Олег Попенков
Не потерять себя

© О. Попенков, 2021

© Издательство «Четыре», 2021

Пластилин
(рассказ)

Потомкам

Был труден бой. Казались нам не раз
Незащищёнными столетий дали.
Когда враги гранатой били в нас,
То и до вас осколки долетали.

С. Щипачёв

Наступила весна второго года Великой Победы. Тяжело раненная страна, изумившая весь мир непоколебимой стойкостью своих граждан, пробуждалась к жизни. Она натужно поднималась через безутешный женский плач и мужскую скорбь по погибшим и пропавшим без вести родным и близким. Через голод и холод, вероломно преданная бывшими западными союзниками, вновь упрямо училась жить и любить.

Невозможно оценить величие той жертвы, которую принёс народ многонациональной страны. Но, очищенный ею от греховного смрада XX века, опалённый войной, объединённый общим страданием, рождался новый человек, не известный дотоле миру – советский.

* * *

Данькин детский сад находился совсем рядом с его домом. Нужно было лишь выйти со двора, пересечь улицу, по которой ездили редкие машины и временами грохотал железный трамвай, дугой уходя за угол и скрываясь, а уже проскочив дорогу, нырнуть в арку соседнего дома, во дворе которого и находился сад – двухэтажный дом грязно-жёлтого цвета, чудом уцелевший от немецких бомбёжек в годы войны, с кустами акации на его территории и песочницей.

Машин Даня не боялся. Они редко появлялись на их улице. Это были в основном грузовики, которые везли тяжёлую, крытую брезентом поклажу с завода, на котором работала мама мальчика. Машины въезжали на улицу медленно, осторожно минуя трамвайные пути, и, не слишком набирая скорость, двигались дальше, пыхтя под тяжестью своего груза. Совсем редко по улице почти бесшумно катили «эмки» и «виллисы» – трофейные легковушки с военными командирами на борту, привлекая всеобщее внимание взрослых и детей.

А вот трамвай, огромный и грозный, был частым гостем их улицы. Он всегда появлялся внезапно, выныривая из-за угла, тяжко лязгал по рельсам, как танк, в воображении мальчика, и снова уходил куда-то за их дом, делая длинную петлю.

Трамвай пустили недавно. Рельсовые пути его долго лежали грудой вспученного металла на дороге из-за множественных повреждений в результате авиационных бомбардировок. Но наконец до них добрались ремонтники, и трамвайный вагон снова грузно побежал по ним, как бегал когда-то до войны.

Мама Дани, молодая женщина Екатерина Матвеевна, в прошлом сталинградка, получила комнату от завода в общежитии, где на их втором этаже проживало ещё несколько семей, в основном одинокие женщины и их дети: мужчин после войны было значительно меньше, чем женщин. Многие не вернулись назад.

Жили одной семьёй, дружно, проблемы решали сообща. Дети постарше во всём помогали взрослым. А малыши были заняты своим делом: играли и шалили. Сбиваясь в весёлые кучки, с визгом бегали по длинному коридору, при этом, странное дело, никому из взрослых это никак не мешало. Резвилось их общее будущее, ради которого – всё! Каждый малыш являлся предметом любви и заботы любого взрослого. Это был неписаный закон каждого дома и двора. Закон, принятый сердцем.

Получить комнату от завода считалось большой удачей, ведь их небольшой городок наполовину лежал в руинах, а другая половина представляла собой наскоро сколоченные бараки и землянки. Нужно было трудиться, восстановить всё разрушенное войной или построить заново, чтобы было ещё лучше, чем прежде. Ну а о себе – потом.

Данька посещал старшую детсадовскую группу, и мама разрешала ему самостоятельно, без сопровождения взрослых, ходить в садик.

– Но только туда и назад, – говорила она строго, – и быть особенно осмотрительным, когда переходишь дорогу! Посмотри налево, потом – направо, нет ли транспорта, а только потом уж иди!

Вообще-то мама доверяла Дане. Да и дел-то всего было – дорогу перейти! Со своими друзьями по дворовым играм, часть которых уже ходила в начальные классы школы, Данька давно уже излазил весь свой квартал в три двухэтажных кирпичных дома и в несколько деревянных бараков да пустырей, играя в войну. Он даже знал, что если пойти в другую от сада сторону, то можно попасть в парк, по периметру которого рос густой, вполне съедобный боярышник. А в центре парка на лужайке с куцей травой находились покосившиеся скрипящие карусели. На них они с друзьями катались по очереди: одни забирались на деревянный круг, держась за металлический центральный стержень, а другие раскручивали карусели, хватаясь за поручни.

Только мальчик молчал об этом и маме не говорил. Ведь она запрещала ему уходить со двора и, конечно, расстроилась бы, узнав о похождениях сына.

Даня любил маму и жалел, понимая, как трудно ей приходится одной: и на работу ходить, и хлопотать по дому, и его кормить. И он во всём стремился помогать ей. Мыл посуду, подметал полы в комнате и на общей кухне. А утром никогда не залёживался в кровати и старался вставать сразу, как только мама подходила, чтобы разбудить его, уходя на работу.

Просыпаться, конечно же, не хотелось, но мальчик, полусидя, на сонном автомате выслушивал, что должен съесть на завтрак. Затем брёл в уборную по длинному коридору, затем на кухню, где умывался холодной водой из-под крана, постепенно просыпаясь, и чистил зубы. А вернувшись назад, тщательно убирал свою постель, помня, что во всём должен быть порядок. Тем более что мама доверяет ему и надеется на него. Он – «единственный мужчина в доме, вся надежда – только на него!».

Так она сказала ему однажды, когда тётя Лёля, их почтальон, принесла ей какое-то письмо. Тётя Лёля неожиданно заплакала протягивая маме серый конверт с сиреневым штемпелем без марки, а та молча и медленно положила его на скатерть и читать не стала. Вот тогда она так и сказала мальчику, глянув в его глаза, внезапно, каким-то незнакомым, страшноватым даже взглядом своих серых бездонных глаз.

Даня помнил эти слова. Они как-то сами всплывали в его голове в те моменты жизни, когда ему требовалось принять какое-нибудь самостоятельное решение.

Мальчик совсем не помнил отца, даже смутно: был слишком мал. Но в детскую память всё же попали, будто долетели из космоса, чьи-то слова:

– До встречи, малыш!

Но кто сказал эти слова? Отец? Ему почему-то казалось, что они с мамой всегда жили только вдвоём, а все остальные люди лишь временно приходили в их жизнь и так же незаметно ускользали из неё. Да им и не нужен был никто!

* * *

В тот день Данька, как всегда, быстро оделся. Проглотил, запивая компотом, два блинчика, оставленные мамой на столе. А третий завернул в фантик от леденца, помня, что на улице у подъезда его, как всегда, поджидает Маня – дворняжка, прибившаяся к их двору. Даня едой вообще не интересовался. Был малоежкой. То ли поэтому, то ли из иных побуждений, но он всегда помнил о Мане и оставлял ей от своего завтрака заветный кусочек.

Выбежав на улицу и сунув в пасть враз подлетевшей Мане блинчик, мальчик поспешил в сад, оставив дворняжку одну благодарно вилять хвостом.

В садике было шумно. Все весёлые проказники, Данькины друзья – Петька, Саня и Леночка из соседнего подъезда их дома – уже были на месте. Добрая Мария Яковлевна, воспитательница старшей группы, уже суетилась у детских столиков с подносом в руках и в клеёнчатом переднике в горошек, обнося детей горячим утренним молоком.

