Александра Яковлева, Мару Аги, Анастасия Перкова, Мара Гааг, Ольга Дехнель, Наталья Быкова, Мария Чугрова, Евгения Ляпота, Ника Заречнева, Ксения Макарова, Валерия Скритуцкая, Ирина Власова, Ольга Вуд, Мария Светличкина, Дина Полярная
Сказки для долгой ночи

Мару Аги

Дарья да Марья, или Сказка о двух сестрицах

В крае далёком, в крае озёрном, там, где сосны растут высокие, реки текут глубокие, горы стоят исполинские, жил да был вдовый купец, и было у него две дочери. Обе красавицы, умницы да рукодельницы на радость отцу-батюшке. Старшая сестрица, Дарья, высокая да статная, ни дать ни взять царевна. Коса у ней чернее ночи, лицо белей сметаны, под соболиными бровями глаза зелёным пламенем горят. А губы-то, губы – ах! – рябинов цвет! Была Дарья рачительна, сметлива да домовита – любая работа в её руках спорилась.

Младшая сестрица, Марья, стройная да гибкая, точно верхушка сосенки. Коса её, что зорька ясная, золотом блещет. Личико румяное, как яблочко наливное. А глаза – ух! голубым сапфиром сверкают! Чисто льдистые озёра в ясный день. Была Марья беззаботна, словно пташка певчая, незлобива да покладиста.

На ту пору, как минуло семнадцать Дарьиных да шестнадцать Марьиных вёсен, проезжал мимо купеческого двора Иван – добрый молодец на вороном коне. Увидал он двух сестриц и потерял сей же час покой и сон.

Два дня ходили к купцу от Ивана сваты, просили:

– Отдай, купец, за нашего Ивана – доброго молодца одну из своих прекрасных дочерей.

Купец всё отказывал, а на третий день спрашивает у Дарьи да Марьи:

– Не хотите ль, дочки, замуж пойти?

Щёки девушек вмиг вспыхнули, точно лучинки в ночи зажглись, и склонили они в согласии головы.

Снова спрашивает купец дочерей:

– Которой же из вас, дочери мои любезные, больше по нраву Иван-молодец?

Сестрицы голов не подняли, голоса не подали, но зарделись пуще прежнего.

В третий раз спросил купец дочерей:

– Которую из вас, мои яхонтовые, за Ивана сосватать?

В один голос молвили сестрицы:

– Выбирай ты сам, батюшка!

Подумал купец, подумал – да и решил выдать за Ивана старшую дочь Дарью. Скоро сказка сказывается, нескоро дело делается. Пока готовилась свадьба пышная, собиралось приданое богатое, отправились сестрицы в лес по грибы-ягоды. Набрали они полные лукошки и остановились у лесного колодца воды напиться.

Встали сёстры по сторонам от колодезного ворота, взялись за ручки и принялись крутить. Восемь раз провернули тяжёлый ворот, а на девятый вскрикнула Марья и выпустила свою сторону из рук. Не удержала Дарья ворот, закрутилась с ним вместе – да и сгинула в колодце. Заплакала Марья, запричитала, но делать нечего. Подхватила она корзинки и пошла домой.

Узнав о гибели старшей дочери, купец страшно горевал, а Марью, младшую дочь, единственную, стал любить и лелеять пуще прежнего.

– Батюшка, – говорит как-то отцу Марья, – сосватай ты меня за Ивана.

Согласился купец и пошёл к Ивану сватать младшую дочку.

Вскоре сыграли свадьбу – пышную, весёлую! – и поселили молодых в высоком светлом тереме, где зажили они в достатке и радости.

Минуло тому три года, и стало Марье казаться, что Иван любит её меньше, чем Дарью любил. И глаз-то его не так ярко горит, когда любуется он своей женой-красавицей; и обнимает-то он её не так крепко; и целует-то не так жарко, как должно! Окутала Марью чёрная тоска, легла на сердце тяжёлая кручина…

Побежала она в лес, нашла колодец, где утонула сестрица, и закричала:

– Я больше твоего за Ивана замуж хотела, а отец тебя сосватал, потому что ты старшая! Отдай мне Иванову любовь, на что она тебе, раз ты уже мёртвая?

– Скажи, сестрица, – послышался из колодца Дарьин голос, – ты ли колодезный ворот отпустила, ты ли меня погубила? Коли скажешь правду да выполнишь три моих загробных желания, помогу тебе, отдам Иванову любовь.

– Я, я ворот отпустила! Я тебя погубила! – призналась Марья.

– Тогда вот моё первое желание: отдай мне то, чего у тебя в избытке.

Воротилась Марья домой, думала-гадала три дня и три ночи, потом пришла к колодцу и говорит:

– В избытке у меня отцовой любви, забирай себе свою часть!

– Хорошо, сестрица, – отвечает Дарья из колодца. – Вот моё второе желание: отдай мне то, чего у тебя в достатке.

Воротилась Марья домой, думала-гадала три дня и три ночи, потом пришла к колодцу и говорит:

– В достатке у меня красы и здоровья, забирай себе свою часть.

– Хорошо, сестрица, – отвечает Дарья из колодца. – Вот моё третье желание: отдай мне то, чего у тебя совсем нет.

Воротилась Марья домой, думала-гадала три дня и три ночи, потом пришла к колодцу и говорит:

– Нет у меня ни жалости, ни раскаяния, что тебя погубила!

В тот же миг, как затихло эхо Марьиного голоса на дне колодца, поднялся в лесу ветер небывалый. Заскрипели дерева, закачались. Одна из сосен наклонилась, нырнула верхушкой в колодец и вытащила Дарью, живую и невредимую.

– За то, что погубила меня, прощаю тебя, сестрица, – молвила Дарья. – Да Иванова любовь, как обещано, вся твоя!

Завыл тут ветер пуще прежнего, затрещал стволами, зашумел ветвями, поднял Марью и понёс к Ивану. Закрутил, завертел ветер мужа с женою, разорвал на мелкие кусочки, понёс по миру. Там, где падали они наземь, вырастал цветок с синими листами и жёлтыми цветками. О тех цветах сложили люди немало легенд и песен, а уж которая из них правда-истина, одному только Богу известно.

Чёрный кузнец

– Ой, баю, баю, баю,

Баю детоньку мою…

За оконцем – темь, осенний морок.

Шорох прялки да матушкин голос, густой и мягкий, точно заячья шкурка, укрывают Никитку, окутывают с ног до головы, согревают, убаюкивают.

– Не ходи по-за дворы,

Не топчи чужой травы…

Никитка открывает глаза – сон ушёл водой в землю. Лучина почти дотлела, и тусклый, неровный свет вот-вот сдастся наступающим из углов теням.

