неизбежно, буквально предопределено временем, – каждое последующее время всегда антагонично к прошлому, и оно дабы о себе заявить, как о стоящем и самостоятельном времени, идёт одним и тем же пройденным путём, путём отрицания прошлого, как минимум, той части его, которое подрывает самостоятельность установившегося нового времени. И здесь в том числе заслуга главного лейтмотива времени «прежде» – прежде всего это я.

А любая смена времён, как неизбежный цикл в кругообороте движения времени, чья константа – это беспрерывное движение, чуть ли не всегда сопровождается сбоями и поломками в прежней системе взаимоотношений. И тем, кто приходит вслед прежнему времени «прежде», чтобы застолбить себя и своё новое исчисление в новом времени, вынужден пересматривать базисные установки, связи, правила и законы времени «прежде», на ходу разрабатывая новые законы и регуляторы жизни, с поиском других, обновлённых путей их реализации. – Нокса здесь сделал паузу, чтобы его слушатель немного в себе собрался от столько всего сразу много непонятного на него навалившегося. И после некоторого передыха продолжил дальше.

– Каждый временной период всегда чем-то знаменуется, так каменный век – как можно уже понять из именования, отличился использованием человеком в качестве основного своего орудия камня, железный – железом, и т. д. и т. п. Ну и так же наш период, следуя этой логике событий, назовётся информационным, цифровым. А что всё это для нас всех значит? – задался вопросом Нокса и само собой сам на него ответил. – То, что мы не можем этого не учитывать, и в своих жизненных решениях должны будем отталкиваться от этой уже состоявшейся реальности.

– И для большей ясности функционирования нашего мира, – Нокса с помощью вербального сопровождения (он руками перед собой оформил сферу или шар, и по мере своего объяснения его обтекал пальцами своих рук) сделал плавный переход из одного блока своей речи в другой, – давай представим наш мир в виде большого дышащего организма, чьё жизнеобеспечение достигается с помощью работы кровеносной системы. Где по ней вместе с кислородными потоками, питающими красные кровяные тельца – эритроциты, выполняющими дыхательную функцию организма, идут информационные потоки, – я взял на себя смелость их приписать к лейкоцитам, несущих защитную функцию для организма, – предположительно тоже в себе несущие питательную основу для организма в плане подпитки его основами целесообразности своего существования. В общем, человеческий разум, вышедший у него и в мире на первый план в своём значении, должен постоянно подпитываться подробностями из окружающей его жизни. Иначе, и это вполне подтверждённый факт, человеческий мозг усыхает, и он, и мир тем самым движется к гибели.

А любой поток и его протоки и русла, какими бы свойствами эластичности они не обладали, всегда нуждаются в очищении, чтобы в последствии не возникли закупоривания и засоры на их пути и тромбы, как самый негативный сценарий для организма, практически всегда ведущий к смерти. И чтобы всего этого не допустить, на базе нашего департамента права и были созданы спецкоманды профилактической чистки. – На этом месте Нокса замолчал, сделав точку на этом блоке своего разъяснения молодому человеку специфики работы департамента права, который он представлял собой. И судя по тому, как Нокса смотрел на молодого человека, то он готов был ему ответить на возникшие у него вопросы по следам им рассказанного.

А у молодого человека, не то чтобы не возникли вопросы к Ноксе, а просто они были такого качества, что он счёл за благоразумное ими не задаваться. А то Нокса его не поймёт, как и он не совсем совсем понял эти аллегории и отсылки Ноксы к анатомии человека, на чьём примере он должен был понять, как функционирует весь мир вокруг. И хотя мимо молодого человека не прошли мимо потуги Ноксы быть для него убедительным и в чём-то он даже был понят молодым человеком, всё же основное, что он понял из всего того, что ему было представлено на слух, то это то, что Нокса любит препарировать людей не только хирургическим способами, а он определённо любит лечить людей, как минимум, своими какие есть познаниями в медицине.

– Отварами, заговорами и примочками точно. – Не сдержался про себя молодой человек от того, чтобы не прыснуть от смеха от таких смехотворных выводов насчёт Ноксы. А учитывая ни место и ни ко времени всё это ни к чему, то тут прямо напрашивается вывод насчёт самого молодого человека – он взбалмошен до безалаберности, и всегда готов смеяться над тем, что считает смешным, как бы это всё было не кстати. Что одно только уже говорит о большой силе упрямства и упорства в характере этого молодого человека, благодаря которому он и оказался здесь возможно.

Ну а вслух и внешне молодой человек никак непроницаем для Ноксы. И Ноксе остаётся только то, что остаётся – следовать задуманному и дальше.

– Мы не исповедуем, не дай боже такую регрессивную модель понимания человечества, – вновь заговорил Нокса, делая эмоциональный акцент на этой оговорке, – мы её категорически изыди и изо дня подвергаем обструкции. И её основоположный принцип «Каждому равная доля радости и горя отмерена, всё на всех поделить, каждому по способностями и по труду», за которым скрывается божья благодать с его верой в человека, где не предполагается никакого разнообразия, не приемлем нами. Каждому даётся своя мера бытия и на этой категории права бы будем настаивать. И мы не благотворительная организация, чтобы быть ближе к человеку, а мы создаём принципы жизни, механизмы и её двигатели – понятия.

– Как это происходит? – задался вопросом Нокса сделав шаг навстречу к молодому человеку. И сам на него ответил. – Всё на самом деле проще простого. Через материализацию мысли и её оформления в слове. Мы высчитали необходимое время для совершения этого камин-аута, перехода из действительности одного – воздушного, в другое состояние – материализованное, учли степень необходимости воздействия на предмет преобразования, необходимую тональность, радиоактивность и токсичность катализатора преобразователя – слова, твою мать точку приложения всей этой консистенции, нужный упор, напор и затем всё это будем давить до тех пор куда надо, пока никуда не денетесь, став такими, какими мы добивались от вас быть и баста. – Здесь покрасневший Нокса выдохнул от сковавшего его перенапряжения, в которое он впал во время своей художественно-впечатляющей, с накалом убеждения демонстрации перед молодым человеком как нужно давить на то, на что нужно давить, чтобы у него шансов не осталось для того, чтобы остаться прежним и не преобразоваться в им задуманное, немного отстоялся и добавил. – И обозначение нашего департамента «Вспять», даёт и такой в том числе посыл обществу. Мы не только обнулим всё ваше настоящее, вернув его к началам начал, исходу, а и создадим новый базис новой жизни.

К тому же это один из самых высоколиквидных и доходных видов предпринимательской деятельности. Считается, что самые ликвидные – это те компании, которые делают деньги из воздуха, особенно маржинально выходит у тех, кто продаёт этот воздух с добавками в газообразном виде. Вот и мы пошли по такому же пути. Мы делаем материальные богатства из того же воздуха, подавая его потребителю в своей отдельной информационной составляющей.

– И вот что запомни. – Сделав шаг навстречу к молодому человеку, Нокса резким переходом в новую тональность своего голоса и таким прямым обращением концентрирует внимание молодого человека не просто на себе, а на том, что он сейчас скажет запоминающееся. – Частная собственность, как основа основ отношений и базис миропостроения, вместе с миром «прежде» уходит в прошлое, – конечно, не так как бы нам хотелось, быстро и без сожаления, местами оказывая яростное сопротивление, – и на его место выходит новый стимулятор жизни – право, и его моральное и юридическое обеспечение на частную собственность.

И если ты сумеешь обосновать своё моральное право (как правило, итоговое решение выносит совещательный орган общественного мнения – он определяет умение твоего сознания осознавать и сознавать реальность в себе и вокруг), даже не иметь частную собственность, – владение, как таковое отменено, как понятийный принцип закрепощения и эксплуатации, – а своё приоритетное право пользования без общественного спроса, закреплённое в реестре разрешений и свобод определений и временного закрепления за личностью объектов их ответственности и права, а это прежде всего быть сознательной личностью, с самооценкой на должной уровне, с раскрытием реестра всех видов своего внутреннего мира и его подробностей, то только тогда в твоё определение будет вписана та или иная опись внешнего мира.

И тогда за тебя будет испытывать гордость общество, как за личность самых высоких моральных принципов и достоинств, кто не побоялся взять на себя ответственность – быть владельцем не только свобод, но и данных ими приоритетами. Что не каждому по плечу и по силам, как показывает статистика и первые информационные каналы, каждый пятничный прайм-тайм в неделе, выявляющие факты падения в самый ущерб своей теперь уже безликости и издержек амораливания ещё вчера самых выдающихся и достойных личностей, не выдержавших груза ответственности, обладать бытийными приоритетами. По которым и работают свои следственные отделы и подрядные конторы.

А если более ближе к деталям и частному. То мы, наш департамент общественных начал, работаем как подрядная организация. Мы получаем подряд на проведение профилактических работ в той или иной сфере жизнедеятельности человека, где наметился регресс, и исходя поставленных задач и установок, проводим очистительные мероприятия.

Ну а теперь вернёмся к тому, с чего начали. – Говорит Нокса и возвращается к своему креслу за столом.

– Что ж, – переводит не за зря слова, а чтобы настроить себя на новое положение в пространстве Нокса, сложив на столе свои руки, скрещенные между собой, – вижу твои способности себя выделять и подчёркивать. Но ты всё равно для меня так и остаёшься быть личностью без…– Здесь Ноксой делается специальная пауза, чтобы его визави попытался домыслить, что это многоточие может значить для него, и что под ним скрывается.

Ну а любое многоточие – это неисчерпаемый источник вдохновения. Правда, не в таких случаях, где на ум ничего особо интересного и привлекательного так и не идёт, а всё думается в негативном ключе. Вот и молодой человек, для кого многоточие только в отношении с женским полом в полной мере доступно в понимании и реализуемо бывает интересно, сейчас ничего сказать не может, вот и помалкивает. Умней скажусь, вроде этого правила ещё никто не отменял.

И как было задумано Ноксой, слово берёт он сам. – А без чего, то тебе и только тебе самому придётся решать кем быть или не быть, и на этой основе выстраивать свои отношения с окружающим миром. И такая твоя безликая начальность, свободная от любого рода предубеждений, предусмотрений, налётов штампов, стереотипов и суеверий, имеет особый ряд преимуществ. Ты будешь освобождён от генетических комплексов, заложенных в человеке на базисе мускульной и душевной рефлексии, что даёт для тебя настоящее право выбора кем быть и как себя лучше реализовать, без оглядки на эту кошерную рефлексию. И даже безальтернативность настройки себя, тоже своего рода самостоятельность своей реализации. Как насчёт быть тем, кто не обходит острые углы? – задаёт вдруг вопрос Нокса своему визави.

– Это значит быть кем? – переспрашивает молодой человек.

– Цензором. Хотя это звучит как «прежде». Скажем тогда, сменщик, или заместитель. – Говорит Нокса.

– Звучит интригующе. – Отвечает молодой человек и задаётся вопросом. – А вопрос можно?

– Задавай.

– Чем я был выбран? Заслужить, я ещё не заслужил. – Спрашивает молодой человек, демонстрируя в себе не глухоту к реалиям своей самости.

– Только самим собой, и никак иначе. Ну и чуточку без шансов. – С сарказмом усмехается Нокса, затем резко становится серьёзным и обращается к молодому человеку, кто всё также продолжается в его глазах дискредитироваться по возрасту (эйджимиться, как после узнает молодой человек, как им там же, после, выяснится, ничего в этом мире не знающего, и даже удивительно, как он дожил до сегодняшнего себя без особых сложностей и даже дошёл до сюда), используя не только своё служебное положение – он тут начальник, но и вполне вероятно, то и отвергнутые культурой настоящего, принципы «прежде» – свой возрастной ценз, который всего-то на несколько лет выше, чем у молодого человека, и он за это, исходя из взглядов «прежде», должен уважаться и быть в глазах людей с меньшим возрастным цензом авторитетом. Тьфу, конечно, для поколения нынче, а не прежде, считающего, что за то, что даётся бесплатно, с какой это стати нужно платить. А то, что этот долгострой в себе и жилец почище всем вас взятых видевший, до этих годов сохранил себя и жив ещё, то, что тут ещё скажешь – эгоизм евоный сам себя и поощрил.

А молодой человек на этот фактурный с виду дискриминационный счёт не сильно заморачивается, и он сам бывает действует исключительно с таких же позиций, когда исключает из взгляда своего внимания и заинтересованности всех тех представительниц женского пола, кто может его дискриминить вот так по возрасту. И он сам часто и в основном проявляет не терпимость и несознательность своего взгляда в сторону тех представительниц женского пола, кто не отвечает его возрастному цензу, – шибко она переросла меня в росте и в своей погоне за опытом, – его взглядам на свою похожесть, а уж затем на собой же выдуманные стандарты качества. Где он, исходя только из одних своих субъективных соображений и представлений о красоте, без чётких ориентиров, классификации и категорий, составил шкалу от одного до десяти, и этой удивительной и определённо криво отражающей реальность линейкой мер, подходит к оценке встреченных им всё больше девушек.

А так как он, скорей всего, в школе не особо мог похвастаться большими успехами в плане своего обучения, то ему в основном были доступны самые низкие оценки из его измерительной линейки, с которой он, явно решив нагнать упущенное в школе, подходил к оценке встреченных им девушек. Кого он и в известность никогда не соблаговолит поставить о том, что он с ними не просто так весело общается, а он их мерит этой своей, однозначно логарифмической линейкой, где предусмотрены и другие виды расчётов на их собственный счёт. – Сколько будет мне стоить партнёрство с Анной (так нынче называются такие отношения, где культивируется равный подход друг другу обоих сторон общения), как дешевле рассчитаться с Алексой, уже меня доставшей своими непомерными требованиями, и на что это ещё рассчитывает Зубрила, так меня компрометируя своими комплиментами.

И только одно этого молодого человека спасает от гнева всех этих подверженных его измерению девушек, несоизмеримо выше его стоящих после всего того, что о нём тут узнали – он держит рот на замке и не распространяется о том, насколько он расчётлив и рассчитывает на своих знакомых девушек, вдоль и поперёк им визуально измеренных и рассчитанных на что-то своё. Кому-то быть ближе к нему, с кем-то он будет только пересекаться по делу, с тобой скучно, а с тобой ничего, а вот ты постой в отдельности от меня, и всё это безобразие и клиширование чужой жизни в его голове вмещается и он гад нисколько по этому поводу не тревожится.

А между тем Нокса не молчит, а дальше говорит. – Ну а чтобы сейчас, а не прежде, идти вперёд, проламывая острые углы, нужно уметь отличать угол от того же поворота. И для начала мы пройдём небольшой тест, на твою способность обнаружить эти углы и их скажем так, обойти на повороте. – Нокса делает необходимую для перехода к новой части беседы паузу, поднимает лежащий перед ним лист бумаги с заготовленным заранее на нём текстом, быстро окидывает взглядом набитый на нём текст, который он итак назубок уже знает, после чего поверх листа смотрит на молодого человека, фиксирует на нём свой взгляд и приступает к зачитыванию текста.

– У вас назначена встреча с послом Нагибии. О нём вам по дипломатическим каналам известно следующее: Он людоед, но с вегетарианским уклоном, ест только тех, кто за зелёную энергетику в себе. Многоженец с принципами. Последующая жена нисколько не должна быть похожа на предыдущую. Казнокрад. Но так у них принято. Это такой системный принцип передачи и сменяемости власти в их стране, и его не поймут, если он будет не красть. Алкоголик по чём свет уже пьёт и всё подряд, и ещё множество причин и его обособленностей, чтобы за него порадоваться. А теперь стоящая перед вами задача. Найдите с ним общий язык, ничего не забыв упомянуть из сказанного.

– Язык, говорите. – Многозначительно пробубнил себе под нос молодой человек, задумавшись. Но только на мгновение. И он спохватывается и спрашивает Нокса. – Так вы что, во мне дипломата хотите видеть?

– Это слишком примитивный взгляд на себя. – Даёт ответ Нокса. – Как говорят дипломаты на своём особенном языке. Вы вызываете во мне озабоченность такими взглядами. Понимаете, что я хочу сказать? – спрашивает Нокса.

– В общем, догадываюсь. – Говорит молодой человек, углубляясь в себя. А чтобы он сильно на себя долго не рассчитывал, Нокса ему напомнил о том, что времени у них тут нет много на раскачивание, и он, постучав по столу пальцем, а затем, как только молодой человек обратил на него внимание, посмотрев на часы на своей руке, дал тому понять всё это и то, что было бы не плохо побыстрее соображать.

А молодой человек видно по другому перестал соображать, раз отвлекает себя от дум и Нокса от хода дела.

– Хорошие часы. – Замечает Ноксе молодой человек. А с реальностью всегда трудно спорить, и Нокса вынужден согласиться и сказать, что это так.

– И дорого они вам стоили? – а вот этот вопрос молодого человека и не пойми к чему задан, да и ещё в таком странном ключе. И понятно, что Нокса на этот его вопрос реагирует особенно.

– И к чему вам это знание? – задаётся вопросом Нокса.

– Да вот хочу знать, что я смогу себе позволить, если буду ломать свою голову над этой задачкой. – Даёт ответ молодой человек.

Нокса же смотрит на свои часы, затем переводит свой взгляд на молодого человека и отвечает ему на его вопрос. – Если мерить по времени, то пора бы вам уже дать ответ.

– Тогда слушайте. – Говорит молодой человек и приступает к своей докладной записке по следам встречи с послом очень успешной страны Нагибии, с какой стати он ему встретился вообще не сподоблено было объяснить и узнать, с какой стороны на неё не посмотри, везде увидишь всеобъемлейшие залежи солёной воды, омывающей этот островок полной свободы от мысли сбежать скорей отседова, как основной источник поступлений в бюджет и на стол Нагибии приправ и сальностей со стороны её послов в отношении тех, кто их чаще всех посылает туда, куда даже ещё фантом духа Кука не вступал своей ногой.

– Как аппетитно выглядит хозяйка этого бунгало, где нам с вами, сэр Нагибу, посчастливилось встретиться на голодный желудок, прямо сейчас бы её всю съел, тут же выпил за отменное здоровье её многообещающего и многообещавшего вам супруга Залунды, для кого теперь, как только он перестал быть перед кем-то обязанным пока я жива, открываются широчайшие возможности для карьерного роста в глазах своих соплеменниц. Как вы считаете? – а с этим вопросом молодой человек отчего-то обращается не к фигурально представленному послу Нагибии, сэру Нагибу, большому патриоту свой страны и той её реальности, с которой он себя отождествляет, а к Ноксе. Кто ничего общего не имеет с этим выдуманным, между прочим, послом и поэтому не может отвечать за него и за все его проступки. И каждый должен отвечать за свои поступки и помышления, как считает Нокса.

И хорошо, что молодой человек вовремя сообразил себя поправить. – Это первое, что приходит на ум.

– Что ж, – говорит Нокса, – краткость, простота и умение в двух словах внести сомнение, чем не результат. Для начала принимаемый. А дальше мы будем вас и ваше предложение себя рассматривать более тщательно. Если вы, конечно, готовы стать не без…личностью.

– Я готов. – Без раздумья даёт ответ молодой человек.