– А, Данечка, иди сюда, садись, – обрадовалась она пацану, завидев его, входящего в комнату. – Выпей кипячёного молочка с ребятами, а потом будете играть, – предложила она, уже обращаясь ко всем сразу. Высокая и полная, в белом поварском колпаке, женщина возвышалась посреди просторной комнаты, окружённая малышами, словно курица-наседка цыплятами.

– Не… – протянул Даня, его даже передёрнуло при виде плавающей в стакане пенки. Горячее молоко он не любил.

– А вот и зря! Так и не вырастешь! – безапелляционно заявила Мария Яковлевна, и её доброе лицо подёрнулось грустью.

– А я уже и так вырос, – заявил Даня капризно, – я уже сам в садик хожу! Мальчик гордо посмотрел на своих друзей, которых привели в детский сад их родители.

– Это ты, конечно, молодец! Значит, мама тебе доверяет, – согласилась женщина. – Но ты тогда не должен её подводить!

– А как же я её подвожу? – удивился пацан.

– Она думает, что ты слушаешься, пьёшь вместе со всеми молоко, спишь днём во время мёртвого часа, – тут Мария Яковлевна с хитринкой в добрых глазах взглянула на мальчика и его самого верного друга Петьку, как бы намекая на то, что догадывается, кто устроил вчерашнее «побоище» на подушках, – а ты меня не слушаешь и поэтому маму подводишь.

– А если я буду молоко пить, то маму не подведу? – поинтересовался малыш.

– Тогда не подведёшь!

Данька нехотя сел за столик, и Мария Яковлевна мигом поставила перед ним стакан с горячим напитком.

– Ну вот и ладно, вот и ладно, – довольно повторила женщина.

Данька зажмурился и залпом, не отрываясь, выпил молоко.

– Ах, какой же ты молодец! – похвалила его воспитательница.

– А я тоже давно выпил! – обиделся Петька.

– И я, и я, – загалдели ребята.

– Ладно, ладно, все – молодцы! – подвела итог Мария Яковлевна. – Идите играть! Вчера новые игрушки привезли и пластилин! Целый ящик! Бегите и разбирайте!

Дети кинулись в угол комнаты, где среди игрушек, в основном деревянных кубиков, пластмассовых пирамид и одноликих кукол, стоял заветный картонный ящик.

Коробок с пахучим разноцветным пластилином было много. Даже очень. И досталось всем, кто хотел в него играть. В каждой коробке лежал листок с рисунками зверят – зайчиков, лисичек, слонов, – которых предлагалось вылепить.

– Только смотрите не запачкайте друг друга, – беспокоилась Мария Яковлевна. – Чтобы лепилось лучше, немного смочите водой пальчики, – учила воспитательница. – Вот я вам ведёрко принесла. Кунайте, кунайте! – смешно, на языке юга, предлагала своим «воробушкам» милая женщина.

Собственных детей у Марии Яковлевны не было. Как не было у неё и своего собственного угла. Не нажила. Война помешала. А потому ко всем ребятишкам в саду относилась как к родным.

Данька и Петька сразу стали лепить, но не фигурки зверят, а солдат. Мальчики договорились о том, что один из них лепит синих солдатиков, а другой их врагов – красных. Благо, что в коробке было целых пять цветов: синий, красный, коричневый, жёлтый и даже белый! Получалось здорово, только лепить оружие из мягкого пластилина не хотелось.

– Эх, если бы были спички, – сокрушался Данька, – мы бы из них сабли сделали!

– Да, – сопел рядом Петька, заканчивая лепить пятого по счёту солдатика.

– Знаешь что, приходи ко мне сегодня домой играть, сразу после садика, – пригласил Данька своего друга и пояснил: – Помнишь у меня коробку деревянных шахмат? Там фигурки белые и чёрные. Это же целых две армии! Пешки будут солдатами, а офицеров посадим на коней!

– Интересно, как же мы их на коней посадим, а крепить-то чем?! – сокрушался Петька.

– Пластилином, ясное дело, возьмём отсюда. Вон его тут сколько! Поиграем, а потом вернём!

– Здорово! – восхитился Петька сообразительности своего друга.

* * *

Екатерина Матвеевна вернулась домой поздно вечером. Вошла в комнату, неся тяжёлую авоську с продуктами в руках, и со вздохом облегчения опустилась на стул передохнуть. Снять пальто не было сил.

Данька подлетел к маме, стараясь взять у неё из рук сетку.

– Подожди, Даня, – сказала мама, не выпуская поклажу из рук, – тяжёлая она, ты не удержишь.

– Удержу, мама, давай, – настаивал сын.

– Ты лучше возьми мою шаль, – попросила женщина, снимая её с головы, – душно!

Немного отдышавшись, мама мальчика поднялась и пошла в сторону вешалки.

– А это что у тебя за войско на ковре? – поинтересовалась Екатерина Матвеевна, увидев на прикроватном коврике сына рассыпанные фигурки его любимых шахмат. – Снова не кушал ничего, а только играл?

– Да поел я, – протянул Данька. – А это мы с Петькой тут воевали! Иди посмотри, мам, – потянул он её за руку.

– Погоди, сынок. Дай я хоть до конца разденусь и обувь сниму.

Через минуту Екатерина Матвеевна приблизилась к сидящему на коленях у коврика сыну. Перед ней открылась целая баталия. Белые пешки в плащах-фантиках от конфет стремительно наступали на позиции чёрных фигур. Два белых офицера сидели на конях, держа пики (карандаши) наперевес. А им навстречу выкатилась артиллерия чёрных (деревянная коробка, на которой синим пластилином были вылеплены пушки). А рядом высилась горка ядер из пластилина зелёного цвета. Пластилин был везде: им закреплялись плащи на пешках; офицеры на конях; были вылеплены пушки, ядра…

– Сынок, а откуда у тебя пластилин, и так много? – удивилась женщина.

– В садик привезли целую коробку, вот мы с Петькой и взяли домой поиграть, – легко признался Даня.

– Ну, ты, конечно же, спросил разрешения на это у Марии Яковлевны?

– Нет. Да завтра же я всё верну!

Екатерина Матвеевна молча повернулась и пошла к столу разбирать продукты.

Данька почувствовал, что мама чем-то недовольна, но не понял причины.

– Мам, тебе не понравилось?

Женщина молчала.

– Мам, – протянул мальчик, подскочив к столу и дёргая за мамин рукав.

– Даня, ты поступил нехорошо, – наконец произнесла Екатерина Матвеевна.

– Почему?!

– Ты унёс, практически украл то, что тебе не принадлежит. Пластилин привезли в садик, чтобы играли все дети, а ты забрал его себе домой, – строгим голосом пояснила мама. – Завтра же отнеси его назад и никогда так больше не делай!

Даня погас: «Неужели я – вор?! Нет, этого не может быть!» На душе у мальчика стало так тягостно, что он не смог сдержаться – подбежал и ткнулся хлюпающим носом в мамино плечо. Та обняла его и привлекла к себе:

– Прости меня, я погорячилась. Ты ведь не хотел поступить нечестно? Ты просто не подумал. Но завтра отнеси пластилин в садик, – напомнила мама.

– Конечно, отнесу, мама, – горестно хлюпнул носом пацан.

* * *

– Ну что, поиграем у тебя сегодня после садика? – подбежал к Дане его друг Петька, как только тот появился в саду.

– Не… Петь, не поиграем, – протянул мальчик грустно.

– Почему? – не понял Петька.

– Пластилин привезли в садик для всех, и забирать его отсюда нельзя.

– Но ведь мы только поиграть!