– Мама, – шепчет Никитка, – а пошто нельзя на старую кузню ходить?

Матушка вздыхает, а из дальнего угла слышится возня и насмешливая ругань старшего брата:

– Вот же глупый пенёк. Там Чёрный кузнец тебя схватит и утащит в печь!

– Иван, а ну! – строго шепчет мать в темноту и, вновь повернувшись к Никитке, устало улыбается: – Уж сколько раз тебе говорено, касатик…

– Ну, ещё расскажи, мамушка, – одними губами, чтоб не прослыхал брат, просит Никитка.

Лучина тихо потрескивает, и на матушкином лице лежат неверные тени: вместо добрых незабудочных глаз – тёмные провалы, а на всегда румяных щеках – глубокие скорбные впадины. Никитка крепко-крепко зажмуривается и слушает историю, которую знает наизусть каждый ребёнок на селе: давнюю историю про деревенского кузнеца, заживо сгоревшего в печи старой кузни…

***

Много раз матушка наказывала Никитке не ходить к лесу, не забредать в старую кузню, да только тянет туда мальчонку, что твоего мотылька на огонь…

Быстро бежит времечко: вот уж и осень отплакала, и зима отвьюжила, и весна отгуляла-отплясала – наступило лето красное. Носится по округе озорной ветерок: шелестит листвой в берёзовой роще, шумит высокими травами, приносит с дальних полей песни косарей и зазывный рожок пастуха, трели зябликов, свивших гнездо в кустах калины, крики уток со двора. А в кузне тихо – ни звука, будто кто зажал Никитке ладонями уши. Но ведь никого тут нет?..

Дощатая дверь откинута – повисла на одинокой ржавой петле. Порог скрипучий, ненадёжный. Окошки повыбиты. Земляной пол покрыт толстым слоем сажи и пружинит под ногами, точно болотная кочка. Тревожный запах гари висит в недвижном воздухе.

Никитка добрался уж до самой середины кузни, где по сию пору стоит на кряжистом дубовом пне наковальня – и как только цыгане не утащили?

А вон и печь: смотрит из дальнего угла, разинув огромную чёрную пасть. Обугленный кирпич вокруг печного зева раскрошился от времени.

Никитка набирает полную грудь воздуху и идёт прямо к печи: шаг, второй, третий. И кажется ему, что то не он идёт, а печь сама вырастает над ним – огромная, чёрная, бездонная! Сердце стучит быстро-быстро – так бьётся в ладонях пойманный птенчик.

– Вот ты где, пенёк! – раздаётся сзади.

Никитка от неожиданности тоненько вскрикивает и зажимает чумазый рот ладошками.

У наковальни стоит Иван, старший брат. Высокий, кудрявый, синеглазый, а на гуслях играть мастак – такого поищи. И до чего смелый! Не забоялся через большой костёр на Ивана Купалу прыгнуть, не струсил идти с мужиками на медведя, вызвался стеречь по ночам сельский табун от цыган, а в прошлом годе, на исходе месяца листопада, всю Велесову ночь провёл один в поле под смётанными на зиму стогами – так просто, забавы ради…

«И не страшно тебе, Ванюша?» – вились вокруг Ивана девчата. «А чего бояться? У меня вона – оберег», – смеялся Иван и вытаскивал из-под рубахи медальон на шнурке. Следок медвежьей лапы с зазубринкой – то дед Евстигней Ивану перед самой смертью передал и наказал носить, не снимая.

А вот Никитка боится. Страсть как боится всего на свете: и темноты, и медведей с волками, и домового, и кикиморы, и лешего, и даже вот этой самой заброшенной кузни у леса…

– Вот скажу мамке, куда ты повадился, – надерёт она тебе зад крапивой! – ругается брат.

– Не скажи мамушке, Ванюша, не скажи! – просит Никитка, и на глаза наплывают горячие, щипучие слёзы.

– У, нюня! – Иван топает босой ногой, поднимая с пола облачко сажи. – А ну брысь отседа, заячий хвост!

Никитка вжимает голову в плечи и быстро оглядывается на печь. Он ведь почти дошёл, никогда так близко не подходил раньше. А печь усмехается своим страшным, беззубым старушечьим ртом: трус ты, Никитка, заячий хвост!

– Нет, нет! – кричит Никитка и со всех ног бежит к печи. Подбежав, плюхается животом на чёрный шесток и заглядывает в устье: – Я тебя не боюсь, Чёрный кузнец!

Темнота в глубине печи вдруг дёргается, вспыхивает двумя угольками и лезет вперёд. Длинные обугленные пальцы вцепляются в Никиткины плечи, тянут в печное устье.

– А ну пусти! – кричит Иван. Он уж рядом, хватает Никитку сперва за рубашонку, потом за тощие щиколотки.

Но Чёрный кузнец сильнее – одной рукой он затаскивает Никитку в печь, а другой отшвыривает Ивана к самому порогу кузни.

***

Оказавшись по ту сторону печи, Никитка оглядывается. Вроде кузня как кузня, да только другая. За пустыми оконными рамами темно, но то не ночной бархат с его блескучими звёздами, а плотная, непроглядная и топкая, точно болото, тьма. В самой кузне меж тем светло, но нигде не видать ни лучин, ни огня.

– Не бойся меня, Никита, я тебя не обижу, – доносится из печи сиплый шёпот Чёрного кузнеца.

Никиткино сердечко замирает, сжимается в узелок, но виду он не подаёт и говорит громко:

– Я и… и не боюсь… А ну! Ну-ка, отпусти меня домой!

– Отпущу, только ты сперва услужи мне: принеси дров да положи в устье.

– Не обманешь? – сомневается Никитка.

– Честное слово! – уверяет кузнец, сверкая из печного устья глазами-угольями.

Оглядывается Никитка и видит: дрова возле выхода лежат. Подходит ближе, протягивает руку, а из-под дров как выскочит мышка!

– Не слушай, Никитка, Чёрного кузнеца, – пищит мышка, – он тебя обмануть хочет!

– Зачем обмануть? – удивляется Никитка.

– Кузнец при жизни был колдуном. К старости напала на него страшная хворь, а смерть всё не приходила его прибрать, пока не передаст кузнец кому другому своих колдовских сил. Так хворь его скрутила, что взял он однажды да и сжёг себя в печи. Только душа-то нечистая так и осталась на земле маяться. Подашь ему дров, он огонь в печи разведёт, сам освободится, а тебя на своё место посадит на веки вечные!

– А как же мне, – обмирает Никитка, – домой-то попасть?