– Тогда до встречи. – Подводит итог встречи Нокса, поднимая таким образом на ноги своего гостя. После чего он выпроваживается за дверь, и Нокса, обернувшись назад, обращается с вопросом к человеку, маловыразительной на свой внешний личностный счёт, вдруг появившемуся из двери в углу стены напротив. – Приятный молодой человек, не так ли?

– Не так…ли? – так многозначно задаётся в ответ вопросом этот маловыразительной личности человек, что и понять о чём он точно спрашивает, не представляется возможным. Но Нокса всё же попытается, зная его может быть лучше всех.

– Есть сомнения? – задаётся вопросом Нокса.

– Не у меня, как я понимаю. А что, должны? – задаётся вопросом собеседник Ноксы.

– Обязательно, как без этого. – Следует ответ Ноксы.

– Тогда пусть будут.

– Значит, работаем с ним. – И не поймёшь, спрашивает или утверждает Нокса.

–Всё верно. – Даёт ответ собеседник Ноксы.

Глава 7

Аидыч и его спецподразделение.

«Сробеть» – будет слишком режуще для слуха сказать, а вот испытывать некоторую неуверенность в себе, то это в самый раз и обычная реакция организма на неизвестность и всякую незнакомость, с которой по своей воле в том числе идёт на встречу к чему-то новому всякий новичок, производно, по причине сложившихся обстоятельств его жизни так названный. И так уж, с ещё времён «прежде» принято, что его настоящее имя пока что никого из тех людей, кто здесь, в этом новом для новичка месте своего физического и культурного помещения давно находится и точно не в первый раз сюда приходит, вообще никак не интересует и не волнует, и он всеми зовётся только так – новичок или стажёр, как решают разнообразить свою жизнь и жизнь новичку творчески активные люди.

Ну а когда новичок пребывает на новое для себя место по своей дислокации в той части своих суток (бывает и не нормированной), которая, исходя из обязательств, прописанных и скреплённых его и представителем работодателя подписями в договоре-контракте, им будет закреплена и отдана всецело новой для себя области деятельности, то как бы его добродушно не встретили прямо у контрольно-пропускного пункта, где некоторое время было потрачено на различные формальности со сверкой личности и проверкой документов, каждый его дальнейший шаг по этой неизвестной пока что территории будет сопровождаться сомнениями и часто вопросами к себе неровного порядка: «А что это такое? И где это, бл*ть, я?».

И, пожалуй, сейчас, в данном именно случае, новичку повезло в том, что то место, где ему предстояло состояться как личность, и стать профессионалом своего дела в будущем, отвечало всем этим его взглядам сомнения и бывало что недоумения – здесь и в самом деле всё было устроено не так обычно и привычно, как за пределами контрольно-пропускного пункта, которыми оборудованы сейчас практически все входы в любые категорийного значения здания, департаменты и организации.

Правда, новичок со всем этим волнением и не полным пониманием происходящего вокруг начал сознательно сталкиваться не сразу (бессознательно, конечно, сразу), а только лишь после того, как был приведён в одно из множества помещений этого монументального, с грозной, на подобие бункера, архитектурой здания и там освоился, отсидевшись под внимательным и изучающим взглядом своего наставника, как можно и нужно было понять. Кто и определил его для всех тех людей, с кем он будет здесь сталкиваться по роду своей профессиональной востребованности, без всяких креативных изысков, по обыкновенности новичком.

А ведь мог бы и притом легко, создать на ровном месте для новичка сложности своего восприятия для себя и затем уже для всех остальных людей из того коллектива, в который у него возникнет скоро необходимость вписаться и быть своим, кому и придётся объяснять и вполне возможно, что и доказывать, что данное ему наставником представление, ничего не имеет с ним общего. – Сам он молодчик, от слова молодняк.

А уж люди, кем бы они не были и где бы не находились, в одном всегда сходятся – они встречают тебя поверхностным взглядом, по одёжке. Где первое твоё представление по озвученному имени, есть та самая твоя одёжка, по которой они формируют о тебе первое впечатление и мнение.

И они смотрят на новичка, представленного им наставником, как молодчик, – ещё одного молодчика к нам прислали, куда катится мир не представляю, раз уже со студенческой скамьи людей выдёргивают, – кто для них не наставник, а тот, к чьим словам они всегда прислушиваются и следуют его указаниям, руководитель проекта, с этих предвзятых к нему позиций и начинают в нём выискивать совсем не то, что хотелось бы новичку. И весь этот коллектив специалистов своего дела, с кем новичку плечом к плечу придётся трудиться и даже быть может сталкиваться со сложностями и опасностями, окружив его со всех сторон, начинает с предвзятых позиций и с такими же взглядами осматривать его со всех сторон, выискивая в нём то, что соответствовало бы тому, как и кем он был им представлен.

И никто из них даже не подумает посмотреть на него и на всё это дело его им представления с позиции ёрничания наставника, у кого быть может настроение с утра было далёкое от нормального, приподнятое, а может быть подавленное, вот он и решил дать всем тут пищу для ума, обнаружив в себе эту странную фантазию, назвав новичка не как обычно, новичком, а молодчиком. – Кто всех вас тут, и тебя тоже, Крименций, можешь не ржать раньше времени, а заткнуться, скоро за пояс заткнёт. Вижу я в этом молодчике такой въедливой сложности потенциал, что прямо изжогой изошёлся. А она меня никогда не подводит, сами это знаете. – Вот так укрепляет нервы в новичке его наставник, дядя Адик, как все его тут между собой зовут, как это всегда бывает при выражении неподдельного уважения к своему руководителю не всегда психологически устойчивому и бывают такие обстоятельства случаев, просто взрывающегося как белены все думают объевшийся.

А так в лицо, что требует субординация, всё ещё необходимая и имеющая место в департаментах права со служебной организацией процесса функционирования, – здесь есть служащие и даже их подчинение своим служебным обязанностям, – наставника величают Аидыч, как потом узнал новичок (аццкий чел, чек, в общем, канитель и панегирик для некоторых падонкафф, неустоявшихся в том, что есть сумбур личности). Что, конечно, лишне, когда его природа и так не обделила, а наоборот, уделила ему особое внимание и наделила большой физической силой и размерами, куда и была с трудом помещена вся эта субстанция физики.

И Аидыч надо отдать ему должное, никогда не упирал на эту в себе мощь при разговоре со своими подчинёнными, всегда рассчитывая на их благоразумие и понятливость с полуслова. А других он в своей группе не держал. И даже упомянутый ранее Крименций, чьё физическое содержание в себе могло только внешне поспорить с Аидычем, и тот никогда не оспаривал своим недопониманием Аидыча.

И вот сейчас, после того как Аидыч представил коллективу новичка с такой его подчёркнутой в своё крези характеристикой, всем стало очень любопытно и интересно за новичка, кто по словам Аидыча, столько резонансного в себе содержит и поддерживает, что им придётся совсем скоро со всем этим и с ним считаться. А вот как? То это тоже вопрос.

И как бы новичок, хотя бы своим никудышным и совсем не похожим видом на того молодчика, кого в нём увидел Аидыч смеха ради и поднятия своего настроения, не пытался доказать обратное, – да разве такой я, ничем особо не выделяющийся и чуть ли не примечательный человек, могу такое в будущем с вами устроить, – у него ничего из этого не выходит, да и не может выйти. Раз Аидыч так сказал, то так тому и быть. И только время покажет, насколько новичок-молодчик самостоятелен в отстаивании собственной точки зрения на самого себя и кем ему быть в итоге.

А то, что Крименций взял его на особый контроль после сделанного ему замечания Аидыча, – смеётся тот, кто смеётся последним, так это виделось Крименцию, человеку кремню, – и не упускает случая отточить в новичке-молодчике его веру в себя, подводя его под такие случайности, где нужна немалая выдержка и крепость нервов, чтобы их претерпеть, то это только сопутствующий притирке к обстоятельствам своего становления личностью фактор.

Но до такого обстоятельного знакомства ещё дело не дошло, и пока ещё кто знает, как себе представит видеть новичка его наставник Аидыч, единственное, что сейчас уже никак не изменишь, как и впрочем то, что новичок будет для всех новичком изначально представленным, а там как Аидыча на себе замкнёт – быть нейтральным к тому, что видит, что так на него не похоже, или же в привычной ему манере досконально внимательным ко всему тому, что даже новичок не всегда в себе видит и представляет.

И вот Аидыч уже в один прищуренный взгляд исподлобья на новичка сразу в нём всё то заметил, что новичок в себе больше всего дорожит и с этим только считается, и пока что держит про себя, ища подходящую для этого случая объёмную формулировку. Ну а чтобы новичок, представленный ему пока что лишь тем, что он был приведён сопровождающим лицом и поставлен на входе в конференц-зал в лицом к лицу перед ним, снял с себя напряжение и, освоившись, стал ближе к самому себе в обычных обстоятельствах, Аидыч, как по нему видно, очень сейчас занятый вставшим перед ним ещё одним вопросом – наблюдением за трущейся об его ногу кошкой или котом, кто знает, пальцами руки указывает новичку на то, чтобы он чувствовал себя как дома и сел уж наконец. Вон сколько здесь стульев.

Ну а как только новичок успешно прошёл первый тест и как нужно понял Аидыча, заняв один из ближе к нему стоящих стульев, хоть и на краешек него, то он продолжил не сводить своего взгляда с Аидыча, сидящего на одном из выдвинутых вперёд стульев на трибуне для выступающих, и всё также продолжающего вести наблюдение за рыжим котом, делающим притирающиеся круги вокруг его ног.

– И что спрашивается, он хочет? – через некоторое время, вдруг и одновременно за между прочим, задаётся этим вопросом Аидыч. А новичок в первую очередь не знает, что ему нужно сейчас делать – давать ответ на этот, вполне возможно, что риторический вопрос Аидыча, или показать себя невежей и промолчать. А без нахождения ответа на этот вопрос, нет никакого смысла пытаться разгадать загадку такого придирчивого отношения рыжего кота к ногам Аидыча. У кого они может чешутся, вот он их и валерьянкой намазал, чтобы Рыжика мотивировать на их почёс.

А эта провокационнейшего качества мысль всё-таки зашла в голову новичка, кто, как и все новички, не может обойтись без того, чтобы не отвлекаться на всё что попало и вообще не к месту об этом думать и на это отвлекаться. И новичок, в чьём характере так же было замечена непоседливость и дерзкая до собственной невменяемости и огорчённости со стороны способность предполагать и воображать не предполагаемое никак вообще и неосуществимое в действительности, был подловлен всеми этими удивительнейшего характера мыслями о том, что в Аидыче его подвигло к такой своей изобретательности – смотреть на жизнь в прицеле неунываемости своего оптимизма или же тут имела место исследовательская хромосома, желающая всё знать насчёт Рыжика.

Кто (Рыжик) со своей стороны почему-то является кем-то для того же Аидыча, и кто с непонятным для Аидыча постоянством, не испытывая никакого страха перед его грозным видом, компрометирует его непоколебимую неприступность тем, что трётся об его ноги, как бы показывая всем, что Аидыч не совсем уж бесчувственный сухарь, а в нём присутствует, хоть и в самой малой толике, сердечность чувств.

– Привязан Аидыч к Рыжику. – Сделал для себя, всего вероятней, поспешные выводы новичок. А тем временем и ответ Аидыча подоспел. – Втирается, сволочь, в доверие. – Сказал Аидыч и посмотрел, наконец, на новичка. Кто вполне возможно, имеет такую же цель, но только не явно демонстрируемую, втереться к нему в доверие. И Аидыч это сейчас по новичку узнает, даже с одного взгляда на него.

И новичок, понимая всё это, начинает себя чувствовать не сильно уверенно под таким, насквозь взглядом Аидыча. Кого в данном случае ничто, никто и вообще нисколько не ограничивают правила общения, не предписывающие к одобрению вот такую прямолинейность взглядов на человека со стороны. На кого он может смотреть как он того хочет. И даже если ему вздумается на новичка наплевать, – хрен редьки не слаще, – то это ещё не самый негативный вариант из возможных. – Бл**ь, они там вообще ох уж ели присылая такое! – А можно и так посмотреть на новичка Аидычу, тут же и резко задавшему вопрос: «Быстро отвечай, кто ты есть такое?».

И если новичок ко всему тому, что он имеет в себе и в нём единственное видит Аидыч, не умеет вовремя и правильно соображать, многозначно ответив: «Та самая не тонущая субстанция, которую вы верно во мне заметили», то что ещё остаётся делать Аидычу, как только начать подбирать среди множества вспомогательных именований, достойное новичку слагаемое.

– Тормоз для тебя слишком шибко будет. Тормоз, это всё-таки большая ответственность. А судя по тому, что ты и тормозишь как-то неубедительно, то ты и этого имени не заслужил. – Начнёт впадать в страсть лингвистического изобретательства Аидыч, претерпевая на своём лице муки творческого гения. А новичок, на ком столько сейчас всего сходится, не может сидеть безучастным к своей судьбе, как ему по Аидычу видится, то двигающийся в самую негативную для него сторону. Вот он и не выдерживает и своим заявлением сам нарывается…Посмотрим на что.

– Тогда может ручной тормоз. – Встревает в ход глубоких размышлений Аидыча новичок. Где Аидыч замирает в одном положении тупого внимания к новичку, видно сразу и не поняв, что это сейчас такое было. И когда новичку приходит на ум, что Аидыч впал в кому, Аидыч вдруг взрывается эмоциональным восторгом:

– Бл**ь! В точку. Тормозок.

А вот новичок и не знает, радоваться ли ему и чему. Вот он и молчит больше, претерпевая на себе все эти взгляды будущей намеренности Аидыча. И как вскоре выясняется, то эта тактика новичка самая верная.

– А ты как думаешь? – вдруг спрашивает новичка Аидыч.

– Вам видней. – Немедленно следует ответ новичка, усиливая внимание к нему со стороны Аидыча. Кто теперь пытается высмотреть в нём ловкость ума. Но видно новичок не такой открытый весь для Аидыча и он не замечает особую злокачественность ума новичка, решившего тут ему пудрить мозги.

– Ты верно уловил суть моего здесь присутствия и наших в будущем, если, конечно, у тебя здесь всё сложится, отношений. – Говорит Аидыч, продолжая выдерживать внимательную паузу на новичке, провоцируя его на какую-нибудь несдержанность. А вот тут-то рефлексивная робость пошла на пользу новичку. И он не стал требовать от Аида объяснений такого его хамского поведения, – Чего уставился? Чего, бл**ь, хочешь ещё от меня услышать? – а он только позволил себе дерзость на своём лице – он уголком рта продемонстрировал ухмылку, и с таким видом сидел и ждал, что будет дальше.

А Аидыч так посидел с вниманием к нему, да и задался парочкой вопросов. – И кто же ты такой? Зачем ты нам нужен?

– Отвечать на это, конечно, мне, только пока что решение по этим вопросам принимать вам. – Даёт несколько дерзкий ответ новичок, не сводя своего взгляда с Аидыча.

– Да ты большой умник. Как я погляжу. – Усмехнулся Аидыч, и на этот вопрос с именованием новичка был решён. Он с этого момента и до окончания своей стажировки в качестве первой степени специалиста – стажёра, будет зваться Умником. Что тоже относительно неплохо. И на этом пока всё, и лучше не делать дальнейших выводов на свой счёт, не послушав Аидыча. Кто вполне возможно и вероятно, ещё не поставил на тебе окончательную и жирную точку, и запросто может сделать из неё запятую.

И как интуитивно предполагал новичок, у кого, как и всех новичков обостренно до пределов сомнения в себе интуитивное чувство, а не как все ржут, страха, то Аидыч ещё не поставил на нём жирную точку выводов. А Аидыч, как ещё не знает новичок, если и ставит на ком-то жирную точку, то только в виде кляксы – в самое оно это оно растопчу. А сейчас он только поставил многоточие и у него есть следующие вопросы к новичку, кого он в первый раз видит сейчас и вообще его не знает, и чем это не уважительная причина для того, чтобы он, Аидыч, из рефлексии, чувства самосохранения, не задался к нему ещё несколькими вопросами информационного характера. Вот он и задался, пнув нещадно Рыжика с дальним посылом того на кухню, само собой аццкую: «Да пошёл ты, Рай, к чёрту!».

– Ну так что в тебе есть ценного, умник? За что мы тебя должны будем ценить и беречь, как зеницу ока? – задаётся вопросом Аидыч, выгнув вверх зачем-то и явно специально одну бровь, как это делают самонадеянные и самовлюблённые герои боевиков, выражающие таким образом свою неотразимость. А вот зачем это было нужно проделывать Аидычу, кто даже в сидячем положении был в голову выше новичка, то только он может знать.

А новичок, хоть и был некоторым образом сбит с толковой мысли вот этими взглядами на себя Аидыча, с такими, явно не только что ему в голову пришедшими вопросами, он всё-таки сумел сообразить, что отвечать Аидычу в прежнем информационном ключе: «Вам виднее», не стоит. Аидыч уже проверил его на сообразительность, и сейчас он от него через его информативный о себе ответ ждал ответа на подтекстовый вопрос: «Умеет ли новичок понимать то, что от него ждут?». И когда Аидыч его назвал умником и при этом с нескрываемым сарказмом, а значит, с сомнением, то это была не констатация факта, а это был тестовый вопрос. Ответ на который должен был дать сам новичок, ответит на следующий вопрос Аидыча.

– Для меня всё во мне ценно, для вас же, лишь то, чего ради меня сюда взяли. – Даёт ответ новичок, под вопросом умник.

– А если детально? – интересуется Аидыч.

– Я полностью отвечаю заявленным характеристикам в моём деле. Как я догадываюсь, оно уже вами изучено и сейчас лежит там, на столе. – Проговорил новичок, кивнув в сторону стоящего чуть сбоку от Аидыча стола. И вот тут новичок рисковал, делая такое заявление. И буквально всё сейчас зависело от Аидыча, кто единственный сейчас мог решить, отвечает ли или же нет новичок всем заявленным в его деле характеристикам, – здесь одна черта его характера не учтена, беспредельная до безрассудства дерзость и наглость умника, непонятно мне, с чего решившего, что я одобрю его, и чей-то сперва, но не мой точно выбор.

А как понять, какой сделает выбор Аидыч, то всё очень просто. Если он бросит свой взгляд в сторону стола, то он примет за рабочую выдвинутую новичком версию, а вот если он усмехнётся, глядя на новичка, то …Тут уже ничего не поделаешь. Уж слишком ты большой умник для этих мест, и тебе здесь не место. Вот и новичок не моргающим взглядом смотрит на Аидыча и ждёт его решения.

А Аидыч сперва только хотел проучить этого большого умника, с чего это вдруг решившего, что он сможет на него оказать любого вида давление, и отправить его искать Рая: «Сумеешь отыскать Рая, то я тебе дам ещё один шанс быть нам полезным. Будешь личным поверенным Рая, его денщиком. Но потом Аидычу вдруг захотелось посмотреть на то, что из всего этого выйдет, и он обернулся в сторону стола, давая тем самым понять новичку, что его версия может быть принята к рассмотрению. А это значит, что и он сам имеет некую ценность для … в начале для себя. – А дальше посмотрим. – Говорит Аидыч, увлекая отныне умника на ноги, чтобы он теперь всё что знает о себе и даже не знает, а готов только сейчас узнать и выявить, представил перед всеми теми, с кем ему дальше придётся работать, а может и ему выдастся такой случай, рисковать своей жизнью ради…много чего и себя в последнюю и одновременно в первую очередь.