– А остальные как же? Если каждый возьмёт поиграть, то в саду ничего не останется.

Затем Даня вытащил из кармана круглый шар, слепленный из всего разноцветного пластилина, который мальчик брал домой, и положил его в картонный ящик, не глядя на друга.

Друзья и беззаботные игры отвлекли Даню от грустных мыслей, и он, растворившись в стайке галдящих ребятишек, вскоре позабыл обо всём.

* * *

Было ещё совсем светло, когда мальчик вновь оказался в своём дворе, возвращаясь домой. Он постоял у подъезда, немного понаблюдав за тем, как гоняют мяч соседские ребятишки. Но, вспомнив, что он должен до прихода мамы убраться в их комнате, повернулся к входной двери.

В следующий момент его внимание привлекла какая-то смятая розово-синяя бумажка. Даня сначала толкнул её ногой, а потом поднял. Когда он развернул комок и медленно прочитал крупные буквы, то не поверил своим глазам – это был бумажный рубль!

В первый момент мальчик метнулся в подъезд с целью вернуть деньги тому, кто их потерял. Но в подъезде стояла гулкая тишина.

«Нужно отдать его маме, – решил пацан, – она разберётся, что с ним делать».

Даня уже стал подниматься по лестнице, как вдруг в его сознание вкралась лукавая мысль: добежать до хозяйственного магазина, в котором был отдел «Игрушки», и купить там коробку пластилина, стоившую (он теперь это знал точно) всего тридцать копеек! Но затем он решительно отогнал от себя эту идею. Придя домой, мальчик принялся за уборку. Но, когда стал собирать шахматные фигурки, лукавая мысль вернулась опять.

«Я ведь не украл эти деньги, а нашёл! Куплю только коробку пластилина, а остальное отдам маме!»

Даня не побежал, а полетел сломя голову на улицу. Мигом проскочив парк и сломанные карусели, он оказался у большой стеклянной витрины хозяйственного магазина. Повернув к входу, он внезапно остановился как вкопанный. У ступенек на деревянной самодельной каталке сидел безногий солдат – калека в застиранной гимнастёрке. На его груди теснились боевые награды. А перед ним прямо на асфальте лежала форменная фуражка бойца, в которой поблёскивало на свету несколько медных монет. Люди поднимались по ступеням поодиночке и парами, не замечая солдата, словно бы его там и не было.

Мальчик будто прирос к земле. Двигаться дальше он был не в состоянии. Всё его внимание было приковано к покалеченному войной молодому мужчине. Наконец, решившись, он шагнул к нему.

– Дядя, это тебе, – протянул он свой рубль калеке.

Взгляды бойца и паренька встретились. После некоторой паузы солдат, глотая комок, подступивший к горлу, спросил:

– Тебя не будет ругать мама, пацан?

– Нет, – решительно потряс головой Даня, – не будет.

Через мгновенье он уже вновь оказался в сквере, торопясь к своему дому.

Мама вернулась с работы, как всегда, поздно. Когда она вошла в комнату, сын молча сидел на ковре, расставляя на нём нехитрые игрушки.

– Как хорошо, что ты пришла, мама! – подхватился навстречу женщине мальчик.

– Ты скучал по мне? – спросила мама и улыбнулась.

– Конечно!

– А смотри, что я тебе принесла, – достала она какой-то свёрток из сумки, развернула его и подала сыну.

Это была коробка пластилина.

– Ой, спасибо, мамочка! – бросился обнимать свою маму Даня.

Весь оставшийся вечер до отхода ко сну он рассматривал картинки зверушек на вложенном в коробку листке и вдыхал пьянящий аромат разноцветных пластинок, не решаясь к ним прикоснуться и нарушить нанесённый на них трафарет.

* * *

– Привет, Петька, мне мама пластилин подарила! – радостно сообщил последнюю новость Даня, как только они встретились с другом в детском саду.

– Здорово! – восхищённо позавидовал Петька.

– Приходи ко мне играть после садика.

– Не могу, – протянул друг, – бабушка заболела. Надо за ней поухаживать, пока мама на работе.

Петя был их соседом. Он жил вместе со своей мамой Александрой Николаевной и бабушкой. Пожилая женщина приходилась свекровью Петиной маме. Других родственников у семьи Афанасьевых отняла война.

– Да, жаль, – поскучнел Данька. – Ну, может, ты завтра придёшь, если ей лучше станет.

– Может быть, – вздохнул Петя.

– Здравствуйте, мальчики! – поздоровалась с ребятами подошедшая к ним Леночка.

Девочка выглядела очень нарядной. Так, что даже Петька с Даней это заметили. На ней было новое платьице, а в косах – красивые белые банты.

– А у меня день рождения! – сообщила она. – Мне уже семь! Осенью пойду в школу.

– Поздравляем, – промычали пацаны, завидуя будущей школьнице.

– Я вас приглашаю на мой праздник завтра в шесть вечера!

– Спасибо, – опешили оба друга, не ожидавшие такого поворота в разговоре.

– Придёте? – настойчиво спросила девочка.

– Да, мы… придём, конечно! – нерешительно выдавили из себя приглашённые.

– Ну вот и хорошо, буду вас ждать! – Леночка удалилась так же быстро, как и появилась.

– Вот тебе на, что ж мы ей подарим? – недоумевали друзья.

– Ну, что вы тут шепчетесь? – приблизилась к ним Мария Яковлевна. – Что играть не идёте?

– У Леночки день рождения!

– Я знаю. Вон она какая нарядная сегодня!

– Она нас к себе на праздник пригласила, – сообщили друзья.

– Вот как хорошо! Вы же соседи!

– Только мы не знаем, что ей подарить!

– Ах вот оно что! Вы об этом тут совещаетесь?

– Ну да, – признались ребята.

– Это вы уж сами решайте. Мне советовать трудно. Вон как она любит зверушек лепить, – кивнула в сторону увлечённой ваянием девочки воспитательница. – Или можете ей открытку нарисовать. Ей это тоже будет приятно, – сказала, отходя от друзей, заторопившаяся по делам Мария Яковлевна.

Мальчики переглянулись.

* * *

– Здравствуй, мой дорогой! – вошла в комнату мама.

– Здравствуй, мамочка! – Даня поднялся к ней навстречу с коврика на полу.

Там в полном боевом порядке были расставлены обе противоборствующие армии: белая и чёрная. Неслись друг на друга пешки и кони. Офицеры же таились в засаде за деревянными кубиками. И никаких следов пластилина.

Екатерина Матвеевна молча поцеловала сына, разделась и прошла к столу, на котором лежала закрытая крышкой вчерашняя коробка с пластилином.

– Мама, ты не будешь на меня обижаться? – спросил мальчик, и в его голосе прозвучала просьба.

– За что, мой милый?

– Меня и Петьку пригласила Леночка Афонина на день рождения!

– Ой, как хорошо! – всплеснула руками Екатерина Матвеевна.

– Мама, Леночка так любит лепить из пластилина… Можно я ей свой подарю?

* * *

Уже погас свет во всём доме, и всё затихло кругом. Дети спали. Спали и утомлённые взрослые.

Екатерина Матвеевна стояла одна в темноте на кухне у распахнутой форточки и курила папиросу. По её щекам катились крупные слёзы. Временами она тяжело, содрогаясь всем телом, вздыхала и смахивала их с лица.

В глубине коридора зажгли свет, и кто-то, неслышно ступая, вошёл на кухню.

– Катя, ты что, плачешь?! – с тревогой в голосе спросила мама Петьки Александра Николаевна. – Что случилось?!

