# Избач

Алексей Васильевич Мальцев

История, начатая в романе «Роковой клад», стремительно движется к развязке. 1930-й год, осень… Нашедший кулацкие сокровища Фёдор Чепцов неожиданно для себя снова оказывается в эпицентре событий – из мест не столь отдалённых возвращается раскулаченный Тараканов, одно за другим следуют убийства, на заборе появляется отрезанная голова секретаря партячейки, единственный в деревне тракторист переворачивается вместе с трактором в овраг, а сын убитого священника вдруг забывает про церковь и становится избачом.

В центре разыгравшейся вакханалии – до боли кого-то напоминающий одноглазый убийца, который появляется то там, то тут, наводя ужас на колхозников. Ближе всех к разгадке подбирается местный фельдшер, но одноглазый опережает и его…

Для широкого круга читателей.

© Издательство «РуДа», 2021

© А. В. Мальцев, 2021

© Д. С. Селивёрстов, иллюстрации, 2021

© Н. В. Мельгунова, художественное оформление, 2021

## Глава 1

В доме Лубниных неспокойно. Глава семейства Петр Фомич велел конюху Прохору седлать лошадей:

– Обоих, слышь, и Гнедунка тоже. Смотри у меня!

Жена Лукерья, простоволосая, с заплаканными глазами, непрестанно крестилась, не смея перечить мужу, который то и дело повторял, расхаживая по избе:

– Ни ржавого гвоздя им, ни дырявого туеска, ничего не оставлю антихристам этим! Ишь, удумали… сгонять всех в одно стойло.

– Может, и неплохо там, скотине-то, – заикнулась было Лукерья, но тут же прикрыла рот ладонью, наткнувшись на гневный взгляд мужа.

– Где?! В колхозной дыре этой? Лучше, чем в моем хлеву или конюшне? Молчала бы, дуреха! Заместо этого прознала б, где Дашка, что-то на глаза давно не попадается!

Увидев, как виновато жена отводит глаза, Петр Фомич метнулся во двор, в летнюю светелку. По пути глянул на Фараона – цепного кобеля возле будки, собака вела себя неспокойно, то и дело что-то вынюхивала, металась, гремя цепью, поскуливала.

Не найдя дочь в светелке, Лубнин выбежал обратно, столкнувшись с Прохором на выходе:

– Нема Гнедунка, однако, – чуть слышно прохрипел тот, переводя дыхание. – Одна Лоза в стойле, а Гнедунка… Что делать-то будем?

– Дашка ускакала!.. Нутром чую! – хозяин стукнул ребром ладони по дверному косяку. – Ну, дочь! Послал же бог… Где вот она сейчас?

– Лешак его знат.

– Седлай Лозу. Хоть одну животинку, да спасем… Время дорого. Дашкой потом займусь. Уж я ей задам! – он угрожающе потряс кулаком в воздухе, словно дочь его могла видеть в этот момент. – Надолго запомнит!

Выйдя на крыльцо с отрешенным видом, Лукерья молча протянула ему мешок с едой на день. Бросив мешок на лавку, Петр Фомич вернулся в дом, подошел к образам в углу, опустился на колени, несколько раз осенил себя крестным знамением.

Когда взял кувшин с ядреным квасом и сделал несколько глотков, услышал злобный лай Фараона, потом – скрип колес и неясную возню во дворе. Прильнув к окну, понял, что опоздал: перед раскрытыми воротами застыла подвода с партийными уполномоченными: Ильей Гимаевым, рыжим Карпом, Аркашкой Углевым.

Въехать мешал Фараон, который заходился лаем.

У Петра Фомича появилась мысль скрыться через огород, но он тотчас прогнал ее: никогда Лубнины не пасовали и не бежали от опасности.

Глянул на себя в зеркало – сущий дьявол: борода всклокочена, капли пота на лбу, глаза полыхают огнем, ноздри, как у загнанного жеребца. Он у себя дома! Чего ему бояться?! Эти, кто пожаловали, пусть боятся.

Вышел на крыльцо с гордо поднятой головой:

– Это кого бог послал на ночь глядя?

– Ты бы, это, Петр Фомич, убрал собаку-то свою злющую, – расстегивая угрожающе кобуру, надрывно прокричал рыжий Карп. – Не хотелось бы грех на душу брать, сам понимашь… Пристрелим невзначай, того и гляди…

Хозяин крикнул Прохору, тот утянул лающего Фараона за дом. Подвода въехала во двор, Углев спрыгнул на землю, при этом на лице его появилась гримаса, он схватился за поясницу.

– Чем обязан? – пробасил Петр Фомич, не спеша спускаясь с высокого крыльца. – Поздние гости, они… Сами знаете… Не к добру.

– А то сам не видишь, – спрыгивая с телеги, звонко крикнул рыжий Карп в ответ. – Справедливость, она завсегда торжествует, Фомич. Вот и на нашей улице наступил праздник. Наконец-то! Хватит, поиздевался над простым народом, будя… Держи за все ответ.

Хозяин не спеша спустился с крыльца, понимая, что спорить с приехавшими бесполезно. В мозгу плавало: «Все, пропали лошадки. Теперь поминай, как звали, с концом…»

Он знал, что Дашке с Лукерьей ничего не грозит, и то слава богу – останутся при доме, не пропадут с голоду. А сам он как-нибудь выживет. Постарается, во всяком случае.

Пока уполномоченные выгружались, он расслышал стук копыт, и вскоре во двор въехала дочь верхом на Гнедунке. Как он и предполагал, она и привела в дом «уполномоченных», поторопив их. По его данным, раскулачивать собирались завтра. Тогда бы он все успел.

Выходило, дочь пошла против отца в открытую.

Когда произошел в ней этот «надлом», он не заметил. Только после него все его «отцовские» воспитательные меры стали вдруг бесполезны: несмотря на них, в темно-карих глазах дочери то и дело мелькал какой-то нездешний бесовский блеск, он улавливал его всегда, когда дочь шла против его воли. Он ее гнул в бараний рог, а она, извиваясь, ускользала.

И сегодня дочь почувствовала, что отец собирается отвести лошадей на хутор, к брату, чтобы они не достались колхозу при раскулачке. Оседлала тихо Гнедунка и поскакала.

Зачем только он научил ее верховой езде в свое время?! Задурили ей голову партийцы-дармоеды, коммуняки вшивые, она и переметнулась на их сторону. Книжонки разные почитывать стала, газетки, словами бросаться бесовскими.

То на полдня исчезнет куда-то, то лежит, прикинувшись больной, в обнимку со своей тетрадкой. Дескать, не здоровится ей. Что туда дочь записывала, в тетрадку эту – Петр Фомич не знал.

И сейчас, эвон, гарцует на Гнедунке, как победительница. Сбросить бы, взять вицу, задрать юбку да выпороть прилюдно. А еще лучше – кнутом отстегать, чтоб помнила… Не посмотреть, что семнадцать лет.

– Ну, как, Петр Фомич Лубнин? – гладя себя по видавшей виды шинельке, официально произнес Углев. – В дом пригласишь, или здесь начнем процедуру? Случай у тебя особенный, нестандартный, я бы сказал…

– Я вас в гости не звал, вы сами явились, – нехотя произнес он, глядя на дочь, пытаясь поймать ее взгляд. Но Дарья старалась отцу в глаза не глядеть, спрыгнула с лошади и затерялась за спинами уполномоченных.

– Тогда мы сами войдем, – Углев выхватил пистолет и направился к крыльцу. – Уж не взыщи, Петр Фомич. Разворачивайся и веди нас в избу!

Лубнин хотел было повернуться, но не успел, так и застыл вполоборота на крыльце.

Неожиданно рядом грохнуло так, что заложило уши… В вечернее небо взлетели снопы искр. Затрещали выстрелы, заржали лошади, запахло гарью. Гнедунок вырвал поводья из рук Дарьи. Не удержав его, она вскрикнула и растянулась во весь рост на земле.

Мимо дома пронеслись всадники, одного из которых Петр Фомич узнал: «Федька!.. Это ж Федька Чепцов! Лихой атаман!!!»

– Храповцы, похоже! – бросив на ходу, Углев, пригнувшись, побежал к забору. Про Лубнина и про то, с какой целью приехал в этот двор, он, похоже, забыл.

– Чивилинские хоромы взорвались, – рявкнул в ответ Гимаев, пытаясь удержать под уздцы запряженную в подводу лошадь. – Полыхают вовсю. Там же взвод Эгинского… Вот, черт! Где Еремин?!

Петр бросился к лежащей Дарье, схватил ее в охапку:

– В дом быстро, дура! Пристрелят, как собаку!

Ничего не соображая, девушка кинулась выполнять отцовский приказ. Уже с крыльца увидела, как Углев с Гимаевым залегли вдоль забора, готовясь отстреливаться. В руках у обоих она разглядела наганы.

Петр Фомич схватил кнутовище с приступка:

– Чтобы из моего двора, да по своим же! Скоты! Не бывать этому!

Он размахнулся и стеганул что было силы обоих. Гимаев взвыл от боли, развернулся, чтобы выстрелить в стегавшего, но в этот момент последовал новый удар кнутом, и пистолет Илюхи отлетел вглубь двора. Петр остервенело стегал непрошенных гостей, которые извивались, как ужи на сковороде. Казалось, вся злость на них, накопившаяся в нем за последнее время, выходила наружу, и прибавляла силы.

– Что, раскулачили, сволота?! Вот вам раскулачка, вот вам…

Дочь смотрела на это зрелище с крыльца, прикрыв рот ладонью. В ее округлившихся глазах отражалось пламя Чивилинских хором.

Она заметила, как рыжий Карп крадется сзади к отцу, подобрав отлетевший пистолет Гимаева, как медленно встает на колени, прицеливается, чтобы выстрелить. Отец в это время остервенело работал кнутовищем, казалось, не замечая ничего вокруг себя.

Дочь открыла рот, чтобы крикнуть, но… не успела – грянул выстрел. Она вскрикнула и зажмурилась в ужасе.

Когда открыла глаза, рыжий корчился в агонии, а через невысокую калитку на вороном жеребце во двор перескочил узкоглазый всадник с маузером, которого Даша сразу же обозвала Батыем.

– Назад оглядывайся почаще, Петро, – крикнул он, спешиваясь.

Ее отец откинул в сторону кнутовище.

– Гришка! Храпов! Каналья! Живой! Ха-ха! – они шумно обнялись, то хлопая друг друга по плечам, то стуча кулаком в грудь.

Дарья видела, как Углев наводит на обоих свой пистолет, собираясь выстрелить. Чутье Батыя и здесь не подвело: он первый нажал на курок.

– Это ваши, так сказать, партийные уполномоченные? – Храп с разворота пнул Гимаева, отползающего вглубь двора, в живот, сложив того пополам. – Хорошо ты их полосовал, душевно, я видел. Айда к нам. Вместе будем полосовать.

Отец вдруг взглянул Дарье в глаза, она не ожидала прямого взгляда, ей показалось, что в лицо ударило пламя полыхавших хором. Дочь отвела взгляд в сторону и смахнула слезу.

– У меня выхода другого нет, – с обидой в голосе заключил Петр Фомич. – Родная дочь меня закладывает перед этими голодранцами, выходит, нет мне места в семье… Привела раскулачивать на день раньше.

– Да, хреново, когда родная дочь… Не по-православному.

Дарья с ужасом смотрела, как в округе загорался один дом за другим. Отец кинулся к бочке, схватил валявшееся ведро, зачерпнул воды и, коротко размахнувшись, плеснул на крышу дома. Дарья последовала его примеру, пробегая мимо отца, расслышала едва разборчивое:

– Мне все равно здесь не жить. А вам с матерью…

Она не знала, что ответить, лишь черпала воду и передавала полные ведра отцу, стараясь не смотреть ему в глаза. Два партизана забежали в калитку, один ткнул пальцем в труп Углева: «Этот?», на что второй кивнул. Они схватили покойника за подмышки и куда-то поволокли, но потом бросили.

Как рядом с отцом оказалась Лоза – его любимая кобыла, Дарья не заметила, только родитель лихо вскочил в седло, поднял коня на дыбы, крикнув на прощанье:

– Дарья, береги мать, даст бог, скоро вернусь, глупости не делай. Потом поговорим. Смотри у меня!

С этими словами он ускакал, Батый еще какое-то время отдавал приказы, мертвого Углева привязали веревкой к лошади и уволокли за ворота. Куда делся Гимаев – Дарья не заметила.

Из оцепенения ее вывела мать, прокричав в самое ухо:

– Не стой, дура! Иди в дом!

Перед глазами девушки все еще волочился весь в пыли за лошадью мертвый Углев. Ничего подобного ей видеть не приходилось.

* * *

Федор метнулся к окну, потом быстро отпрянул:

– Кажись, сюда хозяйка направляется. Емельяновна собственной персоной. Ума не приложу: что тута ей понадобилось. Хлам ведь один!

– Хлам, да не один, – ответила Манефа, кивнув на таракановский сундук, возвышавшийся посреди сарая.

– Думаешь, видела?

– Вдруг рано просыпатся, всяко быват.

Манефа взглянула в окно, согласно качнула растрепанной головой, принялась застегивать кофточку.

– Ну, видала она… али нет – про то нам неведомо. Однако, идет…

– Говорят, стучит она помаленьку, доносит этим… Партейным уполномоченным. Кто кулак, а кто нет… Может, перепадает ей за это. Грош какой-нинабудь. Про нас точно настучит, ежели увидит.

– Ты оставайся здеся, хоть в тот угол забейся… Да сундук спрячь куды-нинабудь. Сарай-сараем, а барахла эвон сколько! Мне-то бояться нечего, я баба бездомная, мне ночевать негде, постараюся отвлечь.

С этими словами Манефа исчезла, а Федор встряхнул головой: не привиделось ли ему то, что случилось в эту ночь?!

Даже ущипнул себя.


Он, Федор Чепцов, пристрелил своего лютого врага – Глеба Еремина. Думал, на душе легче станет, но – не тут-то было! Словно почву у себя из-под ног выбил тем самым выстрелом.

…В темноте, перед самым рассветом они с Манефой вошли в деревню. Оголодавшие, изможденные, кое-как держась на ногах. Но – с сундуком! Федор чувствовал – не одна жизнь еще оборвется из-за этих таракановских сокровищ.

Тайник он обнаружил случайно: сунул как-то руку в лисью нору, а там… Кое-как выворотили с Манефой из земли. Хорошо, лошадь была – без нее бы никак. Оказалось – сокровища кулака Тараканова.

Сам владелец за ними вскоре явился, завязалась перестрелка.

Потом ГПУшник Еремин попытался отобрать. Тоже пулю схлопотал, как и Тараканов.


Свою деревню он не узнал. Огурдино напоминало пепелище. Запах гари чувствовался везде, кое-где дымились головешки. Сердце от увиденного сжималось. Поплутав, решили остановиться в сарае Емельяновны, манефиной соседки. В темноте кое-как пристроили сундук, Федор только вытянул ноги на сене – сразу уснул.

Сколько проспал – не помнит. Проснулся, когда солнце светило вовсю. Оказался почему-то раздетым и в обнимку с Манефой, которая – в одном исподнем. Увидел ее, хотел сначала оттолкнуть, но женщина не спала, прилипла к нему, стала осыпать поцелуями.

Двое истосковавшихся по ласке прижались друг к другу так, словно ближе их никого не было на свете. Накопилось любви столько, что за один раз не выплеснуть. И откуда только силы взялись! Устраивали короткие передышки, потом – снова и снова. Каким ветром их прибило друг к другу?

Федор ни о чем не думал в эти минуты, Манефа тихо постанывала, и что-то неразборчиво нашептывала, все целуя и целуя его. Блаженство продолжалось до тех пор, пока Федор случайно не разглядел в окне приближающийся силуэт Емельяновны.

Все помнилось смутно: как удалось с первого раза взорвать Чивилинские хоромы, как оттуда стали выскакивать в горящем исподнем красноармейцы, а их из винтовок снимали храповские стрелки, как потом увидел на гимнастерке Еремина перешитую пуговицу[1]. Все перевернулось в нем с этой пуговицей, завертелось, и уже не остановить… Все!

Федор ударил кулаком по бревну: хочешь, не хочешь, но начинать как-то надо. Без жены, без своего угла, без хозяйства… С Манефой – такой же горемыкой, как и он сам.

От размышлений отвлек звонкий окрик Манефы:

– Здорово, соседка! Далеко ль собралася?

Федор напрягся: сейчас Емельяновна войдет в сарай, а он – без портков. Позорище-то! И сундук опять же посредине валяется, словно бесхозный, тоже не дело.

– О, господи! – опешила хозяйка. – Откель тебя черти принесли?! Чаво тебе в моей сарайке надобно? Аль приспичило?

– Сама знашь, – Манефа перегородила ей дорогу, уперев руки в бока. – Жить мне негде. Раньше я в тюрьме сидела, а теперича выпустили. Пусти ненадолго, немного ить прошу.

– Вроде немного, токмо… – Емельяновна замялась, подбирая слова, будто не манефин ухажер, а ее хахаль в это время поджидал в сарае свою ненаглядную. – Токмо…

– Да говори уж, не боись.