– Не бойся, Никитка, помогу тебе, – отвечает мышка. – Растёт у самого порога кузни крапива жгучая – ты нарви её, подложи вместе с дровами в печное устье, а сам отойди и жди, что будет.

Подползает Никитка к порогу, выглядывает на улицу, а там ничего не видать, только тьма ворочается. И какие в этой тьме страсти водятся – одному только Богу известно! Испугался Никитка пуще прежнего, да делать нечего: зажмурился крепко, сунул руку во тьму и давай крапиву нащупывать. В тот же миг набросилась на Никитку тьма, стала его руку жечь, кусать, царапать – точно зверь лесной! Брызнули у Никитки слёзы из глаз, но руки он не убрал, нашёл-таки пучок жгучей крапивы, сорвал.

А Чёрный кузнец уж кричит из печи:

– Где мои дрова?

– Несу, несу! – отвечает Никитка.

Подложил он между берёзовых поленьев пучок крапивы, отнёс к печи, забросил в устье, а сам отошёл и смотрит.

Вспыхнули в печи глаза-угольки, посыпались искры, занялись дрова, повалил дым.

– Ты что наделал, окаянный? – заревел вдруг Чёрный кузнец и как выскочит из печи! Сам длинный, тонкий и обугленный, точно остов сгоревшей избы, только зубы белые сверкают да пылают вместо глаз угли. А колени – батюшки-светы! – назад выгнуты.

Клацает кузнец зубами, тянет к Никитке корявые руки, вот-вот схватит!

Тут, откуда ни возьмись, выползает Никитке под ноги уж – несёт на хвосте махонькие гусельки.

– Не бойся, Никитка, – шипит уж, – играй на гуслях, веди кузнеца к наковальне!

Схватил Никитка гусли и стал играть. Волшебные, видать, оказались гусли: заворчал Чёрный кузнец, заклацал зубами пуще прежнего, а ноги его не слушаются – пляшут да за Никиткой к наковальне идут.

Подвёл Никитка кузнеца к наковальне, глядь – вылетает из-под крыши дрозд, несёт в клюве круглый медальон на верёвочке. Подлетел к Никитке, накинул на шею медальон и говорит:

– Не бойся, Никитка! Играй себе дальше, а как только голова кузнеца окажется на наковальне, хватай молот и бей по глазам что есть мочи! А после сразу в печь полезай, ползи на ту сторону и беги домой без оглядки!

Сказал так дрозд и давай вокруг кузнеца летать да глаза-уголья клевать! Замахал кузнец руками – хочет дрозда поймать, да где уж ему изловчиться, когда гусли плясать заставляют!

Закачался кузнец, упал на наковальню. Тут Никитка сунул гусли за пазуху, схватил молот и ударил кузнеца по глазам. Вспыхнули уголья, разлетелись искрами и погасли.

Бросил Никитка молот и побежал к печи, как дрозд наказывал. Прыгнул в устье, оглянулся и видит: кузнец уж поднялся с наковальни, нащупал свой молот.

– Беги, Никитка, скорее домой! – кричит дрозд.

Услыхал кузнец дрозда, запустил в него молотом – и сгинул дрозд, на пёстрые перья рассыпался.

Заревел кузнец, заскрежетал зубами, прислушался-принюхался и бросился к печи: сейчас догонит, сейчас схватит Никитку!

Скорее пополз Никитка через печь, выбрался с той стороны, побежал без оглядки домой. А на дворе уж ночь-полночь усыпала синее небо звёздами, повесила месяц на гвоздик, раздышалась горькими травами, распелась сверчками да лягухами…

Прибежал Никитка домой, забился в угол под лавку. Сердечко стучит, заходится: не придёт ли за ним Чёрный кузнец? Прислушивается: тихо в избе, матушка с батюшкой спят, на оконце лучина дотлевает.

Вспомнил Никитка про медальон, который дрозд ему дал, глядь – а это оберег, следок медвежьей лапы. Точно такой, как у брата Ивана, с зазубринкой…

Покатились из глаз Никитки слёзы горючие: понял он, кто мышкой, ужом и дроздом оборачивался, кто его от Чёрного кузнеца спас – и сгинул в старой кузне, на той стороне печи…

Скрипит дверь и видит Никитка: входит в избу, прихрамывая, кто-то высокий, чёрный с ног до головы.

Выскакивает Никитка из-под лавки, хватает кочергу и как вскричит:

– Ух я тебе, Чёрный кузнец, за Ванюшку намну бока!

Заливается незваный гость смехом молодецким, берёт с окна лучину, подносит к лицу: кудри льняные в саже, глаз подбит, рубаха изодрана…

Бросает Никитка кочергу на пол, подбегает к брату, обнимает крепко.

– А ну-ка, пенёк, кончай реветь, – смеётся Иван. – Будешь таперича знать, как по дурным местам шастать!

Всхлипывает Никитка, утирает грязным кулаком слёзы и достаёт из-за пазухи махонькие гусельки, протягивает брату.

– А вот это дело, что гусли мои выручил, – радуется Иван и подхватывает Никитку на руки. – Вот это, брат, – дело!

Анастасия Перкова

Полынь да крапива

Поговаривают в народе, что на месте, где людское жильё стояло, непременно крапива вырастет, да густо, буйно.

Давным-давно люди жили в ладу с крапивой. Отдавала она им себя на мягкие рубахи да нарядные сарафаны. Но предал человек, как водится. Ткут теперь бабы лён, а крапиву недобрым словом поминают. А та в ответ жалит руки до волдырей, но забыть людей не может, вот и льнёт к жилью, тянет листья: «Взгляни на меня, человек!» Как уйдут люди с места, так обнимет крапива всё, что осталось после них. Но то обычные люди. После иных совсем другая трава растёт…

Стоял в былые времена в Холмогорье дом. Ничем не приметный, от других не отличный. Да только всем на селе было известно, что хозяйка его с нечистой силой знается. Место это и поныне там, да так полынью заросло, что будешь мимо проходить – покроются губы горечью. Полынь от порчи наивернейшее средство, про то вам всякий скажет.

*

Не сыскать в Холмогорье девушки краше, чем вдовья дочка Рада. Глаза – весенняя зелень в первый солнечный день, волосы – спелая пшеница в конце урожайного лета, губы – алый зимний закат. Сама станом как берёзка, а силы в руках!.. И воды натаскать, и дров нарубить, и ворота починить.