– Ничего. От радости плачу, Шура, от радости, – созналась женщина.

– Ох, и когда же мы, дуры, от радости научимся не плакать, а смеяться!

И женщины обняли друг друга.

Москва, февраль 2020 г.

Сказка про единорога
(рассказ)

Глава 1

Анатолий Филимонов лежал на спине, удобно устроившись на кушетке, и в ранних вечерних сумерках «слушал» улицу.

Читать больше не хотелось, и раскрытый роман Жюля Верна в синем коленкоровом переплёте лежал перевёрнутым на его груди.

Из распахнутого настежь окна небольшой уютной комнаты доносились отчаянные крики не на шутку разыгравшейся в футбол детворы, а также тонкий приглушённый запах свежей травы и клейких изумрудных листочков, в которые как-то незаметно и дружно обрядились деревья. Тихо, эфирно уплывали в никуда последние дни на редкость тёплого в этом году апреля. Уже с неделю как все вокруг «разоблачились», сбросив с плеч надоевшую за зиму верхнюю одежду. Солнце жарило по-летнему, и юные модницы звонко цокали тонкими каблучками по весеннему тротуару.

Глядя на их стройные фигуры и длинные ноги в капроновых чулках с продольным швом, только подчёркивавшим красоту, Анатолию очень хотелось влюбиться. Найти в целом мире одну-единственную, ради которой всё! Но… было одно «но», отравлявшее жизнь: у парня отсутствовали руки. По локоть. Протезов он не носил. Тогда в госпитале в результате многочисленных хирургических операций ему подсказали выход из создавшейся ситуации, обтянув кожей кости предплечья обеих рук так, что теперь он мог брать ими книгу или даже писать неровным, скачущим почерком, зажимая в конечности без кисти ручку или простой карандаш. И всё же… такими обрубками девушку не обнимешь!

В 1956 году Анатолий окончил гвардейское танковое высшее училище в Харькове. В его сердце, как и у всех его сверстников, родившихся в середине 30-х, горел огонёк праведной ненависти к фашистам. Так хотелось отомстить за геройски погибшего при освобождении Будапешта отца! Но война уже закончилась, и мстить было некому.

«Эх, не успели!» – вздыхали ночами мальчишки, ёрзая на скрипучих армейских койках в притихшей на время казарме. Почти у каждого были свои личные счёты с фашистами: за брата или отца.

Не спал и Анатолий, вспоминая батю. И глаза его слезились то ли от тяжкого духа портянок и кирзовых сапог, то ли от щемящего чувства собственного бессилия – ведь его уже не вернуть!

В Воронеже у парня остались мать и сестра, которая родилась уже в сорок втором. Отец так до самой смерти дочери своей и не увидел!

Войну Анатолий запомнил урывками. В памяти осталось лишь самое страшное: как безутешно плакала мама, когда батя ушёл на фронт. Как мимо их дома шли войска. Лица красноармейцев были хмурыми и непроницаемыми.

А потом на город напали немцы. Первые бомбёжки. Бегство из города с мамой, нёсшей на руках маленькую сестрёнку, узелки с документами и едой. Толик помнил, как брели по Задонскому шоссе безоружные люди, сбившиеся в чёрно-серую стаю. Кто-то гнал домашнюю скотину, и коровы недовольно мычали, не понимая, куда и зачем их гонят ни свет ни заря. А потом налетела немецкая авиация и стала их бомбить и обстреливать. Люди в панике рассыпались в стороны, как горох, и побежали в лес, синевший в рассветном тумане по обе стороны от дороги, и там падали лицом в глинистый грунт и грязь, пытаясь схорониться. Свистели осколки, ветки, градом облетали шишки, больно ударяя по голове и телу. Люди кричали в панике, плакали дети. Были убитые и раненые. Мама крепко обнимала руками, закрывая ему глаза, и шептала:

– Не смотри, сынок, не смотри!

Потом они вновь влились в общий молчаливый поток и брели, брели…

Иногда их обгоняли войска. Они куда-то спешили. В такие минуты людей теснили к обочине, а Толику казалось, что он обязательно увидит среди бойцов своего отца. Но так и не увидел…

Два года в эвакуации в уральском селе Каменка прошли для мальчика как один день. Здесь в просторном деревенском доме жила семья, приютившая их. В ней было своих пятеро детей, самому старшему из которых на тот момент исполнилось тринадцать лет. Толику казалось, что это уже совсем взрослый человек, и он старался подражать ему во всём. Дети почти не играли: слишком много было иных забот. Хозяйка, крепкая деревенская женщина по имени Антонина, проводила на войну мужа и старшего сына. Она держала скотину – корову и трёх коз, и дел было невпроворот! Толик вместе с другими детьми делил ежедневные обязанности по хозяйству: пас животных, заготавливал дрова, таскал воду из колодца в дом, помогал в огороде. Жили дружно, одной семьёй. А когда уже в сорок третьем, после оглушительной Сталинградской победы над фашистами и освобождения Воронежа, мама засобиралась домой, ведь в эвакуацию письма с фронта не приходили, Антонина попыталась её отговорить: привыкла к ней добрая русская женщина. Перед отъездом обе они рыдали, обнявшись. Плакали и ничего не понимавшие напуганные малыши, обхватив ручонками юбки своих мам.

В ноябре пятьдесят шестого молодой лейтенант, командир танка Анатолий попал в Венгрию. Их часть подняли по тревоге, погрузили в эшелон, который проследовал до станции Чоп у самой границы. Затем их полк маршем вступил на территорию Венгрии, получив строжайший приказ не открывать огня и «не поддаваться на провокации».

Двигаясь в колонне боевых машин, Анатолий никак не мог отделаться от мысли, что где-то здесь воевал и его отец. Но он даже не знал, где он похоронен. Жадно вглядываясь в незнакомую местность, парень думал, что всё это мог видеть и его батя, оставшийся теперь навсегда молодым.

«А сколько же ему было тогда?» – размышлял Анатолий и приходил к мысли, что теперь они стали ровесниками!

Месяцем раньше массовая студенческая демонстрация в Будапеште, подогреваемая западными спецслужбами, переросла в вооружённый мятеж. Начался захват правительственных учреждений, погром и самосуд. Разъярённая толпа хватала коммунистов, работников спецслужб и даже членов их семей и вешала их после пыток и издевательств ногами вверх на деревьях и столбах уличного освещения.

Когда танковая колонна вошла в столицу Венгрии, Анатолий внутренне ужаснулся, увидев жуткую картину уличных расправ. Вымерший город, стёкла разбитых витрин, раскуроченные автомобили и телефонные будки. Тела погибших мужчин и женщин.

Танк, которым командовал молодой лейтенант, сделав разворот на кругу небольшой площади, втянулся в узкий уличный проход между домами. Вдруг кто-то невидимый вытолкнул прямо под гусеницы боевой машины плачущего ребёнка. Девочка лет четырёх сжимала в руках куклу.

От неожиданности Анатолий едва успел отдать команду «стоп!», и танк замер, не доехав лишь нескольких метров до малышки. В повисшей тишине Анатолий открыл люк и метнулся на броню. В этот момент раздался хлопок от разрыва ручной гранаты, и парня накрыло градом осколков. Теряя сознание, Анатолий почувствовал, как чьи-то сильные руки подхватили его отяжелевшее тело и потащили обратно в машину.

Он очнулся от нестерпимой боли в обеих руках, замотанных по локоть.

Ему сделали укол, и свет погас.

