# Пояс неверности. Роман втроем

Александр Егоров, Наташа Апрелева

Вы уверены, что в вашей постели разговаривают только двое?
Неожиданный литературный дуэт самарской писательницы, «автора женских романов в нестандартном исполнении», и петербургского редактора делового журнала, автора жестких и совсем неженских книг. «Разговоры в постели – это лучшее, что можно себе представить» – считает Апрелева. «Любой разговор, даже болтовня у кофемашины в офисе, – это столкновение двух начал, мужского и женского. Даже если беседуют две девчонки» – убежден Егоров.
О любви втроем на два голоса. История неверности и ее последствий.

© Апрелева Н., 2010

© Егоров А., 2010

© ООО «Астрель-СПб», 2010


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


* * *

> Огромное спасибо allaboutan, ice_ice_helga, henriette_79, annika_ff, barabulkin, inesacipa, reader_l, vilet_levity, youlia_you за бесценную помощь в изучении московской географии, деталей быта и особенностей женского нрава.

> Соавторы


## [..]

– На что жалуетесь?

– Я не видела у тебя этого свитера.

– Какого?

– Вот этого.

– Вот этого полосатого?

– А ты видишь здесь еще какой-нибудь? С вывязанными лошадками и норвежским орнаментом?

– Ну, мало ли. Вот в прошлый раз ты молчала-молчала, а потом спросила меня, как мне нравится Элла. Я не помнил, кто такая Элла. А ты сказала, что это новая горничная Шустова, она подавала нам кофе и торт с вишнями. У Шустова. «Черный лес».

– Какой лес?

– «Черный лес». Торт так назывался – «Черный лес». Вот его я запомнил, а Эллу – нет. А ты спрашивала. И сильно гневалась. Ты решила, что я полюбил Эллу. Неземной любовью. Эн эл.

– Перестань. Меня бесит твоя страсть к аббревиатурам. Это не смешно. Это даже грустно.

– Э эн эс. И дэ гэ.

– Так. Что за свитер, может быть, все-таки скажешь?

– Обыкновенный Ферре.

– Ты сам купил?

– Отличный вопрос. То есть у нас считается, что я не в состоянии купить себе дурацкий грошовый свитер?

– Ферре – это не дурацкий грошовый свитер… Тебе подарили его, да? А кто?

– Да мать твою так!.. Сколько можно!..

## ж., 45 л.

Все повторяется.

Вздрагиваю от участливого вопроса продавца, или как сейчас правильно называются эти девушки в супермаркетах, двигающие картонные упаковки вдоль по полкам, – менеджер зала, консультант, мерчендайзер, бог знает.

– Вам помочь, женщина?

Девушка поправляет форменную темно-красную жилетку, на ее подбородке крупная коричневая родинка, густо поросшая темными волосами, похожая на мокрицу со многими ногами, – довольно неприятно, неужели никак нельзя избавиться. Впрочем, твои мокрицы многим хуже, подруга, одергиваю себя привычно. И ног у них не меньше.

Благодарю за участие, отказываюсь от помощи, стыдливо осознаю, что уже несколько минут оживленно обращаюсь к банке маринованного имбиря. Вообще, я часто разговариваю вслух, неважно, что в большинстве случаев я при этом одна. Или вот в обществе имбиря. Проговариваю наши чудные диалоги. Замечаю за собой, что тоже начинаю сводить к аббревиатуре те или иные выражения. Эта Его привычка, такая вредная. Такая притягательная.

– Почему ты никогда не можешь сказать, о чем ты думаешь?

– Ни о чем.

– Я трижды просила тебя сделать телевизор потише.

– Извини.

– То есть ты настолько ушел в свои мысли, что не слышал.

– Я извинился.

– У тебя есть кто-то еще!


В ответ он красиво ложится на кровать, красиво заводит руки за красивую голову и красиво улыбается. Еще может красиво взъерошить темные волосы – мальчишеский жест – и я наконец-то замолкаю, побежденная. Жду, когда Он скажет:

– Иди сюда!

Он говорит это не всегда. В последнюю нашу встречу не говорил, да и в предпоследнюю тоже, и мы валялись автономно в прямоугольных подушках, по разные стороны кровати, зачем она такая большая, кто-нибудь знает. Вся квартира кажется меньше, чем Его кровать, никогда бы не подумала, что так бывает, а вот бывает.

Огромное бежевое покрывалоPratesi из монгольского кашемира – сама тащила из Италии в безразмерном пакете с ручкой – по краям три нашитые бархатные полоски в полсантиметра шириной, обычно я начинаю нервно ковырять одну из них ногтем, выдергивая нитки. Варварство, разумеется, но мне нужно как-то себя занять, успокоить. Вынимаю сигареты, Он достает пепельницу, всем своим видом выражая, что не одобряет курение, я знаю, закуриваю и выдыхаю беловатый дым. Мое отражение в дверце напрочь зеркального шкафа-купе теряет пугающую резкость, можно не бояться увидеть признаков ураганного старения и осыпания лица, мои вечные страхи. Просто темные волосы, просто темные узковатые глаза, просто широкие скулы.


– Не могла дозвониться до тебя вчера.