– Здесь, как ты и сам уже догадался, мы проводим рабочие собрания фокус и общих групп. Где разбираем вставшие на первый план актуальности вопросы. – Обрисовав местную обстановку, Аидыч выдвинулся на выход из этого помещения без всякого предупреждения в сторону Умника. Кому теперь было нужно самому было сообразить, что дальше делать и как быть.

– Идти. – Даже не думая и не задерживая себя на этом умозрительном препятствии, Умник выдвинулся вслед за Аидычем. Кто даже за эту долю мгновения уже умудрился далеко позади от себя оставить Умника, и сейчас он уже шёл в метрах десяти впереди по длинному коридору, ведущему в любого рода неизвестность для Умника, но только не для него.

И первое, что напрягло Умника при виде уходящего вдаль Аидыча, кто благодаря своей природе во всём выдающегося физически человека, мог преодолевать любые расстояния с завидной для среднестатистического человека скоростью (а Умник был одним из них), так это то, что он мог не заметить того, что он не сообразил от него отстать и сейчас ведёт как бы с ним о чём-то пояснительную беседу. – Мол, вот смотри Умник, – шагая размашистым шагом, пускается в пояснения Аидыч, – и не говори мне потом, что ты не слышал, что я тебе сейчас говорил и о чём строго настрого предупреждал.

А Умник, находясь сейчас не на расстоянии шага от Аидыча, а вон как далеко от него, ясно понятно, что ничего из им столь важного не услышит и не будет знать, что Аидычу ответить на вопрос о том, какие он сделал выводы из их первой беседы. А врать, заявляя, что незачем ворошить прошлое, оно на то и прошлое, чтобы оставлять позади, нисколько не убедит Аидыча и он обязательно его заподозрит в том, что он решил пренебречь всеми им сказанными предупреждениями. – Плевать я хотел на всё тобой, Аидыч, сказанное. Я сам себе на уме и знаю, как распоряжаться собой. Вот так-то! – пошлёт Аидыча самого на кухню Умник. На то он и Умник, чтобы самому всё знать и никого не слушать. А дальше будет то, чего он ещё не знает, но догадывается чем славен и умеет убедить Аидыч своих несговорчивых противников – аццкий трэш на всю их голову.

Чего Умник не хочет знать буквально на себе и ему достаточно предварительных соображений на этот счёт. И он бегом бросается догонять Аидыча. И очень вовремя для себя нагоняет Аидыча на том, что он обращается к нему со словами: «Вот мы и пришли». А вот куда, то за всей этой спешкой Умник и не успевает сообразить, хоть и всё вокруг шло к нему и его пониманию навстречу. И только тогда, когда Аидыч похлопал в ладоши со словами: «Прошу внимание!», Умник по обращённым на него взглядам множества людей вокруг, и все эти люди при этом начинают сплачиваться и окружать его со всех сторон непроходимой и непроницаемой стеной, источая и неся в себе любопытство и интерес к нему, как к новичку, начал догадываться к чему они и он в частности пришли – к ознакомлению с ним.

Ну а ознакомление с самим собой, и тем более такое подробное, это и так ситуация не самая простая и несколько психологически сложная для того человека, с кем предстоит всем быть знакомым и может быть даже знать, что он из себя представляет, а тут всё произошло так неожиданно для Умника, да ещё ему нужно было с собой знакомить ни одного и ни двоих, а такое без счёта количество людей, где они все разные не только внешне, но и характерно в себе, и с разными темпераментами и температурой внешнего и внутреннего мира, – кто-то флегматично холоден на всё вокруг и на тебя в той же мере, кто-то холерически горяч и эмоционально неустойчив, и будет всегда готов перенести свою разгорячённость и на тебя, а кому-то и то и это так же как и это и то, – что Умник до такой степени оробел в себе, что он впал в умственную прострацию и в данный момент не мог располагать собой во весь свой умственный и физический потенциал.

И Умник только и мог, что стоять и хлопать глазами в ту сторону, с которой в его сторону прозвучит вопрос, заявление или чаще всего не имеющая ничего общего с серьёзным так всех веселящая реплика-заявление. – А это что у него с ушами-лопухами?! Неужели так его внутренний мир получил для себя в них отражение! Любит гад ушами. Так что Ангела Степановна можете не опасаться за честность отношений к вам новичка, не смогёт он вас ослушаться, ссылаясь на свою глухоту к вашим просьбам не быть наивным простофилей. – Своим громогласным заявлением прямо вкатывает в пол и свою экзальтацию отношений со своими животами всех тут людей вокруг, как тут обойтись без такого сметливого и вечно в тему и не в тему, к месту и не к месту неунывающего острослова, с эффектным именем Пруф.

– Дайте пощупать! Я глазам своим не доверяю, когда вижу такое изящество исполнения природы. – Вторит ходу мысли Пруфа кто-то там ещё из-за спин стоящих перед Умников людей сперва, затем протягивая свои очень ловкие и цепкие руки к самым непростым местам Умника, вгоняя того в краску неловкости и в ещё большее онемение оттого, что он ничего не имеет против такого вмешательства в свои области личного пространства той, кто так насмешливо на него сейчас смотрит в упор и при этом так неподражаемо и восхитительно наглеет на его глазах, засовывая свои руки прямо ему во внутренние карманы пиджака. Аж прямо всё сглатывается у Умника от этих головокружительных ощущений.

– Ну что, нащупала? – на всё той же весёлой волне следует гул вопросов людей со всех вокруг сторон. И по стоящей щедрости радости и веселья в глазах этой ловкой умницы, кто так умело взялся за Умника и заодно взял его в раз в оборот, можно было уверенно предположить, что она определённо что-то интересное для себя нащупала в Умнике. Как минимум, подход к нему. Но сложившаяся сейчас ситуация и момент требует от неё нагнетания ещё большей интриги, и она только пожимает плечами, типа говоря, что не у неё нужно об этом спрашивать, а у самого Умника.

А Умника само собой спрашивать бесполезно, и не потому, что он находится в состоянии прострации и недоразумения, а потому, что он ни за что не признается в том, что Вишенка, – а так интересно и со значением зовут (приз для самого удачливого), как потом он будет в курсе, эту искрящуюся довольством и радостью, юркую и такую до самозабвенности дерзновенную девушку, которую язык не поворачивается назвать в видимости нового осуществления её понятийности, – определённо в нём нащупала нечто такое, что о чём ему не хочется забывать и хочется всё время помнить. Вот он и стоит, надуваясь самоощущениями и продолжая не соображать, как всем по нему видится.

А людям вокруг него стоящим между тем интересно знать, что он есть такое и с чем этот фрукт нужно есть (а может он ещё зелёный и кислый оттого), в общем, все выказывают себя со своей хищной стороны.

– И на что мы должны обратить внимание?! – вопрошают Аидыча люди, подходящие к рассмотрению и знакомству с Умником с более конструктивных позиций.

– Да, вопрос к месту. – Заявляет Аидыч, поворачиваясь к Умнику, чтобы посмотреть на него как в первый раз вижу и хочу понять, что я до сих пор в тебе не выяснил и не увидел. – Вот вы им задайтесь этому Умнику. Пусть и ответит на него. Хотя бы для самого себя. – И на этом Аидыч, к похолоданию сердца Умника, удивлённого тем, как это получилось, что он так быстро прикипел душой к Аидычу, берёт и оставляет его один на один с этой раздираемой любопытством толпой людей, кто готов своё хищное любопытство направить на него, и там как получится.

Ну и Умник, проводив вместе со всеми глазами Аидыча, как только тот скрылся за одним из поворотов, то тут же возвращается к тому, что все вокруг люди на него требовательно и со всем вниманием изучающе смотрят и рассматривают с ног до головы, – а Вишенка как-то неожиданно исчезла, как и появилась, прихватив с собой нечто неосязаемое в Умнике и ещё что-то возможно из того, что у него было в карманах, – и ждут от него, когда он себя хоть как-то проявит, а не будет с молчаливым упорством демонстрировать в себе упрямство.

А так как Умник продолжает делать упор на своём молчании, то тут уж ничего не поделаешь и инициативу придётся брать всем тут людям, кому в общем, придётся признавать Умника достойным того, чтобы быть принятым в свой коллектив, или же не признавать.

– Значит ты, Умник, любишь помолчать. – Выдвигает интересную версию тип с яркой въедливостью в своём до всего есть дело лице, придерживаясь очень близкой позиции к изучению Умника, ближе всех придвинувшись к нему и с этого места в упор на него смотря, водя из стороны в сторону свой длинный нос.

А Умник и хотел бы ему возразить, – позвольте с вами не согласиться, это уж слишком предвзятый взгляд на меня, основанный только на одном опыте общения со мной, а вот когда ты узнаешь меня основательней, то так точно уже не скажешь, – да какой там, когда на тебя со всех сторон давят взгляды разного толка решить за тебя то, что тебе не свойственно. И быть молчуном не самый плохой вариант из тех, какие могут прийти на ум этим слишком самостоятельным на свои мысли людям. Вот он и молчит, держась за своё оформление в непроницаемого человека.

А Пруф, тот тип изначально весёлого, а сейчас самого любопытного качества в себе, как потом Умник о нём будет знать и в курсе быть, являющимся для него не блажью скупости своего ума, а инструментом для постижения в своём значении данности мира, на том, что сказал не останавливается и он идёт дальше. – Ну раз так с тобой ясно, то тогда нам самим остаётся знакомиться с тобой и делать выводы. Что, Вишенка, скажешь? – Пруф обращается к той юркой девушке, тем самым по имени знакомя её с Умником.

А Вишенка ничего не говорит, а вновь выдавливается из плотных рядов людей вокруг, оказываясь в касательной близости от Умника, кто ею держится под прицелом её взгляда, и он начинает чувствовать в своей груди физическое наполнение – прямо грудь, со стороны слева, начала у него распирать физически. И это было связано не только с тем, что Вишенка свои руки опять просунула во внутренний карман его пиджака, куда было возвращено то, что ранее было прихвачено (как додумалось Умнику: паспорт и кошелёк), а здесь имело место и нечто другое. А вот что это было, то Умник не успел выяснить, перебитый словами Вишенки: «Пока что ничего компрометирующего за ним не было замечено», с которыми она его также быстро покидает.

– Этого будет мало. – Даёт ответ Пруф, спрашивая вслед Умника. – Ты согласен? – А Умник на этот раз находится и даёт ответ вслух. – Согласен. – Чем вызывает неподдельную радость у вокруг стоящего народа, начавшего радоваться за то, что Умник не немой, как многие из них уже решили предположить, а всего-то мнимый немой. И при этом интересно утверждая, что они об этом сразу вслух предположили, и хорошо, что не верно. А вот Умник что-то ничего из такого не слышал и…Он лучше помолчит и не будет об этом замечать.

– А ты ничего там от нас не скрываешь? – интересуется Пруф у Вишенки, подозревая за ней некую способность утаивать, а вернее будет сказать, придержать при себе то, что ей хочется при себе попридержать.

– А чего я могу скрывать, когда всё здесь открыто в нём для нас. – Наигранно удивляется Вишенка, пожимая своими плечами. И, пожалуй, с этим её утверждением не поспоришь, когда очевидность в виде Умника вот она и на него со всех сторон смотри и что хочешь для себя подчёркивай.

А Пруф, как понял теперь Умник, тот, кто первым лезет куда даже не просят, и кто берёт на себя решение не самых простых вопросов, теперь с новых позиций знания Умника, – как минимум, он умеет говорить, – после недолгого размышления обращается к нему и ко всем одновременно. – Ну так на что будем в первую очередь обращать внимание? – А чтобы на этом месте со стороны женской части коллектива не возникло своей предвзятости в сторону Умника, – это они только на словах всегда за то, чтобы на первый план рассмотрения себя ставить душевные качества, а уж затем всё внешнее такое, – Пруф сразу делает предупреждение в их сторону, а в частности в сторону Ангелины Степановны, как выразительницы главного и общего мнения женской части коллектива, такой всей из себя суровой, крепкого характера и вида, что с ней даже не пытаются осложнять свои отношения со своей действительностью все кто тут есть из этого коллектива людей (в бараний рог скрутит Ангелина Степановна, если решишь оспорить её в чём-то, и даже Аидыч не всегда с ней вступает в дискуссию со спорным итогом). – Дамы, не спешим быть колючими, незабываем о скромности и уж дайте шанс человеку себя проявить в полной своей мере.

А женской части коллектива этого сообщества людей в первую очередь, а уж только затем оно подразделено будет в подразделение специального назначения – группу прямого воздействия, как опять затем только выяснится для Умника, коя вся сплошь состоит из не самых обыкновенных и обычных представительниц женского пола, этого особенного социума жизни, не показалось, а их до странности удивляет, что это ещё за такое обращение к ним Пруф позволил – дамы. Где это он тут интересно увидел этих самых дам, кто ещё в позапрошлом веке все повывелись в натуральном виде, а нынче и обращение такое исчезло из лексикона порядочного и передового современника, как подчёркивающее такой деструктивный подход к лицам интересного пола. Что это ещё за подразумевание своей убеждённости в глагольном значении этого обращения?! Нет уж, нечего себе даже надумывать и ставить представительниц интересного пола в заведомо ложное и сложное положение этим своим утверждением и непонятно на каких-таких основаниях было решено так подумать Пруфу.

Ну, а во-вторых, Ангелина Степановна, к кому Пруф решился сейчас так обратиться, как она понимает, не по причине того, что она берёт на себя право высказывать общее мнение женской части коллектива, а потому, что Пруфу давно пора вкрутить мозги хотя бы потому, что он в ней посмел увидеть несоответствие со своей действительностью – она, да всё так, именно она станет тем лицом, кто, считаясь только с собой и ориентируясь только на свои интересы, себе будет позволять неуместные сердечные движения в сторону Умника, обыгрывая его данность, как только ей хочется.

И понятно, что Ангелина Степановна такого стерпеть не сможет, и сейчас же этого Пруфа поставит лицом к лицу перед своей тухлой несамостоятельностью и никчёмностью. Но на сей раз Пруф сумел с помощью своей расторопности миновать эту опасность для себя со стороны Ангелины Степановны – он делает удивившее многих и вообще не дам заявление. – И прошу не обращать особого внимания на его уши. Они у него самые обыкновенные.

Ну и как после такой заявки на внимание (это такой спец рекламный ход), не обратить своё внимание на то, на что тебе говорят не обращать никакого внимания. И, конечно, все в тот же момент уставились смотреть на то в Умнике, на что Пруф им отказывал во внимании. И Ангелина Степановна в первую очередь, как имеющая наибольший авторитетный и буквальный вес в этом коллективе, оставила на потом свои претензии к Пруфу, да и давай всматриваться в Умника, пытаясь понять, в чём его необычность от всех остальных. И, пожалуй, для Умника одного придирчивого взгляда Ангелины Степановны было достаточно для того, чтобы подмяться в свою неуверенность и в себя, – его сбивало с ног не проходящее ощущение того, что крепкие пальцы рук Ангелины Степановны, из захвата которых точно не вырвешься, сейчас его схватят за уши, чтобы их проверить на необычность, – а тут ещё со всех сторон столько вопросов к нему.

И Умник под давлением всей этой внимательной придирчивости наблюдения за его ушами, про себя эмоционально вскипел. – Да какого хрена всем не дают покоя мои уши?! – А как только он так про себя взорвался, то и реакция на такое к его ушам внимание тут же последовала – его уши тут же покраснели. Что не может пройти мимо внимания всех тут людей, начавших расцветать в улыбках. И тут на помощь Умнику приходит тот, кто это всё и затеял – Пруф.

– Как теперь видим, рефлексы у него работают как надо. Что уже несомненный плюс. – Делает потрясшее своим цинизмом Умника заявление Пруф. Кто, как оказывается, решил экспериментальным путём, с помощью вот таких, его не спросив, психологических опытов, выяснять кто он есть такой. А с таким к себе подходом Умник не собирается мириться. – А спросить меня не хочешь?! Как я …– Но на этом месте Умник сбился в своей внутренней эмоциональной реакции на такие эксперименты в свой адрес со стороны Пруфа, кто всё-таки сперва попытался его спросить.

Ну а Пруф, сочтя, что он сумел настроить Умника на конструктивный разговор, – будешь дальше продолжать настаивать на своём молчании, то у меня есть ещё чем тебя удивить, – обращается к нему с вопросом:

– Ну и какими судьбами ты к нам попал?

Но Пруф не получает ответ от Умника. В их общение неожиданно вмешивается новое для Умника лицо. – Потом расскажет, если захочет. И если ты захочешь, хотя может создаться и обратная ситуация и ты не захочешь. – Делает заявление этот новый для Умника человек со знаковым именем Сленг, вклиниваясь между всеми и Умником. И судя по всему и тому, что этому человеку с неуловимой авторитетностью в себе, никто не стал перечить и возражать, а он кстати, сразу всех тут предупредил о несвоевременности всех этих возражений, – господа дилетанты, если вы ничего не успели, то кто же в этом виноват кроме вашей ограниченности собой, а могу сказать и тупости, верно говорю, Пруф, – то он имел здесь немалый вес в плане своего мнения и авторитета. А так-то он не был столь будь здоров, как Аидыч, отвечающий за физическое здоровье этого вверенного ему подразделенья, тогда как Сленг, этот во всём инициализирующий и бьющий ключом энтузиазма и потребности быть, а не не быть человек, вставший между ним и Пруфом, отвечал за их нравственное обеспечение себя и не беспокойство там, где оно того не стоит, и беспокоиться в том случае, если это принесёт невосполнимый ущерб конституции своей души.

– Да, а при каком твоём положении в пространстве может создаться такая прелюбопытная ситуация? – прямо не даёт Пруфу не растеряться Сленг, задаваясь одним за другим вопросами. А Пруф хоть и не первый раз знал Сленга, всё равно теряется перед его напором мысли, отвечая ему не слишком осмысленно и сбивчиво. – При…да сам знаешь каком.

И на этом всё, прелюдия выхода Сленга на первый план общего внимания закончена, и он берёт инициативу по дальнейшему введению Умника в курс всего тут происходящего в свои, хоть и не крепкие физически руки, но явно очень цепкие и они точно из себя не выпустят то, что в них окажется.

– Так, а теперь всё внимание ко мне! – так же как и Аидыч похлопав в ладони, что, наверное, и как подумалось Умнику, есть для всех тут специальный сигнал к ожидаемому с их стороны действию, Сленг окончательно привлёк к себе общее внимание. А как только все тут находящиеся люди обернулись в его сторону, то тут-то Сленг и начал всё расставлять по своим местам.