В этот момент Федор, пряча сундук под досками, неосторожно задел старое корыто, висевшее на гвозде, и оно с грохотом свалилось на дощатый пол. Емельяновна вздрогнула, округлила глаза, перекрестилась и быстро пошла прочь.

– Думаю, за корытом она и наведывалася, – заключила Манефа, вернувшись в сарай. – Теперича сплетня пойдет по деревне… скоком, лётом… Будто я прячу хахаля в ее сарайке. А где сундук-то?

Федор отодвинул пару досок, показал.

– Ежели она щас ГПУшников приведет? – поинтересовался, задвигая доски обратно. – Что тогда?

– Из ГПУшников я окромя Еремина никого не знаю. А он уж, поди, в аду давно сковородку языком шараборит… Ты его за каку-то пуговицу пристрелил.

Федору пришлось рассказать, из-за чего повесилась Варвара, как потом пуговицу обнаружил в доме, а потом такие же – на гимнастерке Еремина.

– Ну да, ну да, – закивала Манефа. – Як тому, что нет больше в деревне ГПУшников, некому за порядком следить. Однако сундук лучше спрятать где-нибудь на огороде. Аль в доме, в голбце али на чердаке.

Разговаривая с ней, Федор старался не смотреть ей в глаза, испытывая неловкость за то, что произошло между ними. Манефа это почувствовала, подошла к нему, повернула голову к себе:

– Эй, хватит отворачиваться?

Федор посмотрел в ее уставшие глаза. Почему ее в деревне считали умалишенной? Доведена баба до крайности. Мужа убили, дом сожгли… Любая бы на ее месте такой стала. А ты ее обогрей да приласкай – сразу узнаешь, сколько в ней любви нерастраченной.

– Чо было, то было, я не жалею… а ты? – прошептали ее губы.

– И я… это… ни о чем.

– Вот и ладненько! Вот и поговорили. – Она снова прильнула к окну. – Емельяновна понесла сплетню бабам. Пойду-ка и я послушаю. Может, пропитание како-нибудь раздобуду.

С этими словами Манефа ушла, а Федор достал сундук из-под досок, задумался: кого ему бояться? Еремина нет в живых, Кныш еще не оправился после ранения. Разве что Гимаев? У того без Федора дел невпроворот. Один сгоревший амбар чего стоит! Остальным он не враг, не должны его так уж люто ненавидеть.

Не в банду же снова ему подаваться! Да и где она сейчас, эта банда?! Что от нее осталось?

Достал пистолет, перезарядил.

Потом выглянул в окно и увидел, что дверь из дома в огород приоткрыта. «Это мне и надо!» – подумал, спрятал пистолет за поясом и потащился с сундуком к выходу. Пока волок его от сарая до той самой двери, казалось, вся деревня на него смотрит и посмеивается.

В сенях первое, что бросилась в глаза – лестница на чердак. Эх, только бы сил хватило! Ступеньки хлипкие, скользкие, одна треснула, Федор крякнул от боли. Уже на чердаке задрал штанину и разглядел несколько царапин. Мелочь. Главное – сундук наверху! Осталось замаскировать его сеном, соломой, досками, старыми мережами. Всего этого барахла на чердаке у Емельяновны достаточно.

Чуть передохнув и перевязав царапины найденной на чердаке тряпкой, Федор начал спускаться. По идее, сломанную ступеньку надо бы заменить, хозяйка сразу засечет, что кто-то залезал на чердак в ее отсутствие. Только под рукой ни инструмента, ни заготовки подходящей. Да и не решился Федор стучать-колотить в чужом доме.

В сенях его пошатнуло – он непроизвольно схватился за ручку двери, которая со скрипом приоткрылась. Глянув внутрь, Федор подумал, что ему блазнить начало: под окошком в избе стоял точь-в-точь такой же сундук, какой он только что заволок на чердак. Правда, этот был накрыт дырявой шалюшкой, но сомнений не было: если шалюшку убрать, окажется тот же самый.

Неожиданно наверху – там, где Федор только что прятал сундук, раздался шорох. Кто-то выследил его! Ворует драгоценности!

Сломя голову Чепцов кинулся к лестнице, едва не сломав остальные перекладины, рванул наверх. В чердачном окне различил чью-то спину, развевающиеся черные волосы и косую повязку на правом глазу.

Миг – и все исчезло.

Глухой удар приземлившегося тела и быстро удаляющиеся шаги – звуки, донесшиеся до ушей Федора, почему-то успокоили. Таинственный свидетель явно убегал прочь, причем убегал без сундука – в чердачное окошко его никак не протиснуть. Стало быть, одноглазый не нашел его.

Еще бы! Он спрятан справа, а правого глаза у бедняги как раз и нет! Грешно радоваться этому, но Федор ликовал.

Осторожно высунувшись из окошка, во дворе никого не заметил. Лишь примятая трава у калитки говорила о таинственном визитере. Федор почесал затылок: он бы не допрыгнул через забор сразу на траву… Даже если очень оттолкнуться. Это ж какой силушкой и ловкостью надо обладать, чтоб на забор не напороться! Этот одноглазый – он что, гимнаст из цирка?

Потом проверил сундук – таракановские сокровища были на месте, под соломой. Но что-то подсказывало ему, что солома разворошена.

Выйдя в огород, Федор добежал до противоположного забора, там осмотрелся, перемахнул через него, метнулся к калитке, там перевел дух, и, не заметив ничего подозрительного, спокойно направился тропинкой к околице.

Из попадавшихся навстречу односельчан кто-то здоровался, но большинство стремилось перейти на другую сторону, а то и поворачивали назад, чтобы с ним не встречаться.

Постоял возле сгоревшего амбара, посочувствовал другим погорельцам, сиротливо суетившимся возле своих пепелищ. В мрачных чувствах спустился к Коньве, уселся на ветерке.

Надо же, как чудно получается: в доме Емельяновны два одинаковых сундука: один в избе, другой припрятан на чердаке. О втором, что на чердаке, хозяйка не подозревает. Вот бы поменять их местами! Что будет? Скоро ли обнаружит подмену, как часто открывает она свой сундук?

Кто этот одноглазый преследователь? Что, если он убедился, что сундук спрятан на чердаке, а придет за ним в другое время?!


Неожиданно сзади раздался стук копыт. Федор кое-как успел скрыться под опрокинутой лодкой. В следующую минуту на берег выехали два всадника, на веревках таща за собой связанного окровавленного усатого красноармейца, который еле держался на ногах. Судя по фуражке со звездой, кожанке, расстегнутой кобуре и хромовым сапогам, красноармеец был в офицерском звании. Один из всадников спешился.

Наблюдая в щелочку за происходящим, Федор вытащил пистолет.

– Что, большевичок, комиссарское отродье, – спешившийся с размаха пнул пленника по ребрам сапогом. – Настал черед расплачиваться. Это ведь ты сгноил моего брата Ваньку Калиту в ГПУ. У-у-у, гнида!

Следующий удар пришелся в живот.

Сплюнув кровь, пленник упал на колени, посмотрел на того, кто его бил и улыбнулся кровавым ртом:

– Меня вы можете замучить до смерти, можете просто убить… Но недолго осталось вам топтать землю. В Огурдино скоро прибудет конный отряд ГПУ, и вам не поздоровится. К стенке поставят…

– Пусть сначала поймают, – перебил его второй конвоир, также спешившийся и подошедший к пленнику. – Думаешь, Гришаню Храпа прикончили, так и некому вас, красную падаль, душить? Комиссарье вонючее! На смену Гришке пришел достойный хлопец, ты ни за что не догадаешься – кто это! Он нас и прислал, чтоб мы тебя перехватили. И вовремя!

– И кто это? Все равно ведь прикончите, – то и дело сплевывая кровь, прохрипел комиссар. – Назови мне его имя, перед смертью-то, один черт…

– Не велел он говорить, – заметил первый, почесав затылок. – Строго-настрого запретил. Но, так и быть, воля умирающего…

– Заткнись! – рявкнул второй, когда первый уже раскрыл рот, чтоб сказать. – Болтун хренов! Тебе что было приказано?!

– Дак перед смертушкой же, – растерялся первый, потом, махнув рукой, пошел на попятную. – Ладноть, молчу.

– Перетрухали, сволота? – усмехнулся пленник кровавым ртом. – Сопляки вы еще супротив меня. Не зря я вас, контру, давил…

Руки комиссара были связаны сзади, из обеих ноздрей по усам текла кровь.

– Поговори, поговори, легче на тот свет отойдешь…

– Жаль, не придется давить больше, так товарищи мои… Додавят. Довешают. Я им с того света на вас укажу, чтобы без ошибки, значит.

– Ты что, в бога веришь? – удивился второй. – С какого еще того света? Ты ж красный…

– А это не ваше собачье дело – верю я в бога или нет…

Договорить он не успел: следующий удар сапогом опрокинул его навзничь. Оба конвоира склонились над ним, чтоб добить. Федор быстро высунул руку из-под лодки.

Его выстрел заставил одного из них выгнуться и раскинуть руки в стороны. Второй изумленно глянул туда, откуда прозвучал выстрел и встретился глазами с Федором, который успел к тому времени выбраться из своего убежища:

– Чепец, ты? Какими судьбами?

Вместо ответа Федор выстрелил второй раз. Пуля угодила аккурат узнавшему его в лоб, он рухнул почти одновременно с первым прямо на лежащего пленника. Федор подбежал, откинул обоих. Комиссар чуть дышал.

– Потерпи, казак, крепись, атаманом будешь… – нашептывая раненому на ухо, он взвалил его на себя и поволок в деревню. Попавшиеся по дороге два незнакомых мужика помогли ему дотащить полуживого освобожденного им красноармейца до дома фельдшера.

Когда Василь Жандарев осмотрел доставленного и приступил к обработке ран, Федор вышел на крыльцо, сел на ступеньки и задумался о том, что он сделал. Выходит, спас красноармейца от верной погибели. Причем спас не задумываясь, у него просто не было времени на раздумья.

Еще совсем недавно он подорвал в Чивилинских хоромах спящих бойцов Красной армии, а теперь такого же спас. Теми же самыми руками пристрелил своих же. Как это называется, если не предательство?! Что же, переметнулся на другую сторону? А как наказы отца, смерть жены, которая наложила на себя руки после того, что с ней сотворил ГПУшник? Как такое может быть?

И что за новый хлопец во главе банды? Тот, что заместо Гришки Храпа… Федор хмыкнул: он и не знал, что Храп убит. Еще одним свидетелем меньше – кто видел его в банде. Зато появился другой свидетель – одноглазый невидимка на чердаке. Как его Федор мог не заметить, когда прятал сундук? Что, если он там был с самого начала? Молча наблюдал за тем, как Чепцов мучается, тараня сундук наверх, пряча в соломе …

От пришедшей догадки стало не по себе.

Неожиданно на крыльце появился фельдшер Василь Жандарев. Достав пачку папирос «Новая марка», увидел Федора и присвистнул:

– Ничего не понимаю. Ты знаешь, кого спас, Федь?

– Откуда?! На знакомство времени не было. – Федор развел руками, чувствуя, как внутри все похолодело. – Привели на берег связанного, еще немного – и расстреляли бы. Раздумывать было некогда – кто такой, зачем спасать…

– Это наш новый уполномоченный ГПУ, и он тебя запомнил, может, даже к награде представит. Считай, заново родился, в рубашке.

– Да ну!

– Вот тебе и «да ну»! Не знаю, кто его хотел убить, но поступок ты совершил политически грамотный. Дальновидный.

– Говоришь прямо как на собрании.

– А выздоровеет он быстро, – заключил фельдшер, пропустив слова Федора мимо ушей. – Проникающих ранений нет, синяки, выбитые зубы да ссадины… Рассосется.

– Никак не разумею, Василь, – развел руками Федор, с трудом вспомнив имя фельдшера. – У тебя такие хоромы, и как огнем-то не задело?! Полдеревни, считай, выгорело.

– Во-первых, всю ночь дул северо-запад, – рассудительно произнес фельдшер, загибая пальцы на руке. – Амбулатория с подветренной стороны. А во-вторых, зачем поджигать, ежели многих я лечил. Того же Гришку Храпова когда-то от аллергии морфием спасал. Чуть морфинистом не сделал, кстати. С тех пор и белые, и красные больничку мою стороной обходят. Не ровен час, как говорится…

– Нынче многим жить негде, а у тебя и аптека, и…

– И стационар, и смотровая, – продолжил за Федора Жандарев. – Это еще земские традиции. Когда-то при старом режиме отец мой вел прием. Из Ножовки, Бессолья, Ратников – все здесь лечились, на подводах привозили рожениц. Я пацаном голопятым был – помню…

– Як тому, что… не конфискуют?

Василь неуверенно оглянулся на дверь:

– Черт его знает, может, и конфискуют… Новая власть, она… Вот ГПУшник вылечится, там посмотрим, загадывать не стану. Пойдем, чего покажу.

Федор робко прошел за фельдшером через огород, поднялся на скрипучее крыльцо, окунулся в темноту, слегка ударившись затылком. Пока фельдшер чиркал спичкой, и запаливал керосиновый светильник, он стоял, боясь пошевелиться, чтобы не удариться еще обо что-нибудь.

– Здесь у меня библиотека медицинская, – Василь с гордостью осветил открывшиеся взору Федора полки с книгами. – Отец еще из-за границы выписывал. Из самого Лейпцига! Здесь внутренние болезни, кожные, акушерство. Я ведь фельдшер, врачей к нам не присылают, приходится самому справляться. Как свободная минутка выпадет – читаю. Не все же в Коротково отправлять!

– Что, и рожать… это… помогчи сможешь? – с сомнением поинтересовался гость. – Как повитуха. Мало ли…

– Приходилось, – буднично ответил Жанжарев, направляясь дальше. – И не раз. Пойдем, аптеку покажу.

В следующей комнате Федору ударил в нос незнакомый запах.

– Это лавандовое масло, – уловив гримасу на его лице, пояснил фельдшер. – Я сегодня утром разлил немного по неосторожности. Здесь у меня мази, тут кислоты… Камфора, настойки…

– Зачем мне все это? – недовольно поинтетесовался гость. – Лучше поведай, насчет этого… спасенного… ты ничего не путаешь? – осторожно сменил тему Федор, с трудом «переваривая» услышанное. – Он точно… уполномоченный ГПУ?

– Ничего я не путаю, он сам мне сказал, – обиженно пробурчал Василь, направляясь обратно. Уже на крыльце, затушив светильник, раздраженно пояснил: – Байгулов его фамилия, зовут Назар Куприянович. Советую запомнить!

Федору вдруг стало душно на осеннем ветерке. Жизнь продолжала подбрасывать ему один сюрприз за другим. На этот раз выпало спасти ГПУшника. Что-то дальше будет?!

## Глава 2

Ну и имя – Капитолина! Вот Лина… Линочка… – другое дело. Необычное! Звонкое! Словно клином, вышибло оно из головы Павла все, что в ней было до этого. Сейчас ни о ком больше думать не может, кроме как о ней, о Капитолине Сидорук. Голубоглазой, русоволосой, доверчивой.

Вроде, недавно выписался из больницы, вернулся в Огурдино, а уже скрутила она его по рукам и ногам. И ведь замужняя, несвободная вроде. Свела с ума мужика.

Зинаида уж и так старается угодить Павлу, и эдак, а он все одно – в другую сторону глядит. Встретила как мужа – стол накрыт, бутылёк самогона, как полагается, возвышается на самом видном месте, и сама Зинаида красавица – глаз не отвести.

Только Павел к тому времени с Илюхой Гимаевым, секретарем партячейки, успел уже по полю колхозному прогуляться. Как увидел Капитолину возле мужниного трактора, так и спекся. Слетел с катушек.

Илюха, помнится, шагая рядом, ему про урожай талдычит, в курс дела вводит, а Павел глаза косит в сторону. Вроде и поддакивает партийному секретарю, а в голове только она. Выходит, любовь с первого взгляда.

Кстати, и мужа ее тогда разглядел, Романа, единственного тракториста в деревне. Работящий мужик – сразу видно, себе цену знает. Дурака на трактор не посадят. Крепкий, ладно сбитый, словно молодой гриб-красноголовик. Против такого Павел бы не стал в кулачном бою выходить один на один – ребра может поломать.

Подумал еще тогда – повезло мужику, такую жену отхватил. А уж когда с ней глазами встретился – Гимаев для Павла в тот же миг в пустое место превратился, не стало его.

– Ты где-то сейчас не здесь виташь, – Капитолина провела травинкой по его щеке. – Думкой своей. Далеко где-то… В другом месте. Я угадала?

– Почти. Думал, сколько еще вражьих пуль придется получить, пока, наконец, социализм на всей земле построим, – заученно произнес Павел, отбирая у нее травинку. – Окончательно и бесповоротно. Пока две только схлопотал, остальные впереди.

– Зачем под пули-то лезть? – насторожилась Капитолина, испуганно взглянув на него. – Никак вам не терпится перестрелять друг дружку? Других-то дел нет, чо ли?

– Выходит, нет, – развел он руками. – Это сейчас самое важное. Кулацкое отребье по своей воле ничего не отдаст, ясно ж, как божий день, приходится силой отбирать. Революция для того и задумана была, чтобы рабочие и крестьяне взяли власть в свои руки.