– Телефон разрядился. Батарея совсем не держит.

– А вот мой телефон почему-то никогда не разряжается внезапно.

– Везет тебе!

– Просто надо иногда смотреть на уровень зарядки, это не так сложно.

– Ты помешана на контроле. Тэ пэ эн ка. Ты даже несчастный уровень зарядки пытаешься контролировать.

– Я не помешана на контроле.

– Да-да. Ты послушай себя. Вчера в ресторане. Или когда мы были?.. «Так, вот это я пробовала, полная ерунда, закажи себе семгу-гриль, они ее не очень портят…»

– И что?

– И ты говоришь, что не помешана на контроле?


Громко смеюсь, смех вполне осязаемо падает розоватыми имбирными лепестками на почти чистый магазиновый пол и лаковые носы моих вишневых сапог, «когда идешь, носки ставь врозь и помни, кто ты такая!» – советовала Белая Королева. Послушно делаю выверенный шаг, потом второй.

С каких-то пор в «Седьмом Континенте» продают живые цветы, никогда не замечала раньше. Люблю цветы какой-то такой любовью, немного даже болезненной, переживаю, что им дается плохой уход, например. Десятки свежих роз плотно утрамбовали в высокие пластмассовые емкости, ни кислороду, ни воды в достаточном количестве. На несколько минут замираю и у отвратительных оранжевых вазонов, качаю головой, ко мне спешит очередная девушка в темно-красном жилете, открывает рот в перламутровом блеске дешевой помады. Нет, благодарю вас.

Надо делать простые, привычные вещи: наполнить тележку, не думать о плохом, подойти к кассе, вспомнить о яблочном соке, Он предпочитает определенной марки, добавить несколько пачек. Вернуться к кассе. Дотянуться до сигарет, взять красные «Давидофф».

Кассир – приветливая девица с бейджиком «Любовь», волосы выкрашены в иссиня-черный цвет, плохо гармонирующий с ее хорошеньким розовым лицом и голубыми глазами. У семейной пары впереди меня не сканируется большой пакет с королевскими креветками, кассир «Любовь» вводит цифры кода вручную, извинительно улыбается. Выгрузить на движущуюся ленту Его любимые колбаски чоризо, заметить заинтересованный мужской взгляд, чуть повернуть голову вправо – симпатичный мужчина в военной форме смотрит внимательно, готов улыбнуться, губы вздрагивают, чуть приоткрываясь. Расстроиться – ну вот, и никаких эмоций, даже и глазом не моргнула, даже и звезды на погонах не посчитала, а откуда взяться эмоциям, если все они остаются между складок простыней, под прямоугольными подушками.

Ах, этот «Седьмой Континент», из моих покупок не сканируются сливки, ладно, аппарат возражает против излишеств с королевскими креветками, но сливки?.. Воспользовавшись паузой, достать пластиковую ВИЗУ, кассир «Любовь» проделывает необходимые манипуляции, дождаться появления чека.

– Одну минуточку, – услышать из-за спины, – я ведь могу уже оплатить?

Военный с так и неподсчитанными звездами протягивает кассиру «Любовь» аккуратно расправленные купюры, а мне – чайную розу на упругом стебле.


– На что жалуетесь? Эн че жэ?

– Никогда не любила ноябрь.

– А теперь полюбила?

– Да. Небо такое в ноябре.

– Какое? Низкое облачное?

– Серое прозрачное.

– Эс пэ. Прекрасно.

– Как твои глаза.

– Да ты в душе поэт. Я вот иногда не помню, какие там у меня глаза.

– А у меня?

– О, чччерт. Ну что за бабство. Сейчас ты начнешь биться в истерике: аааа!!! не помнит, какие у меня глаза!!! Подлец!!!

– Значит, я права, и ты не помнишь.

– Значит, я прав, и ты собралась тупо бабски скандалить.

Погрузиться с сумками в автомобиль, Чистые Пруды, Кривоколенный переулок, оказаться дома, заварить чаю, позвонить и не дозвониться, закурить, включить компьютер и написать сыну письмо.

«Привет, милый Алеша, что у тебя за странные настроения, они меня немного пугают и уж точно – удивляют. Разумеется, ты не должен возвращаться домой, ничего такого я от тебя и не жду. То, что тебе предложили постоянную должность в университетской клинике, – это прекрасно, мне кажется, лучшего и желать-то нельзя, и соглашаться надо непременно. В ближайший месяц постараюсь приехать к тебе, помочь устроиться на новом месте, не думаю, что жить в отеле – такая уж хорошая идея. Надо снять небольшую квартиру, я уже посмотрела предварительно в Интернете, уровень цен вполне приемлем. Виза моя благополучно открыта еще на год, жди мать. Тем более что опыт по осваиванию новых пространств у меня после переезда компании возрос. Спасибо за интерес, теперь все нормально, и специальный телефонный человек до нас добрался, правда, с приключениями. Звонит мне: „Здравствуйте, я вот такой-то такой-то, остановился у хлебного магазина, как к вам пройти-проехать дальше?“ Отвечаю: проехать уже никак, сейчас девочки вас встретят и проводят. Поднялся, все сделал, получил подписанный наряд и сумму денег, ушел. Часа через два звонок. Беру трубку: „Здравствуйте, я вот такой-то такой-то, остановился у хлебного магазина, как к вам пройти-проехать дальше?“ В панике отсоединяюсь, прошу Леночку сварить мне кофе, Леночка приносит кофе, и я начинаю смеяться».