– Ну, господа дилетанты, – расплывшись в непростой улыбке и разведя руки в укоризне, обратился ко всем стоящим здесь людям, кроме только Умника Сленг, – я, конечно, всё понимаю, дилетанту ни к чему знать все эти образовательные препятствия, стоящие на его пути к цели, но давайте уж хотя бы попытаемся быть немного ближе к разумной действительности, а не пытаться на неё переть своим забралом. Хотя вы, наверное, не в курсе, чего это такое. – Как бы задумчиво усмехнулся на своей последней оговорке Сленг. При этом его никто не перебивает и не пытается возмутиться его такому к себе оскорбительному подходу, со смешиванием себя с диверсификацией неуча – дилетантом, и использования в свой адрес отживших уже давно своё теологических размерностей выделений тебя в отдельное сообщество людей по эксплуатационному цензу, а все ждут, что он дальше скажет и к чему он уже с такой позиции использует своё привычное обращение к ним дилетанты (вот и ответ на первый вопрос их не возмущения).

Ну а раз хотите, то получите. – А теперь давайте проявим не только к себе вежливость, но и к нашему, как я понимаю, возможно новому члену команды. А то вы все сразу на него со всех сторон навалились, что он и продохнуть не может. А что уж говорить о том, чтобы он мог ответить вам на все интересующие вас вопросы. Если он зажат со всех сторон вашим нескромным любопытством взглядов и боюсь, что тлетворным влиянием ваших в его сторону инициатив. – Делает своё обращение к окружившим Умника людям Сленг, и как видит сейчас Умник, то во-первых, у страха и в правду глаза велики, и он оказался в окружении не такого уж бессчётного количества народа, а счётного, из всего-то пяти человек, а во-вторых, то цепь из людей вокруг него разомкнулась и он остался стоять чуть ли не в одиночестве – все кто его окружал отошли чуть в сторону и, выстроившись там в сложную цепочку, сейчас со своим вниманием к нему противостояли опять же ему.

Ну а Сленг, добившись построения такого более-менее порядка, вышел на передний план общего внимания, встав между Умником и всеми этими людьми, составляющими собой подразделение специального назначения – группы воздействия. Правда, Сленг не так сразу всех этих людей представил Умнику, а он не стал всё одновременно валить на голову Умника, кто здесь оказался в первый раз и он всё равно, если что и воспримет из того, с чем его будут ознакамливать, то только обрывчато и не полно, и поэтому будет наиболее рационально и грамотно дать ему самую начальную информацию – кто здесь кто, кого нужно беспрекословно слушать, кого просто слушать, а мимо кого так проходи.

– Значит, ты у нас большой умник. – Рассматривая с интересом Умника, спросил ли или выразил сомнение Сленг, только самому Умнику решать. И оттого как он решит ответить, для всех станет понятно, ошибся ли на его счёт Аидыч, что априори быть не может, или же он ещё больший умник, раз сумел провести Аидыча.

– Люди, как правило, видят в тебе то, что хотят видеть. – Даёт краткий ответ Умник.

– Хм. Ну а ты кого в себе видишь? – прищурившись, спрашивает Умника Сленг.

– Считаю, что лучше отвечать возложенным на меня надеждам, чем как-то иначе быть. – Следует ответ Умника, заставивший Ангелину Степановну, а Вишенку уже давно и подавно, начать приглядываться к Умнику с других позиций – сможет ли он оправдать возложенные ими на него надежды, если такие вдруг у них возникнут в случае форс-мажорных обстоятельств. Что же касается мужской части коллектива спецподразделения, то там парни были все сплошь самонадеянные, чуть ли не сорви-голова, и они не привыкли жить надеждами, так что их нисколько не заинтересовало то, что о себе сейчас сказал Умник. Хотя они сумели сделать свои выводы из им сказанного. – Большой умник этот Умник.

– Что ж, принимается. – Усмехается Сленг. – А теперь и мы не будем не вежливыми людьми, и познакомим тебя с собой и с тем, с чем тебе придётся не просто иметь дело, а тут уж такое дело, что если ты хочешь здесь остаться, то тебе придётся сжиться с тем, что есть наша работа, а если быть буквально точнее, то с этим образом жизни и мышления. – С этими словами Сленг подходит к Пруфу, стоящему с одного края этого построения людей, и с него начинает знакомство Умника с существующими реалиями этого автономного от вне мира, если в общем, а если в частности, то с людьми из особого сообщества, собой олицетворяющих этот мир, живущий по своим отдельным от всех правилам и рекомендациям.

– Это Пруф. – Кивнув в сторону Пруфа, Сленг принялся представлять Пруфа. – Реализатор проектов, наш ведущий специалист по внедрению и проведению спецопераций. Так сказать, герой-любовник. – А теперь у Умника выдалась возможность уже более детально рассмотреть Пруфа, кто ранее скрывался от его взгляда внимательности за всей этой толчеёй вокруг себя и своим длинным носом. Где последний с таким напором вмешательства лез к нему, что Умник вечно на него наталкивался, стоило ему только захотеть узнать, да кто, собственно, такой стоит за этим сующим куда не просят носом. А такое первое знакомство с главным атрибутом внешнего я Пруфа, так сказать, не больно способствует к дружескому восприятию Пруфа, чья настойчивость в плане любопытства, кажется не просто назойливой, а чуть ли неуместной.

Вот и Умник с большой претензией смотрит на нос Пруфа буквально, нескрываемо в себе считая, что такая запоминающаяся во внешности Пруфа часть его лица – нос, будет только способствовать его большой запоминаемости и ничему другому. Что в свою очередь будет вредить тому делу, которому они все здесь посвящают всё своё время и жизнь, и которое как он догадливо понял, требует от них не быть столь приметливыми.

А Сленг и Пруф заметили, что Умник как-то уж пристрастно смотрит на нос Пруфа, и тем самым явно выказывает большое сомнение в том, что Пруф в полной мере соответствует всему тому, что за него обрисовал Сленг.

– Есть какие-то вопросы? – задаётся вопросом Сленг.

– К кому? – как будто не понял, переспрашивает Сленга Умник.

– К Пруфу! – заявляет Сленг и зачем-то тут вдруг отпускает странную шутку. – Не к его же носу? – И только он так пошутил, как он думал, как у всех появились вопросы к носу Пруфа, который, если уж быть честным, всех уже достал своим хамоватым поведением – он не просто выскочка, а вечно лезет во все дыры, заставляя затем всех работать внеурочно.

– И чего тебе Пруф всё на месте не сидится? Чего ты лезешь туда, куда нет разнарядки? – не слегка не понимает нисколько Пруфа Крименций, с укоризной покачивая головой. Но ему всегда простительно так думать о Пруфе, о ком он так же как и о всех думает с не всегда понимаемых позиций. У него есть ко всем из их группы такого же качества вопросы. И то, что он Пруфа мало вообще понимает, ещё не самое большое непонимание в его жизни. А его прямо вгоняет в растерянность Вишенка своим без обязательным поведением, а Ангелина Степановна своим показательным взглядом спросонья на него, который он никак для себя объяснить не может и почему-то не хочет объяснять. А это уже вопрос к себе. На который он не собирается отвечать. Вот такой сложный человек Крименций.

– А и в правду. А чего это ты такой самонадеянный. С какой это стати ты считаешь вправе выдвигать только себя на первый план реализации любого проекта? – Нервно задаётся вопросом Вишенка, не сводя своего взгляда с носа Пруфа.

– Прищемить тебе его уже пора. – И одна только Ангелина Степановна видимо не задаётся вопросами насчёт решения вопроса с носом Пруфа. Где даже и сам Пруф не устоял от соблазна и про себя возмущённо задался вопросом: Да что вам всем сдался мой нос?!

А между тем Сленг, сочтя за должное не отвлекаться на нос Пруфа, прошёл дальше вдоль этой шеренги людей и остановился на…будет не этично так говорить, а рядом с Ангелиной Степановной, то это наиболее здравое рассуждение и мысль. А иначе Ангелина Степановна, как не дама, как все мы уже о ней выяснили, а как бы её лучше звать ещё не решено, хоть о ней и известно, что она соответствует тому мужскому представлению о представительницах женского пола (ему она, что удивительно, ещё отдаёт предпочтение перед мнением своих единомышленниц по природе только, но не по мировоззрению), приписывающему ей все качества самодостаточной индивидуальности, крепко стоящей на своих хорошо развитых ногах, на которых крепится вся её здоровая во всех смыслах конституция своей существенности и бытия, и она никому не позволит без уважения к себе проходить мимо, не потерпит такого, что ещё за такие странные намёки, подхода к себе.

И как только Сленг с подчёркнутым уважением представил Умнику Ангелину Степановну, в миг взявшую на прицел своего внимания Умника, то он сразу уловил связь между именами людей ему представляемых и их знаковой ролью для носителя этого имени. – Им, как и мне было дано имя, исходя из их видения теми людьми, кто их и меня сюда принял. – Решил Умник. А то, что имя Ангелины Степановны, как бы выбивается из общего ряда вот такого хода мысли Умника, то это только так кажется. Тогда как по мнению Умника, как раз её имя от рождения, как типа исключение из общего правила, подтверждает это общее правило формирования этих именований.

Ангелина Степановна сама в себе субъект такого монументального качества и характера, что её достаточно так по имени отчеству подчеркнуть и ни у кого уж точно не возникнет никаких вопросов в сторону её понимания. Ангелиной Степановной всё будет сказано для тех, кто хоть раз с ней на узкой дорожке сталкивался и ещё смел не уступить ей свободное место за столом в столовой. Ничего ему в горло дальше не полезло, мало сказать, когда нога, а точней сразу обе, были раздавлены ножками того стула, который по странной изобретательности своего рассудка, решил не уступить место Ангелине Степановне этот, только до вчера расторопный гражданин.

И Ангелину Степановну кроме как Ангелина Степановна, Сленг и не знает как больше представлять. Её имя всё само за себя говорит. Но только для людей её знающих. А вот Умник её ещё совсем не знает, а это ставит Сленга в неловкое и сложное положение перед Ангелиной Степановной, с интригой посматривающей на Сленга и ждущей от него, как он её, даже не представит, а скажет за кого он её тут считает. И не считаться с собой, как тот же Сленг понимает, она никому не позволит. Зря что ли она мастер спорта международного класса по толканию ядра. И если с ядром она легко справлялась, то и со Сленгом она всегда совладает. Вот, наверное, она так несколько сильно отталкивающе выглядит. Долгие годы тренировок и полная целеустремлённость своего взгляда на толчке, получили в ней материализованное воплощение, и она стала такая, какая есть. Хотя может это нет так…нет, всё-таки так.

– Ангелина Степановна это наше всё. – Сленг всё-таки находит обтекаемую формулировку, к которой даже Ангелине Степановне трудно придраться. И она с новым уважением посмотрела на Сленга, кто всегда умеет найти для неё убедительные мотивировки и слова, и всё же дала ему понять, что ей бы хотелось услышать детализации этого наше всё.

– Оружие возмездия. – Добавил Сленг, и чёрт его возьми, сумел потрафить Ангелине Степановне. – Наша, не побоюсь этого слова и его злоупотребления, Ангелина Степановна, берёт на себя обеспечение решения самых трудоёмких и сложных вопросов, и ставших перед нами задач. И за что она берётся, то можешь быть гарантированно уверенным в том, что она своё дело сделает как надо. – На этом моменте, чтобы слишком не переусердствовать с комплиментами в сторону Ангелины Степановны, кто может всякого надумать и зацепиться за то, что и не думал никогда, и не знал до этого момента, Сленг обходит её и останавливается рядом с Вишенкой, стоящей сразу за Ангелиной Степановной. И то, что Вишенка остановилась стоять именно здесь, в буквальной близости от Ангелины Степановны, было совсем не случайно. И эта не случайность была вызвана не как можно сразу подумать – одного поля ягоды люди должны держаться вместе, хотя бы из солидарных убеждений, а тут имело место другая причина, и куда как более значимая, чем эта первая пришедшая в голову мысль.

А всё дело в том, что Ангелина Степановна была таким уж нетерпящим любого рода соперничества человеком, – а в их числе она, как ни странно (нет, не странно) видела всех до единого своих только на словах единомышленниц и подруг, – что лучше ей не попадайся на глаза. Ведь как только дойдёт до дела личного характера, то куда что девается и что происходит с той, кому Ангелина Степановна некогда всецело доверяла все свои тайны и ещё что-то из того. Вот и нет у Ангелины Степановны с некоторых пор, ни подруг, ни наивных предубеждений на их якобы невинный счёт. Ну а Вишенка, будучи в курсе всех этих взглядов Ангелины Степановны на своих заклятых отныне единомышленниц, старалась лишний раз не попадаться ей на глаза, вызывая тем самым меньшие подозрения в её глазах. И вот такая близость её нахождения к Ангелине Степановне, как раз и позволяло ей быть менее для неё заметной. Чем ближе находишься к Ангелине Степановне, тем дальше от её подозрений.

А Сленг, видимо, так же учитывая стремление Вишенки: не нужно на мне задерживать общее внимание, на долго рядом с ней не останавливается, и только назвав её имя, следует дальше и останавливается рядом с человеком нагромождением в себе всех видов мускул и по нему сразу видно, что он человек большой силы воли. Так он выразительно в себе и требовательно уже ко всему вокруг выглядит. И тут уж как сразу мимо пройти, не выразив в адрес этого человека-глыбы, не одну пару очевидных, комплиментарного характера словосочетаний. И хотя для этого человека-глыбы такой внимательный подход к себе со стороны любого человека был не нов и привычен – с кем бы он не встретится, все отдают должное его физической уверенности в себе – он, тем не менее, не чувствует в себе нежелания слушать в свой адрес все эти здоровые замечания. Впрочем, он был рад, если бы эти замечания в его сторону не были столь однообразны.

И Сленг сумел человека-глыбу – Крименция, удивить своим новым подходом к его ознакомлению. – Это Крименций, – говорит Сленг, представляя Крименция Умнику, – по его внешнему виду можешь уже догадаться кто он. – Здесь Сленг делает интригующую для всех паузу, во время которой все и главное Умник, должны догадаться и при этом верно, кто такой есть Крименций и за что он здесь отвечает. А вот здесь Сленг чуть не допустил ошибку, не учтя современные мыслительные приоритеты и тренды. Где человека теперь не судят …нет, так тоже нельзя злоупотреблять судебной системой, взяв на себя такие большие полномочия, а будет правильней сказать, что разумеют по внешнему виду – чего в нём много присутствует и выделяется, то значит, этим он живёт и гордится – и теперь на всё в тебе внешне подчёркивающее смотрят, не на как это всё, что ты можешь, а это всё твоё есть твоя жизненная позиция и философия жизни.

И хорошо, что все тут знали, кто Крименций есть таков – грубиян, бестолочь в кубе и квадрате, если уж на то пошло, то куб в себя включает так же и квадрат, как сам всех заверял Крименций, тем самым подчёркивая и подтверждая в себе ещё одну свою характерную черту, он был до своей бестолочи настойчивым в упрямстве быть во всём правым и самым умным наглецом, плюс его самонадеянность до самозабвения ладно бы его одного касалась и он за неё только расплачивался, но нет, в этом плане он готов со всеми делиться и это ещё больше всех тут удручает, и всё это не даёт никому из находящихся людей догадаться о Крименции как-то иначе.

А так-то Крименций человек полная противоположность устоявшимся клише и стереотипам о людях громадной физической силы и ещё большей воли, кто ежедневно и сиюминутно главное, все свои силы прикладывает к тому, чтобы доказать всем вокруг, что он самый сильный и волевой человек. И Крименцию ничего не нужно для всех и себя доказывать – он уже всем всё доказал, да с какой стати ты, гад, решил во мне увидеть теоретика теорем, кто только носится с этими доказательствами, – и спокойно смотрит на эту блажь в твоих руках и в его глазах – подкову, которую ты, провоцируя его на несдержанность, пытаешься изо всех сил согнуть, и как бы не можешь. А вот если бы Крименций вдохнул в тебя силы своим примером, – а ну дай подкову, я тебе покажу, как их надо гнуть, – то ты вслед за ним запросто бы согнул подкову, но уже другую, ждущую своей согнутой участи.

Но Крименций полная противоположность тем людям, кто вначале сгибает подковы, а затем только спрашивает: «Зачем ты мне дал подкову?», и он только с насмешкой к твоей судьбе смотрит на тебя и на подкову в твоих руках, провоцирующих его на слабо.

Чего о нём, если быть честным до конца, никто не знал и не подозревал, а единственный, кто ещё мог на его счёт впасть в сомнения по причине не знания Крименция, Умник, не успел так о нём подумать. А всё из-за того, что Сленг поспешил закончить эту данную на обдумывание ситуации с Клименцием паузу, и озвучил вслух то, что он хотел сказать на его счёт.

– Клименций наш ответ всякому супергеройству, в которое столько сейчас вкладывается, что и не знаешь, какова истинная цель продвижения в массы идеи сверхчеловека. Хотят тем самым индивидуализировать подход к решению общественных вопросов? Повысить тестостерон и самооценку у индивидуума, давая ему надежду стать личностью? Или же всё предоставить решать кому-то другому? – задался вопросами Сленг, призадумавшись. Что видно не входило в его планы по ознакомлению с Крименцием, и он быстро переводит общее внимание на то, на что он хотел акцентировать внимание в Крименции. – Про таких как Крименций говорят: «Ломом опоясанный». Он сколько себя знает, подвязывает себя проволокой вместо ремня (а сейчас чем-то поколючей и по плотнее). Иначе не удержать в нём то, что из него так и рвётся наружу. – А вот это было лишне по мнению надувшегося Крименция, кто так удручился под прыск смешков из-за спины Сленга, кому сегодня вдруг вздумалось всё неудачно и не кстати шутить, вот он так не смешно и язвительно пошутил, вызвав в Крименции приступ недовольства и растерянности в той части себя, которая, как увидел Умник, и в правду скреплялась чем-то там условно железного исполнения, откуда и полезла наружу внутренняя и внешняя неудержимость Крименция в виде живота.

А Сленг, если и в чём не был замечен, то в своём неумении быстро собраться и сообразить на каком месте поставить точку. И Сленг, руководствуясь правилом: «Всё нужно давать в своей дозировке», оставляет Крименция наполняться возмущением отдельно от себя и переходит к последнему человеку из этой компании людей, с кем Умник ещё не был познакомлен.

– А это Молчун. – Подойдя к обособленно немного от всех стоящему человеку, ничем особенным в себе не выделяющемуся, представляет его Умнику Сленг. И как видит Умник по Молчуну, то он не демонстрирует со своей стороны нейтральность взглядов на него, а в нём так и проскальзывает некое недовольство и раздражение в его сторону. И Умник даже слегка озадачен таким проявлением антипатии со стороны Молчуна, с кем он точно нигде раньше не пересекался и ему не переходил дорогу. А вот на последней мысли Умник сбивается, вдруг натолкнувшись на то, что могло подвигнуть Молчуна на такие претенциозные взгляды на него.

– Это всё Пруф. – Вдруг догадался Умник. – Это он меня было назвал молчуном и тем самым заставил нервничать Молчуна. Явно не желающего делить с кем бы то ни было то, что он в себе несёт и был отмечен. И Молчун не настолько уверен, что я смогу должно держать марку молчунов, не проболтавшись. Что так в итоге и случилось. И я, как максимум, могу лишь претендовать на имя неразговорчивого человека, а молчун здесь только один – это он. Правда, это его всё равно не успокоило. – Остановился на этой мысли Умник, вглядываясь в Молчуна. Кто, нет никаких у Умника сомнений, точно так в его сторону думал и сейчас додумывал о том, с какой это стати и на каких-таких основаниях Пруф вдруг додумался их сравнить.