– Вот слушаю я тебя… И свою думку думаю, как ты можешь людей так делить – кто кулак, кто середняк… Легко у тебя получатся…

– Хе-хе… Как могу… А классовое чутье для чего дано? Между классами – антагонизм, запомни! Причем непримиримый, Карл Маркс так и пишет.

– Взять хотя бы соседа нашего, Елисейку Юхина, – продолжала Капитолина, пропустив его слова мимо ушей. – Мы с ним вместе росли, у него вся семья работат с утра до ночи. Чуть свет – уж в поле. Когда он кулаком-то стал?

Она приподнялась на руках, ее налитые коричневые соски при этом качнулись в разные стороны, словно их задел кто-то невидимый. Павел не удержался, протиснулся под них головой, поймал губами сначала один, потом другой.

– Когда наемный труд начал использовать, тогда и стал. Вам, бабам, политической грамотности не хватает, – подытожил он, оторвавшись на миг от ее аппетитных грудей. – Но, может, за это мы вас и любим. Каждый должен своим делом заниматься. Мужики – социализм строить, а вы – детей рожать, да нас ублажать.

Эту полянку в зарослях возле самой Кузьминской заимки они облюбовали неделю назад. Всякий раз, как только Роман, муж Капитолины, уезжал на тракторе по колхозным делам, это был им знак. Трактор далеко слыхать – вся деревня знает, где Сидорук пашет.

Павел понимал, что по отношению к Зинаиде поступает нехорошо, нечестно. Она к нему со всею душой, а он… Однако поделать с собой ничего не мог. Хотел даже съехать от нее поначалу, чтобы не чувствовать угрызений совести. Но председатель колхоза Устин Мерцалов доходчиво пояснил ему, что пустыми дворами Огурдино и раньше не могло похвастаться, а после пожара их не осталось совсем. Тут погорельцам жить негде, а он собрался от Зинаиды съезжать! Не ко времени!

Какой был пожар, Павел помнит. Еще бы не помнить! В схватке с поджигателями он и пострадал. Чуть не окочурился, уже слегка свесился, как говорили когда-то мужики в железнодорожном депо, на ту сторону. Но, слава богу, выкарабкался, вырвали его из цепких лап смерти доктора. Спасибо им за это. Две пули достали из молодого тела. Отдали на память, носит их теперь Павел в кармане у самого сердца. Как талисман.

Картина, увиденная им в Огурдино после возвращения, оказалась не для слабонервных: многие дома сгорели, остались одни головешки. Храповцы отомстили с лихвой: Углева повесили на столбе, многих баб изнасиловали, скот угнали. Ну, и главное – сожгли амбар с зерном.

Правда, редкие очевидцы утверждали, что перед этим несколько груженых подвод уехали в неизвестном направлении. К такому же выводу пришел и Илюха Гимаев после того, как полдня обследовал пепелище:

– Пожар для отвода глаз, увезли зерно храповцы, зуб даю.

Среди трупов было найдено тело и самого атамана, Гришки Храпа.

Неожиданно поблизости раздался треск. Капитолина отпрянула в сторону, прикрывшись тут же лежащим сарафаном, а Павел перевернулся и вскочил на колени. Среди редкой осенней листвы он разглядел на соседней березе пьяно улыбающегося скотника Никифора Цыпкина. Под наблюдателем трещали ветки, он вот-вот мог свалиться, но, похоже, ради только что увиденного стоило рискнуть здоровьем.

Кныша как ветром сдуло, он кинулся к березе и принялся трясти ее что было силы. Скотник с треском свалился. Не давая ему возможности опомниться, тысячник накинулся на него, нанося удар за ударом. Никифор прикрывал голову, но по причине пьяного состояния не поспевал за тысячником. Очень скоро губы скотника превратились в кровавую лепешку, глаз заплыл, а из носа побежала кровь.

– Я покажу тебе, как подсматривать, гляделки-то твои выкорчую…

Подскочившая Капитолина кое-как оттащила Павла от поверженного противника. Зажимая окровавленные губы и нос, вмиг протрезвевший Цыпкин выплюнул выбитый зуб, кое-как поднялся и, хватаясь за стволы молодых березок, отошел на безопасное расстояние. Оттуда прогнусавил:

– Ничо, тысячник, разберемся, когда Ромка узнат, кто его бабу в дойки чмокат, значитца… пока он на тракторе пашет… Ишь, хорошо пристроился! Тебе кердык… тысячник… Так и заруби себе на носу. И тебе, Капка, не поздоровится! Уж я постараюсь.

Павел рванулся было к Цыпкину, да Капитолина удержала, почти повиснув на нем. Когда Никифор скрылся за кустами, Павел несколько раз ударил в сердцах по стволу березы, потом опустился на корточки, навалившись на тот самый ствол.

– У-у-у! Гнида! Разорву! Зачем ты мне помешала?!

– Ты его убить мог!

– И убил бы… Да за такую ухмылочку… убить мало!

Надев сарафан, Капитолина взглянула на него серьезно:

– Зачем грех на душу брать? Ты никак Ромку мово испужался? Дак я с ним поговорю…

– Что? Поговорю?… Испугался?… Вот еще! – хмыкнул Павел, про себя заметив, что Капитолина не так далека от истины. – Если на то пошло, то я его и посадить могу, к ногтю, так сказать. Пусть только взбрыкнет! А ты – испугался! Выбирай выражения!

– Ой, Павлуша, – испуганно запричитала Капитолина. – Не сажай, прошу тебя! Умоляю! Давай как-нибудь по-хорошему уладим…

– В общем, так, – поднимаясь и отряхиваясь, подытожил Кныш. – Ничего специально улаживать не надо. Пусть идет, как шло… И с мужем говорить ни о чем не надо. Поглядим, кто первый высунется. У того и голова с плеч. А пока молчим оба, будто ничего и не случилось.

– Ас Никифором-точо?

– С этим навозным жуком? Я с ним быстро разберусь! Он же пьянь не просыхающая! Ему самогонки плесни, он и заткнется.

– Хорошо, коли так…

Он нежно поцеловал ее на прощание, и они разошлись в разные стороны.

* * *

Нестор Фомич, родной брат Петра Лубнина, степенно погладил бороду и подошел к большому столу, за которым все домочадцы его уже ждали – не садились. Не дай бог – усесться раньше тятьки за стол! Возьмет половник, да так съездит по лбу, что искры из глаз посыплются.

Глава семейства повернулся к иконостасу, прочитал молитву о насущном хлебе. После чего широко перекрестился, зорко следя за тем, чтобы все повторили за ним его движения, потом чинно уселся во главе стола, показывая, чтобы садились остальные.

Авдотья, младшая невестка, внесла на белом рушнике черный каравай с тесаком. Нестор положил хлеб на стол, перекрестил его и принялся разрезать длинными ломтями. Отрезав первый ломоть, жадно прильнул к нему ноздрями, и втянул хлебный дух. Потом начал раздавать по старшинству: вначале беззубой старухе Леонтьевне, сидевшей на печи, потом старшему сыну Лексашке. Каждый получивший ломоть жадно кусал его, начиная чавкать, стараясь не уронить ни крошки.

Невестка тем временем достала ухватом из печи чугунок с полбяной похлебкой, поставила на средину стола. Нестор потянулся деревянной ложкой к чугунку, зачерпнул, попробовал, одобрительно кивнул. Вскоре к чугунку потянулись остальные, начали хлюпать, цурскать… Чтобы с ложек не капало, снизу поддерживали хлебом.

В самый разгар обеда за окнами раздался стук копыт.

– Кого принесла нечистая? – Отец семейства бросил недовольный взгляд на окна. Невестка тем временем метнулась в сени, успела крикнуть:

– Лубнин Петр, брат ваш, тятенька… Никак прискакал, да не один – две подводы с ним, вроде как…

Вскоре в дверях показался сам Петр Фомич.

– Хлеб да соль вашему дому, – густо пробасил гость, перекрестившись и поклонившись. – Извиняйте, православные, что нарушаю обедню. Можно тебя, Нестор, на несколько слов, дело не терпит промедления.

Нестор утер рушником усы и бороду, неспешно вышел на крыльцо. Кинув полотенце на плечо, посмотрел из-под седых бровей на брата, на подводы с мешками, на взмыленных коней и бородатых мужиков рядом с телегами.

– Здравствуй, Петр, что стряслось? Да на тебе лица нет, как я погляжу… Кто тебя так загонял?

– Раскулачивать меня вчерась под вечер пожаловали. Сукины дети! Уполномоченные, понимашь… Да Гришка Храп помешал, вовремя успел. Ежели б не он – все! Жаль, убили его…

– Гришаню убили? – нахмурился Нестор, опустил голову. – Кто теперича заместо него в лесу командовать будет?

– Замену нашли, говорят… Правда, сам не видал, врать не стану.

– Уж не Федька ли Чепцов? Я слышал, он в леса подался.

– Может и он… Токмо вряд ли… Кличка у нового атамана – Циклоп. Одноглазый, стало быть.

– Первый раз таку слышу. Жаль Гришаню.

– Так и коммунаров многих постреляли, дома ихние пожгли. В общем, в Огурдино пожары… Заварушка дай бог! Но, сдается мне, успели они коннонарочного послать в Коротково, мы не догнали, не перехватили.

– Тьфу, раззявы! – Нестор стукнул кулаком по косяку. – Сейчас заявится конная милиция… Разбирательства будут чинить, по лесам шастать-гонять.

– Уже наверняка заявилась, – Лубнин-младший подошел к дождевой бочке, зачерпнул кофшом воды и принялся жадно пить.

– Как я понял, ты мешки с зерном привез? А с амбаром что?

– Подожгли амбар, огонь до небес полыхал, – пояснил Петр, оторвавшись от ковша. – Коммунаров много положили. А зерно надобно у тебя сховать… Помнится, сарай у тебя с погребом вроде как. Схоронить надобно до поры, авось, сюда не сунутся. Как считашь?

– Хвоста за вами нет? – насторожился Нестор.

– Нет, уж мы попетляли под утро…

– Лады, разгружайте, – кивнул хозяин хутора, взглянув на окошки, к которым прильнуди его домочадцы. Он погрозил им кулаком: – Я вот вам! Ужель все съели? Я приду – проверю. Сикорка!

Конюх бегом кинулся из-за дома к хозяину.

– Я здесь, батюшка…

– Лошадей в тепло, напоить, мешки в сарай, мужиков, опосля как разгрузят, накормить. Все понял?

Потом, взглянув на небо, недовольно почесал бороду:

– Однако, непогодь надвигается, успеть бы до дождя-то.

Петр подошел к брату, приобнял его за плечи:

– Уж не серчай, что помешали трапезе… Сам понимаю, но видишь, какие дела творятся. Выхода не видел.

– Не оправдывайся, Петро… Все понимаю, не вчерась на свет появился. А как Лукерья с Дашуткой?

– Остались в доме, – вздохнув, Петр потупил взгляд. – думаю, их не тронут. Дашутка-то, знашь ведь, в комсомолию подалась. Чтоб ей…

– Помню, как же… Обмишурился ты тутось… чуток. Ничего не сделашь, обратно не поворотишь, пущай остается.

Петр отправился помогать мужикам перетаскивать мешки с зерном. После того, как все было сделано, снова подошел к Нестору.

– Я чо еще хотел… Меня могут того… прикончить. Зуб у коммунаров на меня. Стеганул кой-кого по загривку… Ежели что – с зерном как поступить? Явится человек… Скажет, от меня, мол. Ты обязательно это выведай у него. И вот еще что. Он передаст этого солдатика. Самый верный знак.

Петр раскрыл ладонь, на которой Нестор увидел фигурку из детской игры.

– Из тех самых, что с войны привез? – спросил он.

Петр в ответ кивнул.

– Пока не покажет солдатика, ни про како зерно ты будто не знашь, первый раз слышишь. Не верь никому.

– Лады, разберемся, – махнул рукой хозяин. – А теперича отобедайте со мной. Вам накроют в летней горнице. Милости прошу. Чем бог послал.

Когда от похлебки в плошках мужиков почти ничего не осталось, на стол поставили медный самовар, чашку с кусками сахара и заварочный чайник.

Братья тем временем решили прогуляться по хутору.

– Ты знашь, чо с ними делать? – поинтересовался Нестор.

– С этими-то? – Петр кивнул на тех, кто в это время смачно чавкал за столом под навесом, ни о чем не подозревая. – Не волнуйся, уберу, до Огурдино не доедут.

– Смотри, может, помощь какая требуется. Токмо скажи.

– Спасибо, управлюсь.

* * *

Прислушавшись к работе мотора, Роман нахмурился: опять придется ехать в МТС, регулировать клапана. В третьем цилиндре к тому же уловил «стук пальца». Был бы это его трактор, он бы враз все отрегулировал, а так… Зачем корячиться, если есть те, кому за это платят…

Конечно, в МТС – разгильдяй на разгильдяе, но гонору у них – до небес. Как будто другая деревня, другие законы… Ничем их не пронять, никакие уговоры на них не действуют.

Не раз и не два у Романа чесались кулаки, так и врезал бы в лоб этим межеумкам. Кое-как сдерживался, из последних сил.

Вытерев тряпкой ладони, Роман заглушил трактор, и направился в дом. Интересно, что-то вкусненькое Капитоша, как он звал супругу, приготовила на обед. Открыв дверь в сени, унюхал запах жареной рыбы. Знать, не зря накануне встретил утреннюю зорьку на рыбалке, замерз под мешковиной в мокрых сапогах, едва не простудился. Сейчас жареных подлещиков отведает, хорошо!

Поплескался, фыркая, под умывальником. Растерся полотенцем до красноты. Усаживаясь за столом, уловил непонятную и явно излишнюю суетливость супруги у печи.

– Не успела, что ль?

– Сейчас, сейчас… с другой стороны чтоб запеклась, – оправдываясь, тараторила Капитолина, то и дело роняя что-то на пол: то ухват, то ложку, то полотенце.

– Я, вроде, не рано приехал, чаво задержалась-то?

– Да печь сегодня плохо… это… Может, полешки сыроваты.

Почуял Роман неладное, в душу оно заселилось, как плесень в амбар. Тут еще в окне Никифор, весь избитый, помаячил, мол, выйди ненадолго. Что-то понадобилось скотнику срочно – ни жить, ни быть.

– Тогда я пока на крыльце посижу, – осторожно поднимаясь из-за стола, пробурчал он. – Покеда ты допекашь тут. Кликнешь, как готово будет.

– Ага, посиди, посиди, – не глядя на мужа, и, как ему показалось, вздохнув с облегчением, ответила Капитолина. – Я быстрёхонько.

– Ну, ну, – кивнул Роман, взглянул еще раз, прищурившись, на жену. Потом поиграл желваками и, пожав плечами, вышел в сени.

Скотник его подозрительность только усилил. Придвинув опухшую, всю в синяках, физиономию, вдруг попросил закурить.

– Ты меня за этим сюда вызвал? – негодующе произнес Роман, доставая из кармана штанов кисет. Скотник постоянно стрелял у него курево, поскольку у самого такого табаку отродясь не водилось.

– Нет, не за энтим, – Никифор долго сворачивал цигарку, подозрительно осматривал окрестности, топтался и явно не спешил выкладывать главное, зачем пришел. – Вернее, не токмо за энтим.

– Кто тебя так отбатаганил?

Закуривая, Цыпкин сморщился, словно от боли в опухших скулах.

– Да есть кому… – загадочно произнес, выпуская струю дыма в сторону ближайшего окна. – Не понравилось кой-кому, что я в нужный час в нужном месте оказался и кое-чо засек, значит… Свидетелем стал, короче… Важным, заметь!

– Чо ты мелешь? Говори толком, кого это… ты так удачно подглядел? – Роман начал терять терпение. – А то мне обедать пора. Пустомеля…

– Обедать, говоришь? От обеда и я бы не отказался. За хорошей закуской-то не грех и… Пошто бы не покушать?!

Ответить Сидорук не успел: Капитолина выбежала на крыльцо:

– Ты будешь обедать или…

Увидев непрошеного гостя, она словно проглотила язык. Роман подозрительно переводил взгляд со скотника на испуганную жену, ничего не понимая. Быстрее всех сориентировался гость:

– Вот и я говорю, Капитолина батьковна, – подхватив мысль, он начал заискивающе развивать ее. – Что от обеда хорошего бы не отказался. А, наоборот, завсегда готовый… Во как…

– Это с каких пор? – схватил его Роман за ворот рубахи. – Когда это мы тебя к столу приглашали? Что ты все вокруг да около? Говори, что принес, да уматывай!

– Тебе что, рыбки жалко? Ты что такой грубиян?! – вдруг вступилась за Цыпкина Капитолина. – Так я запекла ее много, проходите за стол, всем хватит.

Роман глубоко вздохнул, начал вращать глазами, у него явно не хватало слов, чтобы выразить клокотавшее внутри негодование. Так и не подобрав подходящих слов, он оттолкнул Цыпкина, плюнул и пошел прочь от крыльца.

Никифору стоило больших усилий его догнать.