Перечитать написанное, закурить еще, убрать историю с монтером, зачем перегружать мальчика офисным безумием. Отправить письмо, рассмеяться в монитор, как же это здорово, электронная почта.

Подумать: зачем я соврала сначала себе, а потом сыну. Я ведь не приеду в ближайший месяц, я помешана вовсе не на контроле, я помешана на Нем.

## ж., 19 л.

И совсем я не собиралась первой строчкой написать «привееет, мой дорогой дневничооок», еще каким-нибудь разным цветом, наоборот. Ха-ха, наоборот не в смысле «чао, мой отстойный дневник», а просто ведь в этом классном блокноте даже неохота писать всякую шнягу. Любимый мне подарил крутой молескин, я не знала сначала, что это вообще за штука, молескин, и немного удивилась. Глупый подарок – записная книжка, ну правда же, ну?..

Но потом я нагуглила про свой подарок вот что:

«Новый эксклюзивныйMoleskine Artist Collection Daily Planner – это ежедневник на 2010 год, выпущенный ограниченным тиражом в блестящей мягкой черной коже. Дизайн ежедневника разработан всемирно признанным художником Marti Guixe. Страница размером с ладонь позволяет удобно разместить записи о планах и встречах на каждый день. Особый гибкий переплет обеспечивает удобство использования записной книжки в открытом виде. Восхитительная черная кожа в этой модели Moleskine выделит вас среди окружающих и защитит внутренние страницы от случайной влаги и сминаний. Эластичная резинка удерживает страницы вместе, а закладка помогает быстро найти текущую дату. Листок двуцветных наклеек поможет вам сделать ежедневник молескин поистине уникальным».

По-моему, это очень оригинально – вести дневник именно в красивом дорогом молескине, а не тупить, как все, в дурацких ЖЖ, дико надоевших.

Быстро набрала Любимому сообщение: «Спасибо котик целую», и никаких тупических смайликов, не люблю. Смайлики – полный отстой, а еще мы вчера были с девчонками в большом книжном магазине на Мясницкой, так там Ксюха вцепилась в дурацкую брошюру с названием «Двести пятьдесят супер-смс на все случаи жизни» и хотела ее купить, но мы с Ариной сказали, что она нас позорит. Тогда она стала искать новую книгу вампирской писательницы, тоже забыла название, хи-хи, и нашла, но новая книга была уже про каких-то инопланетян. Не вампиров. Ксюха чуть не разрыдалась, потому что чокнулась со своими вампирами и мечтает познакомиться с парнем, похожим на сумеречного Роберта Паттинсона. Подумала, что Любимый очень напоминает этого актера, только глаза у него светлые, я говорю, темно-белые, правда, я где-то читала, что и у Роберта Паттинсона настоящий цвет глаз голубой, а во время съемок ему приходилось постоянно носить контактные линзы, потому как что за вампир с голубыми глазами.

Простилась с подругами: чмоки-чмоки. Побежала в метро.

У меня самой разноцветные глаза, если что. Как-то познакомилась с одним уродом в «асечке», так он все орал: «Ты гонишь, не могут зены быть утром серыми, вечером зелеными» – а мои вот могут, и ничего.

– На что жалуетесь?

– Ты заманал своим «на что жалуетесь»! Что ли, нельзя по-нормальному разговаривать, бл?..

– О, как интересно! Может быть, ты меня и поучишь? Дашь мастер-класс разговорной речи?

– Может быть, и поучу. А может быть, и нет.

– В последнем случае страдания мои будут чудовищны… Снимай штаны.

– Прям сейчас.

– Снимай, говорю! Мне через полтора часа надо в центре быть.

– Чего делать?

– Работать, любовь моя! Ты, наверное, забыла – что это такое…


Сейчас отвлеклась, звонил Славка-водитель, сказал, что мою завтрашнюю поездку к рекламодателю в Зюзино вычеркнула из списка лично Барыня. Может быть, ей неприятно само слово «Зюзино», оно очень дурацкое, конечно, но теперь мне придется как-то пиликать туда на метро, а я не очень еще ориентируюсь в Москве и вообще.

Перезвонила Любимому и простонала, что ненавижу Зюзино, и не сможет ли он. Любимый сказал, что сможет, если я сейчас брошу страдать фигней и приеду к нему, мне откроет его помощница по хозяйству Мымра Петровна, а он будет вечером. «Я бэ вэ», если точно, он сказал, потому что вечно бормочет что-то, сокращая слова до первых букв. Так что, дорогой мой молескин, придется собираться и мчать, Мымру Петровну ненавижу, она меня тоже, Любимый, конечно, супер, но изображать оргазмы я уже заманалась. Не знаю, мне кажется, что их вообще не бывает ни у кого, и все врут, как я. Сговорились и врут.