В большой Радиной семье достатка не было. Кроме неё подрастало у матери ещё четверо младших: двое мальчишек да две девчоночки. Каждый день мать до рассвета уходила к озеру – рыбачить на оставшейся от мужа лодчонке. А Рада хлопотала в огороде, присматривала за домашней птицей, убирала дом, готовила обед. Меньшие помогали, конечно, как могли. Да много ли проку от озорников? Одни игры на уме.

Как отец умер, мать сразу Раде и сказала: «Замуж не отдам тебя. Куда я с малыми одна?» Смирилась девушка, ни слова поперёк не молвила. А сватались к ней часто, не глядя на то, что приданого нет. Опускала Рада глаза и качала головой: нет, мол, не люб ты мне. А про их с матерью уговор никто и не ведал.

Ночами, распустив косу, сидела Рада у окна, подперев щёку ладошкой, и думала об одном: как отказать, если посватается кузнец Яромир? Да нет, не посватается – с чего бы ему?

Когда Рада проходила мимо кузни, Яромир всегда ей улыбался. Бывал он тогда словно яркое солнышко, в чьих лучах отогревалось девичье сердце. Ни одного слова не сказали они друг другу, лишь смотрели издали. Да на что она ему, в самом-то деле?

*

Ранним летним утром, когда Рада заводила тесто на пироги, прибежали подружки в слезах и затараторили наперебой:

– Ой, Радка, что делается-то!

– Уходят они, как есть уходят!

– Уже собрались на краю села. Бежим, не успеем!

Дошла до Холмогорья весть, что княжеское войско терпит поражение в долгих боях за родную землю. И порешили послать князю на подмогу молодых и здоровых парней и мужиков. Несколько дней вся деревня не спала в суете и сборах.

– Не пойду я, милые, тесто пропадёт. – Не хотелось Раде глядеть, как станут плакать матери и невесты.

– Яромир, – вымолвила одна из подружек.

Рассыпалась мука по столу. Упали девичьи руки, будто вся жизнь и былая сила их покинули. Да кто же единственного на селе кузнеца в княжеское войско отдаёт?

– Догоню, девчата. Бегите, – только и сказала Рада.

*

Яромира она заметила сразу. Он стоял поодаль, разглядывая лезвие меча – добротно ли наточено. Провожать его некому: пришлый был кузнец, родом издалека. Словно почуяв Радин взгляд, поднял Яромир голову, губы тронула привычная светлая улыбка.

– Я… можно, я… – Рада не могла отдышаться от быстрого бега и волнения. – Можно тебя обнять на прощанье?

Не ответив, сделал кузнец шаг вперёд, раскрыл объятья, и Рада нырнула в них, не думая о том, поглядит ли кто с укором. Прижал он её крепко, но бережно, чтобы не оцарапать о жёсткую, остро пахнущую железом кольчугу. Сила и нежность переплелись в этом нежданном прощании.

– Я буду тебя ждать, – сказала Рада, отстраняясь.

Она вложила в руку Яромира тряпицу и убежала прочь. Медленно развернул кузнец подарок. Внутри нашёл длинный локон пшеничных волос, заплетённый в косицу. Улыбнулся Яромир и спрятал памятку в дорожный мешок.

Да только поздно было. Хрипло каркнув, взлетел с ветвей осины чёрный ворон. Сверкнули завистью и злобой угольки глаз, поймали и проглотили солнечный луч блестящие перья – и засмеялась в своём доме деревенская ведьма. Всякий ведь знает, чьими глазами вороны на мир глядят.

*

Яромир проснулся среди ночи, словно кто его ледяной водой окатил. Враг ли близко? А то зверь лесной? Нет, тихо кругом, только храпят уставшие товарищи да поёт ночная птица.

А впереди что? Мелькнуло белым и пропало. Вот снова показалось из-за деревьев и исчезло. Потянулся Яромир за копьём, но не успел даже древка коснуться, как разглядел: девица это.

«Мавка, не иначе. Откуда ночью девушке в лесу взяться?» – подумал кузнец, снова лёг в траву и принялся разглядывать звёзды на небе. Нельзя за мавкой идти, дорога эта без возврата, но как же тянет, как же влечёт любопытство!

– Яромир, – позвал знакомый голос.

– Рада? – не поверил кузнец ушам своим.

Тихо стало в лесу, пропала девушка.

– Рада!

Поднялся кузнец на ноги и бросился, себя не помня, в чащу, туда, где видел ночной морок. Он бежал, задевая широкими плечами стволы деревьев, – так кружилась голова. Но никого больше не увидел и ничьего голоса не услышал. Утирая пот со лба и шумно дыша, вернулся Яромир, а на его дорожном мешке сидит ворон, роется в нём мощным клювом, загребает когтистыми лапами.

– А ну, кыш! – зашипел Яромир, резко взмахнув рукой. – Ничего съедобного там нет. Я бы сам не отказался от еды. Кыш, кому говорю, нечистое отродье!

Ворон пронзительно каркнул, будто засмеялся с издёвкой над кузнецом, взмыл в воздух и был таков. Только заметил Яромир, что в клюве крепко держал он Радину тряпицу.

*

Без малого два года прошло, когда распустил князь по домам поредевшую дружину. С победой возвращались воины, да тяжела была их ноша: слишком многие ушли в сырую землю. Шёл домой и Яромир вместе с дюжиной холмогорцев.

В последней деревне перед Холмогорьем пустила их на ночлег женщина. Легли кто в сенях, кто во дворе. Яромир в пустой конюшне устроился.

– Лошадку вот пришлось продать, – улыбнулась хозяйка, зайдя перед сном проверить гостя. – Муж вернётся, что скажу ему? Даже гостей накормить нечем.

– Не волнуйся о нас, – махнул рукой Яромир. – Завтра мы уже будем дома, там и поедим. В Холмогорье идём.

– В Холмогорье? – Между бровей хозяйки появилась морщинка. – Сказывают, дурное там творится.

– Это какое же дурное?

– Погоди, сейчас приду.

Хозяйка вернулась быстро.

– Держи вот, спрячь на себе.

Она сунула в руки Яромиру сухой, горько пахнущий пучок травы.

– Это что, полынь? – удивился он.

– Полынь, полынь. Ведьма у вас на селе живёт, разве не знаешь?

– Так в каждом селе своя ведьма, нет? – засмеялся кузнец. – Какая баба на других не похожа, та и ведьма.

– Эх ты! Бери, говорю. И всегда на себе носи. Защитой будет.

Яромир перестал смеяться и спрятал полынь за пазуху: невежливо обижать добрую хозяйку отказом.

– А ты часом сама не ведьма? – подмигнул кузнец.

– Да ну тебя. – Хозяйка прыснула в рукав. – Это вот ещё возьми.