– Погодь, Роман Николаич, чаво ты… сразу гневаться, – лопотал он, кое-как сдерживая дыхание. – Шуткую я, иди обедай, твой дом, твое семейство, кушай спокойно, чаво с пьяницы возьмешь… Тем более, сегодня мне голову стрясли так – и не упомню ни хрена, чаво сказать-то хотел…

Роман остановился, схватил скотника за грудки, приподнял над землей так, что затрещала рубаха, и встряхнул:

– Я тебе покажу, гниль вонючая, как воду мутить! Говори, кто и за чо тебя так… отделал? Иначе тебя… родная мать не узнат.

– Чаво ты, Роман Николаич… Не помню. Забудь про меня, будто и не приходил совсем. Господь с тобой…

Капитолина подскочила, повисла на муже:

– Отпусти ты его, Христом-богом прошу. Что ты по пустякам устраиваешь скандалы, а?

Роман отпустил скотника, вырвался из объятий жены, оттолкнув ее, вышел из ограды и направился к трактору. Вскочив в кабину, завел и поехал.

Когда звук мотора начал стихать, Капитолина схватила вицу, которой обычно гоняла гусей, накинулась на Цыпкина, принялась его хлестать что есть силы:

– Чаво тебе надо от нас, ирод?! Пьянь! Жилы из нас будешь тянуть, да? Мало тебе Павел вчерась кренделей наломал, ишшо захотел? Может, тебе денег заплатить?

Скотник, получив несколько чувствительных ударов, перехватил вицу, вырвал у Капитолины, отбросил в сторону и побежал прочь. Уже из-за калитки прокричал:

– А ты не блудуй, коза! Не обнимайся по полянам с партейным руководством. Тогда и скрывать ничо от мужа не надо будет! А то, понимашь… У-у-у, лярва! Разговор не окончен, так и знай! Мы теперича в контрах!

Погрозив ей кулаком, он направился по тропке вслед за уехавшим трактором. Капитолина какое-то время смотрела ему вслед, наматывая рушник себе на руку, потом спохватилась:

– Рыба ж у меня в печи!

И – что есть духу кинулась в избу.

## Глава 3

Что делать с веснушками, она не знала. Раньше они появлялись весной, а к осени бледнели, становились почти незаметными. В эту осень они не только не побледнели, но к старым добавились новые, особенно на переносице. Лицо Даши становилось совсем рыжим! Никаких способов, чтобы стереть это безобразие, она не знала. Стояла перед зеркалом и утирала слезы.

С чем можно сравнить их? Девушка задумалась.

С некоторых пор ей доставляло удовольствие придумывать разные сравнения. Накануне, возвращаясь с девчонками из клуба домой, она взглянула на купол деревенской церквушки и воскликнула:

– Гляньте, подруженьки, церковь голову свою в тучи спрятала, точно в мокрый воротник.

– Ой, чудная ты, Дашка, – всплеснула руками Анфиска Царькова, разбитная щекастая девчонка. – Это ж надо тако придумать! Никому в голову, окромя тебя, не придет.

– А мне нравится, – заступилась за подругу Степанида Таранько. – Такие тучи и вправду на воротник похожи, только на воротник шубы… Мех песца или соболя.

– Где ты видала соболиные шубы? – вставила вопрос Анфиска и надолго завязался спор, участвовать в котором Дарье не хотелось, и она, быстро попрощавшись, свернула в свой проулок.

Так на что похожи эти проклятые веснушки? На ржавчину, вот на что! Другого сравнения не придумаешь.

Она – взрослая, ей давно стукнуло семнадцать. Секретарь партячейки Илья Гимаев, встретив на днях, пригласил на партсобрание, и, как бы размышляя вслух, невзначай произнес:

– Может, секретарем тебя назначим? А, комсомолка Лубнина? Как сама-то считашь? Ты у нас девка заводная, веселая, боевая. Вот только веснушки куда девать?

– Если назначишь, буду работать, как надо, с полной отдачей. А про веснушки чтоб больше не слышала. Что, секретарей с веснушками не бывает? – обиженно поинтересовалась она.

– Почему, бывает, – Гимаев посмотрел по сторонам, словно выискивая веснушчатого секретаря. – Но редко и не у нас. Отец твой поставил себя вне закона… Ты сама видела, что произошло… Если бы не твоя комсомольская активность, вас бы с матерью давно следовало… Но, чтобы подвести черту, так сказать, ты должна подписать бумагу… Попросту говоря, отречься от него.

– Обязательно подписывать? – Осторожно поинтересовалась она, чувствуя, как защемило под ложечкой. Одно дело – когда сама с собой ругаешь отца, и совсем другое – отречься на бумаге.

– Как иначе докажешь, что отреклась? Партячейка не поверит, ей доказательства подавай! Чай, сама понимаешь, не маленькая.

Он по-прежнему старался не смотреть ей в глаза из-за того случая во время пожара. Лишь благодаря неразберихе и пылающим домам в округе Гимаеву в ту ночь удалось незаметно скрыться.

Что правда, то правда. Отца Даша недолюбливала и очень боялась. Он ей запрещал вступать в комсомол, заставлял по воскресеньям ходить в церковь, и планировал в будущем отдать замуж за Корнея, поповского сынка.

Когда-то Корней ей нравился. В прошлом году. Ну и что, что сын священника? Подумаешь!

За последний год все переменилось: увлекла Дарью комсомольская жизнь, забросила она посещения церкви. Отбилась от рук, в общем.

Отец бы ее, конечно, обратно к рукам прибрал, да надвигающаяся раскулачка помешала. Самый близкий человек оказался классовым врагом, эксплуататором. В прошлые годы он для посевной, пахоты и молотьбы использовал деревенских мужиков. Считай – наемный труд, первый признак принадлежности к другому классу. Это Дарья хорошо усвоила.

Случалось, запирал дочь в чулане – только чтоб на комсомольские собрания не ходила. Она кричала, визжала, колотила в дверцу – все без толка, отец своих решений никогда не менял.

Как-то поставил коленями на горох, приколотив дощечку под коленки, чтоб не могла, значит, встать. Чтоб выветрить из головы «всякую комсомольскую дурь». Мать ей потом неделю отпаривала коленки разными примочками, поскольку Даша не могла ходить.

Что это, как не эксплуатация человека человеком, причем не кого-то – своей дочери! Деспот, одно слово! Они с ним – по разные стороны баррикад, ей с отцом не по пути.

Так она думала до случая на пожаре.

Когда увидела, как отец неистово стегает Гимаева с Углевым, в ней словно что-то шевельнулось, сдвинулось. Увиденное не походило на прочитанное в книжках… Оно прожигало насквозь.

Если раньше, случайно услышав от односельчан «кулацкая дочь», она готова была дать обидчику, не раздумывая, пощечину, а если это девчонка – то и оттаскать за волосы, то теперь молча проходила мимо. Краснела, переживала – но проходила.

Гимаев старался не вспоминать прилюдную «порку». Один раз даже попросил ее остаться после собрания и откровенно сказал, что, если она кому-то расскажет про увиденное, то это будет не по-комсомольски. После этого ей никогда не стать секретарем – уж он постарается.


Дарья кинула в холщовую сумку кусок хлеба, почти залпом выпила кружку молока и вышла из дома.

Корней Полуянов, сын недавно убитого отца Ростислава, ждал ее по ту сторону калитки, прислонившись к забору, нанизывая на стебелек тимофеевки ягоды рябины. Спелая гроздь валялась рядом в траве.

– Так вот кто рябину у нас ворует! – девушка картинно взмахнула руками. – Маманя вчера мне все уши прожужжала!

– Здравствуй, Даш, это во-первых… – Корней исподлобья взглянул на девушку, после чего протянул ей травинку с нанизанными на нее ягодами. – А во-вторых, это тебе.

– Здравствуй, спасибо, – принимая подарок и рассматривая самодельные «бусы», девушка невольно осеклась: вчера только отпели и похоронили зверски убитого отца Ростислава.

Корней на похоронах не проронил ни слова, словно воды в рот набрал. А сегодня с утра ее встретил у калитки. О чем это говорит?

Словно почувствовав, какие мысли вертелись у Дарьи в голове, Полуянов буркнул:

– Если ты про отца моего, то никаких сочувственных слов подбирать не надо. Да, убили, я даже подозреваю, кто. Но жить как-то дальше надо…

Они шли по тротуару, Корней чуть впереди, Дарья – за ним. Поповский сын и убежденная комсомолка. Ну и парочка!

– Я как раз по этому поводу и хотела поговорить с тобой, – пытаясь замять неловкость, затараторила девушка. – Видишь Избу-читальню?

– Конечно, – всплеснул руками Полуянов. – Кто ж в Огурдино не знает, что в бывшей усадьбе Тараканова теперь будет Изба… Была усадьба, стала… Изба.

– Так вот, – продолжила Дарья без остановки. – Изба-читальня есть, а избача нет. Не хочешь им стать? По-моему, занятие очень интересное…

Услышав предложение, Корней замер, а Дарья прошла, не задерживаясь, поскольку очень опаздывала.

На фасаде Избы-Читальни головастый Артемка Клестов и худосочный Мишка Лупатый крепили лозунг «Кулаку – ни клочка земли, ни зернышка урожая!». Дарья мимо пройти не могла, закричала:

– Криво весите, Лупатый, выше свой край, выше!

– Ты шла своей дорогой, и ступай, – огрызнулся Лупатый, продолжая невозмутимо делать свое дело. – А нам неча указывать.

Дарье хотелось еще покомандовать, но она опаздывала на заседание партячейки – тем более, сегодня выступал приезжий уполномоченный из Коротково. Поэтому пришлось поспешить.


Артемка, проводив взглядом Дарью, цыкнул на Лупатого:

– Ишшо раз услышу, как ты грубишь ей, – он долго подбирал подходящее слово, щуря глаза и сжимая губы. – За пиканами с тобой не пойду, так и знай! Пущай другие с тобой ходют.

– Ты чаво, Тём? Не заболел, случаем?

– Сам ты больной, Лупатый, и не лечишься! И вообще, сам вешай свой дурацкий лозунг!

С этими словами Артемка спрыгнул с лестницы, отпустив свой край, ветер тотчас начал трепать его. При этом Лупатый с трудом удержался, чтобы не упасть. Он хотел крикнуть что-то обидное вслед удаляющемуся Клестову, но, видя, что тот идет не оборачиваясь, молча отпустил свой край и тоже начал спускаться.


На крыльце правления курил Павел Кныш. Увидев Дарью, он строго погрозил пальцем:

– Лубнина, ты собираешься в секретари или как? Заседание началось, а ты с пацанвой лясы точишь! Это не по-комсомольски!

– Да бегу я, бегу уже.

– Из области приехал уполномоченный по коллективизации, – доверительно сообщил он девушке, едва та взбежала на крыльцо правления. – Товарищ Ревзин, зовут Прокопий Авдеич… он и докладывает. Считаю, тебе надо послушать.

– Там накурено, небось… – заметила Дарья, не спеша заходить. – А я этот запах с детства не переношу, противный такой.

– Ну, ты даешь, Лубнина! – Кныш развел руками, и даже слегка присел. – Собираешься посвятить жизнь борьбе за дело освобождения трудящихся, а на такую мелочь обращаешь внимание. Учись отличать главное от сиюминутного… второстепенного. Зерна от этих самых… плевков… или как их там?

– Плевел, вы хотели сказать, Павел Силантьич?

– Ну да, ну да, – стараясь как можно быстрее проводить девушку с крыльца, он попытался приобнять ее за плечо. – Вот видишь, какая ты… умная, начитанная.

– Ничему я жизнь посвящать пока не собираюсь, не делайте скоропалительных выводов. – Дарья скинула его руку со своего плеча, и принялась отчеканивать каждое слово: – И главное от второстепенного я отделять умею. А курить совсем не обязательно, тем более, когда окна закрыты.

С этими словами она шагнула через порог.

В Красном уголке было накурено так, что Дарья подумала, будто попала в парилку. Усевшись на ближайший пустой табурет, с трудом в дыму разглядела докладчика.

– Результаты неутешительные, товарищи, – изрек он, закашлявшись. – За лето мы потеряли в целом по области, считай, половину колхозников. Сорок восемь процентов вышли из колхоза, вновь подались в единоличники. Эти примеры, сами знаете, заразительны, глядя на них, и другие пишут заявления. А молодому государству, вставшему на путь индустриализации, очень нужен хлеб. Что мы ему дадим вместо хлеба? Ужасающие цифры вышедших из колхоза? Или рассказ о том, как бандиты амбар сожгли? И то, и другое недопустимо!

Дарья подняла руку, приезжий близоруко прищурился:

– Чего тебе, девочка?

– У меня вопрос, – она встала, уловив на себе непонимающий взгляд Кныша, дескать, чего высовываешься?!

– По существу? – снисходительно уточнил Гимаев.

– Еще как по существу. Зачем тогда товарищ Сталин написал свою статью «Головокружение от успехов»? Ведь именно из-за нее колхозы стали разваливаться. Он в ней как бы намекнул…

На нее стали шушукать, шипеть, Кныш уронил голову, взъерошив себе кудри. Хотел было стукнуть по столу от души, но в последний момент сдержался.

А она продолжала.

– Если бы этой статьи не было, я считаю, никто бы не вышел из колхоза, ну или… всего несколько человек.

– У тебя все, Лубнина? – вскочил, не вытерпев, Гимаев. – Садись тогда и больше с такими… провокационными и… оппортунистическими вопросами не встревай. Ты ведь будущий комсомольский секретарь!

Ревзин показал жестом, дескать, ничего предосудительного не произошло, можно успокоиться.

– Девочка, ты знаешь, в чем политическая особенность текущего момента? – приезжий взглянул исподлобья на Дарью так, что она покраснела.

– Наверное, в том, что крестьяне бегут из колхозов вместо того, чтобы в них коллективно хозяйствовать, помогая городу и стране… строить социализм.

Ревзин от удивления поднял брови:

– В общем ход мыслей верный. А в чем была особенность момента, когда Иосиф Виссарионович написал статью «Головокружение от успехов?», я имею в виду февраль-март?

Дарья удрученно молчала, опустив руки и еще гуще краснея.

Уполномоченный не стал издеваться над девушкой и усадил ее.

– Особенность была в том, что возникла реальная угроза крестьянских антиколхозных восстаний и бунтов. А это – срыв посевной! Что это такое в масштабах хотя бы Урала и Поволжья, думаю, вам объяснять не надо. Это вы должны понимать. Считай, политический момент! Для того вы и коммунисты, чтобы чувствовать политику партии и неукоснительно проводить ее в массы. Появление такой статьи было продиктовано объективной необходимостью на тот момент. Сейчас ситуация в корне иная. Я понимаю, амбар бандиты сожгли, зерно, скорее всего, оттуда увезли. Что по банде Храпа?

– Пока никаких результатов, – отрапортовал Кныш, поднявшись со своего места. – Сейчас с минуты на минуту должен подойти новый начальник ГПУ, товарищ Байгулов… Он подробней все доложит.

– Знаю Байгулова, преданный коммунист, отважный, – Ревзин потряс в воздухе кулаком, как бы демонстрируя эту самую преданность нового начальника ГПУ. – Требователен и к себе, и к другим.

– Самого Храпа убил Глеб Еремин. Остатки обезглавленной банды по лесам скрываются…

– Обезглавленной? – кашлянув, переспросил Ревзин. И, выдержав паузу, во время которой лицо тысячника начало покрываться румянцем, продолжил. – А по моим данным, у них новый главарь… Зверюга еще тот.

– Да ну, – опешил Павел, слегка покраснев и уже в который раз взъерошив свои кудри. – Про то мне ничего не известно.

– И этот главарь собирает в свои ряды недовольных крестьян по всей округе. Особенно – из единоличных хозяйств. Они его, собственно, и поддерживают. Кто зерном, кто – мясом… – с этими словами Ревзин показал рукой, что Павел может продолжать.

– В их рядах, похоже, – Кныш споткнулся, взглянул на Дарью, подбирая подходящее слово. – Наш односельчанин, кулак, которого не успели раскулачить. Помешал пожар.

Дарья почувствовала, что дальше сидеть не может. Слушать про то, что ее отец – бандит, она не могла. Извинившись, поднялась и направилась к выходу. И даже любопытный взгляд Гимаева, дескать, куда это ты, собрание еще не закончено, – ее не остановил.

Как на грех, у самого выхода столкнулась с Байгуловым. В широкой бурке он застыл в проеме дверей, и – ни туда, ни сюда.

– Ой, Назар Куприянович… извините… Разрешите.

Она хотела незаметно проскользнуть мимо него, в надежде, что он посторонится. Но ГПУшник – то ли от полученных недавно травм, то ли специально, чтоб ее не пропускать, – проявил поразительную неуклюжесть.

– Как? Ты уже уходишь? Что так рано? А что накурено здесь… так давай проветрим.

Дарья не знала, что ответить, топталась на месте, краснея все больше. Байгулов развел руками, будто собрался поймать беглянку.

– Понимаешь, Дашутка, – приобняв за плечи, он вывел ее коридор, заслоняя своей буркой видимость. – Ты уже совсем взрослая, и можешь сама принимать решения. Я слышал, ты сделала свой выбор…

Она попыталась скинуть его руку со своего плеча, выскользнуть из-под нее, но не тут-то было: словно чугунными клещами он впился в нее, и не отпустил, пока не вывел на крыльцо. Многие из попадавшихся навстречу пытались заговорить с Байгуловым, но он жестами показывал, что говорить сейчас не может.