## м., 29 л.

Она меня называет Любимый, я знаю. Вот именно так, с заглавной буквы. Несколько официально, как будто это моя фамилия. Алло, позовите товарища Любимого. Любимый, вы уволены.

Шикарно звучит.

Предполагается, что это важно для меня – быть Любимым. Пусть и не Первым (ну, котик, ты же понимаешь, это была вроде-как-влюбленность, вроде-как-выпускной, я была такой гадкой в летнем лагере, и вообще).

«Пусть и не Последним», – добавляю я равнодушно. И беззвучно.

Моя настоящая фамилия живет у нее в телефонной книжке. Высвечивается на дисплее рядом с аватаркой, когда я звоню. Так что для ее телефончика никакой я не «Любимый». Просто один из списка. Пусть и озвученный отдельной мелодией:believe me, whazza fuck, you leave me, – что означает «Не дадите Евровидение – отключим газ».

Неактуальный рингтон. Староват. Может, от кого другого остался?

Но вот у кого-то на столе блеет такой же Билайн, и я нервно оглядываюсь. Там, вдалеке – длинная сутулая брюнетка без возраста жрет свой десерт с крохотной тарелочки. То есть – уже не жрет. Уже она бросает со звоном ложечку и хватает телефончик.

«Алло,cheri», – говорит она, торопливо сглотнув.

Это – благостная кофейня на Большой Никитской, вечно набитая богатым сбродом, иностранцами филармонического вида и такими вот трепетными дамочками в режиме вечного ожидания. Дамочка щебечет что-то по-французски. Что-то проla musique. C’est magnifique.

ОК, у вас все получится, думаю я. Настанет день, и он расчехлит свою флейту. Виагра творит чудеса. Только не давай ему слушать этот рингтон.

Брюнетка захлопывает свой телефончик. Кидает мечтательный взгляд в окно. Облизывает губы. И вновь принимается за десерт.

– Желаете еще чего-нибудь?

На меня сверху вниз смотрит официантка «Nadia». Золотой бейджик на ее груди. Желаю ли я? Тонкий вопрос.

– Будьте добры, еще эспрессо, – говорю я вежливо. Она чуть заметно улыбается. Чуть заметно теряет ко мне интерес.

Увы, добрая Надежда. Мне не по сердцу ваши маленькие радости. Даже вон тот тирамису за восемьсот рублей, с аппетитом доедаемый брюнеткой. Я сижу здесь битый час, и по всему видно, что чувак, которого я жду, тупо меня кинул.

Его телефон не отвечает. Какой уж там рингтон играет в его телефоне, я не знаю. И как я выгляжу в его телефонной книжке, не знаю тоже.

Знаю только, что мои шансы получить бабло стремительно обнуляются, как счетчик дневного пробега на спидометре.

Через день этот чел проявится. Виновато разведет руками. Сообщит что-нибудь о бюджете, который зарубили на самом верху. Я делал все, что мог, скажет он. Я уже почти согласовал твой процент, скажет он, – но начальство ни в какую. Так что ничего личного, просто бизнес.

Ты думаешь, мне легко?

Прощаясь, он подаст мне влажную руку. И я пожму. А еще через день услышу, что он улетает в отпуск на Сен-Барт.

– Эспрессо, – объявляет Надежда.

– Воистину, – отзываюсь я машинально.Nadia чуть заметно поднимает ресницы. Я даже не хотел с ней шутить, разве что по привычке. У нее красивая грудь и длинные тонкие пальцы, почти аристократические. Не слишком разбавленная барская кровь, думаю я. Должно быть, прабабка пошалила с кавалерийским офицером.

БеднаяNadia. Она могла бы подавать кофе в постель любого нефтебарона. Ее вина только в том, что она появилась на свет далеко от Москвы, в тех местах, где, если по-честному, давно уже не ждут никаких Надежд.

В какой-нибудь Сызрани.

Почему-то мне становится весело. Чтобы это скрыть, я листаю входящие сообщения на своем телефоне.

«Спасибо котик целую».

Это был писк благодарности. Поцелуйчик за молескинчик. Дохрена ценный подарок, что ни говори.

Пришлось потратить два подарочных купона. Презент от редакции СМОГа.

Мо-ле-скин. Кто его знает, что это значит. Кожа мула? А может, моллюска? Можно было бы посмотреть в Википедии, только лень.

Она говорит: «погуглить». «Погуглю». Смешно звучит. «Я тебя гуглю, милый».

И кто только всю эту шнягу внедряет в неокрепшее сознание – MTV, что ли? С них станется. А может, им проплатил рекламу сам этот крутой парень, основательGoogle, который якобы русский? Тот, который Россию называет северной Нигерией?

Впрочем, какая нахрен разница.

Сколько раз сам себе говорил: не бери в голову лишнего. Не задавай пустых вопросов, пусть даже и в формате внутреннего монолога. Не загружай мозги своему ангелу-хранителю. Он и так уже малость прих-ел от твоих проблем.

У нас есть вопросы более серьезные, котик, ты же помнишь. Например: с какого перепугу Мамочка вдруг стала такой догадливой?

Давай-ка разберемся хотя бы с этим, мой дорогой ангел-хранитель. Ты же профессионал, я знаю. Ты сохраняешь стенограммы разговоров.