Она медлила, словно не была уверена, что хочет сделать такой подарок. На мозолистой ладошке натруженной руки лежала монета. Последний вечерний свет пробивался через щели в кровле, заставляя металл сиять и поблёскивать.

– Чего ты? – опешил Яромир. – Золото ведь.

– Пустяки, безделушка это, – отмахнулась женщина, пытаясь скрыть волнение.

– Как есть золото. С кузнецом споришь, хозяйка.

Она вложила монетку Яромиру в руку. Пальцы её дрожали и были холодны, как вода в проруби.

– Бабка моя оставила. Монетка непростая, помогать умеет, коли сомневаешься в чём. Бери, говорю. Чую, тебе нужнее.

– Спасибо, – только и смог вымолвить Яромир. – Гляжу, не только в Холмогорье дивные дела творятся.

– Дурные, – поправила его хозяйка. – Дурные там дела.

*

До Холмогорья добрались уже к полудню. Высыпали на улицу бабы да ребятишки, ревели в голос. Обнимали возвратившихся, горевали о павших. Яромир, не заходя в кузницу, бросился к Радиному дому: «Что скажу я ей? Ждала меня или нет?»

Вдова сидела на крыльце и стирала тряпки в старом корыте. Яромир поклонился до земли.

– Дома ли Рада? Здорова? Повидать её хочу.

– Ушла Рада. – Руки вдовы прекратили работу. – В услужении у ведьмы она теперь.

– Как в услужении?

– А вот так. Сама не своя стала однажды. Пойду, говорит, ведьме служить. Та, правда, и нас не обидела – корову дала.

Забыв про голод и усталость, кинулся Яромир по улице и бежал до самого ведьминого дома. Ворота были заперты, но он стучал и стучал до тех пор, пока до крови кожу не ссадил. Вдруг заскрипел засов в петлях, и вышла к нему Рада.

– Рада-радость моя, – горячо прошептал Яромир и шагнул навстречу.

Подняла на него девица глаза – острые льдинки в них. Не такие были у его Рады: весенняя зелень в майский день, а не талая полынья. Голубые, холодные очи не узнавали Яромира.

– Кто ты и что нужно? Я передам хозяйке.

– Ошибся… ошибся двором. – Яромир попятился. – Прости, красавица.

Он со всех ног бросился прочь, кожей чувствуя, как скребётся и колет грудь полынь за пазухой.

*

Работа не ладилась. «Стены, что ль, подлатать?» – подумал Яромир. Изрядно покосилась кузница за эти годы. Спасибо, хоть инструмент не растащили. Мимо шла девица – её лицо показалось Яромиру знакомым. Никак одна из Радиных подруг!

– Эй! – окликнул он запросто, не вспомнив имени.

Остановилась девушка, взглянула на кузнеца.

– Чего тебе? – спросила та неласково.

– Рада где?

– У ведьмы в доме, знамо дело.

– Не она это, – уверенно сказал Яромир.

– Она. Испорчена или проклята – не знаю. Но она.

Девица замолчала, прижав к груди руки и глядя в землю. Подошёл к ней Яромир и тронул за плечо.

– Не здешний я и не пойму, почему вы ведьму терпите.

– А не делает она ничего дурного деревне. Прогнать – вот тогда худо придётся. А так всякий к ней хоть раз да ходил.

– Зачем же?

– Кто за лечебным снадобьем, а кто и… приворожить любимого или порчу навести, – смутилась девица.

– Что же? Не отказывает никому?

– По-разному. Пусти меня, кузнец, пойду. А ты… потерял ты Раду.

«По-разному, значит», – думал Яромир, глядя ей вослед. Пора было ещё раз в ведьмин дом наведаться. Помощи испросить.

*

Снова открыла ворота Рада.

– Опять ты? Так чего хочешь?

– Дело к твоей хозяйке.

– Неужто помощь требуется? И какая же? – сощурилась Рада.

– Известно, какая. Сердечные дела.

Она разом расслабилась, даже улыбнулась:

– И только? Ну, входи тогда.

Провела его Рада через двор, да на высокое крыльцо, да просторными сенями в светлую кухню с белёной печкой.

– Здесь сиди, – сказала и скрылась в дверях горницы.

Через сколько-то времени вышла ведьма к кузнецу. Высокая, прямая, возрастом в матери ему подходящая. Вид нездешний, не деревенский. У Яромира волоски дыбом на теле встали да защекотала за пазухой полынь.

– Ишь ты, пришёл, а сам боится, – хмыкнула ведьма. – Ещё и с защитой явился.

– Боязно, твоя правда, – кивнул кузнец. – Да дело у меня к тебе.

– Рада сказала, сердечное. Присушить, что ли, кого хочешь?

– Это уж как получится. Помощницу твою отдай мне.

Открыто глядел Яромир в ведьмины глаза, хоть и боялся. Расползлась по её лицу довольная улыбка.

– По нраву ты мне, кузнец, – сказала, – отдам за тебя Раду.

– Только такой, какая меня в дорогу провожала, – с вызовом ответил Яромир.

Захохотала ведьма, и ей откликнулся с шестка в углу чёрный ворон, которого кузнец сперва и не приметил.

– Позови её, – уверенно сказал Яромир, а у самого душа трепетала, едва не вылетала из тела. – Позови, хочу увидеть Раду подле тебя.

– Я отдам девушку, – повторила ведьма. – А ты мне взамен – сокровище, что получил недавно.

– Нет её здесь, да? Не она мне дверь открыла? Чары это колдовские?

Яромир сжал ткань рубахи вместе с пучком полыни. Монету, которую пожелала ведьма, он оставил в кузнице.

– Врёшь ты и обманешь снова, – сквозь зубы процедил кузнец. – Нет Рады в твоём доме.

– Пустой спор. – Ведьма пожала плечами, взяла кочергу и принялась ворочать ею в топке. – Уходи, коли так.

– Испытай меня! – выпалил Яромир и сам похолодел.

Замерла кочерга в ведьминых руках.

– Что?

– Испытай меня, – повторил кузнец.

Слышал он про то ещё в детстве, мать рассказывала: отказать человеку в испытании ни одна ведьма не может. Не пройдёт тот его – головы не сносить. А пройдёт – ведьма должна сделать всё, что ни попросит.

– Уверен? – не оборачиваясь, переспросила ведьма.

– Уверен.

– Хорошо же. Жив останешься – получишь Раду такой, какой ты знал её. А нет – душу навеки отдашь вместе с заклятым золотом.

Она медленно подошла к столу, взяла с него обычный кухонный нож и резанула свою ладонь.

– Клянусь, – сказала.