– Опять хочет навести побольше беспорядка и сумбура в наши головы. – С этими предположительными Умником мыслями Молчун бросил косой взгляд на ухмыляющегося Пруфа, и посчитал, что они не так уж далеки от реальности.

– Кто такой Молчун? – задался риторическим вопросом Сленг, поглядывая искоса на Молчуна. – Скажем так, его молчание само за себя скажет. И часто бывает так, что самое ключевое слово. – На этом моменте Сленг поворачивается лицом к Умнику и на этом ставит свою точку в этом ознакомительном мероприятии. Правда, эта его точка выглядит как многоточие.

– Для начала этого будет вполне достаточно, чтобы знать, как друг к другу обращаться. А для всего остального будет время. Ну что скажешь? Как тебе мы? – задаётся вопросом Сленг. А вот это уже интересно в пятерне и в квадрате точно, как решил Крименций. Всем захотелось знать, что сейчас скажет Умник насчёт … прежде всего себя, раз ему вздумалось так ущербно и безнадёжно думать в сторону…каждого из них.

А Умник и вправду не дурак, раз в момент уловил хитрость Сленга, поставившего его в такую неоднозначную и тупиковую ситуацию. Где он и промолчать, а значит умолчать, что думает о всех, не может, и что сказать в адрес своих коллег, возможно так ещё минуту назад, а сейчас такое развитие ситуации становится туманным, не знает.

– Вы ставите меня в сложное положение, заставляя говорить не совсем этичные и возможно не комплиментарные слова в лицо малознакомым для меня людям. – Обращается умник к Сленгу, подразумевая в себе только честность. А тот только насмехается, заявляя свою точку зрения на то, что сказал. – Для нас лицемерие неприемлемо. Искренность и прямота – это то, на чём держится между нами доверие. А без этого фундамента мысли и не добиться результата. Так что мы ничего друг от друга не скрываем. – Обращается к Умнику Сленг.

– Что ж, тогда я скажу всё что я надумал. – Говорит Умник. – Но только тем, кто этого заслуживает. А кто считает иначе, то какой во всём этом толк. – На этом моменте возникает внимательная со всех сторон друг к другу пауза, из которой делает первым выход Молчун, развернувшись и выдвинувшись в сторону того коридора, по которому в своё время ушёл Аидыч.

И Умник на деле убедился в умении Молчуна без слов и их излишков добиваться нужного результата. А как только Молчун таким образом снял остроту поставленного Сленгом вопроса, то все, одновременно вспомнив, что у них есть куда как более важные дела, нежели здесь стоять и перепираться взглядами, постепенно разошлись, оставив Умника и Сленга наедине друг с другом.

Сленг же, дождавшись и убедившись, как только он знает, что они остались тут только вдвоём, посмотрел на Умника, ожидающего от него дальнейших предложений, да и обратился к нему с этими предложениями. – Ну что, в общих чертах с людьми, кто собой олицетворяет и занимается продвижением в реализацию идей нашего комитета права быть ты ознакомился. Как насчёт того, чтобы пойти дальше? – спрашивает Умника Сленг.

– А у меня есть выбор? – как в кино отвечает Умник.

– Нет. – Как не в том кино, которое видел Умник, отвечает Сленг.

– Тогда зачем меня спрашивать? – интересуется Умник.

– Это мой внутренний аутотренинг. Тренирую себя быть во всём свободомыслящим и также выражающимся человеком. А то ещё бывает проскальзывают во мне патриархальные закостенелости, эксплуататорского характера, угнетающие дух свободной воли человека. А такие свободолюбивые люди всегда очень остро чувствуют в собеседнике всякое отклонение духа в сторону несвобод, и они в раз в тебе вычислят чуждый элемент, кому свойственно эксплуатация, закрепощенность и угнетение духа. А это не способствует нашей работе. – Несколько путанно объяснился Сленг. И считая, что он лучше не скажет и он и так много лишнего сказал, в общем, на этом достаточно, кивает в сторону того самого коридора, куда все отсюда уходят и говорит:

– А теперь прошу следовать за мной. Нас впереди ещё столько всего ждёт. Для начала подразделение информационного прорыва.

На чём здесь разговоры заканчиваются, и Умник со Сленгом выдвигаются в сторону уходящего в свою неизвестность коридора.

Глава 8

Бюро информационного прорыва.

Досье

«Он был, есть и до потери своего сознания пока что будет лицом поколения ПРО… Скажем так, без обязательств со своей стороны к настоящему и с него достаточно и того, что есть в нём и предъявляемых им к реальности требованиях, ярко выраженных созидательной работой социологии его мозга и наличия бескомпромиссности взглядов на мир вокруг себя, и так уж быть тебя, проявления усердия чьего-то упорства, плюс как же тут обойтись без анархии рассудка и гиперпанка самости.

В нём не было ни одной части себя, которая бы им не рассматривалась в качестве альтернативы применения и закрепления там какой-нибудь только что пришедшей на ум мысли. И только свой нос, но не чужой, он решил оставить в покое, ничего туда не вставив. – А как тогда я буду ковырять пальцем в нём, на зло всем тем, кто, уча меня жизни, запрещает ковырять мне пальцем в носу и тем самым ограничивает мою свободу самовыражения. Нет уж, ничего не получится у этих моралистов чёртовых, взявших на себя право стандартизировать мою жизнь, и я из принципиальных соображений буду как хочу быть, и ковырять пальцем в носу сколько влезет и как на этом настаивает моя природа и самость. – С такой принципиальностью и требовательностью к миру и к своему носу, как части совершенства этого мира, идёт по нему наш зуммер, этот представитель нового порядка человеческого я.

И оно, это его я, не просто сотворено мирозданием и вселенским замыслом, а он и сам созрел до собственной самодостаточности и созидательности. Где всё то, что он из себя представляет и такой весь из себя выходит, есть плод его мысленных нагромождений, трудов и усилий – он сам себя такого создал и точка. Плюс он никому ничего не должен и не обязан, раз он сам и только сам приложил свою руку ко всему тому, что из себя представляет.

Он, человек новой сотворённой им реальности, сверх значимой ценности человек, кто располагает не только собой во всей мере, а он качественно отличается от прежнего свершения в индивидуальных началах и выражениях тем, что его настройка мировоззрения работает одновременно во множествах режимах. Во времена «прежде» этот фокус мироощущения был назван биполярным расстройством, сейчас же это коммуникационное расположение рассудительности в голове есть признак качественности взглядов разнообразия.

У нашего зуммера, представителя поколения ПРО, в голове нет этого прежнего мракобесия, единого, одного только авторитарного мнения, без рассмотрения альтернативы ему. А нынешняя наполненность головы голосами, способствует его разносторонности, объективизации и демократичности мышления. И это не шизофрения, как бы не пытались представители медицинских методик времени «прежде» таким образом подвергать дискриминации альтернативный образ мышления, право человека на свой подтекст, оправдывая тем самым свою не прогрессивность и отсталость, а это есть его глубокомыслие вне единства этого мира, за его пределами есть. Где каждому зову голоса его разума есть своё место в событиях жизни его внутреннего мира и это тоже есть его право иметь внутренний мир и право на его свободу самовыражения и высказывания». – На этом месте чтец, как можно поверхностно охарактеризовать человека так выразительно обращающегося с текстом, распечатанного на отдельном текстовом файле, а так-то он не только чтец, а плюс к этому и аналитик из отдела информационного прорыва, сделал паузу, чтобы дать себе и людям всё это слушающим передохнуть.

И если аналитик начал во всю использовать всё то, что он сам себе предоставил, то вот Умник, кто был одним из тех, кто сейчас присутствовал в этом кабинете-лаборатории, напичканной различной специализированной аппаратурой, где со все сторон на тебя смотрели мониторы, с трансляцией на них чего только угодно такого, что нисколько нельзя было понять человеку со стороны и не знакомому с основами виртуального мироустройства, не смог отвлечься даже на мгновение от того, что ему тут было предложено как пища для его ума – догадаться, о ком сейчас шла речь в этом досье.

И Умник, в отличии от аналитика и Сленга, кто был тем вторым человеком-гостем в этой лаборатории, для кого вся эта аналитика читалась, включил всё своё соображение и воображение, чтобы вычислить из плотной массы человечества этого зуммера, представителя поколения ПРОгресса. И, пожалуй, ему без особого труда удалось представить это гражданское лицо, с активной жизненной диспозицией к окружающему миру, к которому у него есть ряд требований и претензий, через которые он и взаимодействует с ним.

«Раз это всё вокруг меня я должен почему-то принимать за должное, то оно само напрашивается на моё к нему потребительское отношение. И это прежде всего его выбор, ставить во главе угла принцип: за всё нужно платить. И я выбираю для себя кредиторскую сторону. Пусть все мне будут должны, чем как-то иначе». – С таких, скорей всего, позиций смотрит на мир этот зуммер, о ком велась речь в досье.

А вот Сленг на всё это дело смотрит иначе. – Вот не можешь ты, Мельдоний, без того, чтобы не окультурить текст собой. – С долей язвительной усмешки обращается к аналитику Сленг.

А Мельдоний не полезет в карман за затерявшимся словом и у него есть чем контраргументировать. – Стандартизация отменена, так что ешь то, что дают. – Со своей стороны усмехается Мельдоний.

– Я может скажу не совсем прогрессивные вещи, – говорит Сленг, – но не всякое варево в голове, можно проглотить. А уж особенно если там одно веганство намешано с кашей.

– Не может, а сказал. – Говорит Мельдоний. – И мне, конечно, льстит, а чаще потряхивает от оказанного тобой мне доверия, но сам знаешь, что каша в твоей голове ещё не оправдание для таких твоих несознательных умозаключений. И будет лучше придерживаться диеты в своих питательных пристрастиях, отказавшись от всего острого, жирного и что уж поделать, мясного, с хорошей прожаркой.

– У меня прямо слюнки потекли. – Звучно сглотнув, горько усмехнулся Сленг.

А Мельдоний смотрит на всё демонстрируемое Сленгом со своих аналитических и критических позиций. – И над рефлексами тебе нужно поработать. А то, глядишь, они в тебе выдадут человека с низменными пристрастиями к животной пище. – А Сленг только отмахивается от него рукой. – Дай уж здесь побыть самим собой.

А Умник всё это слушает, смотрит на все эти странности в поведении Сленга и не слегка отстранённо всё из происходящего понимает – совсем никак. Вот он и спрашивает. – Это вы о чём?

Сленг с Мельдонием переводят взгляды друг от друга на Умника, фиксируют внимание на нём, и после краткой паузы, с настроением, чуть ли неединодушно, со словесным сопровождением Сленга: «А он-то ещё вегетарианец», расплываются в довольстве. А Умник, припёртый к стенке непониманием того, что это всё значит, и не может возмутиться и возразить на такое своё склонение к углеводной только пище. Где им так и подозревается, что его таким образом хотят убедить встать на диетический формат довольствия.

– Ты, мол, человек самых прогрессивных взглядов, – так и слышится Умнику со стороны Сленга вот такие его увещевания, – смотрящий на будущее через прицел сохранения природы, где есть место только зелёной энергетике и таким же травоядным отношениям со всем живым, так что мы не могли не учесть этих твоих требований к себе и вписали тебя в группу диетологического формата качества жизни. Будешь, падла, жрать только зелёную энергетику, энергетические батончики, всё это запивая…тоже энергетиками, заряжаясь на заряд свежести прогрессивных мыслей. – А вот здесь уже Сленг вновь не сдержался от высказывания своих мыслей, и выказал свою позицию; так ему всё и не удаётся скрыть от всех истинную сущность оппортуниста и ярого противника прогресса. – А мы с Мельдонием, так уж и быть, за всех вас, энергически заряженных прогрессивов, будем отдуваться на этом поле действия – в столовой, стирая эмаль своих зубов не об качественную кислоту энергетика, а об хищность своего внутреннего мира, кому подавай мясо и ещё что-то из того, что пока что вычеркнуто из пансиона питания.

Ждём, не дождёмся уж сколько, когда генетики сделают прорыв в создании искусственного мяса, а учёные естествоведы с научными выкладками обоснуют полезность перехода человечества на такой, следующий этап качественности уровень жизни. Где его потребности будут определяться химическим составом и анализом, а сам он будет себя контролировать своим внутренним прогрессом, принимая от жизни только то, что ему необходимо.

И если у тебя недостаток кальция, то в твой рацион будет добавлены фторсодержащие элементы питания, если тебя тянет на солёное, то тебе будет рекомендовано больше уделять времени себе, чем ведущим к солёному восприятию мира отношениям с другой качественностью жизни в виде сладких предложений. А если так уж выйдет и в тебе будет обнаружена генетическая предрасположенность к авторитарности своего происхождения и мышления, с хищными началами, – группа твоей крови относится к вышедшему уж давно из обращения к первой степени устранения из наличности и памяти, – то тебя ждёт полное переформатирование через полную смену системы кровообращения и перемены её кровеносной начинки на новую качественную группу крови – био.

– О тебе. – Вдруг заявляет Сленг, окончательно сбивая с толку Умника. Кто за всеми этими своими обдумываниями отвлёкся от действительности, и для него это обращение к нему Сленга, уже в действительности, было вообще неожидаемым и неожиданным. Вот он и ничего не поймёт из сказанного, и при этом очень в себе видно для всех. Что не может не получить продолжение в ёрничанье над ним со стороны Сленга, кто, как уже было не раз за ним замечено, человек подверженный большому влиянию на себя рефлексирующего фактора, вот он и не сдерживает себя никогда, когда это от него требует что-то внутри.

– А что тебя удивляет. – Деланно дивится происходящему расхождению с собой Умника Сленг. – Мельдоний обрисовал среднестатистический портрет нашего, а если быть буквально по годам точнее, то твоего современника. Или ты что-то имеешь против этого сравнения, а может и того больше, хочешь возразить. – Обращается к Умнику Сленг. А Умник, ещё находясь в растерянности, ясно понятно, что вот так сразу и не может ничего возразить против такого своего, под общую гребёнку отождествления. Он по крайней мере личность индивидуального, со своими особенностями качественного исполнения. И хотя Умник ничего пока что не говорит, по нему всё равно видно, что он прикладывает особые усилия, чтобы не то что бы опровергнуть всё Сленгом сказанное (и это тоже), а он хочет высказать именно свою точку зрения на всё сейчас утверждаемое Сленгом.

А Сленг неожиданно для Умника демонстрирует себя с неизвестной ещё для него стороны – глубокого психоаналитика. И он прямо читает мысли и всё внутри Умника кипящее и так его волнующее. – Не хочешь ли ты сказать, что ты не сам в себе, самодостаточная личность, определяющая сама себя, свою самость, и правила своей реализации и осуществления. – Делает выбивающее окончательно почву из-под ног Умника обобщение в исключительную частность Сленг. Против которой возражать без детализации невозможно в позитивном для себя ключе. Да и Сленг на этом не останавливается, а продолжает продавливать Умника своими уж очень странными выводами. – А если это не так, что тоже возможно, и не запрещено как это было принято «прежде», а такое авторитарное руководство своими мыслями отвергается и не принимается в разряд принимаемого к рассмотрению новой общностью и определяющим сегодняшнюю действительность нарративом. А любая отличность, отличительность – это есть по своей сути скрытность и твоя скрытось от всех. Что собой подразумевает, нет, не инакомыслие, которое всеми приветствуется, а как раз наоборот, монотеизм мысленной деятельности, агрессивно себя противопоставляющей всему от неё отличному. А за такие мысли… – И поставленное многоточие в конце своего предложения Сленгом было куда как более информативней, чем любое из его словесных предложений.

Ну а пока Умнику дано время проанализировать себя, Сленг, добившись такой от него устойчивости взглядов, переводит текущую тему разговора на то, что его на самом деле интересует и что должно начать интересовать и Умника, хоть он, итак уже заинтересовался.

– Так, в общих чертах, честно скажу, мало что дающих, мы поняли с кем имеем дело. Ну а что у нас есть на него по существу? – Обращается к Мельдонию Сленг. А Мельдоний, как человек аналитического, а уж затем информационного ума, разворачивается к лежащей на столе папке с файлами досье на интересующего Сленга человека, и не долго там ни с чем не разбираясь, берёт папку в руки, затем там меняет местами листы с текстурой и протягивает папку Сленгу. Сленг берёт папку, поверхностным взглядом окидывает её на первой раскрытой странице, затем поверх неё смотрит на Умника, и уже ожидаемо им, обращается к нему с замечанием к себе. – Интересно. И бывает же такое. – После чего он откладывает в сторону от себя папку, – это буквально выглядит, как опустить её перед собой, – и обращается к Умнику с вопросом-разъяснением.

– Знаешь, какие основные задачи перед собой ставит это бюро информационного прорыва? – как бы задался вопросом Сленг, обводя рукой с папкой в ней это помещение лаборатории, являющееся штаб-кабинетом этого подразделения своего информправа, как можно понять и догадаться, то в себе включающее самое стратегически необходимое для выполнение поставленных задач, из двух сотрудников, количество штатных единиц (второго Умник встретил при входе в эту спецлабораторию).

Ну а Умник не удержался оттого, чтобы не последовать взглядом вслед за обводящей пространство вокруг рукой Сленга, и хотя бы сейчас получить оправдывающий свою любознательность доступ ко всему тому, что из себя представлял штаб-кабинет бюро информационного прорыва, как это спецподразделение назвал Сленг.

И теперь Умник смог сфокусировать свой взгляд и рассмотреть вокруг то, чем мог ли бы похвастаться те, кто собой представляет самых информационно наполненных и продвинутых людей в этой части социума, а в частности Мельдоний. По кому ничего из такого информационно подчёркнутого в нём и не скажешь.

Прочем, Умник и не знает точно, как должен внешне подчёркивать свою информационную полноценность тот человек, кто относится к этой категории всё знающих людей. Кто, наверное, мало следит за своим внешним видом, обязательно неряшливо выглядит, с подчёркнуто выделяющимся животом, давно уже выпавшим из присмотра и из штанов их носителя, к покрасневшими обязательно масляными глазами на прыщавом и засаленном лице уже немолодого, но ещё не в том возрасте, чтобы на нём ставить крест для будущего этого незрелого физически человека, у кого нет времени на то, чтобы привести себя во вменяемый внешний порядок, а дикообразная бородка со слипшимися клочками и такая же причёска, то это часть его имиджа и образа человека другого понятия, живущего в другой, виртуальной реальности, среди цифр и объёмов информации. И стереотипный образ мышления на таких людей, много чего общего имеющий с внешним представлением себя Мельдония, вызывает у Умника сомнения в сторону опять же Мельдония. Кто может быть решил вот такой своей подделкой под чокнутого профессора проверить его на сообразительность, тогда как в обычной жизни он выглядит совершенно иначе.