«Почему ты никогда не можешь сказать, о чем ты думаешь?»

(Или еще что-то такое она спросила, какую-то очередную глупую заумность. Инстинкт бабы-собственницы. Ей мало получить твой член. Она не без оснований полагает, что мозг тоже для чего-то нужен.)

«Ни о чем».

(Это я сказал. И ведь даже врать не пришлось.)

«Я трижды просила тебя сделать телевизор потише».

(Это она снова хотела напомнить, кто в доме хозяин. Увы, увы.)

«Извини».

«То есть ты настолько ушел в свои мысли, что не слышал».

«Я извинился».

«У тебя кто-то есть еще!»

(Выпалила она довольно метко. И вот тут-то…)

То есть – уже без скобок: и вот тут-то мне следовало прислушаться к ее словам получше.

Проблема в том, что я ненавижу ее голос.

А тогда я всего лишь подумал: может, она что-то узнала о Гвендолен?

## ж., 45 л.

«Ты поворачиваешься на стуле ко мне лицом, это если у тебя крутящийся стул на рабочем месте. Если обычная офисная каракатица – поворачиваешься просто. У нас мало времени, напоминаешь ты, пара минут или вообще одна. Мы не успеем, что ты придумала, говоришь ты еще. Я не отвечаю, я соглашаюсь, пусть минута, шестьдесят секунд, шестьдесят слов.

Опускаюсь на колени, это удобно. Расстегиваю ремень, разбираюсь с ширинкой, пусть она сегодня будет несложной, а то эти „на болтах“, сам понимаешь, утяжеляют процесс. С нежностью рассматриваю твой член, я бы уделила этому больше времени, но секунд и слов мало, приветливо нацеливаюсь воронкою рта, можно застонать, да, скользя вниз-вниз, или оставаться на гладкой головке, создать ей некоторый вакуум, пальцы вниз, положи мне руку на теплый затылок и по желанию участвуй в процессе, мало времени, чтобы не сбиться, я считаю про себя: пятьдесят шесть, пятьдесят семь, горячий фонтанчик в середину нёба, я глотаю, естественно, шестьдесят… шестьдесят секунд, шестьдесят слов. Ты меня целуешь? Тогда шестьдесят… две?»

Письмо от загадочной Гвендолен отправлено, завтра мне обеспечено некоторое Его волнение и даже пыл, ладно, об этом позже.

Стою в ванной комнате, пришла умыться на ночь, но, привычно подумав о Нем, привычно взволновалась, привычно расстроилась и больно прикусила нижнюю губу. Тоже привычно.


– Какого черта!

– Извини, дорогой, помешала?

– А как ты думала, какого хрена вообще врываться к человеку, когда он принимает душ?

– Но ты не принимаешь душ.

– Правильно, а что я, по-твоему, тюлень на арене цирка? Ты будешь глазеть, а я крутить на носу мяч?

– Извини, я ухожу.

– Нет, нет, теперь постой! Что ты себе думаешь, ты вывела меня из себя, а теперь я должен беситься один? Нет уж, ты теперь послушай, что я тебе скажу!

– Я слушаю.

– Никогда, никогда! Никогда не заходи в мою ванную!

– Начать с того, что эта ванная – Марианнина.

– Да! Давай, скажи, что моего тут ничего нет! Нет, ты скажи! Что я себе на говенное чугунное корыто не заработал!

– Это джакузи из акрила.

– А мне плевать! Никогда! Не заходи! Если! Я! В ванной!

– Ты сумасшедший. Так кричишь. Я ушла. Всего хорошего.

– Ну и вали! Давай отсюда! Скатертью дорога!

Поднимаюсь на цыпочки, цепляю пальцем смешную резиновую шапочку в форме растаманского берета, она оранжевая, с выпуклыми цветочками, очень удобная, если я намочу волосы, то завтра придется тратить на их укладку десять минут, у меня нет этих десяти минут. Очень люблю эти колкие струйки от душа, разбивающиеся о мою кожу, в эти моменты я не думаю ни о чем, а живу по привычке, это гораздо удобнее и совсем не больно.

Сегодня наткнулась у театральных касс на старинного приятеля с комедийной фамилией Ртов, уже много лет он перестал разговаривать на русском языке, предпочитает английский. Какой-то глубокий внутренний конфликт. Ртов оторвался от бесконечного набирания смс, дважды сморгнул и сказал:

– Hi, how are you?

– Fine.

– Good to see you. Are you going to the show?

– Yes.

– Good. See you there.

– Bye.

Посмотрел поверх очков, криво улыбнулся, как и всегда. Последний раз мы виделись со Ртовым года три назад. Билеты я купила. Давно хотели сходить с Ним именно в «Современник».

Вообще какой-то день. Неудачный. Есть у меня клиент один, в какой-то степени ключевой. И вот что-то случилось с ним. Какие-то глубинные инстинкты проявились, когда маленький мальчик, вытесняя здорового мужика, принимает решения.