Кровь потекла тонкой струйкой, собираясь в лужицу. Ведьма передала нож кузнецу, и тот приметил на запястье браслет из похищенных Радиных волос.

– И я клянусь, – ответил Яромир, взрезая себе руку.

Кровь их смешалась на столешнице и с шипением взлетела к потолку струйкой дыма. В этот миг изменилось ведьмино лицо, и встала перед ним Рада.

*

«В ночь красной луны», – только и сказала ему ведьма на прощание Радиным нежным голоском. А когда эта ночь и что делать ему? С чего начать? Ворочался кузнец на полатях, не спалось никак. Зажёг лучину да отыскал в дорожном мешке монету, что добрая женщина ему дала.

Вот простофиля, почему не узнал, как ответ у вещицы добыть? Спросил наугад:

– Жива ли Рада моя?

Потеплела монетка в ладони. Встрепенулся кузнец, последний сон покинул его.

– Здесь она, в Холмогорье?

Холоднее льда стала монета. От неожиданности затряс рукой Яромир и выронил её. Так вот оно что! Подобрал монету с пола, снова спросил:

– Где же мне искать её и как ведьмино испытание живым пройти?

Осталась вещица прежней. Не знала она, стало быть, ответов, кроме да и нет.

– Что ж, и на том спасибо. Пригодишься ты мне ещё, – сказал Яромир и на этот раз с лёгким сердцем улёгся спать.

А через три ночи налилась луна свежей кровью и повисла так близко к земле, что вот-вот, казалось, опрокинется на деревню. Запирали хозяева дворы на засовы, бормоча обережные заклинания, молчала скотина в стайках. Даже суетливые куры притихли, даже вездесущий ветер в траву залёг. Никто не видел, как покинул в ту ночь Холмогорье Яромир-кузнец.

*

Стоял Яромир на окраине леса за Холмогорьем и не узнавал места. Вытянулись деревья в высоту, раздались в ширину, простирали узловатые пальцы к кузнецу. Сюда привёл его ведьмин ворон, который сидел теперь на нижней ветке ближнего дерева и смотрел с прищуром. Яромир мог поклясться, что птица ухмыляется зло.

Отвернувшись от ворона, достал кузнец монету.

– Здесь ли Рада? В лесу? – прошептал.

Едва начала теплеть монетка, как налетел ветер откуда ни возьмись. Застонав протяжно, качнулись деревья, согнулись до земли, хлестнули чёрными плетьми веток. Одна ожгла лицо Яромира, рассекая кожу, другая ударила по руке, выбив чудесный талисман. Сверкнула монетка на прощание, утонув в густых папоротниках. Тут же стих ветер. Сколько ни ползал кузнец на коленях по земле, не нашёл ничего.

Наугад бросился Яромир в чащу. Сперва папоротники стегали по ногам на бегу, хватали за лодыжки, потом сплошь осклизлый мох пошёл. Потянуло болотным духом, хотя болот отродясь в этих краях не было. То тут, то там светились синим и зелёным диковинные грибы на тонких ножках. Красная луна величиной с полнеба плыла следом, перекатываясь по верхушкам деревьев.

Выскочил из-под ноги неверный камешек, упал кузнец, и завертелось всё в голове.

– Путь к Раде через лес найди – вот твоё испытание, – зазвучал голос ведьмы, и разлилась в глазах кузнеца чернота.

*

Рос возле дома куст жимолости. Ягод мать есть не велела: из них она сделала бы отвар для отца, чтобы того отпустила боль. Но ослушался Яромир и сорвал ягоды. А было-то их – сколько пальцев у него на руках и ногах. И не сладкие совсем.

Вот смотрит он на испачканную в ягодах ручонку и раздумывает, накажут ли.

– Мать дома? – раздался тут старческий голос.

Подскочил Яромир на месте, обернулся: стоят в воротах две женщины-странницы, молодая и старая. Грязные, в лохмотьях, в перьях и бусах. Расплакался Яромир, заревел так, что весь воздух из груди вышел.

На крик выбежала из сеней мать, подхватила сынишку и гневно уставилась на пришлых.

– Чего вам? Ступайте со двора, оборванки!

– Погадать тебе, хозяйка? – спросила молодая.

– Или порчу можем снять, – вторила старуха. – Робёночек-то вона, спорченный у тебя. Ишь, как заливается.

– Не был спорченный, пока вас не увидал! А ну, пошли, а то ухват сейчас возьму!

Мать замахнулась кулаком, едва не выронив Яромира.

– У, ведьмы!

*

– … Ведьма, – повторил Яромир за матерью и очнулся.

Сел на мху, потирая лицо. Что же делать? Куда идти? А Рада? Каково ей одной в лесу?

– Рада! Сердечко ты моё золотое, ненаглядная моя краса, где ты?

Никто не ответил, ничего не случилось. Встал Яромир, ощупывая себя: целы ли кости. Кости-то целы, да пучок полыни где-то выронил. Не осталось теперь ничего от подарка доброй женщины.

– Матушка! – позвал Яромир громко. – Ты руками лечила и все травы ведала. Приди ко мне, помоги!

Разнеслось эхо по незнакомому, враждебному лесу. И тут приметил кузнец крапивные заросли, и так тепло на душе стало: простая деревенская трава среди мхов да ядовитых грибов. Пригляделся – будто тропкой вьётся крапива. Пошёл по ней. Качнулись колючие стебли, приветливо шевельнулись листочки, засветилась земля под крапивой.

Так и шёл Яромир, глядя только под ноги, а по сторонам от него мелькали тени, слышались шепотки и вздохи, скрипело что-то, будто мертвец расправлял застывшие конечности. Болотный запах сменился гнилым зловонием.

Оборвалась крапивная тропка, погас путеводный свет. Стоит перед Яромиром тонкая белая берёзка посреди старых кривых деревьев, тянет ветви к нему. Дотронулся Яромир – кора у неё тёплая и подрагивает, будто живая.

– Вот моя Рада, – сказал кузнец, и все звуки вокруг стихли.

– Второе испытание. Освободи её, – велел ведьмин голос.

– Обманула, проклятая! Уговор был на одно испытание! Ну, смотри же, вернусь, головы тебе не сносить!

Не ответила ведьма. Увидел Яромир под ногами непонятно откуда взявшийся топор. Поднял его, словно за руку кто тянул, и замахнулся уже дерево рубить, но остановился.

– Освободи, сруби берёзу, – то уже Радин милый голос просит.

– Нет! – крикнул Яромир. – Ударю – и твоя кровь брызнет!