Но сейчас у Умника нет времени разбираться в том, что на самом деле стоит за таким внешним видом Мельдония, – его самобытность мышления, где он отвергает реал-политик, отдавая предпочтение виртуальному миру, или же его увлечённость хот-догами и неопрятностью своего поведения, – а он начал всматриваться в этот мир мониторов со всех сторон, являющихся окнами в различные точки мирового пространства. В том числе в них есть доступ и в эту часть жизненного пространства человека – на одном из мониторов транслируется шахматка камер наблюдения, установленных по всему периметру самых знаковых мест этого комплекса помещений. И почему этот телетранслятор установлен здесь, а не на посту охраны, то это такая подробность, о которой здесь не спрашивают. Вот и Умник не задаётся не к месту лишними вопросами, предпочитая обратить своё внимание на другие телевыходы в иные реальности, а чаще в ирреальные пространства телевизионных миров.

Из чего Умник делает несколько необычный и быть может странный вывод. – Так они здесь по большей части киношку смотрят и поди что под пиццу. – На этих мыслях Умник переводит свой взгляд на Мельдония и тут же на нём, а точнее на его слипшейся от жирности бородке и вся в пятнах рубашке, находит подтверждение этим своим догадкам. – А руки и щёки затем вытирает об бороду и рубаху. Вот откуда эта в нём вся эта липкость. – И вот спрашивается, как после таких открытий Умник может смотреть на папку с досье на некий объект, с кем его тут решили сравнивать, без своего отторжения. – Я, как минимум, руки не вытираю об свою рубаху. – С некоторым сбоем в себе сделал такое заявление Умник, чьи руки всё-таки имели опыт вытирать себя об челюсти неприятных для него людей.

А между тем Сленг не стоит на месте, без движения. И то, что он обвёл рукой всё это пространство вокруг, было всего лишь прелюдией к тому, что он хотел дальше донести до ума Умника.

– Целью бюро информационного прорыва является создание полноценной картинки ожидаемого, а чаще мало что имеющего общего с прогнозами, события-свершения. И эта картинка включает в себя не только информационную составляющую об общем фоне происходящего вокруг окружения, объекте нашего вмешательства, но и в том числе и знание того, что из себя представляешь сам ты. И получение информационных данных о твоей личности, о твоих возможностях и характеристиках, имеет основополагающее значение для всего планируемого действия. От них и оттого, что мы в тебе имеем, будет разрабатываться стратегия и проектироваться планы по работе с объектом нашего воздействия. Не будем же мы для каждого нового объекта подбирать более подходящего для работы с ним человека. Это уж будет слишком. А мы, основываясь на твоих навыках, способностях и возможностях, что не говорит о том, что тебе остаётся только почивать на том, что есть, будем вырабатывать наиболее эффективные программы. Вот ты знаешь пределы собственного я? – А вот это было определённо неожиданно со стороны Сленга, своим вопросом поставившего Умника опять перед невозможностью сразу с ориентироваться и дать ответ обдуманно.

Вот Умник и стоит, тужась, пытаясь сообразить, о чём это идёт речь, и что может дальше последовать в случае, если он заявит, что он лишь одно знает о себе – нет пределов моему терпению, когда со мной вот так неуважительно разговаривают и не пойми что имеют в виду на мой счёт.

И, наверное, совсем не зря так предусмотрено человеческой природой, что когда человек ставится в тупик, то он не сразу может сообразить, что сказать и так же выговорить, а то бы он такой глупости наговорил, чем ещё больше бы осложнил для себя ситуацию. И тогда бы Сленг в ответ на эту его заявку на знание своих пределов нетерпения, потребовал от него подтверждений этим своим словам. – А вот докажи и всё тут, как ты беспредельно не терпишь. Что для меня немыслимо понять.

Но так как у Умника с природными рефлексами всё в порядке, то Сленг не был отвлечён от своей прежней мысли в сторону и он только для проформы выдержал паузу, во время которой Умник всё-таки был подвергнут давлению взглядов проницательности Сленга и Мельдония, соревновавшихся между собой в умении видеть более насквозь стоящего перед ними человека, и затем продолжил то, что хотел сказать дальше. Правда сперва всё же отвлёкся на визуальный спор с Мельдонием, с кем у него бывало, что происходили вот такие спорные между собой, спортивные соревнование по своему умению видеть большее, чем есть, и больше чем ты видишь сперва в человеке.

– И что ты видишь? – обзорным зрением покосившись на Мельдония, так косвенно его спросил Сленг.

А Мельдоний тут же перестал присматриваться к Умнику, чтобы не быть пойманным Сленгом на своей не остроте зрения, – мне так-то одного посыла сигнала своего взгляда, сравни скорости света, достаточно, чтобы всё об объекте своего рассмотрения понять, – и он тем же зашифрованным визуальным сигналом даёт ответ Сленгу. – Да ничего из такого, чего бы раньше не видел.

А Сленг всегда был или слыл, что немаловажно только для людей со стороны от него стоящих, крайне дотошливым и придирчивым человеком, и его такой ответ Мельдония не устраивает. Он в нём видит отговорку.

– А подробней не можешь. Или фокус зрения не позволяет добиться такой точности? – с язвительной поддёвкой задаётся вопросом Сленг. Но Мельдоний не собирается ловится на эту явную провокацию Сленга. Как будто не ясно, чего он добивается. Усложнить ему жизнь, как только им же выяснится, что Умник ни на что не способен, он не так хорош, как было заявлено и вообще от него не стоит ожидать большего, чем он есть. А если Мельдоний даст Умнику такую характеристику, то ему же, ну и заодно техническому отделу, придётся на основе всех этих данных разрабатывать программу задействования Умника в предстоящем деле.

С другой же стороны Мельдоний не может давать завышенные чем есть оценки качеств Умника, что грозит теми же осложнениями в его модуляции. И при всём этом Мельдоний не может сдаться и не быть в глазах Сленга самым прозорливым человеком.

– Я оттого ничего в нём ничего не вижу, потому что он пустой как есть человек и не более. – Делает удивительнейшее заявление Мельдоний, сбивая фокус взгляда на себя Сленга, у кого всегда происходит расфокусировка взгляда, когда он наталкивается на философского порядка информацию. А то, что ему сказал Мельдоний, как раз и было из этого, непостижимого точностью расчёта, порядка-беспорядка. Вот Сленг и переводит свой взгляд на Умника и пускается в продолжение того, на чём он остановился.

– Вот мы и даём тебе таким образом возможность посмотреть на себя со стороны. Что позволит лучше себя понять, изучить и выявить в себе то, что тебе было недоступно. – Сделал промежуточный вывод Сленг и, переведя дух, с нажимом на зубы и реальность между ними пустился в объяснения того, что всему этому мешает. – А всему этому пониманию себя мешают твои внутренние комплексы. Человек всегда боится того, что он, выйдя за пределы самого себя, во вне, там растворится в других сущностях бытия и, забывши кто он есть таков, потеряет себя навсегда. Вот он и всеми какие есть силами держится за себя и за то, что он считает в себе за своё именное я. И вот для этой отвязки от самого себя, мешающей человеку с объективных позиций посмотреть на себя и понять по настоящему, кто он есть на самом деле, – для этого и требуется подчас взгляд со стороны, – мы разработали программу по быстрому нахождению себя человека. Мы создали во внешних пределах человека точку его позиционирования в пространстве, так называемый репер, отталкиваясь от которого он всегда себя сможет найти и обнаружить, чтобы вернуться.

– Но зачем? – не удержался от вопроса Умник.

– Бывают такого рода дела, когда в них не обойтись без того, чтобы не быть собой, и нужно работать под прикрытием чужой личности, со стороны от себя, иного объекта права. Как только могу сказать. – Отвечает Сленг.

– А так разве можно? – с простодушной наивностью спрашивает Умник, спотыкается и добавляет. – Ну вы поняли, что я хотел спросить.

– Мы всё поняли. – Даёт ответ Сленг. – А раз так, то и ты всё поймёшь, если я скажу, что если об этом зашла речь, то это неслучайно.

– Я понял. – Ответил вслух Сленг, про себя всё же задавшись, заставившим его взмокнуть вопросом. – А что насчёт возможности подмены?

– Отмены. – Эхом отдалось в ухе Умника, так и не понявшего, чем было вызвано эхо – падением своих неровных переживаний в самый свой низ, на дно живота, вызвав там гул отзвука, или в сердце так ёкнуло.

– А мир, как это и было во все времена и эпохи, и для всякого развивающегося объекта бытия это свойственно, далёк от совершенства, если мягко и по делу сказать. – Заговорил Сленг. – Только завершённые вещи переходят в состояние покоя, а всякое движение это есть признак развития. И то, что наполняет наш мир, есть какой есть инструмент для его движения в сторону своего совершенствования и с этим приходится жить и считаться. Ну а основой, базисом для движения в своё будущее нашего мира, является интеллектуальная составляющая на данный момент автора сознания и осознания этого мира – его бренности, человека. Кто на основе себя и понятий о себе, и создаёт предпосылки для своего и мирового развития.

На практике и в жизни это выглядит как создание сообществ национального самосознания, всех видов смысловых направлений и параллелей: сопротивления, непротивления, идентичности, дилетантства, диссидентства, и пришедшим на смену всем -измам «прежде» де- и ре- прерогативам и конструктивизмам, а также как без того, чтобы не созреть до национальных автономий права и своих законов, действующих только в пределах этих зон своего влияния и отдельного развития. Где те же законы природы, как часть из них – закон гравитации Нью-тона, а если точнее, то поменьше, чтобы не зарываться: тяжести переживаний и физического соотношения к нему, плюс сила тока, напряжение и сопротивление ему, математические и химические дисциплины, а также ещё многое чего другое, действуют и работают в этой осознанной иначе реальности согласно понятийному социальному конструкту, приближенному к самоощущению себя единице этого социума, человеку. – Здесь Сленг выдохнул, чтобы…Чтобы прийти в себя от всего того, что он сам и нагромоздил сейчас. После чего он перешёл к более доступному для своего понимания изложению себя.

– И через все эти автономии своего права на самоопределение того, что здесь и вокруг есть, аномалию сред обитания рассудка и пустынности здравомыслия, со своими оазисами культуризации, нам и придётся действовать и пробираться до своего будущего, если более объёмно сказать. А не как это раньше с этим обстояло дело – через пространства. Оплачивая свой путь данным в своё распоряжение временем, этим универсальным средством конвертации всего что есть в то, что будет. Сейчас же на первый план выходят другие платёжные средства обмена, так называемые крипто валюты. Где на основе информационного потока, на объёмах памяти информации и её обмене, и строятся отношения. И вот тут мы и выходим на значимость знания твоей личной автономии. Нам необходимо знать, что она в себе содержит и включает – какова твоя оперативная память, объём твоего жёсткого диска, скорость передачи твоего модема и ещё что-то из той же степени совершенства. Так куда понятнее звучит, не так ли? – Сделал насмешливую оговорку Сленг. – И как я уже говорил, то на основе этих знаний мы и будем разрабатывать программы по твоему взаимодействию со встреченной автономией, а чаще аномалией реальности. – На этом моменте не обошлось без того, чтобы Сленг и Мельдоний, который уже раз и не сосчитать (хотя Умник сосчитал) упёрлись в него своими взглядами и давай анализировать его на предмет высчитывания в нём хотя бы того, что сейчас было Сленгом приведено в качестве примера.

И хотя Сленг с Мельдонием придерживаются в своих лицах нейтралитета с этой действительностью в лице Умника, вот что-то ему даёт большую уверенность в том, что они его недооценивают. А то, что они не хотят завышать свои ожидания, то это не оправдание. Правда, скажи они сейчас ему в каких технических параметрах они его видят, то он и не поймёт толком, что всё это значит. – Оперативка позволяет смотреть 5к фильмы с полным восприятием картинки, а вот игры трудно сказать, что все потянет. Здесь нужно рассматривать в комплексе требования к его памяти, способностям и техническим данным.

Где может объёма его памяти и будет достаточно, чтобы загрузить в себя все данные игры, но достаточно ли будет у него сообразительности – работы джойстика, чтобы выискивать вовремя нужную информацию. Что будет приводить к его зависанию и сбою в своей реализации. – С вот таких циничных позиций поди что смотрели на Умника эти фанаты отехничивания человека. Где для них человек есть не предполагаемое изначально потребительское программное обеспечение для модуляции своей жизни – его пользовательский базис, а он есть техническая основа программного обеспечения, и моделирования не своей программы жизни, а настоящей жизни – подкаст его смыслов.

– Тронулись вообще умом от…– Нервно и нездорово посмотрел на все эти предпосылки размышлений Сленга с Мельдонием Умник, так и недодумав, что могло послужить причиной их такой цифровизации сознания. – И в какие игры они со мной хотят с играть? – вопросил себя Умник, всё же выделяя из всего того, что могло Сленга с Мельдонием сбить с толку, их страсть к компьютерным играм. А так как Умник, что удивительно и нынче странно выглядит, не имел в себе особого пристрастия к такому своему времяпровождению за играми, то он не мог предложить для себя со стороны Сленга и Мельдония большого выбора вариантов игры с собой.

– В страйк или как там она называется? В Общем, поискового характера игра. – Подумал Умник и остановился на последнем варианте. – Точно! Квест. На это они уже столько намекали. А вот поиск чего, то сперва себя, а там…Посмотрим. – Пришёл к окончательному выводу Умник, и уже с более спокойных позиций посмотрел на Сленга. Кто оставил при себе то, что увидел в Умнике и продолжил его вводить в курс обстоятельств дел здесь происходящих и его касающихся.

– А мир вокруг, и мы вместе с ним, а может, наоборот, меняется с пугающей бывает скоростью. Что и не поспеваешь за ним и за этими изменениями. Если на глаз прикинуть, то в минуту через каждого из нас проходит до несколько сотен мегабайт информации, в зависимости от её качества составляющей, и что она в тебе изменяет, принося и вынося одновременно, этого никто не знает и зафиксировать крайне сложно. И всего этого мы не можем не учитывать в разработке наших операций. И мы вынуждены их сократить до того предела краткосрочности, пока информационная среда считается стабильной, без своих существенных изменений. А сколько будет длиться этот отрезок времени, наиболее благоприятного для реализации наших планов, то это вопрос к службе технического прорыва. – Сказал Сленг, сфокусировав свой взгляд куда-то вдаль. Как понял Умник, через стенку этой лаборатории, а может и через две, где расположилось это бюро технического прорыва и контроля. Так длится некоторое время, пока Сленг не возвращается к себе и заново не берётся за рассказ.

– Между тем все эти автономии различий и своего права имеют общий базис своего нарратива возникновения. Все они возникли на отрицании существующего до них отождествления времени и его значений, и на основе этого начали быть какие они себя видят. Ну а всякое отрицание материализуется в разделение, в выделение общего в свои частности по своему идеологическому нарративу, в основном фокусирующегося в вещных интересах на определённом информационном потоке времени. Такая концепция построения автономных сообществ называется шорт-лист. Бизнес-стратегия «лонг-лист» не поддерживается оперативной памятью поколения ПРО, не желающего находиться в плену объективной реальности, ищущей из неё выход любыми, в том числе самыми провокационными способами, с отменой всего прежнего, а точнее, подменой понятий и сменой полюсов и вектора движения – причины и следствия меняются местами. И вот на такой основе и создаются все эти автономии своего права, взявших за приоритет смыслов себя только своё право. Где всеми рассматриваются в первую очередь права, где требование их есть функционал и кредо их жизни, а уж затем только посмотрим, что это за ответственность такая за них наступает, и стоит ли она того, чтобы её принимать.

Ну а идеологическая база приоритетов этих автономных вкраплений в картину общего мира, как и всякая жизнеспособная своё время платформа, транслирует в себе всё самое светлое и лучшее в борьбе со всем тёмным и ущемляющим твои свободы. Это если в общих чертах. А в частности. То новая идеология времени «всё и сейчас» и «позже», вместе с лозунгами свобод, с их расширенным пониманием – через переформатирование отменить всё, что несёт в себе запрет, взяла на вооружение приоритет оказание помощи человеку. «Что продлевает жизнь человеку?!», – задаются вопросом права представители новой морали и сами дают на него ответ. – Поддержка его другим человеком. – И с этим жизненным постулатом, возведённым в ранг аксиомы, не поспоришь. – Вот этим мы и займёмся, взяв за основу медицинский подход к продлению и поддержанию жизни в человеке.

Где используется особый фон его окружения, с изоляцией его от внешних вредных факторов, чтобы любой, даже самый малый фактор негативного значения не повлиял бы на его самочувствие и самооценку, фундамент его духовного, а затем физического здоровья. Что в себя включает этот обсерваторный фон? То всё то, что может укрепить его сознание здорового человека – смещение полюсов значения факторов и результатов анализов: положительный анализ несёт в себе обратное значение и наоборот, использование врачебным контингентом специального языка для коммуникации, чтобы не вызывать не нужных ассоциаций у пациента и не травмировать его душу физиологией значений использованных ими слов-междометий, кои идут часто на замену уж слишком многозначительно звучащим эпикризам и ампутациям мысли.

Плюс лечащий персонал никогда ничего недоговаривает, оставляя большое поле для домысливания того, чего быть может дальше с тобой. И оттого всякое их слово приобретает не просто иносказательное значение, а оно чуть не обладает магическим значением, с лечащим эффектом. Вот почему врачи так избирательны в своих высказываниях. Они знают, что от правильного подбора высказывания многое будет зависеть для своего пациента. И бывает, что и жизнь, если он возьмёт и разведёт случайно перед ним руки, или пожмёт плечами, удивившись чем-то там своему. И на этом значении всё могущего слова и основали свою идеологическую платформу буквально все социумы своего права и автономий принадлежности к чему-то своему.

– Ну а теперь рассмотрим, что из себя представляют эти автономии, эти группы риска из времени «прежде». – Переведя дух, как уже не раз было сделано из большой необходимости и потока стольких сложных слов и их выражений, говорит Сленг, давая понять Мельдонию, что он от него ждёт… Вывода на один из экранов мониторов транслирующей сказанное дальше Сленгом картинки. Пока же Мельдоний занимался поиском чего-то стоящего и подходящего под описание группы риска, как назвал сообщества людей по своим интересам, вытащенным из застарелого прошлого понятием Сленг, сам Сленг спохватился на этом, да и давай себя перефразировать под новую актуальность.

– Назовём их лучше экстремалами сопровождения своей насыщенной до самого не хочу, скоротеч… компактной по времени жизни. – И, хотя Сленга приложил немало усилий, чтобы смягчить острые углы прежнего понятийного клише «группы риска», звучащее совсем не эксклюзивно и отождествлённо с правильным риском, а наоборот, безнадёжно и уныло, у него вышло как-то цинично и обеспокоено за него.

Слишком он уж прагматичен и как-то зациклено схематичен, и отсутствие в нём душевной и сердечной вкладки идейности, не даёт ему верно актуализировать в понятие новую реальность. И вроде бы вся постановка им в формат своего предложения новых, исключающих оскорбительный подтекст слов и местоимений, заменителей ущербных и слов дискриминаций эвфемизмов правильна, но без окантовки присутствия в этой актуализации новой реальности самой идейности культуры отмены, смены авторитарных режимов объективности на очевидно более сознательный – социально близкий, всё что Сленгом озвучивается звучит как-то неоднозначно. И создаётся даже такое впечатление, что он подтрунивает над тем, что видит и что сам же и говорит. А это говорит о том, что он сам не больно верит в то, что говорит, и получается, что собой отождествляет. А это, как минимум заставляет, быть к нему и его словам более чем внимательным.