Собственно, этот маленький мальчик возьми да и поставь ультиматум – чтобы лично меня не было на переговорах. Выразил желание подписывать документы «только с мужчиной», как это мило. Была вынуждена принять требование и на деловую встречу не пойду. Отправится мой заместитель Сандро, золотой мальчик, московский грузин в третьем поколении. Но как же это смешно! Некоторое время я чертовски хотела спросить ключевого клиента: неужели трусость – основная ваша бизнес-черта? Конечно, не спросила. Во-первых – выше этого всего, а во-вторых – все понимаю. Как это иногда утомительно – все понимать.

Слышу телефонный звонок, разумеется, это подруга Эва, бывшая эстонка. Она отличается тем, что звонит мне исключительно в неудобные моменты, голова в пене, тело в воде, ноги в креме, руки в масле.

## ж., 19 л.

Дорогой мой дневничок, весь день мечтала поскорее до тебя добраться. Моталась по городу, как подраненная, до Нового года еще палкой не докинуть, а какие-то придурки уже продают елки и украшают фонариками березы. Ну, против украшенных берез я ничего не имею, так гораздо прикольнее. Нового года не хочу, даже не знаю.


– Я так устала, просто как-то ужасно устала.

– Не ной. Эн эн.

– А ты никогда мне ничего не отвечаешь! Не отвечаешь!

– Да просто я пытаюсь сообразить, чем ты таким занималась, любовь моя, что бесконечно устала.

– Ехала. Ела еще. Квартиру твою убирала.

– Ага. Просто сновала с баллоном Мистера Мускула. А Тамара Петровна тем временем, развалившись в кресле, пила мой коньяк.

– Зачем ты так про Тамару Петровну. Клевета это. Не пила она коньяк. Она курила твои сигары.

– А это вот что это у тебя за хрень?

– Где?

– Там.

– Отстань! Ну отцепись же!

– Нет, повернись вот так. Мне плохо видно. Странный вот это кровоподтек.

– Ну что за чушь ты несешь!

– Повернись, я сказал.


Да, милый молескин, ничего странного в синячище на бедре не было, это я столкнулась со столом, вечно натыкаюсь на предметы, но Любимый иногда такой недоверчивый!.. Когда я сказала про стол, он зло спихнул меня с кровати, прямо вот уперся ногой и спихнул. Я проехалась задницей по простыням и упала на пол.


– И долго ты там собираешься валяться?

– До утра, бл…

– Хорошо, тогда дотянись ручкой, включи компьютер.

– Я не достану ручкой.

– Тогда ножкой.

– Большим пальцем?

– Можешь маленьким.

– А на что тебе комп?

– Мне комп – поработать, любовь моя, мы тут недавно выяснили, ты не знаешь, что это такое.

– Ага, конечно. А кто наяривает, носится по городу, по разным сраным долбо-бам-рекламодателям?

– А кто не хочет учиться?

– Я хочу учиться.

– Здравствуйте, Михайло Васильевич! Зэ, эм вэ!

– Сам ты Михайло. Васильевич. Эм вэ, бл…

– Ломоносов, дура.

– Да мне без разницы. Я хочу учиться, но не на инженера же!

– На балерину?

– Не буду с тобой разговаривать.

– Тоже неплохо…


В общем, я потихоньку отползла на кухню, хотя кухней это дело не назовешь, квартира Любимого – одно огромное помещение, и есть, конечно, место, где стоит плита и посудомоечная машина. Санузел совмещенный, но не скворечник метр на полтора, как в разных «хрущевках» или там коммуналках, а огроменная комната, с высоким узким окном и почти бассейном треугольной формы. Все в темно-сером типа мраморе с золотистыми прожилками. Полы подогреты. В бассейне есть такие классные штуки, для гидромассажа. Всегда мечтала плескаться в такой роскоши с красавцем-мужчиной, ну как Джулия Робертс в старом кино про Красотку, и кидаться пеной. Но Любимого пока на это соблазнить не удалось.

Подумала, что с удовольствием выпила бы пива, в холодильнике всегда много светлого пива, а в навесном шкафчике – темного, вот бывают же у людей такие заскоки, что темное должно быть теплым. Еще обнаружила куриный супчик, Мымра Петровна настропалилась варить почти настоящий вьетнамский куриный супчик, с креветками, очень вкусный. А еще мне ужасно нравится, что у Любимого можно ничего за собой не убирать, все равно утром притащится Мымра и все за тобой уберет сама, здорово, правда? С этим супчиком прикольно едятся чипсы «Эстрелла», которые со сметаной, я их захватила с собой. Обожаю чипсы, самая прикольная еда, и хорошо их куда-нибудь макать, в соус какой-нибудь, кетчуп или вот у Любимого стоит ткемали в красивой бутылочке.

Девчонки говорят, что моя прямая дорога – это склонить Любимого к браку, это Арина, она же у нас гламурная пуся, к тому же студентка юрфака МГУ, они любят точные формулировки. Вот она и продолжает формулировать: первое – он москвич, точнее, бывший питерец, но это все равно. Второе: небедный, третье, четвертое и пятое уже неважно.