Оказавшись с ней на крыльце, виновато пожал плечами:

– Ты не обижайся, не все тебе пока видеть можно, со временем ты поймешь. Сейчас ступай домой, и еще раз все обдумай. Я понимаю, это не просто – от отца отречься. Но… выбора нет, и обратного пути потом не будет. У нас вообще – прямая дорога, ты знаешь. Только в одну сторону.

Дарья кивнула и направилась прочь от конторы. Но, отойдя несколько саженей, обернулась: Байгулова на крыльце не было. Оглянувшись и не увидев ничего подозрительного, она вернулась и прошмыгнула в дверь. Коридор, по которому они только что шли с ГПУшником, был пуст. В него открывались двери кабинетов, она насчитала их четыре. Из ближнего донесся резкий голос Байгулова:

– Ты зачем в правление привел эту образину? Народ пугать?

– Товарищ уполномоченный, я думал… – начал оправдываться сиплый голосок, но был прерван.

– Думал он! Чем думал?! Убирайся!

Из кабинета выскочил безусый красноармеец с винтовкой через плечо, увидев Дарью, остолбенел ненадолго, потом махнул рукой и пошел мимо. А из кабинета донеслось:

– Ну, что, кулацкое отродье, будем говорить по-хорошему или на дыбу пойдем? Повторяю, у меня к тебе два вопроса: где дислоцируются остатки банды? И кто возглавил банду после смерти Храпа?! Я знаю, он из местных, кто он? Говори, падаль! И не ври, что не знаешь!

Дарья заглянула в кабинет и невольно вскрикнула от ужаса, узнав в опухшем от кровоподтеков и ссадин, стоявшем кое-как на коленях, со связанными руками, бородаче своего отца. На лице Петра Фомича не было живого места, впалые глаза отрешенно глядели сквозь Дарью, не узнавая ее.

– Кто впустил?! – рявкнул Байгулов, оглянувшись. – Я же просил идти домой, подумать. Даша! Зачем вернулась? Ты всегда такая своевольная?

– Тятька! – Она кинулась к отцу, но наткнулась на стальную фигуру Байгулова, принялась колотить его, исступленно крича: – Пустите меня к тятьке моему! Что вы с ним сделали, сволочи?! Гады!!! Гады!!!

ГПУшнику ее удары были не больнее комариных укусов. Он без труда вытолкал Дарью из кабинета.

В коридоре схватил ее за плечи и встряхнул так, что у девушки все поплыло перед глазами.

– Ты никак не уймешься, как я погляжу! Прекратить истерику быстро! Это приказ! Разве такой размазне можно доверить комсомольскую организацию?! Ты слюнтяйка мелкобуржуазная, а не лидер молодежи.

Дарья продолжала всхлипывать, то и дело повторяя:

– Садисты вы, я вас ненавижу! И… никогда не прощу…

Она не заметила, как рядом с ними оказался Гимаев. Увидев его, Байгулов поручил секретарю партячейки проводить девушку до дома:

– Ни на шаг не отпускать! Можешь даже в кровать уложить, дать выпить чего-нибудь успокоительного. Отвечаешь головой, короче!

– Будет сделано, Назар Куприяныч! – отрапортовал Илюха, беря ничего не соображающую девушку за локоть. – Пойдем, сударыня. Мне тебя передали на поруки.

Как они вышли из правления, как дошли до дома – она не помнила. Фараон выскочил из конуры, собираясь зайтись грозным лаем, но, увидев хозяйку, завилял хвостом.

Поднявшись на крыльцо дома, Дарья чуть слышно прошептала:

– Может, и Байгулов так избил моего тятьку, а, может, и ты… За ту плеть, когда он тебя ночью полосовал… Если это сделал ты, запомни, ты трус, Илья… Подлец и трус!

* * *

Манефе где-то удалось раздобыть немного картошки и лука. Возле сарая Федор развел небольшой костерок, и к вечеру они полакомились печенками. Федор рассказал, как залезал на чердак, прятал сундук с таракановским добром. Когда заикнулся про сломанную лестницу, Манефа насторожилась:

– Починил?

– Нет, – растерянно протянул он, чувствуя, как непрожеванная картофелина становится поперек горла. – Не до того было.

– Ты чо, Емельяновна сразу догадатся – кто-то поднимался по лестнице, надо починить… И побыстрей бы. Давай, я ее вызову, отвлеку, а ты в это время… того, сколотишь…

– Угу, ни инструмента под рукой, ни заготовки… Как починю-то? На соплю, чо ли, приклею?

– Подготовься, чай, мужик!

В этот момент скрипнула калитка, и вскоре на свет костерка вышел спасенный Назар Байгулов.

– Вот вы где. Картошечку печем… Добре! Это по-нашему!

Метнувшийся было в сарай Федор замер в напряженном ожидании.

– Вот, значит, ты какой, спас мне жизнь, и в сарае ютишься. Назар Байгулов добро не забывает никогда. Вот и сейчас пришел сообщить радостную новость.

Он подошел и пожал руку Федору. Потом подсел на корточки к огоньку, достал кисет, набил и раскурил деревянную трубочку, которую по солдатской привычке носил за голенищем. И Федор, и Манефа уловили сразу же сладковатый махорочный аромат.

– Каку таку новость? – спросила за Федора, который, похоже, забыл все слова, Манефа.

– Возвращайся-ка ты, Федор, – поднявшись в полный рост, укутанный махорочным дымом, Байгулов сделал взмах рукой, словно пытаясь обнять все задремавшее Огурдино. – К себе в дом и живи в открытую, никто тебя больше не побеспокоит. Думаю, надо записаться в колхоз, а то и ко мне в ГПУ приходи. Крепкие хваткие мужики навроде тебя нам очень нужны.

Федор случайно бросил взгляд на окна дома и отчетливо разглядел в одном из них непричесанную седую голову Емельяновны. Байгулов поймал его взгляд, повернул голову в ту же сторону и закашлялся, подавившись дымом. Голова Емельяновны враз исчезла из окна.

– Пойдем прогуляемся, Федор, – когда прошел приступ кашля, ГПУшник тронул его за локоть и пошел в сторону околицы. – Разговор к тебе есть, откладывать боле не имею права.

– Отчего ж не прогуляться, – хрипло ответил Федор, направляясь за Байгуловым. – Можно. Только далеко?

– Слава богу, голос твой услышал, – обернувшись к нему, весело произнес Байгулов, – а то подумал, что ты немой. Нет, недалеко. До твоего дома. Ты не против?

– Не против.

– Понимаешь, у меня в Огурдино пока не на кого опереться, все какие-то нервные, ощеренные… Оно и понятно, такой пожар пережить не каждый сможет. Но время не терпит, необходимо начинать работать. А конкретно: организовывать колхоз, обобществлять скот. Чтоб большинство… подавляющее! огурдинцев стали колхозниками. Таковы показатели, с которыми мы должны встретить следующую посевную. Понимаешь? Но это общие задачи, а у нас с тобой задача – никак нельзя допустить, чтобы повторилось то, что случилось на днях…

Они брели, беседуя, в потемках под редкий лай собак, как два приятеля. Байгулов попыхивал трубочкой, рассуждал, изредка останавливаясь. Федор подумал, что, если кто-то сказал бы ему хотя бы неделю назад, что такое случится, он бы ни за что не поверил. Ведь лютые классовые враги, как любил выражаться Кныш.

– Тогда здесь все горело, – подал он голос. – Полыхало огнем.

Он, Чепцов, сам и поджог, он и устроил эту преисподнюю, взорвав Чивилинские хоромы тремя гранатами. Так притворяться и изворачиваться ему еще не приходилось. Байгулов тем временем, затянувшись в очередной раз, продолжал:

– Как Еремин допустил такое, ума не приложу. Ведь у него чутье, нюх на подобные вещи. Он контру за версту чует… Чуял, вернее… – исправился, сдвинув фуражку на затылок, Байгулов. – Увы, нет теперича Глеба. И заменить-то друга некем.

– Он был в больнице в это время, – произнес Федор и сам удивился, как легко у него это получилось. Он потихоньку вползал в чужую шкуру, как бы примеряя ее на себя.

– Да, да… Я знаю… Мне рассказывали про эту историю, но вместо него кто-то должен оставаться. Вот, ранят, к примеру, меня… ты заместо меня станешь за порядком в родной деревне следить, разве нет? – рассеянно заметил Байгулов.

– Не знаю, – честно признался Федор. – Неожиданно как-то…

Вдруг Назар, словно спохватившись, заговорил жестко и быстро:

– Вот тебе первое задание, Федор, ты уж извини, но времени на всякие испытательные сроки у меня нет. Надо бы нелегально как-то узнать, какая сволочь убила моих друзей – Быкова и Еремина.

– Попробую, – кивнул Федор, почувствовав, как от услышанного в животе у него будто начинает ворочаться и шевелить клешнями здоровенный рак.

ГПУшник тем временем выбил остатки табака из трубки, засунул ее за голенище и продолжал:

– Это надо сделать скрытно и быстро. Чтобы ни одна живая душа не узнала, даже из правления колхоза. Тут что-то не чисто, я чую… А что именно – понять не могу. Никому, запомни. Могила!

– Никому-никому? – переспросил Федор для убедительности.

– Никому. Как узнаешь, доложишь мне, а я уж с ним разберусь по всей строгости. Выполнишь это задание, получишь следующее. Считай, твоя служба в ГПУ началась. Работы – непочатый край. Никто, ни одна живая душа не должна знать, что ты работаешь на меня. Мы когда-то… с Ереминым и Быковым такое вытворяли в гражданскую. Друг за друга готовы были глотку перегрызть кому угодно. А тут какая-то сволочь их обоих… Так неужто я не смогу отомстить?! Кто я опосля этого?

Федор решил, что смолчать на это будет подозрительно выглядеть, поэтому спросил:

– Вы уверены, что прикончил их один и тот же человек?

– Чует мое сердце, один и тот же. Понимаешь, их убить непросто – это закаленные опытные бойцы, дрались всегда до последнего.

Федор подумал: это точно, там, на берегу Байгулов тоже шел до последнего, готов был принять пулю в лоб за революцию. В этом они с Ереминым похожи.

– Я человек новый, со мной мужики откровенничать не станут, а ты – свой, местный. Вызнай… А у меня, – ГПУшник огляделся, сморкнулся на траву, вытер руку о галифе. – Задачка поважней имеется.

– Какая, – не выдержал Федор, – хотя, знаю – банду ликвидировать.

– Точно… По моим данным, новый главарь у них. Вот что мне покоя не дает! Поперек горла! Его арест, а, если не получится – то ликвидация – это и есть моя задача. Ладно, – Байгулов хлопнул Федора по плечу. – Ты все понял, язык за зубами, думаю, держать умеешь. А сейчас покажи мне свой дом, он теперь твой, переселяйся в него. Если кто-то навроде Гимаева или Кныша будет выступать, скажи, что это мое распоряжение.

Когда Федор приблизился к знакомой калитке, внутри появилась неясная дрожь: Варвара его не встречает, не соберет на стол, не посмотрит исподлобья, как раньше. Как он здесь будет жить теперь? Да еще с Манефой!

– Что-то ты замешкался, солдат? – обогнавший его Байгулов остановился, уперев руки в бока. – Или не признаешь?

– Жену вспомнил… – дрогнувшим голосом признался Федор.

– Ах, да. Мне рассказывали. – потупился ГПУшник. – Ты, кстати, не знаешь, кто над ней… ну, надругался…

– Знаю, конечно – не задумываясь, ответил Федор. Уже раскрыл рот, чтобы назвать имя насильника, но в последний момент спохватился. – Бандиты…

– Храповцы? Хотя… теперича они не храповцы вовсе.

– Угу, – кое-как выдавил из себя он.

– Ладно, не буду больше тебя донимать, вижу, один хочешь побыть. В общем, заселяйся. Давай пять.

Они пожали друг другу руки. Отойдя несколько шагов, Назар остановился и оглянулся.

– Кстати, наган, из которого ты пристрелил тех сволочей, я разрешаю оставить себе. Учти, ты на службе! С оружием!

С этими словами ГПУшник исчез в темноте сентябрьской ночи.

Федор остался стоять перед калиткой своего дома. По щекам его текли слезы. Около месяца он здесь не был – а чувство такое, словно вернулся из долгого изнурительного плена, и совсем другим человеком. Да уж, помотало его за этот месяц.

Прошел на крыльцо, со скрипом отворил дверь, удивившись, что никто не удосужился заколотить – входи, забирай все, что хочешь.

Вдохнул полной грудью. Что-то родное, знакомое померещилось в запахе. На миг подумал, что Варвара вот-вот выбежит в сени, бросится ему на шею. Но тишина звенела в ушах, а вокруг была кромешная темень.

Привычным жестом нащупал керосиновую «коптилку», зажег спичку. По стенам метнулись тени от березовых веников, висевшего корыта. От всего этого так веяло родным, что Федор скрипнул зубами и направился в горницу.

Даже от монотонного шипения коптилки веяло чем-то родным.

Потянув на себя дверь, уловил едва заметное движение за ней – вроде скрипнули половицы, вроде кто-то живой там…

Что, если это Варвара?! Каким-то неведомым образом вернулась с того света и решила встретить мужа. Может, и не умирала вовсе, померещилось ему все – от начала до конца.

В доме-то все по-прежнему: и запахи, и звуки.

С колотящимся сердцем открыл дверь, ступил в горницу и увидел женский силуэт на фоне окна.

– Господи! Варюха! Варенька! – вырвалось у него, губы затряслись, сердце замерло. Но в ответ раздалось совсем не то, что он хотел услышать:

– Дядя Федь, это я, Даша, Дарья Лубнина… Вы уж извините, что забралась сюда… Без вашего разрешения, не выгоняйте… Слышала, как сегодня Байгулов требовал поселить вас здесь, вот и решила… У меня к вам просьба. Одно лело важное. Помогите.

– Дашка, ты? – он поднес горящую керосинку к самому лицу незваной гостьи. – Что ты тут делаешь? И не страшно тебе?

Девушка опустила глаза и произнесла, как заклятье:

– После того, как я увидела сегодня отца, мне ничего не страшно.

– Петра? Где ты его могла видеть? Он же в лесах скрывается, в банде.

Даша коротко пересказала Федору сцену в правлении, не забыла и про то, как Байгулов ее выпроводил.

– Уж чего-чего, а мстить они умеют, – заключил Федор, качая головой. – Зуб за зуб, кровь за кровь…

– Дядь Федь, вы поможете моему тятьке? Я знаю, вы дружили когда-то. Он чуть живой, его Байгулов пытает, чтоб выдал, где скрывается банда и кто ее новый главарь. Может, вы знаете? Какая же я была дура, когда хотела отречься от него… Какая же дура.

Мотая головой, Дарья расплакалась, опустившись на широкую лавку. Федор подошел, начал гладить ее по голове.

– Отречься от родного отца? Как можно? Родная кровь ведь! Ты чо! Он тебя на свет породил, вырастил, а ты – отречься?! Ишь, удумала!

Потом Федор долго расхаживал по темной горнице, присаживался на лавку рядом с Дарьей, снова ходил. Когда-то его точно так же – раненого – утащили друзья с огорода, выходили, не дали умереть. А Петр Лубнин – настоящий мужик, пахарь, хлебороб. Надо помочь, иначе погибнет, Байгулов ни перед чем не остановится. Федор знал: если не поможет Петру – потом себе никогда не простит.

К тому же внутри ворочался червячок сомнения: правильно ли он поступил, пристрелив недавно тех двоих, спасая Байгулова. Не согрешил ли тем самым?!

Он нащупал в кармане наган, вышел в сени, снял с гвоздя моток веревки, с полки взял рыбацкий нож. Ориентировался в темноте свободно, это был его дом, его сени.

Заглянув в горницу, коротко бросил:

– Пошли, Дарья. Где его держат?

## Глава 4

Емельяновна знала: если партийного секретаря с утра в правлении не поймать, потом – гиблое дело. Спешила вовсю, думала – не успеет. В это утро ей повезло: Гимаев был в кабинете один, ставил какие-то крестики в журнал, что-то вычеркивал, изредка слюнявя огрызок карандаша.

По причине молодости очками не пользовался, хотя немного щурился, отчего Емельяновна заключила, что зрение его подводит. Увидев старуху в проеме дверей, Илюха сделал предупредительный знак, мол, входить не надо. Через пару минут вышел в коридор и, взяв Емельяновну под локоток, повел во двор правления.

– Говори, дорогуша, внимательно тебя слушаю. Зачем пришла?

– Вчерась утром Манефу видала у себя в сарайке. И Федька Чепцов там же, истинный крест. Вдвоем, стало быть, они… Ровно муж с женой…

– Федька? Чепцов? – Илюха хлопнул себя по коленкам. – Ничего не боится, шельмец! Ну, ну, продолжай…

– Позапрошлой ночью они ко мне с каким-то сундуком залезли, потом сховали где-то, сундука-то нетути… Мужик по походке, повадкам – Федька Чепцов, точнёхонько.