– На данный момент, – а сейчас только такими единицами измерений времени можно апеллировать, чтобы быть в сроках точности подачи информации, – сделал оговорку Сленг, – актуальны следующие повестки дня. На первой позиции и плане стоят сжигатели авторитетов. – Сказал Сленг, бросив косой взгляд на Мельдония, кто под этим его взглядом нервно одёрнулся. – Первый психологический уровень этой автономии сообщества инклюзивов начинается с самих себя. Сжигатели собственных авторитетов, иными, более близкими к реал-политик словами, бодипозитивно мыслящие прокламации своих фундаментальных и созидательных взглядов на свой собственный мир и своё я люди с большими объёмами информации в себе, это фундамент, основа и всегда крепкий тыл всех типов и видов сообществ и автономий по своему соображению как жить, быть и добиваться этого.

Сжигатели себя, жизни и нет для них никаких авторитетов и значит, и их всех в топку своей ненасытности жить и быть таким каким есть, и есть и есть пока ты есть, всегда выступят подпоркой для реализации своего я в реале того типажа реальности, кто будет отвечать их возлагаемым на него надеждам, диверсификацией понятия стоящего человека, хотя бы в краткой перспективе – как Икар сжёг себя в лучах славы. А выбор для сожжения или лучше и доступней для своего восприятия для сжигателей жизни, сжигания себя, крайне широк и информативен, как могут судить всё они же, сжигатели жизни, через окно во внешнюю жизнь – монитор компьютера, экран смартфона или как самые отъявленные жизнелюбы смотрят на мир во вне всё также через экран телевизора. И здесь на их выбор любые виды, типы и темперации по сжиганию собственного и чужого я, в последнее время вышедшего в тренды новостей и становящихся приметой времени нынче и только сегодня.

Со своим я спорить всегда сложно и как правило, здесь всё ровно и это равенство со своей природой есть основной триггер этой группы открытий себя миру через своё стремление не почивать на том, что есть, которое регресится на объективности своего восприятия, где ты находишься в казематах собственного ограничения, которое несёт эта внешняя не стабильность себя, с эгоцентризмом и чуть ли не расизмом в себе, когда ты должен поддерживать в себе только одно знание – свою природу. И здесь всё однотипно, без большого в этом деле разнообразия – диета и движение, вот и всё. А вот сжигание жизни, а точнее авторитетов иной в себе самостоятельности существования, то это всегда что-то новое и с интригой представление.

И тут первым на ум, под горячую руку сжигателям жизни, и прежде всего калориям в себе, приходит Омар Хайям со своим жизненным кредо: «Ты лучше голодай, чем что попало есть, И лучше будь один, чем вместе с кем попало», как идеалист вычеркнутых из повестки дня совершенств и непреложных истин, плюс он оказался слабаком, раз он не способен жить с тем, что он есть, принимая свою данность как должное, кто отныне списан в расход. Что, конечно, здравое и отвечающее духу сегодняшнего времени решение, о поспешности которого язык не поворачивается сказать, особенно когда он занят, но всё-таки у сжигателей подробностей в себе и жизни при этом, есть на этот и какой другой счёт свои электоральные пожелания.

– А по мере роста самосознания нашего современника и моего в том числе, которое проявляется и в такого рода переоценке, навязанных нам деструктивным и без альтернативным прошлым ценностей по надуманной стоимости, определённой проповедниками и проводниками прежней значимости идей, растёт также…хотя не также, а в геометрической прогрессии, как снежный ком, число открытий того, как нас обманывали, издевались над нашим здравым смыслом, скармливая нам подавляющие нашу волю идеи и силлогизмы, разрушали нашу самостоятельность своего определения и индивидуализма абстракциями принятых за классицизм культур обмена, где каждое направление нашего оболванивания под свою определённую конструкцию окультуривания собой определяла та или иная деструктивная личность. Лидер общественного мнения, ЛОМ, в терминологии сейчас времени и порядке сегодняшнего понимания архаики распределения личностного нарратива.

И наши требования сводятся не только к эффектной и полной крови сюжетной картинке извлечения из своего небытия той или иной личности деструктива и, через его стирание, обратного помещения в небытие этой отныне отменённой для всех личности, а основной подкласс общности автономии социума своего права требует показательного процесса над отменёнными идеями прошлого, чьим выразителями являются эти ЛОМы прошлого. И только после такого показательного процесса, с соблюдением процессуальных рамок и регламента реализации в своём праве судебного процесса в формате того, что считалось прежде незыблемым и верным, с вынесением приговора нового времени тому что было и уже не будет как прежде, будет не просто реализовано право свобод нового времени, а для всех индивидов, в том числе и сомневающихся, будет установлен прецедентный жизненный ориентир, который станет точкой отсчёта для нового времени.

И первого кого стоит привлечь к ответу, так это Исаака Ньютона, посмевшего всех и каждого из живучих на этом свете людей, где среди них нет ни одного одинакового и каждый из них мыслит по разному или хотя имеет право на такой промысел, мерить одной мерой, утверждая, что на каждого человека, не важно какого он вероисповедания, шатен, брюнет или альбинос, как он думает по этому или по другому поводу, кто голоден сейчас был, а кто наоборот, наелся от пуза, кто лыс, а кто не просто не стрижен, а ещё и кудряв на всю голову, ковыряет ли в носу или чешет зад, холост или разлучён со своим одиночеством уже столько счастливых лет, при деньгах или гол как сокол, действует всё едино одна и та же определяющая их такое разное сознание и сознательность сила тяжести.

И вот спрашивается, как всё это эгоцентрическое утверждение и самовосхваление Ньютона понимать, разве что как только его желание подчеркнуть своё сэрство. Мне, мол, всё ни по чём, и я что хочу, то и ворочу, такую несусветную чушь утверждая. Но только тогда, когда силу законов определяло право сильного, а сейчас время другое и возникла необходимость всё это дело пересмотреть с позиции новой реальности, приближенной к желанию социума быть с ней на ты.

– И как будем лечить личность Исаака Ньютона от его ереси и суеверия нашего времени, самим им придуманным законом пренебрежения человеческих потребностей и вольностей жизни, а в частности, им называемым законом всемирного тяготения? – обратится к судьям нового времени, избранных по разнарядке судебной допустимости к процессу судопроизводства через жребий, один из тех, кто собой олицетворяет значимость этого департамент права, с правом подвергать ответственности тех представителей социума, кто безответственно пользуется своим правом, в данном случае гротеск Иллианор.

А что могут сказать другие гротески социума судьбоносности, когда им даже смотреть противно в сторону выявленного как преступную личность и в виде голографического изображения вынутого из своего небытия и поставленного перед кафедрой суда для показательного процесса над суевериям прошлого, Ньютона, кто первым пришёл на ум сжигателям жизни, кому всё не даёт спокойного и комфортного мироустройства эти сделанные Ньютоном выводы насчёт того, кто во всём этом мироустройстве виноват и с кого весь спрос. Да ничего они из доступного в рамках этого процесса сказать не могут и не хотят хвалить Ньютона, используя в его сторону демонстративно нейтральные выражения. Такие как:

– Мне он сугубо не принципиален.

– Придаю вес твоим, Ньютон, замыслам, всех обдурить при оценке мер веса выпускаемых под твоим началом в казначействе монет, но твои постулирования не ставлю в счёт.

– Нет такой тяжести на свете преступления, которое бы перевесило собой то, что позволил себе сделать Ньютон.

– Тяжела ложка к обеду, как я слышал говорят. И как тогда понимать такое отступление от твоих правил, Ньютон? Никак кризис осуществимости твоих самопровозглашённых идей.

– Предлагаю на практике проверить работы этого закона. – Делает дельное предложение всё тот же гротеск Иллианор, всегда идущий на встречу общим пожеланиям, а для того чтобы их понять, у него для этого имеется отличный нюх и интуиция. При этом судебные оформители права человека на свою талантливую или бесталанную выразительность, гротески, вопросительно так посмотрели на Иллианора и не сразу его поняли без дополнительных слов-разъяснений с его стороны.

А гротеск Иллиарион всегда готов дать себя познать своего собрату по праву быть, в том числе самим собой. – Эта самонадеянная личность утверждает, что такой закон есть и он для всех одинаково посилен, вот мы и проверим его сейчас же, заказав в зал суда обед. И там посмотрим, в какой он степени действует на сытого человека и на голодного. – Кивнув на последних словах в сторону Ньютона (он даже будучи в голографическом осуществлении, имел в себе принципиальность взглядов на обед, от которого он бы тоже не отказался), Иллиарион дал всем тут находящимся гротескам понять, как он рассудителен и алогичен – очень большой спецификации квалифик.

И как Иллиарион задумывал своим хищным на диспут и откровения замыслом, то только они, а не Ньютон, потяжелевший от горестных мыслей и от своей отверженной участи, оказались в приподнятом настроении, что указывает на облегчённость их восприятия действительности сопряжённой с надуманным только давлением на всех и каждого общей силы тяжести, тогда как она для каждого индивида и личности всегда отдельна и разна, в зависимости от его интеллекта собственного осознания. А осознание собственной правоты, а уж затем только собственное наполнение и другого рода пищей, всегда облегчает твою поступь и положение в пространстве. Что отвергал этот деструктивный человек и не личность Ньютон. На чей счёт, так уж и быть, дадут свои пояснения гротески своего времени.

– Твоя, Ньютон, проблема в том, что ты себя позиционируешь от всех своим желанием стоять над очевидностью в классическом виде – над всеми. Что, совершенно, неприемлемо в нашем времени прогрессивных идей. Выше всех только свобода, которую ты неправильно для сегодня нашего сознания подаёшь. Идея равенства, заложенная в твой закон всемирного тяготения, может быть и верная, но сейчас имеет значение лишь форма её подачи. А здесь у тебя большие проблемы. Ну и как будем тебя судить, Ньютон? По форме или по содержанию? – Уж очень не просто поставил вопрос перед Ньютоном гротеск Иллиарион.

– По форме, по новому времени. – Вроде как находит правильный ответ Ньютон.

– Вижу похвальное стремление к покаянию и изменению себя. Но этого, как понимаешь мало. Ты сбил с толку целые поколения людей, кто на основе твоих заблуждений и ограничений по физическому императиву, создали целый вакуум определённого состава мироотношений, без возможности вырваться за границы своей весомости – в невесомость. И ты должен показательно наказан тем, что мы тебя и всё тобой утверждаемое сделаем невесомым для нас, людей нового порядка и значения собственного веса. Голосую за то, чтобы сэра Ньютона вычеркнуть из состава весомых для науки людей. – Подводит итоги гротеск Иллиарион, поднимая руку для голосования в суде и он-лайн голосования.

– Единомышление! – подводит результаты голосования отвечающий за подведение итогов голосования пресс-гротеск. А Исаак и тем более Ньютон, стоит вылупив свои зенки и не поймёт, а точнее пребывает не в курсе того, что за него всё уже решено и от него больше ничего в этом мире не зависит. А понять всё это ему не даёт престранные действия технического персонала служащих суда, кто начал проявлять активность, вынося в центр зала, где проводится сейчас судебное заседание, атрибуты… Дайте-ка получше приглядеться. Вот чёрт! Плахи. Где результирующее решение суда приводится в исполнение путём рубки головы признанного виновным индивида – так на пол постелили красную ткань, водоотталкивающего исполнения, чтобы она оберегла собой паркетный пол, где на неё была поставлена колода или плаха, служащая подставкой для головы. А пока голова приговорённого к вот такой окончательной для себя участи – рубке своей головы, там не разместилась, то туда был вколочен ужасающих размеров и видов топор, которым запросто можно срубить голову самому циклопу, если такой попадётся на глаза.

А вид плахи сам по себе интригует и буквально берёт тебя за живое, ну а когда ты имеешь к ней прямое отношение, хоть и думалось сперва, что только косвенное, то тут хочешь того не хочешь, а отдашься всецело своим инстинктам и начнёшь бледнеть и мурашками покрываться, не понимая никак и даже не представляя себе, как дошло до этого. И Исаак и при этом Ньютон, вняв голосу интуиции, осев в своих коленях до предельных значений, с трудом оторвав свой взгляд от плахи, перевёл его в сторону гротесков, кто как видно не особенно за него волнуется, а на свой счёт повода как вроде нету, и давай предприимчивостью своего внимательного и такого жалостливого взгляда напоминать гротескам, а в частности гротеску Иллиариону о том, что он всё-таки заслужил снисхождения своим признанием своей неправоты.

А гротеск Иллиарион и не собирается отводить от Ньютона своего взгляда вершителя его судьбы, прячась за свою судейскую мантию величия, а он в ответ на Ньютона посмотрел приоритетным взглядом и дал ему понять, что суд учёл его чистосердечное признание и явку по первому зову, и поэтому приступает немедленно к вынесению для него приговора – отсечь любую связь с реальностью личности Ньютона, сделав её безликой.

– Впрочем, у тебя есть ещё шанс. – Многозначительно говорит гротеск Иллиарион, ничего толком не поясняя Ньютону. Кому это прямо сейчас крайне необходимо знать – его подхватили за белые (пометка цензора)его рученьки, да и живо потащили головой вперёд на плаху. Чтобы потом, как понимает Ньютон, вынести его отседова уже ногами или тем, что от него останется вперёд назад. Вот какая парадоксальная ситуация всех с ним в будущем ждёт. Но зрелище с ним предстоит незабываемое, вот и никто не даёт команду палачам оставить всё как есть.

И за всем этим отчаянием, Ньютон и не успевает понять, как он так быстро оказался размещённым на плахе, с которой для удобства его расположения на ней убрали топор. И Ньютон, у кого быть может времени подумать о вечном осталось всего ничего, ни о чём из этого думать не думает, а все его мысли занял топор, о чьём сейчас месте нахождения он принялся гадать, забыв обо всём.

– Он определённо находится в руках палача Сансона. – Принялся гадать Ньютон, не имея возможности повернуть никак голову, прижатую к плахе специальным приспособлением. – Не будет же он его в самом деле отставлять в сторону, когда путь мой последний вот он уже так близко. – Эти прискорбные мысли заставили Ньютона замереть от страха перед неизвестностью, ну и плюс ему захотелось с помощью своего слуха убедиться в верности своих предположений.

И только он так крепко прислушался, как его вдавливает в помост голос гротеска Иллиариона.

– А теперь всё для тебя зависит от верности применения твоего утверждения о якобы имеющей место общей силы тяжести. Скажи и покажи Сансон, – как можно понять из этого обращения, Иллиарион обратился к Сансону, – как у тебя опускаются руки при взятии на себя всей тяжести вынесения приговора. – И хотя всё это было так странно слышать Ньютону, он что есть силы зажмурил свои глаза, физически понимая, что сейчас всё для него зависит оттого, насколько тяжеловесна для Сансона сказанная двусмысленность Иллиарионом.

– Следующий. – Отжав кнопку дефрагментатора, установленного на устройстве дискового пространства с файлами исторического значения памяти, спустя время делает заявление гротеск Иллиарион.

А следующий уже поспел быть притянутым аллегорически за уши к своему ответу за то, за что он и не думал в своё прежнее время отвечать, а вот потомки его следов в истории, наследники того, чем он себя прославил только с его собственной точки зрения, теперь его рассудят и выскажут всё, что им надумалось надумать по этому поводу и на его счёт не к месту.

И Омар Хайям, о ком вот никак здесь, на суде истории, не забыли и он за это должен питать в себе уважение к этой, ну и пусть что злопамятливости своих, не по прямой, а далеко косвенной линии потомков, хоть и не мог себе представить и даже подумать, что вот так сейчас с ним такой разбор дел и полётов выйдет, всё-таки сообразил суметь догадаться о том, куда это его тут тащат.

– Никак осудить собираетесь?! – с полным пренебрежением к волеизъявлению представителей судебного слова и права, гротесков, этот дерзновенный Хайям даже не озадачился вопросом, а на ходу сделал выводы за всех, за себя и за исход своего дела. А гротески после такой его демонстрации собственной самонадеянности, однозначно сравни бунтарству духа, а никак не проявлению его воли, что допустимо, невольно опустили руки, уже не оставив шанса Ньютону на иной для себя выбор, как вслед за этим махнуть на него рукой Сансону, и перестали ждать от этого рассмотрения дела что-то позитивного для себя.

И как только Омар Хайям, этот прикрывающийся лирикой своего поэтического слогизма бунтарь духа, был перед всеми поставлен на вид, то слово жесткости и неприятия такой допустимости реальности в виде возмутителя сердечного и душевного спокойствия Хайяма, взял гротеск Вердикт.

– Не являешься ли ты, Хайям, приспешником самого Ньютона? – с неспокойным лицом и язвительностью в себе и не в себе, задал Хайяму только с виду простой вопрос гротеск Вердикт. А Хайям ожидаемо всем в зале суда пошёл в несознанку, как на местном сюжетном наречии по делу раскладывают пасьянс своих междуречий невольники своих предубеждений к своей правоте по своему праву быть не таким как все. – А кто это ещё? – выкатив глаза для демонстрации своей искренней удивлённости и чуточку изумления, начал пытаться водить всех тут гротесков за нос этот ловкий на человеческое заблуждение кудесник замыслов и форм их подачи, Омар Хайям.

Но люди-гротески здесь все тёртые не только собой об стулья и мантии своих одежд, а они тёрлись так же среди столького количества самосознаний людского я, что они в миг уразумеют хитрость твоего ума и его подачу. – Ну и хитрец же Хайям. Мы ещё только сейчас вычеркнули Ньютона, а он уже его типа и знать не знает.

– Не юли, Омар. – Ставит на место Хайяма гротеск Иллиарион, битый не только жизнью, но и её производной – второй стороной своих супружеских отношений, и всё равно не потерявший в себе оптимизма. – Никогда не обольщайся настоящим, заявляя, что, наконец-то, самое страшное позади. Оно всего лишь стоит к тебе задом. А так-то оно всегда идёт впереди всего того, что ты себе надумал.

– Мы знаем, что ты использовал его наработки в деле осознания мирового пространства, ориентируясь в нём, исходя из представлений о нём Ньютона. Всех всегда тянет вниз низменность своих побуждений. Разве не так? – требовательно вопрошает Хайяма Иллиарион. К кому тут же присоединяется нетерпеливый и нет ему больше смысла сдерживать себя, гротеск Вердикт. – И поясни нам, будь так добр. Откуда в тебе все эти мысли нетерпимости к себе? С кем ты свыкнуться никак не можешь, ища для себя другое, самое возвышенное самовыражение?!

А вот тут-то Вердикт, да и Иллиарион, сами того не ожидая и не подозревая, подловились на способности Хайяма все их благостные и добрые начинания переврать и обратить себе на пользу.