Отбросил он топор и обнял тонкий ствол, словно хотел свои силы передать деревцу. Вдруг вспыхнула берёза жарким пламенем. Закричал Яромир, но не отпустил. Трещала и плавилась кожа, занялась одежда, тяжёлый запах горелой плоти наполнил лес. Не в силах больше стоять на ногах, сполз кузнец на землю, не разжимая объятий.

– Не спасу, так хоть умру подле тебя…

Стал рыжий огонь красным, затем ослепил белизной, стёк по стволу берёзы и просочился в землю. Смотрит Яромир – что за диво? Ни ожога на нём, и одежда цела, только память о недавней боли выворачивает суставы и заставляет сердце трепыхаться. А в объятьях у него – Рада без чувств.

– Последнее испытание – домой вернуться до первого луча. Обоим, – сказал ведьмин голос.

Вздрогнула Рада и открыла зелёные очи.

– Яромир, – улыбнулась. – Ты пришёл за мной! Как долго я спала и какие страшные сны видела!

– Прости меня, не уберёг твой подарок. Живёт теперь ведьма на селе с твоим лицом.

Легко вскочила Рада на ноги, будто и не стояла только что берёзкой.

– Так пойдём и расскажем, что она натворила. Пусть народ решает.

– Найдём ли дорогу? – спросил Яромир, поднимаясь следом. – Лес будто и не наш вовсе.

– А это смотря какими глазами глядеть.

Взяла Рада Яромира за обе руки и, привстав на цыпочки, коснулась его губ робким поцелуем. Взвихрился вокруг них чистый свет с прожилками золотых нитей, закрутился коконом, а после прорвался и затопил лес сиянием.

– Что же это? – ахнул Яромир, не веря глазам и от удивления позабыв ответить на поцелуй. – Что за колдовство?

– Истинная любовь – самые сильные чары, – ответила Рада. – Смотри.

Встал перед ними обычный лес, серый, предрассветный. Истошно каркнул вдали ворон, и оборвался его хриплый крик. Взявшись за руки, побежали Рада и Яромир в сторону деревни наперегонки с первым лучом.

– Не успеем, Рада, вон уже зарево над деревней!

– Нет, не рассвет это!

Они бежали и бежали – откуда только силы брались? Едва ступили ноги на разбитую телегами дорогу на окраине Холмогорья, как из двора во двор перекатилась по деревне петушиная песня да прошёлся меж домами солнечный ветер. А вот и первый луч показался.

Шум и крики стояли в деревне. Суетились люди, носили коромыслами вёдра, на бегу расплёскивая воду. Ещё не добравшись до места, знали Рада и Яромир: то полыхает ведьмин дом.

Рвалось пламя из дверей и окон, плясало по двору и билось в ворота, словно пытаясь выйти наружу, взвивалось в небо из печной трубы и стекало по скатам крыши. Гудел огонь, хрустел избяными брёвнами.

Сдались деревенские, отступили и молча глядели, как догорает дом. Позади всех стояли Рада и Яромир.

– Что ж ведьма? – спросил кузнец, тронув за плечо знакомого мужика.

Тот вздрогнул.

– Да кто её знает. Никто не видал, чтоб выбегала. Может, потом найдём.

Выгорел дом вместе со двором дотла, одни горы пепла остались. А случилось то взаправду или люди сочинили – никто теперь не скажет. Что было, то прошло да полынью поросло.

Ольга Дехнель

Сказки о тех, кто ушёл (и тех, кто нашёлся)

1

Однажды старшая ведьма говорит мне: в поисках пропавших слов иди к берёзам. Или туда, где много красивых женщин.

Мне и грустно, и смешно. Нет ничего красивее женщин, вот только место я уже знаю. Дорогу к нему помню хорошо. И никогда не пойму одного: почему в лагере «Берёзки» совсем нет берёз.

Поворот на него мне знаком до усталой пелены перед глазами, по осени он будто залит яичным желтком – такое всё яркое. Когда я выпрыгну из автобуса, кто-то ещё успеет бросить мне в спину: «А вы к кому?» Я отвечу со смешком: «Навестить друга».

Друг снится мне ненавязчиво, раз в полгода, не чаще: просит привезти фиолетовую толстовку, погадать, смотрит знающими глазами, а иногда плачет, как ребёнок, – ребёнок и есть. Ещё один мальчик, который никогда не повзрослеет, такие живут не только в сказках.

Его видно уже с дороги, с остановки, но я, вопреки всему, замедляю шаг. Ветрено. И действительно, мне встречается много красивых женщин, мужчин и даже детей. Все смотрят будто сквозь меня: я далека от них, как от нас далёк Марс.

Я ставлю перед ним стакан с кофе и открываю свой – осень, она только для кофе и друзей. Он мне улыбается с чёрного, и я скалюсь в ответ: «Ты меня прости, но фото отстой». Я говорю это каждый раз, и каждый раз он беззвучно смеётся.

Мы с ним застыли на пороге сказки, и, может быть, он теперь мой Вергилий, а я его Данте. Мы отправляемся в путешествие. Случайный лист бросается мне в лицо, а его волос не касается вовсе, когда я спешно и сбивчиво рассказываю о новостях: «У нас тут другой мир, а тебе в твоём всегда девятнадцать».

Мой язык любви – съеденный лимон из вашего чая, вовремя захваченный кофе, упоминание о вас в моём тексте.

Мой язык любви – моя память. Я помню о вас всегда, ваши истории продолжаются и повторяются со мной. И мне чуть легче оттого, что цветы в вазе у друга свежие.

Мы говорим долго, я всё больше болтаю, он всё чутче молчит. На пороге сказки пасмурно, возможно беспощадное листопадение.

Это мне кажется всегда особо смешным: чтобы попасть в детский лагерь, где нет берёзок, нужно проехать кладбище. Автобус едет из мира в мир, по маршруту «жизнь – смерть – жизнь», за горизонт и границу сказки, через сухое подсолнуховое поле и жёлтый осенний коридор.

2

Кот был стар и сер, пах семнадцатым летом, духами Своего Человека и пылью.

Кот был примечателен дурным характером, старческой ворчливостью, безупречными манерами, а более всего тем, что сильно любил Человека.

Кот знал, что это лето будет для него последним, и каждый вечер пел Своему Человеку песню об одном: ты была всей моей жизнью, спасибо, что разделила со мной часть своей. Кот прижимался тёплым боком к бедру и спал, спал, спал. Ему снились белые сады, старые друзья, ему снились котята, снилось детство и тёплое место, снился мир, где ничего не болело, а лапы снова были лёгкими и могли нести как угодно далеко.