– Сундук, говоришь? Интересно… – выйдя вместе с женщиной во двор и осмотревшись, партийный секретарь продолжил – А что ж ночью-то ты не спишь? Так у окна и кукуешь? Ночью спать надобно.

– Все одно сна нету, старческое это, видать. Интересно мне, какой-такой сундук-от. Тяжеленный, кой-как перли. У меня в хате под окном такой же стоит.

Гимаев почесал затылок, прошелся до угла дома, зачем-то похлопал по бревнам. Потом вернулся, спросил вполголоса:

– Если мы с понятыми нагрянем с обыском, ты сделаешь вид, что ничего не знаешь про квартирантов своих. Как будто в сарай не заглядывала уже несколько дней. Поняла? Сундук, говоришь, в сарае?

– Ну да. Нешто я не понимаю?! – женщина утерла уголком платка набежавшую слезу. – Так и порешим.

Секретарь посмотрел по сторонам.

– Скажи еще вот что. Ты кому-то еще про сундук болтала? Хоть одной живой душе в деревне?

– Да что ты, что ты… – испуганно запричитала женщина. Потом испуганно замолчала, обхватила голову руками.

– Вот, никому и не говори! Зачем нам шумиха? – приказал Гимаев и похлопал ее по плечам. – А теперь ступай домой и, как будто ничего не видишь, ничего не знаешь. Прикинься полной дурой, короче. Сиди тихо, как мышка в норке.

Емельяновна перекрестилась и собралась уже уходить, но все что-то медлила.

– У меня, это… Печь дымит шибко… Посмотрел бы кто. Попросила Елисейку Юхина глянуть, дак он, варнак, третий день не чешется. А я задыхаюся.

– Мне-то зачем это говоришь? – поинтересовался Гимаев. – Я ведь партийный секретарь, а не завхоз, не печник.

– Зато ты власть, – Емельяновна махнула рукой вверх, как бы демонстрируя высоту этой власти. – Могешь приказать, тебя послушають.

– Ладно, – Гимаев легонько пнул деревянную чурку, валявшуюся на траве. – Поговорю я с Елисеем. А теперича ступай, ступай… Дел у меня – хватает. Да помни, что я говорил, чтобы как мышка!

Когда Емельяновна исчезла за деревьями, Илюха подумал: «А зачем мне, собственно, понятые! Мне, секретарю партячейки! Точно Емельяновна сказала – я же власть!»

Заскочив в кабинет, достал из нижнего ящика стола наган и отправился к дому Емельяновны. По мере приближения шаг его становился все медленней.

Он вдруг вспомнил Углева, погибшего от рук бандитов. Они вдвоем с ним видели, как Чепцов с бандой входил в Огурдино… Теперь Углева нет. Выходит, он, Илюха, один остался. Из тех, кто правду знает про Чепцова. Больше живых свидетелей не осталось.

Не раз пытался сообщить Байгулову эту новость Илюха. Но того все дела какие-то отвлекали, не получалось – чтобы с глазу на глаз. А сказать при всех у Гимаева язык не поворачивался.

Понаблюдав за сараем в огороде какое-то время, он убедился, что никто туда не заходит и оттуда не выходит. Осторожно перепрыгнув через невысокую изгородь, подбежал к сараю и заглянул внутрь. Ничего особенного: хлам, сено, сломанное колесо от телеги, дырявая бочка… Где тут можно сундук спрятать?

Он сделал несколько шагов внутрь, заглянул под доски, валявшиеся на земляном полу. Нет, определенно Емельяновна что-то не то ночью разглядела. Померещилось ей! Карга косоглазая!

Выйдя из сарая, он уловил сверху какой-то неясный то ли свист, то ли хруст. Поднял голову, но ничего не увидел: кто-то резко ударил его по затылку чем-то тяжелым. Потеряв сознание, секретарь сполз по стенке сарая на землю и повалился на бок.

* * *

– Председатель! Председатель, слышь, просыпайся, ради бога!..

Антипиха колотила неистово в окно, рискуя разбить стекло вдребезги. Когда в темном проеме, наконец, вспыхнул свет, и показалась взлохмаченная спросонья голова Устина Мерцалова, женщина перестала колотить. Пока он убирал с подоконника горшок с геранью, пока открывал раму, Антипиха качала головой из стороны в сторону и охала.

– Ты что, дурная? Стекло ведь разобьешь! – прикрикнул на нее председатель, высунув голову. – Ни свет, ни заря, долбишь…

– Собирайся скорей, пошли в коровник, пятнистая Дымка простудилась похоже, встать не может.

– Ах, ты, нечистая! Никак, опять Цыпкин закутил? – догадался председатель, ощерив рот, где Антипиха привычно углядела отсутствие одного из зубов.

– А то кто ж?! – взмахнула руками Антипиха. – У нас одна причина.

Когда шли по утренней росе к коровнику, Мерцалов поносил скотника на чем свет стоит:

– Его убить мало, стервеца. Пьет не просыхая! Наверняка недосмотрел, или напоил чем-то, когда вернулись вчера с пастбища.

– Уж ты разберись с ним, Устинушка, уж я тебя прошу. Ведь загубим коровенок-то, – причитала Антипиха, едва поспевая за председателем. – Их у нас и так немного.

Между домами там и тут клубился туман, полы председательской накидки от травы мигом промокли.

В коровнике судачили несколько доярок, разбуженный ветеринар Чалов, осмотрев корову, сказал, что ее лучше забить – все равно сдохнет. Ночи уже холодные, а скотник не положил на ночь подстилку, в результате у Дымки развилось воспаление.

Едва рассвело, Устин вломился в провонявшую самогоном хибару скотника. Тот спал прямо на полу в шароварах, сапогах и майке, завернувшись в драный пыльный половик. Рядом покатывалась пустая бутыль из-под самогона. На старом обшарпанном столе среди хлебных крошек и разлитой морковной заварки валялась облепленная мухами рыбная голова.

Кое-как подавив в себе рвотный приступ, председатель начал будить Никифора, при этом унюхал такой перегар, что едва сам не отключился.

– Просыпайся, пьяная скотина! – отвешивая Никифору одну оплеуху за другой, приговаривал Устин. – Ты ответишь сейчас за все. Перед колхозом ответишь.

В ответ Цыпкин мычал неразборчивые обрывки фраз, икал, отрыгивал. Наконец, Устин вспомнил про увиденную возле хибары полную дождевую бочку, схватил первую попавшуюся по руку посудину, сходил, зачерпнул и вылил на голову просыпающегося скотника.

Тот едва не захлебнулся, вскочил, замахал руками, закашлял.

– Что, не нравится? – усмехнулся вовремя отскочивший Мерцалов. – А ты думаешь, Дымке понравилось ночевать на голой земле выменем, как ты ее вчера оставил, тварь! Подымайся, урюпина!

Кое-как вытащив скотника из удушливого смрада на воздух, председатель окунул его несколько раз головой в ту самую дождевую бочку, потом, услышав скрип телеги, замахал рукой проезжавшему мимо печнику Рашиду, чтобы тот остановился и захватил их.


Покачиваясь в телеге, Цыпкин сперва стучал зубами и кутался в мешковину, потом начал трезветь почти на глазах. На председателя он глядел с нескрываемой злобой, а когда подъезжали к правлению колхоза, откровенно сказал, тупо уставившись в одну точку:

– Зря ты меня сюда привез, председатель. Как бы не пожалеть.

– Ты мне еще угрожаешь?! – опешил Устин, поблагодарив Рашида.

– А вот увидишь, – раздумчиво заключил Никифор, самостоятельно спрыгивая с телеги. – Куда дальше-то идти? Показывай!

Ответить Устин не успел, так как увидел направлявшихся от коровника почти бегом к ним нескольких баб во главе с Антипихой. Женщины приближались стремительно, на ходу вооружались, с дороги подбирая булыжники, отламывая жерди от изгороди.

«Бабий бунт, не иначе, – подумал председатель. – Не сдобровать Цыпкину! Убьют ведь, до смерти задубасят! А скотников у меня больше нет.»

Никифор почувствовал угрозу, и, пошатываясь, направился к крыльцу правления. Устин поспешил следом, то и дело оглядываясь на приближающуюся толпу.

Затолкав скотника поскорее в дверь, председатель повернулся к женщинам и выставил вперед руки:

– Бабоньки, никакого самосуда, я вас прошу. Убьете Цыпкина, кто за коровами ухаживать станет?

В ответ разразилась многоголосица, в которой невозможно было ничего разобрать. По-видимому, у доярок «накипело», и они не собирались прощать Никифору того, что случилось с Дымкой.

Скотник тем временем, держась за стены, медленно двигался по коридору. Одна из дверей резко отворилась, и мускулистая рука, схватив за воротник, заволокла его в темный кабинет.

Едва дверь захлопнулась, в коридоре появился председатель. Не увидев Цыпкина, какое-то время стоял, почесывая в затылке. Потом заглянул в одну дверь, другую.

– Куда делся? Вроде, только что… Тьфу, нечисть! Ну, ничего, за трудоднями все равно подойдешь, уж я тебя, сердешного… Тогда и…

Когда Устин нескорым шагом направлялся к коровнику, его догнал Кныш. Поздоровавшись, какое-то время молча шел рядом.

– Слышал, Никифор опять проштрафился?

– Проштрафился? – председатель от негодования остановился. В нем все клокотало, даже дергался левый глаз. – Он корову загубил, подписав себе тем самым смертный приговор. Теперь забивать придется. А ты – проштрафился! И ведь убег как-то, гад! Прямое вредительство, вот что это! Уж я его упеку, это я обещаю… За синие моря, за высоки горы…

– Может, не стоит с плеча рубить, – щурясь от проглянувшего меж облаками солнца предложил Кныш. – Чай, не гражданская сейчас. Я его, конечно, не оправдываю, но… Надо дать шанс человеку исправиться.

– Ты что, тысячник, очумел? – Устин задохнулся от негодования. – С ума спятил? Какой шанс не просыхающему пьянчуге? Уволю к чертям собачьим! И точка!

– Кого вместо него поставишь? – умело повернул разговор Кныш, уставившись председателю прямо в глаза. – Отвечай, ну! Я жду!

– Да хоть… того же… – председатель оказался не готов ответить. Постоял, возмущенно хватая щербатым ртом воздух, но так ничего сказать и не смог. Кандидатур подходящих не было. – Слушай, а что ты его защищаешь? Он тебе кто: сват? брат?

– Никто он мне, – пожав плечами, ответил спокойно Павел. – Просто уволить можно легко, а найти кого-то на его место – черта с два! Может, ты коровам станешь подстилки подкладывать? Уж я бы посмотрел, как у тебя это получится. Ты найди сначала, а то пострадают только коровы. Он ведь не всегда пьяным бывает. Иногда и просыхает.

Председатель скривил щербатый рот и неловко дернул головой от возмущения так, что шапка съехала на глаза.

– Странно как получается. Ни Гимайка его не защищает, ни Байгулов… Долго ты его намерен покрывать? До каких пор?

– Пока ты не найдешь ему подходящую замену. Как найдешь – тогда и увольняй. А щас… что толку порожняк гонять?!

Оставив председателя в недоумении, Кныш развернулся и пошел в сторону околицы.

Мерцалов осмотрелся вокруг, как бы ища поддержки у окружающих, но кроме Романа Сидорука, копошившемся в тракторе, никого поблизости не оказалось.

– Может, ты растолкуешь мне, Роман Николаич, – подойдя к трактористу, председатель протянул ему руку, но вовремя отдернул, так как увидел всю черную, в машинном масле, пятерню Сидорука. – Что такое в хозяйстве нашем деется? Мне мозгов моих не хватает, чтоб понять.

– Что такое? Не слышал я, – начав привычно вытирать руки грязной тряпкой, Роман присел на корточки. – О чем ты тут с тысячником… перетирал. Не имею привычки чужие разговоры слушать.

– А тут и слышать нечего. Этот Никифор – пьянь непросыхающая, из-за его пьянки скоро коровы дохнуть начнут. Вредительство натуральное. А Кныш его покрывает, дает шанс, видите ли… Как это понимать? Его ж прямая обязанность – спрашивать с таких, а он… И сейчас принялся его защищать. Ты что-нибудь понимаешь?

– Ничего не понимаю, и понимать не хочу, – плюнул в траву Сидорук, поднявшись и забрасывая тряпку в кабину. – Это твои дела, ты и разбирайся. У меня клапана регулировать надо – об этом голова болит. Уж извини, Устин…

С этими словами Сидорук забрался в кабину, запустил двигатель, и вскоре грохочущая махина скрылась из поля зрения Мерцалова, оставив его наедине со своими мыслями.

* * *

Разговор с председателем Павлу стоил немалых усилий. Давно так паршиво на душе не было – словно его обвиняли в том, чего он не совершал. Увидев случайно в окно, как возмущенные бабы бегут вслед за повозкой с Никифором и Устином, он «прострелил» ситуацию в два счета. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы, глядя на гневных доярок, догадаться о причине их негодования.

Опять Цыпкин угодил в дерьмо, вытаскивать из которого скотника придется ему, Павлу. Затащив пьянчугу в свободный кабинет, он прижал его к стенке, чуть не придушив:

– Что ты опять учудил, выкидыш? Во что влип?

– Кака разница? – ухмыляясь нараспев промурлыкал Никифор, обдав Павла сивушным перегаром. – Ты ить меня все равно не дашь в обиду, правда? Защищать станешь, аки зеницу ока! Потому как я тебе нужен… Ой, как нужен…

Скотник собирался продолжить мысль, но в этот момент в коридоре заскрипели двери, и Павлу пришлось заткнуть тому рот, чтобы он не выдал местоположение. Если бы председатель начал проверять все кабинеты до конца, то наверняка обнаружил бы обоих. Появились бы ненужные вопросы, сплетни, догадки… Но Кнышу повезло: Мерцалов дотошностью не отличался, счел, видимо, ниже своего достоинства шарить по кабинетам.

Павел не знал, что делать. Бить скотника – бесполезно, он напьется и не чувствует боли. А «настучать» Роману про то, что видел однажды, сидя на березе, Никифор мог в любой момент, сомневаться не приходилось. Капитолина подробно рассказала Павлу про визит Цыпкина к ним домой, про грязные намеки и все такое.

«Вот, значит, какую игру затеял, сволочь! Шантажист хренов!»

Когда Мерцалов вышел к возмущенным дояркам на крыльцо, Кныш несколько раз встряхнул скотника, голова Никифора при этом гулко ударилась о стенку.

– Вот что, змееныш… Перед возмущенными бабами сам – как хочешь, так и оправдывайся. А я пошел.

– Что мне бабы, – усмехнулся скотник, опустившись на корточки. – Они ж сердобольные, смилуются. Ну, хлестанут пару раз вицей. Стерпим!

Вспомнив последние слова Никифора, Павел поднял с дороги вицу и начал хлестать воздух направо и налево, словно перед ним лежал пьяный в дугу скотник и молил о пощаде.

Весь погруженный в свои проблемы, он не сразу заметил подводу, которая его обогнала. Присмотревшись к тому, кто сидел в телеге, Павел присвистнул, отбросил вицу, выхватил пистолет и кинулся за повозкой.

В повозке сидел не кто иной, как бывший кулак Федор Чепцов.

– Э, останавливай! Все, приехали, хватит, покатались! – крикнул он извозчику Кирьяну, догнав повозку и наставив оружие на Федора, безропотно поднявшего руки. – А ты слазь, контра! Средь бела дня разъезжаешь по деревне, и никто тебя не арестует. Чудеса, да и только. Прогуляемся до ГПУ, сдам тебя Байгулову. Он придумает, куда тебя на этот раз упечь. А, может, к стенке, а?

– Дак я к нему и еду.

Спрыгнувший с телеги повиновался, пошел с поднятыми руками в сторону ГПУ. Идти пришлось недолго, Байгулов сам попался навстречу.

– Что за маскарад?! – строго спросил ГПУшник, чуть не выхватив наган у Павла. – Не настрелялся еще?

– Это чистокровная контра, Назар! – обиженно заметил Кныш, пряча наган в карман. – Я такое могу порассказать…

– Ага, и он контра, и он, и он, – начал Байгулов, тыча пальцем в проходящих мимо мужиков и баб. – Если все вокруг контры, с кем социализм строить будем? А? Ты об этом подумал?

– Уж точно не с этим! – огрызнулся Павел, кивнув на Федора. – Это ж бывший храповец, его в банде видели. Ну, ты даешь, Назар!

– Что, и доказательства есть? – насторожился Байгулов.

– Если надо, найдутся, – угрожающе произнес Кныш.

Федор невозмутимо помахал рукой извозчику Кирьяну, чтоб тот подогнал телегу, не спеша уселся на прежнее место и небрежно бросил:

– Так и скажи, что жена моя тебе приглянулась, Варюшка, царство ей небесное, вот и готов всех собак на меня повесить. Лучше поведай, как с Ереминым подрался, как изувечил его, и как он угодил после этого в больницу. В это время, как мне помнится, храповцы и напали внезапно… Это поинтересней будет!

– Он правду говорит? – Байгулов развернулся к Павлу, положив тому руку на плечо так, что тысячник стал ниже ростом.