В полевом госпитале видавшие виды хирурги, прошедшие Великую Отечественную, приняли однозначное решение: ампутировать конечности по локоть. Анатолий приходил в сознание, протестовал и замолк только тогда, когда ему объяснили, что если промедлить – начнётся гангрена и неминуем летальный исход.

Операция шла долго и мучительно. Через несколько дней после неё последовало ещё две подряд, а потом едва живого парня отправили на долечивание во Львов, в окружной госпиталь.

Потянулись долгие однообразные дни пробуждения к жизни. Когда Анатолий во время перевязки впервые увидел свои изуродованные руки, горло спазмом перехватили сухие рыдания, он протяжно захрипел, почти завыл, сильно перепугав молоденьких медсестёр. Но вскоре, взяв себя в руки, отрешился, впав в полное безразличие.

Двухместная палата, в которой он лежал как тяжелораненый, выходила окнами в сад, весь белый от снега. Зима, тёплая в этих краях, казалась сказочной. Снег, толстыми охапками обхватив ветки деревьев, гнул их к земле. Ни дуновения ветерка! Природа застыла околдованно, сменив осенние краски на ослепительный белый покров, заставляя любоваться собой. Но Анатолий не замечал ничего. Люди в его палате менялись. Череда их имён и лиц не оставляла в памяти молодого человека никакого следа.

Сначала его кормили из ложечки, почти насильно – есть не хотелось. А потом стали ненавязчиво намекать на то, что ему самому пора бы как-то приспосабливаться к новым для него обстоятельствам жизни.

Дни летели, складываясь в недели и месяцы. Бóльшую часть их Анатолий проводил, глядя в одну точку на облупившейся госпитальной стене. Из оцепенения его выводили только уколы и перевязки, а также мучившие его мужское самолюбие утки и гигиенические процедуры. Сам за собой без посторонней помощи он пока ухаживать не мог. Затем парень вновь уходил в себя.

Однажды к нему в палату подселили немолодого человека, фронтовика. Павел Кузьмич, так представился он парню, прошёл дорогами войны от Ельни до самого Берлина и ни разу при этом не был ни ранен, ни даже контужен! Но вот перед самой победой в уличных боях за Рейхстаг его «зацепило», да так, что один из семи поразивших его осколков так и остался под сердцем. Врачи побоялись прикасаться к нему – слишком уж рискованной была бы операция по его удалению!

Но годы шли, и молчавший дотоле осколок зашевелился и стал беспокоить ветерана, который и лёг в госпиталь на консультацию и обследование.

Павел Кузьмич понимал состояние молодого парня, потерявшего обе руки. Он ни о чём не спрашивал – больше рассказывал сам. Про бои, друзей-товарищей, про всякие курьёзы, случавшиеся на войне, фронтовые истории.

Прошли дни, и неожиданно для себя Анатолий повернулся к стене спиной – ему хотелось слушать этого человека, говорившего тихим, спокойным голосом.

Павла Кузьмича посещали друзья и бывшие сослуживцы. Свою семью он потерял полностью в первые же дни вой ны, когда фашисты бомбили Киев, его родной город, куда Павел Кузьмич не смог вернуться после победы. Слишком тяжело и нелепо было ходить одному по тем же улицам, где до войны они влюблёнными гуляли с женой.

Слушая ветерана, Анатолий вдруг тоже, удивляясь самому себе, заговорил, неожиданно почувствовав сильнейшее желание выговориться. И он рассказал всё, что носил в себе всю свою недолгую жизнь: про детские страхи и обиды, бегство из Воронежа и эвакуацию, про то, как вернулись с мамой и маленькой сестрой в разрушенный город и жили там в землянке. Про Венгрию, где потерял обе руки, и похоронку на отца, которую принесла в их дом женщина-почтальон.

– Вот ты и должен теперь жить за двоих: себя и своего батьку! – пристально глядя в глаза парню, твёрдо, будто приказывая, сказал Павел Кузьмич.

– Жить? А как? Я ведь без рук! А мне всего двадцать два года! – Слёзы обиды на судьбу стояли в глазах парня.

– Вот и хорошо, что ты молодой! Подлечишься, окончишь ещё институт – читать-то ведь ты можешь? И писать научишься! А сейчас просто не думай об этом – лежи и, скажем, сочиняй сказку!

– Что?! – не поверил своим ушам Анатолий.

– Сказку, – подтвердил Павел Кузьмич абсолютно спокойным голосом. – Мы, когда в окопах гнили, истории всякие придумывали, чтобы отвлечься. Вот и ты тоже придумай!

– О чем? – всё ещё не веря до конца в услышанное, осведомился молодой человек.

– Ты когда-нибудь слыхал про единорога?

– Нет, а что это?

– Не что, а кто! Это прекрасное сказочное животное – белый конь, у которого прямо посреди лба растёт один большой острый рог. Он бесстрашен и может вступить в битву даже со львом!

– А где он живёт?

– Нигде. Это животное – миф, символ веры и целомудрия. Животное своенравное, но покорно ложится на землю у ног юной, непорочной девушки. Легенда о единороге жила в сознании людей ещё задолго до Рождества Христова. Его изображали на гербах правители. Единорог украшал спинку трона Ивана Грозного!

Услышанное поразило Анатолия – настолько оно не вязалось с окружающей действительностью, больничной палатой, физическим страданием людей и даже с вопросом жизни и смерти! Оно было как бы выше всего земного!

– Откуда вы это знаете? – спросил он Павла Кузьмича изумлённо.

– До войны я был учителем истории и увлекался мифами и сказаниями. Кстати, их было много не только у древних греков, но и у славян.

Несколько дней Анатолий пребывал под впечатлением рассказа о единороге. Теперь все его мысли были заняты сказочным животным. Юноша представлял себя здоровым и сильным, скачущим на белом коне. А рядом с ним восседала прекрасная девушка, доверчиво прильнув к его плечу. Её пышные тёмные волосы развевались на свежем ветру. Он обнимал её за талию, и верный конь мчал их далеко-далеко, туда, где вставало солнце. И вот они уже не скачут, а плывут в синеве, и им хорошо и радостно, а ветерок ласкает их лица… Анатолий искал теперь уединения, чтобы никто не мешал ему мечтать. И во сне, и наяву, посреди больничной палаты, парню грезилась изумрудная поляна, вся в прекрасных цветах, где ждала его любимая. А у её ног покорно лежал белый конь.

Юноша размечтался так, что не сразу вернулся к действительности, поняв лишь со второго захода своего лечащего врача, пришедшего сообщить парню, что на следующей неделе его ждёт очередная операция по пересадке кожи с мягкого места на руки. Анатолий воспринял эту информацию спокойно и даже несколько отстранённо, будто бы речь шла о ком-то другом, а вовсе не о нём. Вдруг появилось нечто такое, ради чего следовало бороться! Куда-то девалась апатия, в которой он привычно пребывал все прошедшие дни и даже недели. Парень неожиданно осознал элементарную истину: нужно просто жить!

Операция прошла успешно. Пробыв несколько дней в послеоперационной горячке в реанимации под присмотром врачей, Анатолий вернулся в свою палату.

На койке вместо Павла Кузьмича лежал с газетой в руках незнакомый мужчина.

– А где Павел Кузьмич? – спросил молодой человек палатную медицинскую сестру, когда та пришла с градусником и лекарствами сразу после дневного сна.

– Помер он, – скорбно вздохнула девушка, – когда осколочек вынимали!

У Анатолия вдруг нестерпимо больно запульсировали изуродованные руки. Он закрыл глаза и закусил губы, чтобы не закричать.