– А вы посмотрите на меня. – Обхватив руками выдающийся во всех смыслах живот, какой бы он ни был, а он должен вызывать уважения, делает отвлекающее на свой живот заявление Хайям. А гротески, как прежде всего люди, поддались на свои рефлексы и доверились Хайяму больше, чем следовало, обратив всё своё внимание на то, что он в себе демонстрировал. А как только они отвлеклись от своих мысленных предубеждений в сторону Хайяма, так ловко их переведший на свою физическую стать, то тут-то он их всех и ловит на имеющую свою здесь наглядное место очевидность. – Разве всё это, до очевидности не указывает на то, что я легковесно и невесомо подошёл ко всем этим утверждениям об одинаковом воздействии силы тяжести на человека, потребляющего жизнь и то, что он есть. – И все буквально гротески, кто как и Хайям имел в себе, а кто-то из них был просто замечен, склонность преувеличивать значение гравитации, кто с легкомысленных и невесомых позиций подошёл к собственному мироустройству в плане того, что все они рассчитывали на то, что их потребности и потребление всех этих потребностей будут сглажены отдельно на них действующими законами невесомости (мне всё сходит с рук, то чем это не предпосылка для своей невесомости не только в глазах права, но и так же и в глазах природоведения), поперхнулись в себе при виде таких оснований Хайяма быть правым.

А Хайям при этом не останавливается на достигнутом и идёт дальше, заявляя, что он через материализацию своего возмущённого духа и пытался исправить сложившую ситуацию с собой, где материальное в нём взяло вверх по причине слишком большой своей доверчивости к непроверенным утверждениям и постулатам мысли этого, как там…А! Ньютона.

– Вот на чём созрели плоды моих мыслей о своей питательной основе и почему я, конечно, не самого себя, а то моё воплощение в материи духа, отвергаю в себе. – На этом месте Хайям как-то неожиданно выпутывается из своего окружения приставленных к нему людей, в два счёта сокращает расстояние от прежнего своего я до Иллиариона. И не успевает Иллиарион ахнуть, как Хайям его нагружает смыслами своего обращения к нему. – И ты, Иллиарион, лучше голодай, чем что попало ешь, – здесь Хайям поворачивается к рядом сидящему Вердикту и на нём ставит точку окончанием своей рубаи. – И лучше будь один, чем вместе с кем попало. – Как буквально с плеча рубит своими рубаями смысловые ассоциации себя вердиктов Хайям, ставя всех тут в неоднозначно понимаемое положение с подтекстом и подразумеванием. И так до тех пор, пока всех в свою сторону не одёргивает ни на что непохожий, но всеми отчётливо допонимаемый, что всё это значит, звук удара …

– Очевидно у Сансона всё-таки руки опустились на этот раз по настоящему. – Выносит вердикт этому звуку гротеск Вердикт.

– Ну что-то я отвлёкся. – Сленг с иронией в себе вынимает Умника из своего погружения в эту подробность, отпочковавшуюся от настоящего в ирреальность домыслов рассказа. А как только Умник в лице пришёл в осознание себя и того, что есть вокруг, Сленг, предупреждая его лишние вопросы: «Так когда и как по настоящему опустились руки Сансона?», пускается в дальнейший рассказ.

– А теперь зададимся вполне актуальным на данный момент вопросом. Кто есть такие сжигатели жизни, эти распространители засевших в нас сиднем идей востребованности перемен и смещения на другие смыслы точек опоры, приоритеты жизненных установок? Они причина или следствия того, что мы имеем на сегодняшний день? И я дам вам ответ на этот вопрос. – Обращается к Умнику Сленг, хотя его заявление подразумевало массовость желающих знать ответ на этот вопрос.

– Они, сжигатели жизни, как и другие подобные сообщества выразителей мнений части сегодняшнего социума, не просто признаки нашего времени, а они есть симптомы оздоровления нашего общества, ещё только формирующегося на идеологической базе смещения приоритетов жизненного пространства. – Сленг выдохнул и сделал знаковое добавление. – А ЛОМы, лидеры общественного мнения, являются агрегаторами, фиксаторами и номинальными выразителями потребностей общества сегодня быть. Они собой определяют ориентиры насущного и векторы движения жизни общества в назидание другим, вперёд за завтра, против вчера. Ну а как в просторечье говорят, то против лома нет приёма, если нет другого лома. – Здесь Сленг с такой многозначностью посмотрел на Умника, что тут и слов не нужно было, чтобы понять, что он это своё последнее заявление соотносит к нему.

А вот что это буквально может значит, то пусть лучше он сам всех тут, и главное Умника посвятит. А то ошибки в таких делах дорого стоят. Да и в голову, никого не спрашивая, лезет всякая удивительная неразумность насчёт всех этих ЛОМов.

Так перед глазами Умника в один момент предстаёт всё тот же вид судебного заседания правоустанавливающего органа актуализации в действительность суждения, где распорядителем повестки дня является гротеск Иллиарион, кто сейчас, во время ожидания привода следующего лица, требующего для себя порядком рассмотрения и разъяснительных выводов, с другими гротесками отвлёкся на перерыв в слушаниях.

А между тем, это следующее лицо, неприступного вида и к нему не подойти с несмелыми предложениями, чья личность в себе ничего и скрывать не думает, а если ты ей неприятен и она не приемлет это и это, и отторгает всё не удобоваримое и не своё, то эта монументального исполнения личность не будет этого скрывать за лицемерной улыбкой и обходительностью острых углов и неприятных моментов, со всей своей прямолинейностью указав этому вставшему на его пути лицемеру, что он видит вещи как они есть и будет называть их своими именами, а не как тебе и всем тут удобно и кошерно. За что, скорей всего, он был в своё время выделен и примечен временем, а сейчас не давал никакого покоя умам нынешней действительности, распоряжавшимся упорядочиванием её фактуры по современным значениям.

И приведённый сюда ЛОМ той прежней актуализации реальности, а если быть точней и более уверенней в отображении сейчас происходящего, то он сам пришёл и вёл себя не ограничено никаким сдерживанием, как только зашёл в зал судебных заседаний и рассмотрения места личности в концепции этой реальности, то сразу прямиком направился в сторону всё так и стоявшего помоста с плахой на нём, для приведения в исполнение выноса приговора лицу, потерявшему право быть личностью и лицом любого рода представления. Где во всё тех же, прежних позициях, на своём пути к приведению приговора находились, склонённый головой к плахе обстоятельствами своего здесь нахождения Ньютон и стоящий над ним с инструментом для реализации результирующих решений, топором, Сансон. Как можно понять, ещё не опустивший свои руки и всё ещё раздумывающий над вопросом бытия Ньютона.

А оказавшийся сейчас здесь ЛОМ самобытной конструкции, сразу приметил за Сансоном эту его загвоздку сомнений, не дающую ему прийти к волевому решению, да и с ходу, как он всегда делал и за что часто не принимался другими интеллектами своего права, обратился к Сансону:

– Что, человечище, не видишь большого ума в том, чтобы опустить свои руки в сторону другой человеческой самобытности. Но в тоже время и решимости никакой нет, чтобы протянуть ему руку помощи для поднятия его с колен. Они у тебя вечно чем-то заняты, как это всегда мы оправдываем свою ленность сердца.

А Сансон, итак пребывая весь в затруднении, окончательно сбивается с мысли этим обращением незнакомца, могучего склада ума и вида, смотрит на свои руки и в самом деле занятые – он ими держит топор – затем переводит свой взгляд на этого ЛОМа и задаётся к нему вопросом. – А ты кто?

– Кто я?! – своим самобытным смехом усмехается на весь зал ЛОМ, одёргивая от собственной занятости и важности гротесков, кто с любопытством и с удивлением посмотрели в его сторону, и видно по ним, сами задались тем же вопросом, правда со своим дополнением. – Кто этот наглец?

А стоящий в центре зала ухмыляющийся во все свои тридцать два зуба ЛОМ, такой весь простой и рубаха человечище, и в самом деле чем-то смахивающий на представителя нахального сообщества и очень похоже на то, что он совсем не против того, чтобы с ним в таком качестве своего восприятия считались, плюс можно всё в нём это утрировать и сгущать в нём любые краски, – я был, есть и буду вызовом любому, в том числе и вашему времени, такому же как и всегда, не смелому и неразумному, – и он готов дать всем тут шанс на то, чтобы быть признанным в его глазах не как есть на самом деле остолопом и недотёпой, а человеком всё же благоразумным, если он имеет смелость всё это признать в себе.

И кто первый сейчас признается в этом, как они сейчас все это умеют и делают через публичное обращение с элементами шоу, – я прежде всего человек, а затем уже всё остальное, что человеку не чуждо и свойственно, сволочь я последняя, подверженная больше чем остальные страстям своего самоутверждения в качестве негодяя и осмысленного подонка, и не судите меня не по себе, а по своей субъектности далёкого от идеала совершенства и бытия человека, – облив себя всеми теми помоями, какими он сопровождал свою и чуждую от него жизнь, то может тогда этот, наконец-то, открывшийся для себя человек (все остальные на его счёт никогда не питали иллюзий, тем самым подтверждая правило, что человек прежде всего сам себя не замечает и эти его публичные раскрытия нужны ему) получит для себя право быть признанным негодяем и шанс на исправление.

– Так вы точно хотите знать, кто я? А точнее, кто я для вас всех? – громоподобным голосом ЛОМ заставил задребезжать оконные рамы, лампочные плафоны и не обошлось без того, что и сердцах гротесков наметилась такая нервная тенденция, особенно в побледневшем лице гротеска Иллиариона, на кого устремился взгляд открытой требовательности ЛОМа. При виде которой Иллиарион даже себе позволил краткосрочные сомнения на свой счёт. – А тот ли я человек, кто ему нужен, и вообще, надо ли мне всё это!

И Иллиарион, пребывая в своём сонме ума недостоверности себя, начал непроизвольно перебирать своими руками на своей мантии пуговицы, которых там не было, а как только он упорядочил их порядок нахождения на себе, то он нащупал другую цель для своих рук – лежащие перед ним на кафедре бумаги. Где точно должно быть вписано имя этого типа, с кем они, как Иллиарион предварительно уже в себе чувствует, намучаются и нахлебаются по полной всего того, что их пищеблок не сумеет затем переварить. – Это гад, нас прежде вычеркнет из списков людей достойных упоминания, чем мы его. – Сковала всю уверенность в Иллиарионе эта кощунственная для его бытия мысль.

А противостоять ей, он не то чтобы не может, а он чувствует в себе явное нежелание в эту сторону быть напористым и вообще предпринимать какие-то действия. Тем более на пути к любому роду таких действий стоит упирающийся в него взгляд этого человека, неизвестной для них только в именном роде конструкции, а так-то по нему всё видно и очень понятно то, что он никому тут спуску не даст (разве что только кубарем с лестницы, куда сам пинком и отправит) и будет требовать от всех и от каждого в частности быть тем, кого он в нём видит. А видит он в них, а в частности в Иллиарионе, кого только это и заботит, совсем не то, что они себе тут надумали на свой счёт думать и рассуждать. – Чудовище ты, Иллиарион!

Правда, Иллиарион всё же попытался сделать попытку узнать, кто этот ЛОМ есть такой. Он обзорным зрением обратился в сторону лежащих перед ним бумаг, пытаясь разобрать имя этого неизвестного, о ком не посчитал нужным заранее позаботиться. Глупо получается считал, посчитав, что раз его имя будет вычёркиваться из всех анналов памяти, то с хрена ли его ещё вспоминать.

И вот тут-то Иллиарион и подлавливается ЛОМом неизвестной для всех какой конструктивной мысли и направленности своего суждения. – Что, всё-таки знать хочешь? – вопрошает ЛОМ Иллиариона. А Иллиарион и не может теперь никак возразить, согласно кивнув в ответ.

– Что ж, раз вы все так на моём знании настаиваете, то я не могу оставлять себя в тени ваших заблуждений и предубеждений в свой адрес. И я назову себя. Но только сами понимаете, что для всех я буду одним человеком, а для каждого в отдельности я буду видится в своей особенной представительности. Так кто первым хочет знать мою действительность для себя? – задаётся вопросом ЛОМ, почему-то при этом смотря на гротеска Иллиариона.

Кому может быть и льстит такое его выделение из всех тута, но он в этом плане демократичен и всегда готов разделить такое к себе внимание между всеми. Но как ожидалось из странных соображений Иллиарионом, то его собратья по единомышлению, гротески общего и частного права, в том числе и на право отвода себя в сторону от принятия не верных решений через самоотвод в коридор, все как один решили им воспользоваться и оставили один на один Иллиариона с тем что есть и что он там выяснит всем будет только по следам случившегося интересно.

– Ну вот мы и одни. – И непонятно к чему это сказал ЛОМ пониженным до введения Иллиариона в состояние стрессового напряжения голосом. Где Иллиарион даже задаться вопросом: «И что это значит?», не мог, в таком он был волнении. А ЛОМ продолжает нагнетать тревожную обстановку вокруг и внутри Иллиариона, задав ему самого провокационнейшего качества вопрос. – Ну так что, ты до сих пор хочешь знать, кто я есть такой для тебя? – И, принявшись не сводить своего пронзительного взгляда с поджилок Иллиариона, которые в нём затряслись вслед за его перебиранием всех своих пакостей и не достоинств поведения, за которых ему пришла так внезапно расплата в виде этого ЛОМа.

Где правда сперва всё в нём возмутилось насчёт такой проявленной ЛОМом самонадеянности в своих утверждениях того, что в нём никогда не было. – Да на какой ты мне сдался, если на то пошло. И к чему такое акцентирование внимания на мою инициативу и предвзятость в выяснении его личности?! – не может не недоумевать Иллиарион, проявляя такую завидную терпеливость в деле проявления своего любопытства.

А вот ЛОМ на всё это дело смотрит со своих, самобытных позиций. В общем, совсем иначе, чем Иллиарион. – Ну раз ты такой настойчивый, то я так и быть, раскрою для тебя своё настоящее имя. – Прямо вгоняет в растерянность и в чуточку негодование Иллиариона своей нахрапистой самопроизвольностью мышления ЛОМ, всё сам решая за Иллиариона. И не давая ему шанса на возражение, раз и лезет в задний карман своих широких штанов рукой. Вообще вгоняя Иллиариона в отчаяние своего сползающего в сторону пола положения. Где он и смотреть не может на то, что сейчас будет разворачиваться на его глазах, – точно себе говорю, моё самоубийство, – и в тоже время он на всё это смотреть не имеет никаких сил и чуть не может.

А ЛОМ, так в одно резкое движения взведя Иллиариона в самострел своей реализуемости взрывоопасного человека, там, в заднем кармане, берётся за своё и всё это сопровождает словами констатации фактов своих действий.

– Я достаю из широких штанин. – Сопровождает этими словами свои действия ЛОМ. И как же он, сволочь, убедителен. Всё так и есть в действительности – он достаёт и в самом деле что-то пока не озвученное из своих, как есть широких штанин, такого модного раритета на ногах их носителя из своего времени.

– Дубликатом бесценного груза. – А вот это уже более загадочно звучит, заставляя Иллиариона напрячься в готовности быть готовым ко всему, в том числе и предъявлению к себе неопровержимых оснований для своего исключения из списка людей, имеющих право на своё упоминание. Отныне и до скончания знаний этого времени, после того как этот ЛОМ предъявит эти неоспоримые основания для его вычёркивания из памяти событий, он есть только номинальная единица характеристики личности – он отменённая личность.

– Что это?! – не может сдержаться Иллиарион.

– Смотри, падла, я…– и на этом моменте голос Сленга выбивает из Умника всю эту картинку, так и не дав понять Иллиариону, кто его сейчас будет отменять. А вопрос отмены тем субъектно сложен, что в его реализации невозможно предусмотреть и предупредить, кто и кем будет в следующий момент актуализации действительности отменён и вычеркнут из права на свою качественную реализуемость. И эта его качественная непредсказуемость, заставляет подчас действовать поспешно и неразумно тех, кто взял на себя право проводить в жизнь это правило упорядочивания мирового порядка. Ведь никто никогда не даст гарантий в том, что ты первым не будешь отменён, что тоже имеет право быть, вот и приходится в этом деле действовать без оглядки на последствия и здравомыслие.

– Вот ты и станешь этим ломом. – Делает вообще всё переворачивающее в сознании Умника заявление Сленг. Где Умник, вот так сходу не могущий разделить реальность со своей надуманностью, впадает в общий сумбур своих мыслей, сообразив сейчас как можно только догадаться, что совсем не так, как на его счёт предполагал Сленг. И Умник себя увидел на месте того, вытаскивающего из своих широких штанин ЛОМа, кто сейчас всем покажет, как паскудно и неблагоразумно для себя не считаться с его мнением. И он этим своим дубликатом бесценного груза, так сейчас припечатает всякую невежественность и харизматику хищного оскала астматического глобализма энергетиков нового мира, что им никакой ингалятор не поможет.

– Вдыхай, не выдыхай из себя нонконформизм нового понятия и восприятия слова, тебе эта энергосберегающая эмульсия своего приоритета не оставит в себе как есть, без того, чтобы ты не сдулся в свой эмитент. – Что-то такое и подобное настроилось думать Умнику в сторону отсутствующего здесь как реальная личность Иллиариона.

Что совершенно не отвечает тому, что имел и хотел иметь в виду Сленг, разъясняющий свою позицию своим дополнением. – Кто имеет свою отдельную точку зрения на их идеологию мышления – быт определяет бытие, а сам быт создаётся набором факторов самосознания. А сознание своей идейности всегда актуально и с лихвой монетизируется. Если хотите локализовать своё общее право, чтобы оно принималось за ценностное, то заплатите свой экологический налог. И те, кто испытывает идеологический кризис, тот всегда продаётся и одновременно покупается на чужую идейность, идеологическую установку. А у интересующих нас людей, с противовес нам идеологической базой, всё в порядке в идейном плане, и они прямо фонтанируют идеями.

«Что есть мы? Мы есть то, что вы в нас принимаете через нашу наружность подачи себя. И то, что есть, это не только наша самостоятельность, а это фундамент нашего общего будущего. И пусть будет то, что будет, это не приговор будущему, а это предначертанность будущего какое оно будет и на том спасибо. И не приведи нас господь в наше светлое будущее. Пусть этим занимаются модераторы и архитекторы пост модерновой и физической реальности. Слишком дорого обходятся нам эти духовные услуги», – чем не идеологическая база для актуализации в свой прогресс сегодняшнего мышления. И здесь …

– Я ЛОМ и этим всё сказано! Или тебе что-то ещё не ясно?! – заявляет Иллиариону ЛОМ, и опять Умник сбит с толку этим своим вниманием к тому своему домыслу, который вдруг влез на первый план его рассмотрения действительности.

– Ясно. – Произносит Умник вслед за Иллиарионом, так и не понявшим, с кем имеет дело. А переспрашивать он точно не будет, одно точно поняв – это будет себе дороже.

– Ландшафт мира, в котором мы имеем возможность осуществлять себя, с реализацией в необходимом праве своей действительности, условно поделен на несколько совокупностей идеологического замеса, со своей нейтрализацией друг к другу этих частей собственного значения и права, которые в свою очередь имеют общую архаичную структуру своего построения. Где в самом верху находятся генераторы идей и идейности, чуть ниже стоят проводники этих идей в общее пространство, так нами называемые ЛОМы, которые задают основные векторы направленности движения общественного мнения, как движущей силы общества. Где уже общество подстёгивается для своей реализации в свою упорядоченность ретрансляторами спускаемых сверху идей созидательной, позитивной несовместимости, одержимостью только собой, нетерпимостью иного мнения, идущего вразрез с основополагающей их жизнь верой в исключительно на данный момент актуально назидательное.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.