Кот собирался в дорогу долго: держало враз ставшее неподъёмным и глупым тело. Он ел, потому что его просил Человек, и дышал, кажется, тоже только поэтому. Слышал, как плачет Человек в соседней комнате, – и поднимался. А когда не смог подняться – пополз: «Человек плачет. Глупый, любимый Человек. Что с тобой опять случилось?» Коту было плохо, и когда Человек, скрючившись, ложился рядом с ним на полу в ванной, он мог только вздыхать. «Иди отдыхай, ну что ты грустишь?»

Кот ушёл быстро, был счастлив скинуть тяжёлое пыльное тело. Уйти – это заснуть. «Что ты плачешь, глупая? И я тебя люблю», – Коту думалось, что, наверное, это лучшие слова, которые можно сказать друг другу, при встрече и просто так. И даже на прощание. Я люблю тебя.

Кот уснул, не закрывая глаз, сохранив в янтарно-жёлтом отражение Своего Человека.

Котёнок пах маминым молоком, шампунем и детством. Он ещё совсем ничего не знал, даже собственное имя, но, как и все котята, видел удивительно яркие сны. Во сне он всё бежал, бежал кому-то навстречу, неловко переставляя лапы, спотыкаясь и падая. Пока не выкатился под лапы кому-то большому, укутанному серебром. Кому-то, кто казался безграничным. Вот так выглядит Старший?.. В серебряном мехе, с умным янтарным взглядом? Вот так пахнет Старший? Огромной любовью и покоем?

Старший Кот осторожно прижал брыкающийся комок лапой, словно говорил: «Обожди». И Котёнок затих. Он смотрел вопросительно, лизнул, спрашивая: «Можно?» Старший Кот лёг рядом – Котёнок запомнил этот надёжный тёплый бок, – и заговорил тихо-тихо: «Когда придёт Твой Человек, ты её непременно узнаешь. Она будет пахнуть совсем как я. И ни за что не дотронется до тебя, не помыв перед этим руки. Она очень ранимая и ищет тебя каждый день, даже если сама этого ещё не знает. Не оставляй её одну, и ты сам никогда не будешь одинок. Она любит…»

Старший Кот говорил долго-долго, шептал на ухо, мурлыкал песенку, и кому-то, кто сейчас был очень далеко, она показалась бы знакомой. Утро пробиралось в сон Котёнка, точно настойчивая муха. Со Старшим прощаться не хотелось, ведь увидеть его – огромная честь. Просыпаясь, Котёнок спросил тихо, словно боясь спугнуть остатки сна:

«А она будет любить меня?»

«Так же, как любила меня».

«А как?»

«Так, что я подарил ей всю свою жизнь и не жалею ни об одном дне. Ты узнаешь её сразу. Ничего не бойся, и когда почувствуешь, что тебя зовут, – иди».

Котёнок проснулся – Старший Кот побыл с ним ещё немного утренним серебряным туманом, а после растаял. С ним растаял и сон. Сны забывались легко, особенно когда дни были такими яркими. Забылся и Старший Кот, и его наставления. Котёнку жилось хорошо, его первое лето, жаркое и беспокойное, то и дело хватало его за хвост, заставляя вертеться юлой.

В дверь вошёл Человек. Вытирая на ходу мокрые руки, улыбаясь неуверенно. Котёнок замер. Среди множества братьев и сестёр его, небольшого и нескладного, можно было заметить не сразу. А если сидеть и ждать, когда тебя заметят, то можно прождать всю жизнь. От Человека пахло любовью, немного мамой – и тем серебряным туманом, в который ушёл кто-то надёжный.

Котёнок поднялся на лапы. Он долго смотрел. А после – побежал. Выкатился Человеку под ноги, весёлый и голенастый. И замер. «Моё. Смотрите, моё».

Рука была тёплой. Дотронулась до него бережно, прошлась по мягкой шёрстке, пощекотала живот. Котёнок запел. Песня была ему знакома, однажды он услышал её во сне.

Человек ушла – и вернулась через неделю: «Этот – мой».

Котёнок тогда не понял, а после ужасно гордился: «Смотрите, мы с Моим Человеком говорим на одном языке!»

Котёнок впервые спал на Своём Человеке, как взрослый: раскинув лапы, доверчиво зарывшись мягкой мордочкой в руку. Дома пахло любовью, совсем как от рук Человека. Много позже он узнал, что имена у них со Старшим Котом начинались на одну букву.

Глаза Котёнка перецвели в янтарный. Он встретил свою первую осень в настоящем доме, где из каждого угла смотрело если не приключение, то по крайней мере клочок серебряного тумана. Котёнок встречал их всех. И очень любил Человека.

Мара Гааг

Звери тумана

Ранним октябрьским утром из тумана выходят Звери. Тела их тонки и прозрачны, очертания едва различимы на границе ночи и дня. Шурх! – взлетает крупная птица, задевая крылом осиновую ветку. Листья сыплются вниз, хрустят под невидимыми лапами и копытами.

Звери тычутся мокрыми носами в случайных прохожих. Те ёжатся, вздрагивают – ух, какая влажность, до чего густой туман!

Девочку в рыжем свитере ведёт за руку женщина. Она хмурится, тянет дочь через туман за собой. Проходит сквозь мохнатого мамонта, что качает бивнями в воздухе, нанизывая кольца солнечных бликов. Шерсть мамонта впитывает свет, переливается оттенками сепии. Олень испуганно прыгает в сторону – вместо рогов у него красный коралл и вьются вокруг золотые рыбки. Полосатые ужи ныряют в древесную кору, как в воду, а под деревом зевает во все острозубые пасти трёхголовый кот. Звери тумана странные, красивые и, возможно, опасные. Девочка смотрит во все глаза. Она не знает, но чувствует: это древнее волшебство, октябрьская магия, что дарит вдохновение художникам и писателям, поэтам и музыкантам. Всем, кто умеет смотреть сквозь границы миров.

Осеннее солнце всё ярче, день ближе. Дымка тает, а вместе с ней и призрачные Звери. Девочка решается. Тайком вдыхает туман, пьёт из воздуха через невидимую соломинку, как молочный коктейль. Октябрь сразу ставит на ней метку: золотит веснушки на носу, добавляет рыжих искр в глаза и волосы.

– А мамонты бывают жёлтыми? – спрашивает она у матери. – А рыбы могут плавать по воздуху?

– Идём скорее! – одёргивает та. – И прекращай выдумывать!

Звери тумана проникают девочке под кожу, сворачиваются уютно меж рёбер, в животе, вдоль позвоночника, тепло пульсируют вместе с сердцем и шепчут изнутри: «Не прекращай! Выдумывай! Ты нужна нам. А мы – тебе».

Ведьма и город отражений

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.