Глава 2

– Толик, иди ужинать! – позвала с кухни мама, Людмила Егоровна. – Ты всё собрал на завтра?

Анатолий послушно поднялся с кушетки и зашарил ногами в поисках своих тапочек.

– Иду! – крикнул он в ответ и направился в кухню.

Вот уже два года, как они с мамой жили вдвоём. Сестрёнка вышла замуж за вчерашнего студента-физика из их университета и уехала в Саратов по распределению мужа. Теперь они виделись редко. Впрочем, и с мамой – нечасто. Людмила Егоровна работала проводником на поездах дальнего следования и когда уезжала на Дальний Восток, то это всегда дней на десять-двенадцать, не меньше.

Анатолий и сам «жил километрами», как пелось в известной бардовской песне. Дома его застать было трудно. При любой возможности собирал рюкзак – и с друзьями в поход. Или, оставаясь в душе всецело преданным спорту, уезжал на какие-нибудь спортивные сборы и там горячо болел за «своих».

В шестидесятом он, сдав кандидатский минимум, поступил в аспирантуру Воронежского государственного университета, прикрепившись к кафедре истории.

Когда он пришёл сдавать минимум по иностранному языку в офицерской гимнастёрке с отрезанными рукавами, с орденом Красной Звезды на груди, которым его наградили за Венгрию, отвыкшие было от орденоносцев за последние годы преподаватели вуза молча встали, приветствуя парня.

Анатолий не давал себе поблажек, учился честно, забывая про еду и сон, и через три с половиной года стал кандидатом исторических наук.

По ходатайству декана перед ректором университета его оставили при кафедре, а ещё он с удовольствием принял предложение возглавить летний университетский лагерь на общественных началах. Туда он и собирался весь сегодняшний день.

Студенческий лагерь, представлявший собой ряд дощатых летних домиков на бетонных столбах и до десятка шестиместных палаток армейского образца, располагался в живописнейшем месте под Воронежем, на опушке многовекового соснового бора на берегу чистейшей лесной реки. Жизнь в лагере била ключом: днём молодёжь организовывала соревнования по плаванию, волейболу или баскетболу. Многие ребята занимались в спортивных секциях и выступали не только на университетских, но и городских состязаниях.

Вечерами же молодёжь танцевала на небольшом заасфальтированном пятачке под музыку, доносившуюся из радиорубки. И тогда происходило невероятное: девчонки, проводившие весь день в скромной рабочей одежде, кедах и косынках, появлялись в припасённых для этого случая платьях и на шпильках. А на головах у них были искусно накрученные «вавилоны» – так в 60-х называли входящие вновь сегодня в моду высокие причёски. Это казалось чудом, и Анатолий, забиваясь подальше от танцующих пар, любовался прекрасным зрелищем, которое его ослепляло.

Танцы, как правило, оканчивались кострами и пением под гитару: 60-е были наполнены светлой музыкой, костровой лирикой и романтизмом выздоравливавшей от страшной войны страны.

Анатолий любил общество студентов – ведь он и сам ещё был совсем молод! Жалел только, что не суждено уже ему выучиться играть на гитаре, которую он очень любил, и все песни бардов-шестидесятников знал наизусть и пел вместе со студентами у пылающего костра. Ребята уважали Анатолия, считали своим и никогда не расспрашивали о том, при каких обстоятельствах он потерял обе руки. Существовало некое табу на эту тему, и молодёжь его придерживалась.

Заезд в лагерь на поток (месяц) состоял обычно из 150-200 человек. Это были парни и девушки – студенты старших курсов университета. Исключение составлял лишь биологический факультет, студенты которого, окончив аудиторную подготовку на первом курсе, выезжали на Веневитинский кордон (так называлось место, где находился лагерь) на практику. И по её завершении, конечно же, оставались здесь на всё лето.

Их группа, всегда небольшая, состоявшая в основном из девушек (на биологическом факультете хронически ощущался дефицит парней), выезжала на Веневитино всякий раз под праздник 1 Мая. Анатолий, руководивший летним университетским лагерем вот уже третий год, как раз и должен был организовать их встречу и размещение. Именно об этом они и говорили с мамой.

«Биолухи» – так на студенческом сленге называли мальчиков с биофака – и биологини (девушки) целый месяц практики бродили по лесу с сачком в руках, собирали гербарий, «мучили» лягушек, записывали голоса птиц, а также выполняли лабораторные работы в единственном, видавшем виды учебном бараке, похожем на сельмаг.

Биологи всегда первыми открывали сезон, живя на кордоне почти месяц до основного заезда студентов в конце мая каждого года. За несколько дней до их приезда Анатолий выезжал на Веневитино, чтобы лично руководить техническим персоналом по выполнению работ, связанных с их приёмом.

Свой пляжный сезон Анатолий всегда открывал 1 мая. В это время было по-летнему тепло. А вот вода в реке успевала прогреваться лишь градусов до пятнадцати-шестнадцати. Однако парня это обстоятельство не останавливало. Более того, искупаться весной – это была его некая личная традиция. Он первым должен был совершить речной заплыв и тем самым как бы открыть летний купальный сезон для всего лагеря. На праздник Победы купались уже многие, почти все.

С берега за его заплывом наблюдали восхищённые биологини и редкие «биолухи», покорно сидевшие рядом. Вода обжигала лишь в самом начале, а затем начинала греть, обдавая всё тело щедрым жаром. Несмотря на отсутствие рук, молодой человек уверенно держался на воде – сказывались жизнь у реки и прежняя спортивная подготовка.

Анатолий не спеша двигался по тихой воде, любуясь пейзажами живописных берегов. Отсюда до ближайшего хутора, носившего странное название Моклок, где на всю округу имелся единственный продуктовый магазин, было километров пять. А до города, по железной дороге – все пятнадцать. На противоположном берегу реки «цивилизация» отсутствовала и вовсе: на многие десятки километров тянулся сосновый бор и не было ни одной деревеньки. В этих глухих местах водилось зверьё: кабаны, лоси и волки, так сильно расплодившиеся за последние годы, что их отстрел объявлялся чуть ли не каждый охотничий сезон.

Однажды ранним утром в самом начале лета, купаясь в реке, Анатолий приблизился к противоположному берегу у песчаной отмели, поросшей густым ракитником. На отмели, чуть войдя в воду, стояла самка волка и пила из реки. Поодаль от неё на травянистом склоне отдыхал крупный самец.

Серые изумлённо повернули свои морды в сторону нарушившего их уединение человека. Анатолий же, с ходу оценив ситуацию, поспешно ретировался, проплыв метров десять под водой. Он знал, конечно, что летом волки не опасны для человека. Но всё же.

Группа студентов-биологов приехала вовремя. Их, как и в прошлом году, сопровождали куратор практики, педагог факультета Лена Баландина и лаборант Соня Белодед.

В прошлом году Соню познакомили с выпускником университета, ныне аспирантом физтеха Володей Краснодедом. И теперь её по-настоящему занимал только один вопрос: оставаться Белодедом или поменять фамилию на Краснодеда, выйдя замуж за Володю. В «страданиях» девицы-красавицы принимало участие по меньшей мере полфакультета, если брать во внимание тот факт, что он (факультет) представлял собой почти полностью девичье царство.