– Правду, – отвел глаза в строну Кныш. – Только это никого не касается. Никого, понятно?

– Ты отправил в больницу Глеба, и это никого не касается?! Ты сам-то себя слышишь? Это ж прямая диверсия! За такое и арестовать можно!

Кныш только теперь осознал, как все оборачивается против него и начал потихоньку отступать. Федор тем временем кивнул Кирьяну, тот стеганул лошадь, и телега двинулась дальше. Павел же, продолжая пятиться под напором ГПУшника, пытался как-то оправдаться, но у него не очень получалось:

– Ладно тебе, Назар, ну, подрались мы из-за бабы. С кем не бывает! Кстати, это не я его сковородой по башке приложил, а она… Я ее, между прочим, защищал. Честно, честно…

– Правильно, вали все на мертвую-то, – обозленный Назар, держа руку на кобуре, продолжал наступление. – Она уже не оправдается. А тебе, глядишь, и зачтется. Короче, так: через час собираемся у меня. Поставлю вопрос ребром, решим, что с тобой делать. Не явишься – из-под земли достану, так и знай!

Сплюнув в кусты, Байгулов направился, куда шел. Павел поднял руку, попытался догнать:

– Назар, подожди… Дай объяснить…

– Цыть! – рявкнул, резко обернувшись, ГПУшник. Павел чуть не налетел на него. – Какой ты тысячник? Ты бабник-похабник! Колхоз надо поднимать, а ты по бабам шастаешь! Взять бы бараньи ножницы, да отчекрыжить тебе по самый корень! Щупалец твой.

Оставшись один посреди улицы, Кныш несколько раз топнул ногой, подняв клубы пыли. Куда ни кинь – всюду клин. Там Никифор угрожает «заложить» его перед Романом Сидоруком, здесь – Байгулов «шьет» диверсионную деятельность. Что за жизнь!

* * *

К полуночи заметно похолодало.

Выйдя на крыльцо, Федор поежился. Подумал еще, что надо бы вернуться, поискать в сенях что-нибудь теплое из одежки, может, даже овчинный тулуп. Но возвращаться было дурной приметой, и он уверенно шагнул с крыльца.

Сделав несколько шагов, заметил возле калитки чью-то тень.

Едва на крыльце появилась Дарья, тень метнулась им навстречу.

«Никак Манефа, – мелькнула догадка в голове Федора. – Эх, некстати!»

– Я так и думала, – гаркнула женщина, разбудив собак в соседних дворах. – Сердце чуяло. Думаю, дай, схожу, проверю. Мужик, он ить, и есть мужик… завсегда. Кобель! Покажись, кулачка-комсомолка, блудовка, во всей красе своей! На дворе полночь, а ты в доме чужого мужика. Это как? Срамота!

– А так, что ты дура и ничего не соображаешь! – цыкнул на нее Федор, – нашла, к кому ревновать, она ж девчонка совсем! Разинула каравай на всю деревню! У нее отца схватили и пытают, мы на выручку пошли. Высвобождать.

– Угу, так я и поверила…

– Не хочешь, не верь, тетка Манефа, – затараторила навзрыд Дарья, – но не мешай, ради бога. Так ты всех разбудишь! А еще лучше – пошли с нами, поможешь. Правда, дело это рискованное… Но я готова жизнью рискнуть ради тятьки своего.

Что-то было в словах девушки такое, что проняло Манефу. Приложив ладонь к губам, женщина запричитала:

– Оиньки… Кажись, правда… Чо ж это я, а?

Поняв, что лучший способ искупить свою нечаянную вину – это помочь в святом деле, Манефа молча направилась следом за Дарьей.

Тяжеловато шагая впереди женщин, Федор подумал, что к середине октября, пожалуй, могут и белые мухи полететь. Предложение Байгулова переселиться в свой дом поступило очень вовремя. Хоть и болит душа, бьется в груди, ровно голубица в клетке, а только все одно – налаживать надо жизнь. Хоть так, хоть эдак. По-другому никак. Не в банду же снова подаваться!

– Не знаю я, где его держат, – призналась девушка, трясясь от холода. – ума не приложу!

– Зато я, кажется, знаю, – буркнул Федор, вспомнив свое пребывание в карцере, куда его Еремин полгода назад доставил прямо из дома «тепленького», обвинив в убийстве кузнеца. Больше арестованного держать было негде.

– Меня тама держали, – призналась Манефа, двигаясь следом за Дарьей.

Подкравшись к карцеру со стороны двора, Федор разглядел ту самую решетку, сорвать которую снаружи ему показалось несложно, если использовать лошадь. Только где ее взять?

Словно прочитав его мысли, Дарья предложила:

– Я могу на Гнедунке приехать. Он сильный, рванет – от решетки ничего не останется. Только я боюсь, что разбудит он своими копытами всю округу.

– Копыта можно обернуть чем-нибудь, спеленать, мешковинкой какой ни на есть. – предложила Манефа, для наглядности изобразив все на своей ноге. – Тогда шуметь они не так будут.

– Слыхал я про такое дело, но никогда не занимался, – признался Федор. – Где мы сейчас мешковину найдем?

– А я занималась, – уверенно, почти по-солдатски, доложила Манефа. – И найду, ежели надо. Мой Тимоха покойный, царствие небесное, как-то подковал коня неудачно, копыто треснуло. Хозяин взбрыкнул, дескать, лечи лошадку. Обратилися к ветеринару, он разные примочки делал, копыто подрезал… А я заматывала… вроде как бинтовала. Удивлялася тогда, коняга замотанным копытом ступал неслышно пошти. Правда, мешковину надо прочную, хватат ненадолго.

Манефа с Дарьей ушли готовить Гнедунка, а Федор подкрался к решетке и вдруг услышал сзади неясный шорох. Обернулся и увидел, как по изгороди мелькнула чья-то тень. Он решил проверить – кто за ним следит. Нащупав в кармане нож, осторожно направился к изгороди. Приближаясь к ней, чувствовал, что там кто-то прячется. Резко подавшись вперед, разглядел Корнея – поповского сынка.

Парень сидел, обхватив голову руками.

– Тфу, напугал, – выругался Федор, пряча нож. – Зачем следишь? Я думал, ГПУшник.

– Дядь Федор, не ругайтесь, – заскулил Корней. – Я видел, как вы с Дашкой из дома вышли. Вот, и решил проследить. Теперь понял, что спасти ее отца решили.

– Стоять на стреме будешь, – коротко приказал Федор. – Тоже мне, ревнивец… То Манефа приревновала, теперича ты. Сейчас Дашка на лошади прискачет. А ты поглядывай, если что – свистнешь.

– Ага, дядь Федор.

Возле самой решетки Чепцов огляделся, прислушался и только после этого осторожно постучал по прутьям.

– Кто здесь? – послышался в ответ хриплый голос.

– Петро, это ты? – спросил Федор, почти прильнув к решетке.

– Никак, Федька Чепцов? – послышалось из темноты. – Как ты здесь оказался? Уж извини, подойти не смогу – привязан ногой к чему-то. Думаю, к утру околею, такой холод… Зуб на зуб не попадат.

– Свою дочь благодари, она ко мне прибежала…

– Дашка-то? – прозвучало из-за решетки. – Поумнела, видать, девка-то моя. Радостно отцовскому сердцу это слышать. Теперь, вроде, и помирать не так страшно.

– Обожди! Помирать нам рановато ишшо. Хватит разговоров. Я брошу тебе нож, укройся как-то, чтоб не пораниться. Постарайся веревку перерезать. Если повезет, решетку сорвем к чертовой матери. А дальше – как бог даст.

Глаза Федора начали привыкать к темноте, он разглядел в дальнем углу что-то темное. Нож удачно приземлился возле пленника. Вскоре веревка была перерезана, Петр Лубнин с трудом приковылял к решетке.

– Вот что, Федор, – задыхаясь, прохрипел он. – Меня схватили, когда возвращался от брата Нестора… Нестор Борода, запомни. Ему обязательно надо передать… Он ждет. Это на тот случай, если меня убьют… Ну, или сам я загнусь… Все зерно, что из амбара вывезли, спрятано у него, на хуторе у Гнилой Пади. Нестор покажет, где… Сарай надо сжечь… Вместе с зерном. Этот ГПУ-шник меня пытает насчет главаря банды… А главного не знает. Про зерно-то!

От услышанного у Федора в животе все перевернулось: урожай, собранный с таким трудом, вывезенный из амбара, гниет в каких-то трех верстах от Огурдино, и никто об этом не знает. Ни одна живая душа!

– Нестор надежный мужик, – продолжал сипеть, надрываясь, Петр. – Все поймет с полуслова, ему только скажи. Сделает, как надо. Нестор Борода – у него прозвище такое, такой бороды, как у него, ни у кого нет. Но – это если я не выживу. Ты – мужик надежный, я знаю… Да, вот еще что… Покажешь Нестору вот это.

Из темноты высунулась жилистая рука. В свете растущей луны Федор увидел причудливую фигурку солдатика. Вскоре эта же рука передала обратно нож.

Петр продолжал сипеть, кашлять и плеваться, а в голове Федора засела мысль: может, не стоит освобождать арестанта! Ведь сожгут зерно, как пить дать – как любил повторять Гришка Храп. Кому от этого станет легче? Федор был уверен – не ему, точно!

Больше всего на свете ему вдруг захотелось, чтобы Петр замолчал. Не мог он слышать его надрывное сипение. Он шикнул, приложив палец к губам, указав рукой, что кто-то приближается огородами.

Лубнин замолчал и исчез в темноте карцера. Федор положил солдатика в карман, закрепил веревку на решетке двойным узлом.

Вскоре он отчетливо различил постукивание копыт. Гнедунок легко перескакнул изгородь, словно и не было на нем наездницы по имени Дарья.

– Значит, так, – объяснил Федор девушке, закрепляя веревку на конском крупе. – Как вырвешь ее, решетку эту, сразу же перережь веревку, вот тебе нож… осторожно, он наточен. Бросай и скачи домой. Не забудь отрезать, иначе зацепишься за жердь – грохоту наделаешь! Коня в стойло, мешковину с копыт сними, и спать, как будто с самого вечера не просыпалась. Запомни!

– А как же тятька мой? – забеспокоилась Дарья. – Может, его сзади на Гнедунка и вместе поскачем?

– Доченька, – послышалось со стороны решетки. – Я не смогу взобраться на него, сил не хватит, ты уж скачи одна. И на том спасибо.

– Тятька, – встрепенулась Дарья, порываясь слезть с коня, но Федор схватил ее за руку, удержал в седле, цыкнув при этом:

– Скачи давай! Резче, галопом, ну!

Девушка пришпорила коня, он взвился на дыбы и рванул прочь с огорода. Решетка вылетела из паза, чуть не зацепив Федора – тот едва успел отскочить. Петр кое-как выбрался из карцера, перевалившись через бревна, они доковыляли вдвоем с Федором до изгороди, пробрались в соседний огород, запутались в ботве, миновали еще изгородь, потом еще…

Вскоре к ним присоединилась Манефа.

– Веревка с решеткой тама осталися, – озабоченно произнесла она, когда они были в огороде Федора. – По веревке могут догадаться, по следам копыт на земле. Они хоть и замотаны были, но ить не дураки в ГПУ работают.

– В ГПУ не работают, там служат, – уточнил Петр Лубнин, с трудом успокаивая дыхание. – Спасибо, Федор, но… Не останусь я у тебя, это риск, сейчас же направлюсь…

Не закончив фразы, он вдруг зашатался и рухнул в траву. Федор подбежал, начал хлопать по щекам, Манефа где-то раздобыла мокрую тряпку, обтерла его лицо. Когда Петр пришел в сознание, женщина усмехнулась:

– Куды ты, горемыка, сейчас пойдешь? Под первым же кустом свалишься и окочуришься. Тебе надо чаем отогреться и выспаться в тепле.

– Поддерживаю, – кивнул на Манефу Федор.

Петру ничего другого не оставалось, как согласиться с доводами.

## Глава 5

Очнулся секретарь от того, что почувствовал в своем правом ухе жуткий зуд и шевеление насекомого. Сев на траве и замахав руками, вскоре разглядел силуэт поповского сына Корнея, который держал в руке травинку.

– Ты у меня ковыряться в ухе вздумал, глиста поповская? А если я тебя за это, – он попытался встать, хотя это было и непросто, но потом сунул руку в карман галифе и не нащупал там нагана. Вместо оружия была записка, читать которую при Корнее Илюха не рискнул.

– Может, я и глиста поповская, – пробормотал юноша, вставая с колен и выбрасывая травинку, – а только не валяюсь на выселках, как последняя пьянь. А ты, Гимайка, совсем спился, видать. Какой ты секретарь после этого?

Илюха огляделся: вокруг тянулось редколесье, полусгнившая городьба торчала из земли. Как он здесь очутился? Кто его сюда приволок?

В голове всплывали одна за другой подробности, предшествующие забытью: сообщение Емельяновны о сундуке в сарайке, о визите туда Федора Чеклецова с Манефой. Дальше все помнилось смутно, словно кто белилами замазал: что-то виделось четко, что-то пропадало вовсе.

– Шел бы ты, поповское отродье, куда подальше, – пробурчал угрожающе Илюха, глядя на перетаптывающегося невдалеке Корнея. – Не буду я тебя сейчас привлекать к ответственности. Шуруй давай помалу.

– Во-первых, я не поповское отродье, а будущий избач. Ты выражаешься, как бы выразился товарищ Ревзин, политически недальновидно, – невозмутимо ответил парень, отходя на безопасное расстояние. – Во-вторых, записку твою, что ты в кармане сжимаешь, я уже прочитал. И содержание ее знаю, будь спок. Так что привлечь не ты меня, а я тебя могу запросто, только заикнусь дяде Назару про наган, он тебя в кутузку и посадит. И будет тебе… горение в аду на медленном огне.

Видя, как Корней отворачивается и направляется прочь, Илюха вскочил на ноги, достал из кармана смятую записку, развернул ее и, затаив дыхание, кое-как начал разбирать мелкий косой почерк:

«Больше не лезь в это дело, сморчок! Молоко на губах не обсохло еще. Наган я конфискую, поскольку не твой он. А Емельяновна за болтливость свою ответит».

Секретарь почувствовал, как холодок крадется к ногам, которые вот-вот подогнутся, быстро спрятал записку и огляделся. Телогрейка Корнея еще мелькала между елок. Повторное похлопывание по карманам не принесло никаких результатов: нагана не было.

– Эй, стой, контра! – заорал что было мочи Гимаев и кинулся догонять поповского сынка. – Ты у меня оружие украл, ты меня по башке чем-то приложил, записку подсунул…

Тут он за что-то запнулся, кувыркнулся, угодив в небольшой овраг. Больно приложившись лбом к гнилому пню, подумал: «Про Емельяновну поповский выродок знать никак не мог, так что, записка, скорее всего, не его. И почерк у него не такой. Тогда чья она, записка-то?»

То, что наган принадлежал Углеву, убитому во дворе Лубнина, никто в правлении, да и во всем Огурдино не знал. Оружие было не именным, попало к Илюхе случайно. К тому же мало кто остался в живых после недавней потасовки и пожара – разве что Кныш. Так он долго в больничке прокантовался, мало ли что в деревне за это время могло произойти!

Так чья она, записка?

Илюха кое-как выбрался из оврага, огляделся. Что получается: тюкнули его по башке около сарайки Емельяновны, а очнулся он за деревней, почти рядом с Кузьминской заимкой. Кто-то его сюда утащил, а он и не почувствовал. Позор-то какой! Чудеса, да и только! И этот кто-то просто так не отстанет.

Корней про избачество, видно, так, для острастки заикнулся. Кто ему, церковнику, Избу-читальню доверит? Его задача – церковные службы стоять. Куда ему!

Отряхнувшись, он направился в деревню.

Чтобы сократить путь, свернул на лесную тропинку. Вскоре его внимание привлек треск, раздававшийся из лесной чащи. Раздвинув ветки, он с трудом разглядел женский силуэт, склонившийся над кустом. На плече женщины болталась небольшая сумка из мешковины.

Что она могла собирать с куста? Не ягоды же!

Илья присмотрелся и узнал Зинаиду Доскину. Правда, теперь она была непонятно в чем: в безразмерной юбке, сшитой, казалось, из лоскутов, в ватной телогрейке и серой шалюшке, сдвинутой на затылок.

Честно признаться, Доскина давно нравилась Илюхе, но возле молодой женщины постоянно ошивались то Еремин, то Кныш. Когда правление решило поселить тысячника в ее избе, он было подкатил в Глебу с другим предложением, но тот так на него зыркнул, что у секретаря надолго пропал интерес что-то советовать ГПУ-шнику. Правда, тысячник недавно обратился к щербатому председателю Мерцалову с просьбой подыскать для него другое жилье.

Это после пожара-то! Неужто Зинаида тысячнику не по нраву?!

Сейчас секретарь невольно залюбовался сидящей у куста женщиной. Руки ее сновали туда-сюда, она так была увлечена своим делом, что не заметила, как Илюха подкрался совсем близко.

– Привет, красавица! – вырос он неожиданно перед ней, пытаясь заглянуть в ее сумку, – что собираешь в такую пору? Грибы, и те, вроде, отходят. И погодка, вроде, не подходящая.