Наверное, она права, только из меня еще та склоняльщица, я даже разговаривать спокойно не умею, а туда же. Вот опять поссорились из-за какой-то фигни, подумаешь, учеба, куда торопиться, у меня масса времени, надо было отшутиться как-нибудь, а не обижаться, как малолетка. Тем более что и ЕГЭ я не сдавала – на следующий же день после похорон бабушки уехала, а было это в апреле. Так что ни аттестата – ничего. Никто здесь об этом не знает, оно и к лучшему.

Иногда удивляюсь, что вообще Любимый во мне нашел, мы ведь знакомы уже почти год. Ужас, вот время-то летит.

Прошлой зимой было. Мы тогда втроем с девчонками снимали квартиру в Выхино – сорок минут телепаться до метро, а на работу мне надо было в центр, на Смоленский бульвар, и дорога занимала часа два, что для Москвы в общем-то нормально, а мне еще было напряжно. Я вставала в чудовищную рань, страшно даже сказать – в половине шестого, потому что рабочий день у нас по закону Барыни начинается в восемь. Нет, я не шучу, дорогой молескин, в во-семь, Барыня считает, что это – правильно, «с петухами вставать, с курами ложиться». Конечно, у пожилых вообще проблемы со сном: вот мой дедушка частенько просыпался так утречком, часика в четыре, включал радио «Маяк» и шумно ел все, что ему встречалось на пути.

Ленка наша, секретарша, уродливая стриженая зануда, как-то проболталась (она жутко напилась с полбокала шампанского, когда отмечали старческий праздник Восьмое марта), что все Барынины мужики были полное говно, а второй муж вообще. Что-то там такое ужасное у них произошло, дура Ленка только закатывала свои маленькие глазки и тяжело вздыхала, как Дарт Вейдер из «Звездных войн». Когда он уже в маске красовался. А потом побежала в туалет тошнить, это я снова про Ленку, дорогой молескин, не подумай чего лишнего.


– Опять ешь?

– Ну, допустим, ем.

– Скоро в дверь не пролезешь. Никогда не видел, чтобы девушки столько ели. Это аномалия какая-то.

– Тебе супа жалко? Жадина-говядина, соленый огурец.

– Что за вздор. Разумеется, мне не жаль супа. Тем более что завтра Петровна его вылила бы в унитаз. Он съедобен только свежесваренный, знаешь ли.

– А мне нравится.

– Не сомневаюсь. Удивительно прожорливое существо. У пэ эс.

– Я в бабушку.

– В бабушку из Похвистнево?

– Какого еще Похвистнево? Да мне похвистнево на ваше Похвистнево.

– А откуда? Господи.

– Из Сызрани.

– А, извини, пожалуйста, ты, должно быть, страшно оскорблена моей ошибкой.

– Можно я поем?

– Господи… Голодающее Поволжье…

– Очень ты сейчас остроумно сказал.

– «Очень ты сейчас остроумно сказААл…»

– Дразнится еще!

– Ты оригинально разговариваешь. Повышаешь тон к концу фразы. Как будто бы каждый раз задаешь вопрос. Такой милый акцент. Чисто сызранский? Че эс?


Прости, дорогой молескин, я ведь хотела про знакомство с Любимым, а застряла на блюющей Ленке и еще этот «чисто сызранский» приблудился. Че эс. Пока я добиралась до офиса, я еще прихватывала сколько-то там минут сна стоя в метро и в результате выглядела дико: заспанное лицо в каких-то вмятинах и глаза-бойницы. В тот день у меня еще промокли ноги, разболелось горло, я пыталась постоянно откашляться – и бесполезно. Так вот, плелась и мечтала о горячем чае и сухих носках, но никак не о встрече с Любимым, а он взял и встретился. Сидел буквально на моем рабочем месте незнакомый мужчинка и пил горячий чай из моей чашки. Я, конечно, как три медведя: кто спал на моей кровати и сломал ее? «Это моя чашка», – сказала я хрипло. «Пожалуйста», – он нисколько не спорил, встал, протянул мне чашку к губам, немного наклонил, и я глотнула чаю, крепкого, горячего и с лимоном. А Любимый (ну, впоследствии Любимый) засмеялся, подергал меня за прядь грязноватых волос и написал на квадратном листке от блока с корпоративной символикой свое имя и телефон.

Потом он куда-то делся. Примчала Барыня, а до того времени она наверняка визжала в компьютерном центре, у дизайнеров, потому что четверг такой особенный день, когда выгоняют пленки, никто ничего не успевает, и Барыня визжит. Понимаю, дорогой молескин, тебе про пленки совсем неинтересно, ха, вот и мне тоже. Я допивала чай, говорила сама себе: таких светлых глаз не бывает, таких светлых глаз не бывает.

Мимо пронеслась Ленка со стеклянной пепельницей в руках, потом с той же пепельницей, полной варенья. Барыня пьет кофе и ест варенье из клубники, это всем известно.


– Что это с тобой была за Ксюша, откуда ты берешь этих ужасных девочек?

– Ксюха классная, ты что!

– А главное, очень умная. Она уверена, что Косово – это район Москвы.

– А что, разве не так? У тебя телефон звонит, кстати.

– Я слышу.

– А почему не отвечаешь?

– Не твое дело, любовь моя. Я отвечаю. Алло. Привет. Сплю уже, да. Ничего страшного. Да. И тебе – спокойной ночи. Эс эн!