Соня была девушкой лёгкой, веснушчатой и простодушной. Вылетев из автобуса в суперкоротком цветастом сарафане на лямочках она стремительно подскочила к Анатолию и, буркнув «привет!», чмокнула его в щёку. В следующий момент она уже распоряжалась у автобуса, из которого вышла молодая стройная женщина в сером свитере и юбке. В руках она держала дорожную сумку. Её густые тёмные волосы колыхнулись на свежем речном ветерке. Светило солнце, пели лесные птицы, изумрудно горела поляна, и у Анатолия вдруг защемило сердце. Ему показалось, что с ним это уже было, случалось в его жизни! Он оторопело оглянулся вокруг, не в силах осознать, что взглядом ищет белого коня…

Прищурившись на ярком солнце, Лена (а это была она) левой свободной рукой отбросила за голову пышную копну каштановых волос. В следующий момент, увидев Анатолия, оцепенело стоявшего в нескольких метрах от разгружавшейся группы, она весело улыбнулась и кивнула, здороваясь.

Анатолий готов был провалиться сквозь землю, но был не в силах сдвинуться с места.

Они не виделись целый год, с прошлого лета. Ему показалось, что Лена стала ещё прекраснее. Он избегал встреч с нею в университете, оставаясь всегда на расстоянии, хотя давно мечтал о ней и знал все маршруты её перемещений. Она была молодой и желанной, многие мужчины искали встречи с ней. А что мог дать ей он, безрукий калека?! Так думал Анатолий, мучительно стараясь заняться делом.

А забот на самом деле было достаточно. Учитывая «контингент лиц», как выражался комендант лагеря и его помощник Костя Гузенко, биологинь нужно было расселить в домики, то есть в самые лучшие по лагерным меркам условия, выдать постельные принадлежности и накормить горячей пищей в начавшей только вчера свою работу столовой.

После ужина, по однажды заведённой студентами традиции, на специально отведённом месте посреди лагеря запылал костёр. Жизнь в лагере только начиналась. Вокруг было ещё диковато и пусто. Но первый костёр – это символ, начало беззаботного студенческого лета. Потом будет много костров и много песен. И весь лес наполнится молодыми голосами и звуками гитар. Но это потом, а пока двадцать человек сидели молча у огня и заворожённо наблюдали за тем, как он пожирает древесину. Головешки переливались, меняя цвета от ярко-красного до бурого. То вспыхивали, то замирали.

– На две вещи можно глядеть вечно, – многозначительно изрёк сидевший рядом с Анатолием Костя, – на то, как горит огонь и как работают другие люди!

– Представьте, что тысячи лет назад вот так же, как мы, у костра в звериных шкурах сидели древние человеки и глядели на огонь! – мечтательно поддержала Костю словоохотливая Соня, выковыривая из огня прутиком чёрные угольки печёной картошки.

Анатолий промолчал. Говорить не хотелось.

«Жаль, что никто не принёс гитару!» – подумал он. Анатолий любил слушать, как играет и поёт Лена. Она знала много песен Городницкого, Визбора и, конечно, Окуджавы. Парень украдкой покосился на молодую женщину, сидевшую в глубокой задумчивости, подобрав ноги и глядя в огонь.

Было ветрено. Качались верхушки сосен, поскрипывая стволами. В чёрном небе горели звёзды, и в двух метрах от огня не было видно ни зги. От речки тянуло прохладой, а в чистый тугой воздух столбом поднимался дым от костра. Всё вокруг дышало покоем и волшебством.

– А давайте сочинять сказку! – неожиданно, нарушив звенящую тишину, предложила Соня. – Про единорога! Я тут недавно прочитала об этом удивительно красивом животном – белом коне с одним-единственным рогом во лбу. Его нельзя поймать или приручить. Он – символ целомудрия и чистоты. И только юная девушка может…

– Дай закурить! – обратился к Косте Гузенко Анатолий.

– Но ведь ты же бросил! – удивился тот.

– Дай, не жмись! – жёстко, почти приказал парень.

Он стоял у воды и жадно, давясь папиросой, курил. Едкий дым застил глаза. Парила и река, словно стараясь поддержать парня в трудную для него минуту.

– Почему ты ушёл? Что с тобой? – раздался за спиной у молодого человека тревожный голос, и кто-то легко коснулся его плеча. Анатолий обернулся. Это была Лена.

– Да так, ничего. Просто однажды я уже сочинял эту сказку.

– Я так и подумала. А почему мы не видимся в университете, а встречаемся только здесь?

Анатолий молча пожал плечами.

– А знаешь, что означает твоя фамилия?

– Что же?

– Филимон – по-гречески «любимый»!

Москва, апрель 2010 г.

Борька
(повесть)

По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.

Путешествие в «обратно»
Я бы запретил.
Я прошу тебя как брата:
Душу не мути.

А не то рвану по следу –
Кто меня вернёт?
И на валенках уеду
В сорок пятый год…

Геннадий Шпаликов

Глава 1

В мае 1944 года войска 3-го Белорусского фронта вели бои местного значения на двух направлениях: оршанском и витебском. Шла активная фаза подготовки к одной из крупнейших операций всей Великой Отечественной войны – Белорусской, получившей кодовое наименование «Багратион». Так назвать операцию предложил сам Верховный главнокомандующий И. Сталин, придававший особое значение её успеху. В случае победы в ней наши войска, завершив освобождение всей территории Советского Союза, вступали бы в Западную Европу, получив отличные перспективы дальнейшего продвижения на Балканы, в Польшу, Румынию и Пруссию. Военный успех неминуемо перерастал в политический.

Фронт был образован в апреле того же года после разделения на 2-й и 3-й Белорусские ранее существовавшего единого Западного фронта. Впрочем, к частому формированию или расформированию объединений и соединений полковник медицинской службы Добров давно привык за более чем год войны. Его войны.

Всё это время Пётр Митрофанович руководил полевым госпиталем. Сначала – стрелковой дивизии, затем – корпуса и, наконец, армии. Хирург в третьем поколении, профессор, он видел войну, вернее, её отвратительную работу, ежедневно, проводя по шесть-восемь операций в сутки. На большее ему, человеку уже немолодому, не хватало сил. Да и то, что он делал, отдыхая лишь по три-четыре часа в день, засыпая урывками, где придётся, превышало человеческие возможности. Все самые сложные, порой безнадёжные операции доставались именно ему. Он не имел права на ошибку. От профессора ждали чуда, и он совершал его практически ежедневно, спасая жизни бойцов и командиров. Тогда глаза его «девчонок» (медсестёр) светились радостью, и они весело щебетали вокруг очередного спасённого, отдавая ему всю свою нерастраченную из-за войны девичью любовь и заботу.

Но были и неудачи. Добров старался не запоминать лиц и имён тех, кого оперировал, считая такую память для врача вредной, граничащей с отсутствием профессионализма. Нельзя же на самом деле всё пропускать через сердце! Так можно и погибнуть! И всё же помнил всех и по-человечески страдал, если не мог кого-то спасти. Сдёргивая с лица промокшую от пота повязку и уходя на свежий воздух из душной палатки после очередной неудачи, полковник боковым зрением замечал глаза своих девчонок, полные слёз, слышал сдавленные глухие рыдания за занавесками и злился на себя, проклиная войну. А ночью не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок.

– Боже, когда же окончится эта пытка?! – спрашивал он темноту, силясь уснуть или хотя бы расплакаться, чтобы облегчить душу. И не мог. – Люди, что вы творите?! Всему же есть предел!

Но темнота упрямо молчала. Ухали дальние разрывы, да крестили чёрное небо прожектора противовоздушной обороны. И полковнику безумно хотелось курить. Но он запрещал себе это, вспоминая в минуты слабости о сыне, его Женьке, тоже хирурге, с блеском окончившем мединститут в Воронеже. Парень специально уехал учиться в другой город, чтобы известность отца не мешала ему шагать по жизни своим путём.