– Не твое дело!.. Дурень! Испужал как, – вскрикнула она, выпрямившись и отойдя на пару шагов. – Иди, куда шел, чаво тебе здеся надобно?

– Кто ж по лесам в октябре шастает? – медленно, как бы размышляя, протянул Гимаев, глядя то на Зинаиду, то на куст, над которым она колдовала до этого. Вид куста, надо признать, внушал ему опасения. – Скоро, того и гляди, снежком присыплет все, что не собрано.

– Мое не присыплет, я и под снегом свое найду.

– Это, никак, волчий ягодник! – определился, наконец, со своими сомнениями Гимаев. – Тебе что, жить надоело? Это ж ядовитый куст!

Дальше Зинаида, похоже, сдерживаться не могла. Ее словно прорвало, она сорвала с плеча сумку и замахнулась ей на партийного секретаря:

– А ежели мне жить надоело?! Может, я помереть хочу!

– Бог с тобой, Зинуль, ты что?! – не на шутку испугавшись, Гимаев оторопел. Ничего подобного от молодой женщины он не ожидал. – Разве можно так? Что ты!

Он без труда перехватил сумку Доскиной. Не нащупав в ней ягод, заглянул в нее: она наполовину была наполнена листьями, корнями, стеблями.

– Про бога вспомнил? – навзрыд приговаривала тем временем Зинаида, наступая на него. – Значит, есть бог-то, есть! Пошто он не наставит никак… этого.

– Так ты травница настоящая… Я думал, если ягоды собирать, так они давно отошли… Это самое… Слышал, мать у тебя умела травами лечить. Тебя кто-то обидел? Скажи, кто, мы того… Это…

В этот миг Зинаида оступилась, покачнулась, упала прямо в объятия Илюхе, и окончательно разрыдалась:

– Обидел… Разве можно приказать сердцу… любить… У тебя все… директивы одни, приказы… Я ему и так, и эдак… Думала, вернется из больницы, заживем, как люди… Варвары, жены Федора-то, нету теперича, по которой он вздыхал… Руки на себя наложила…

В голове Гимаева все сложилось один к одному: понял он, про кого идет речь, понял, почему тысячник хотел съехать от Зинаиды. Вспомнил, как вел тысячника по колхозному полю, едва тот приехал после выздоровления. Он ему про урожай втюхивал, а тот все на жену тракториста Сидорука поглядывал. Вот оно что!

Сейчас на руках секретаря билась в истерике несчастная женщина, ему следовало найти такие слова утешения, чтобы выветрить навсегда Кныша из ее головы. Он изо всех сил пытался это сделать:

– Что ты, Зин, успокойся, все перемелется… Мука будет, вот увидишь. Он ведь приезжий, что с него возьмешь?! Бандитская пуля его, видать, не вразумила. И… оставь это дело… Так как бесполезно все.

– Как оставить-то? Вижу, как он глаза отводит, ровно кот нашкодивший. Не могу я так – кажный день видеть. Вот и решила… Листья у волчьего ягодника сейчас ядовитые… страсть!

– Я тебе решу! – строго произнес Гимаев секретарским голосом. Чуть отстранившись от Доскиной, даже погрозил ей пальцем. – Ишь, решила она! Ты это дело брось! Не для того тебя мать твоя, травница, рожала, чтобы ты, значит, волчьим ягодником…

– Ты мне чем-то разве поможешь?

Зинаида подняла на него заплаканные глаза. Илюха понял, что отводить ему сейчас взгляд никак нельзя – пусть тысячник отводит, бабник-похабник, а он – нет.

Выдержал – и словно родился заново в этот миг. Сквозь пелену слез разглядел тусклый огонек в глазах Зинаиды. Тотчас дал себе зарок, что из кожи вон вылезет, а не даст погаснуть огоньку этому. В лепешку расшибется, а найдет – куда отселить дармоеда этого, тысячника, от Зинаиды. Он ведь сам председателя просил! Пусть убирается теперь!

Они побрели в сумерках, поддерживая друг друга. Низко висевшие облака усиливали темноту.

– Вроде как заплутали… – договорить Зинаида не успела, так как Илюха зажал ей в этот миг рот ладонью.

Оба отчетливо различили стук копыт. Быстро сойдя с тропинки, присели под раскидистой елью. Словно почуяв постороннее присутствие, два всадника остановили коней неподалеку.

– Слышь, Акимка, сперва секретаря надо убрать, – прозвучал голос, показавшийся и Зинаиде, и Илюхе знакомым. – Он явно знает про сундук, и это дело так не оставит. А уж потом за Чепца возьмемся. Никуда он от нас не денется.

– Акимка сделат, как надо! – ответил картаво второй, незнакомый голос. – И Петра Фомича Акимка вызволит.

– Не надо его, уж освободили, – сообщил властно тот, которого ни Илюха, ни Зинаида так и не могли узнать.

– Кто жа? Окромя Акимки некому!

– Есть кому, хватит болтать!

Всадники ускакали, а на Илюху – то ли от услышанного, то ли как следствие удара по голове – напала такая слабость, что он готов был сию минуту лечь в борозду и забыться коротким сном. Лишь присутствие женщины, которую он не хотел отныне от себя отпускать, перед которой не хотел выглядеть слабаком и, тем более, трусом, заставило взять себя в руки и из последних сил двигаться в направлении деревни.

– Вроде, лошадка под одним – из стойла Лубнина, – заметила, зевая, Зинаида, едва стих топот. – Кажись, Лоза, красавица.

– Откуда знаешь?

– В Огурдино не так много лошадей, вот откуда!

– Ладно, шагай…

Зинаида, казалось, совсем потеряла ориентиры – кое-как переставляла ноги в направлении, которое задавал Гимаев. Когда они добрались до деревни – совсем стемнело.

Около избы Зинаида неожиданно остановилась, схватившись Илюхе за рукав:

– Свят, свят, кто там?! – выдохнула она, дрожа всем телом.

– Что такое? Ничего не вижу! – буркнул Илюха, слегка напуганный реакцией своей спутницы. – Ты о чем? Померещилось что?

– Будто кто со свечой в темноте ходит, – не переставая креститься, залопотала Доскина. – Я дом закрывала, как сейчас помню. Нечистая, ей богу.

– Давай ключ, стой здесь, – приказал Илюха секретарским тоном, хотя у самого поджилки тряслись. – Я зайду, значит, проверю всю избу, дам знать.

– Ключ я не беру, а прячу, – принялась торопливо объяснять хозяйка. – Четверто бревно сверху по леву руку от крыльца отсчиташь, под ним небольшой паз нащупашь, в нем и ключ. В сенях, как зайдешь, справа найдешь светильник, спички у тебя есть – запалишь.

– Нельзя ключ так оставлять! – с укоризной в голосе заметил Гимаев. – Мало ли кто может выследить, взять ключ и войти!

– Дак у меня красть нечего, – бесхитростно ответила хозяйка.

На негнущихся ногах Илюха вошел в калитку, кое-как отыскал ключ в пазу, отпер висячий замок, отодвинул со скрипом дверь. Отыскал светильник, достал спички, уже приготовился чиркнуть, как вдруг дверь со скрипом поехала обратно, погружая сени в темноту. В этот же момент в спину секретарю партячейки уперся ствол.

– Не надо зажигать! Так поговорим, ничего, приглядимся. – прозвучало в самое ухо. – Шагай в избу! Не боись, не напорешься!

– Ты кто? – прохрипел пересохшим горлом Гимаев.

– Какая тебе разница? – прошипело в самое ухо. – Это ты откель взялся? Должен был тысячник прийти, а пришел ты. Хотя мне без разницы, кого из вас… Чудеса!

Вздохнув, Илюха толкнул дверь в избу, и шагнул в темноту.

* * *

Это ж надо такое придумать – Избой-читальней заведовать!

Ему, поповскому сыну! Церковь забросить, о прихожанах забыть.

Корней вдруг поймал себя на том, что стоит напротив той самой «Избы», возглавить которую ему только что предложила Дарья.

Еще вчера это была усадьба Тараканова, а нынче… Очаг деревенского просвещения. Назовут же! Тысячник постарался. Дескать, чтобы любой огурдинец мог почитать газету, полистать журнал, узнать, что в мире делается.

Таких, кстати, оказалось не меньше, чем в церкви в Пасху. Только здесь осенять себя крестным знамением не требовалось. Входи, бери, читай все, что лежит. Если, конечно, читать умеешь. А умели, кстати, не все.

В остальном – та же церковь. Если в божьем храме устанавливается связь с господом посредством смиренного произношения молитвы, то в Избе-читальне устанавливается связь со всей остальной Советской Россией посредством чтения разной литературы, газет, слушания лекций.

Впрочем, до лекций было еще ох как далеко!

Честно признаться, эту вторую связь Корнею и самому хотелось установить. Поскольку первая – с богом – была установлена давно, еще когда в детстве отец начал брать его на службы… против его воли.

Она как бы подразумевалась сама собой, не оспаривалась.

А была ли на самом деле?

Во время богослужений, песнопений, чтения молитв отец словно переносился в иной мир. После завершения службы преображался, светлел душой. Корней ничего подобного не чувствовал. Так откровенно и признался отцу, на что родитель ответил, что божье откровение является не сразу, со временем. Надо набраться терпения, выдержки – и оно явится.

Но – не являлось.

Время шло, уже не стало родителя – оборвала вражеская пуля его жизнь, а никаких особых «прозрений» в душе Корнея не происходило. Он заставлял себя ходить в церковь – особенно сейчас, после гибели отца – работы там многократно прибавилось, но… особой потребности в служении Господу не чувствовал.

Дважды перекрестившись, Корней толкнул дверь бывшей таракановской усадьбы, чувствуя волнительную дрожь внутри. Ощущение, что он предает свою веру, своего погибшего отца, нарастало с каждым шагом. Из-за волнения не сразу разглядел двух девушек, сидевших за столом. Чуть поодаль примостился с книгой печник Рашид.

Девушки листали журнал с картинками, слюнявя пальчики, периодически прыская в кулачки и тыкая друг дружку в бок. Печник поначалу сидел за книгой, не поднимая глаз, потом словно очнулся от наваждения: обслюнявил палец, и принялся листать страницу за страницей. Но нет-нет, да и скосит глаза на поповского сынка, застывшего у входа.

Корней затаил дыхание, подошел к этажерке с книгами, провел ладонью по потрепанным корешкам. Сколько интересного он узнает здесь! Какие кладовые перед ним откроются! Если, конечно, согласится на предложение Дарьи, если его кандидатуру утвердят…

А он, скорее всего, согласится…

На глаза попалась «История Отечественной войны 1812 года». Взяв увесистую книгу с полки, уселся за стол недалеко от печника. Волнение в груди нарастало: теперь уже не столько от чувства вины перед погибшим родителем, сколько от книги, которую держал в руках.

Он бы не смог внятно объяснить – почему эти страницы вызывают в нем такой трепет. Буквы прыгали перед глазами, он ничего поначалу не мог разобрать. Великие полководцы просматривались как сквозь туманную пелену: Барклай-де-толли, Тормасов, Багратион, Чичагин… И вот, наконец… он…

Корней поднял взгляд от книги, сделал глубокий вдох. Что это с ним? Осталось перевернуть одну страницу, а рука не слушается – словно стала чужой. И зубы сами собой скрежетнули, словно по раскаленной сковородке кто ножом поскыркал… И в жар бросило, как в бане.

– Слышь, Корнейка, – раздалось над самым ухом, от неожиданности книга вывалилась из рук, из нее выпало несколько страниц.

Корней вздрогнул, вскочил, разглядел перед собой Рашида.

– Чего тебе?!

– Ты все равно здеся остаёсся, дак я тебе ключи отдам. Тебя, я слыхал, избачом хотят, эта… Ты потом закроешь, значитца…

– Закрою, закрою, не переживай, – немного успокоившись, Корней взял у печника ключ и сунул его себе в карман. – Ступай, куда хотел…

Когда Рашид покинул Избу-читальню, Корней осмотрелся: девчонок не было. Видимо, он не заметил, как они ушли, так увлекся.

Он еще какое-то время прислушивался – не идет ли кто.

Вскоре обида на Рашида за испуг сменилась радостью: он остался в одиночестве. И не в церкви, как обычно, а в Избе-читальне.

Когда был жив отец, Корней, можно сказать, дневал и ночевал в церкви. Считал, что по-другому и быть не должно…

Равномерное течение мыслей было прервано гиканьем и насмешками ввалившейся ватаги пацанов во главе с Артемкой Клестовым.

– Ой, попик… Ты? – всплеснул руками Клестов, сдвинув набекрень засаленную кепку. – С церковью перепутал? Чо надоть? Случайно занесло, скажешь? Али как?

– Дак они на разных концах деревни, гы-гы-гы, – усмехнулся вставший рядом с Клестовым Мишка Лупатый. – Чо их путать-то?!

– Не уразумею никак, – фальшиво развел руками Клестов. – Какого лешего здеся попик наш окопалси?

– Тебе и не понять, – спокойно отреагировал Корней, искоса глядя на компанию. – И не окопался я, а оцениваю свои возможности.

Обступив Корнея, пацаны кое-как сдерживались, чтобы не ударить первыми. Каждый посматривал на Клестова – как поступит тот, так тому и быть. У Артемки был свой мотив ненавидеть поповского сынка: парень неровно дышал к Дарье, а девушка гуляла по деревне с Корнеем, его всерьез не воспринимая, считая «неразумным дитем». Представлялся способ поквитаться.

– Почему эта… мне не понять? – обиженно протянул Артемка, сжимая кулаки. – Каки-таки… возможности? Чо ты тута городишь? Шел бы подобру-поздорову, пока бока не намяли.

– Намнете – пожалеете, – непримиримо ответил Корней.

– Ишшо чего! – сморщился, кашлянув, Лупатый.

Корней набрал в грудь побольше воздуха и выпалил:

– Потому как не получите больше ни одной книжки, ни одной газетки… Ничего не получите! И журналы смотреть не будете. Уж я постараюсь. Меня здесь работать… назначили…избачом! Во как!

– Брешешь! – округлил глаза Клестов, – Щоб церковной крысе да избачом?! Ни в жисть не поверю!

– А тебя кто-то спрашивает? Корней нисколько не брешет, – послышалось от дверей. – Поверишь, куда ты денешься!

Все обернулись и увидели стройный девичий силуэт в лучах утреннего солнца. Дарья не спеша вошла в Избу-читальню, бросив холщовую сумку на одну из лавок. Приблизившись к Корнею, она расслышала что-то вроде вздоха облегчения.

Будущий избач сориентировался быстрее всех:

– Не веришь мне, поверь комсомольскому вожаку. Уж она-то знает!

– Завтра на собрании партячейки будет рассмотрена кандидатура Корнея Полуянова, – чеканя слово за словом, Дарья протиснулась между оторопевших пацанов и уселась на лавку. – А ты, Клестов, вместо того, чтобы задирать его, лучше бы нормально повесил… с Лупатым лозунг… Или у вас даже на это ума не хватает? А, мелкотня? Кого спрашиваю?

Раздувая ноздри, Артемка направился к выходу. Следом за ним потянулись все остальные.

– Вы у меня еще пожалеете! – донеслось до Корнея.

От Полуянова не укрылось, что Дарья выглядела осунувшейся и заплаканной.

– Ты насчет партячейки серьезно? – поинтересовался Корней, когда ватага покинула Избу. – Не шутила?

– Нисколько, – не отводя глаз, грустно произнесла девушка. – Если придешь, если не струсишь, конечно…

В задумчивости Полуянов опустился на лавку рядом с Дарьей.

– Почему это я струшу? Только… ты мне помоги… это… поначалу.

– Конечно, помогу. Я же твой друг, – покачала она головой.

Как показалось Корнею, он расслышал в голосе девушки какую-то не знакомую ранее теплоту. Взглянув ей в глаза, понял, что не ошибся: Дарья смотрела на него по-другому, не так, как во время их коротких прогулок.

– Спасибо тебе. Ты плакала, тебя кто-то обидел?

– Есть кому, – покачав головой, девушка схватила холщовую сумку и медленно направилась к выходу. – В Огурдино разные люди живут.

– Может, я…

– Нет, не поможешь, – в дверях она остановилась, обернулась и развела руками. – Ты сам для себя реши, что для тебя важней – церковь или просвещение своих односельчан. И советую начинать тут хозяйничать, обустраивать. Приберись, а то книги валяются на полу… Пока Павел Силантьич всем руководит… Ты с ним поговори, он тебе первые указания даст. Будь готов к тому, что многие не поймут твой поступок. Особенно старухи наши.

Когда девушка исчезла в дверях, Корней поднял упавшую книгу, вложил в нее выпавшие листки, подошел к этажерке и аккуратно поставил на полку.

* * *

Не день, не два Назар Байгулов ощущал в себе то ли скованность, то ли неуверенность какую-то. Стал плохо спать, нелепые кошмары в голову лезли. Одну думку передумает, за ней вторая в очередь становится.

Все началось сразу после его благополучного спасения.

# Сноски

1

Предыстория – см. роман «Роковой клад», издательство «РуДа» 2019 г.