## ж., 45 л.

Мобильные телефоны – огромное зло. Знать, что я могу позвонить Ему в любой момент, это невыносимо. Меня бы более порадовали объективные препятствия. Я бы успокоилась и занялась делом, просмотрела бухгалтерский отчет или прочитала, наконец, новый договор с арендодателем. Сейчас я снова наберу Его номер, и снова Он будет недоступен, а так даже лучше, потому что сказать мне нечего.


– То есть ты против отношений типа свинг?

– Разумеется, против. Это вообще не отношения.

– А что?

– Дерьмо это.

– А вот твои же друзья Шухтины так не считают.

– Кто? Шухтины? Да они думают, что свинг – это настольная игра. Типа домино. Поэтому так и не считают… Скажешь тоже, мои друзья Шухтины. Ты еще скажи, что Александра Пахмутова предпочитает свинг.

– При чем тут Александра Пахмутова?

– Ни при чем. Просто ее целую вечность поздравляют с днем рождения. По-моему, уже полгода. И Шухтины тут тоже. Ни при чем.

– А вот и нет. Твои друзья Шухтины вступили в клуб «Восемь цветов радуги», и уверяю тебя, вовсе не забивают там «козла».

– Не понимаю, откуда у тебя такая информация.

– Откуда-откуда… В прошлую пятницу за вашим любимым преферансом сама Сонька и рассказывала.

– Не слышала.

– А ты прыгала вокруг со своими сырными палочками или чесночными гренками.

– Ну, как всегда, собственно…

– Не расстраивайся.

– Абсолютно не расстраиваюсь. Сонька признавалась, что у нее ни разу в жизни не было оргазма.

– А теперь у нее есть оргазм.

– Каскадный.

– Не исключено.

– А ты вообще это все к чему?

– Ннну же, дорогая!.. Ты уже поняла.

– Нет.


Я с готовностью иду на сексуальные эксперименты, и мне ли удивляться, я и не удивляюсь. Просто если я увижу Его с другой женщиной, в ее объятиях, губы к губам, она кладет свои руки ему на шею, переплетая пальцы, медленно сползает вниз, скользит языком по левому плечу, захватывает ртом сосок-пустышку, отправляется дальше, пальцы расплетаются, руки оставляют шею, чтобы нежно погладить эрегированный… Он не закрывает глаза, смотрит. Я не закрываю глаза, смотрю. Мне что-то мешает закрыть глаза. Может быть, ее светлые волосы попали, когда я намотала их на запястье, рванув вперед и вверх, вырывая с корнем, отплевывая с отвращением.


– Может быть, нам съездить отдохнуть куда-нибудь?

– Куда?

– Туда, где тепло.

– Как ты банальна…

– Я люблю, когда тепло. Солнце. Море. Можно океан.

– В пляжном туризме меня вообще ничего не привлекает. Это вечное тупление в шезлонгах и барах!.. Дискотеки для престарелых под зажигательные когда-то ритмы!..

– А ты как бы предпочел отдохнуть?

– Не знаю. Однозначно не на море. Горнолыжный курорт? Этнографическая экспедиция в село Шушенское? Паломничество в Непал? Неверной дорогой Федора Конюхова через Тихий океан в байдарке?

– У нас с тобой любой разговор заканчивается ссорой. Мне это не нравится.

– Мне тоже.


Набираю номер подруги Эвы, бывшей эстонки. Эва единственная, кто хоть как-то в курсе моей ущербной личной жизни, начиная с девятого класса средней школы, когда я в промерзшем трамвае познакомилась с очень симпатичным парнем в летной форме, а на следующей неделе встретила его в своем дворе. Он пришел к товарищу, оказавшемуся моим соседом по подъезду, «это судьба» – сказал он и представился чинно: Дима. Разумеется, судьба, а что же это может быть еще, и мы колобродили с Димочкой четыре долгих года, потом совершенно неожиданно для всех поженились, страннейший поступок, если разобраться.

Дима органически не был способен произнести подряд более трех слов правды, если такое делать все же приходилось, он хирел и заболевал. Жизнь его состояла из мозаики вымышленных событий, воображаемых людей и сложного взаимодействия с ними, а неприлично реальная я плохо вписывалась во все это роскошество. Развелись мы с Димочкой очень скоро, ну просто через крайне малое время после того, как переехали в квартиру, якобы купленную им на деньги Министерства обороны. Он же, по приказу этого самого Министерства, полетел как бы совершать полеты в режиме большой секретности, в предгорьях Кавказа.

Я со счастьем обживала новый дом, обзаводилась яркой керамической посудой, любезной моему глазу в те времена. Через две недели на пороге появились неприветливые бородатые люди в свободных темных одеждах, не исключаю, скрывавших автоматы Калашникова или компактные УЗИ. Какая-то там у Димочки была гигантская афера и с деньгами Министерства обороны, и с нашей квартирой, в результате он ее не купил, а просто снял, причем даже не заплатив аванса.

Я в страхе, слезах и на четвертом месяце беременности оказалась в родительской кухне, откуда боялась выходить еще долго, очень долго. Рисковала только пробраться в туалет, да и то все перебежками, перебежками.