Евгения оставили на кафедре, и он поступил в ординатуру. Ему пророчили большое будущее. Но началась война, и, имея бронь, Женя сам явился в военкомат и попросился на фронт. Когда Добров с женой, Елизаветой Матвеевной, проводили сына на войну, он решил для себя, что негоже и даже стыдно ему, умелому и опытному хирургу, торчать в тылу. Его пытались удержать все: руководство института, где он читал лекции студентам, отцы города, уважавшие учёного, и, конечно же, супруга. Но он страдал, и, поняв, что его не удержать, Елизавета Матвеевна сдалась.

Лёжа под шинелью на тесной пружинной кровати, полковник вспоминал, как на прошлой неделе прямо на его госпиталь выскочила пытавшаяся вырваться из окружения подвижная немецкая группа. Она состояла из автоматчиков на мотоколясках, была усилена двумя танками. Добров организовал отражение атаки силами своего медперсонала и легкораненых бойцов. Он и сам стрелял в немцев из автомата и, как ему показалось тогда, даже в кого-то попал. А потом подоспели наши, подожгли вражеские танки и взяли оставшихся в живых фрицев в плен. И его сестрички делали пленным перевязки и уколы.

– Какой нонсенс – доктор с автоматом в руках! – сокрушался профессор. – Спасать жизни и тут же их отбирать!

В прифронтовой полосе щёлкал в ночи сбитый с толку соловей, повинуясь вечному весеннему инстинкту. То слева, то справа раздавались его переливчатые трели.

«Господи, а ведь эта маленькая серая птаха умнее нас всех! – думал старый доктор. – Жизнь – вечна! А война – это безумие человечества! Мы все – безумцы!»

Хозяйство доктора Доброва располагалось в редком перелеске, отросшем за годы войны на месте бывшего колхозного поля.

Когда-то большое белорусское село, к которому примыкало несколько деревень, было, судя по постройкам, многолюдным. Имело свой собственный храм. Сейчас же лежало в руинах, ощерившись жерлами торчавших в небо печей. Фашистов выбили отсюда недели две назад, и картина разгрома была ужасающей. Повсюду осколки железа, почерневшие от огня фундаменты изб, груды обгоревшего домашнего хлама. Местных жителей совсем немного: две-три то ли женщины, то ли старухи, замотанные в платки, – не поймёшь! Бродят среди пепелища в поисках чего-нибудь уцелевшего. И юркий белоголовый мальчик лет шести-семи. Пацан вёл себя независимо, неожиданно появлялся и так же неожиданно исчезал.

Полковник давно заприметил ребёнка и всё хотел поговорить с ним или хотя бы подкормить. Да тот всё пропадал куда-то.

Фронт неумолимо двигался на запад, и подобных картин в памяти Доброва накопилось предостаточно: вымершие города и деревни, почерневшие скелеты сгоревших строений, одинокие женщины и старики. Стаи одичавших собак, терзавшие тела погибших.

«Неужели всё это можно вернуть к жизни?» – не раз задавал себе невесёлый вопрос полковник.

От этих мыслей его спасала работа: операции следовали одна за другой. В перерыве короткий отдых, стакан крепкого чая – и снова к операционному столу.

В последние дни стало намного легче: армия не вела активных боевых действий, в основном – зачистка местности. Раненых поубавилось, и появилась возможность прикорнуть на полчаса-час в дневное время прямо в госпитале. Здесь, в углу палатки, где оперировал доктор, за занавеской из простыней стоял старый протёртый топчан, на котором в редкие минуты затишья отдыхал полковник. Его сон оберегали и старались будить только в крайнем случае. Добров начал практиковать дневной отдых после неприятного случая, произошедшего с ним недавно.

Окончив очередную напряжённейшую операцию, он вдруг упал в обморок, пролежав в чёрном провале несколько минут. А когда очнулся и увидел встревоженные лица своих коллег, попытался подняться, но… не смог. Пришлось прописывать самому себе постельный режим, аж на целых два дня! Хорошо, что произошло это с ним не в дни наступления!

О предстоящем рывке на запад усиленно заговорили с приходом нового командующего фронтом генерал-полковника И. Д. Черняховского. Красивый, энергичный тридцативосьмилетний полководец, он уже отличился во многих боевых операциях, снискав славу непобедимого. В боях под Киевом осенью сорок третьего Иван Данилович, командовавший 60-й армией, получил свою первую звезду Героя за решительные и смелые действия.

Однажды генерал приехал в госпиталь с лёгким ранением в руку, которое получил во время рекогносцировки. Пётр Митрофанович, присутствовавший при перевязке, невольно поймал себя на мысли, что он годится в отцы этому молодому черноволосому парню, уже ставшему легендарным военачальником.

Когда перевязка была окончена, командующий, не проронивший во время неё ни звука, вдруг так хорошо, белозубо улыбнулся делавшей её молоденькой медсестре, что та вся зарделась, смутившись.

«Эх, молодёжь, – позавидовал тогда Добров, – вам бы не воевать, а жениться да детей нарожать!»

Полковник ехал в трофейной «эмке» на службу из передового подразделения, где проводил личный осмотр окопников, и вспоминал свою встречу с Черняховским. Его путь пролегал мимо сожжённой деревни и обгоревших печных труб. Вдруг он увидел знакомую фигурку мальчика, сновавшего у развалин.

– Останови, Сёма! – приказал своему водителю Пётр Митрофанович в обычной для себя просительной манере. Молчаливый Семён, мужчина лет сорока, аккуратный, дисциплинированный водитель, бывший колхозный механик, остановил машину. Выйдя из неё, полковник подошёл к мальчику, глядевшему на него с нескрываемым любопытством. Пацан был бос, в грязных лохмотьях. Кожа лица и рук красновато-грязная и сильно обветренная.

– Мальчик, ты что тут делаешь?

– Я здесь живу!

– Где? – удивился полковник.

– Тут, при печке!

Приглядевшись, Добров увидел лаз, а проще говоря, чёрную дыру, ведущую вниз под основание печи.

– А где твоя мама?

– Погибли все, когда немцев гнали. С нашей деревни человека три осталось. Да только ушли они отсюда.

– Так ты что же, совсем один? – изумился полковник.

– Почему один? В соседней деревне, километрах в трёх отсюда, есть люди. Только они не местные, а пришлые.

– А звать тебя как?

– Борька.

– А лет тебе сколько?

– Семь уже!

– Боря, поедем со мной, я тебя чаем угощу! С сахаром!

– А не обманешь? – хитро прищурился пацан.

– Конечно, нет! Я здесь рядом работаю, в госпитале.

– Я вас знаю. Вы у них главный! – поделился ценным наблюдением Борька.

Вот так появился у пожилого полковника то ли сынок, то ли внук, да только прикипело к нему сердце доброго человека. И уже никуда далеко от себя не отпускал его Добров, оберегал и жалел сироту.

И было наступление их фронта, в результате которого освободили города Витебск и Могилёв. А потом – замечательная победа под Минском и окружение стотысячной группировки противника. Сражения в Польше и Пруссии. Убитые и раненые, огонь и кровь и бесконечные операции с изнурительным стоянием часами на ногах. Но у Доброва теперь был Борька, и в его немолодом уже сердце поселился светлячок.

А потом грянула долгожданная победа. И вернулся полковник, весь в орденах и медалях, в свой родной Липецк погожим летним днём. И рядом с ним вышагивал подросший мальчик по имени Борька, который с почтением называл его по имени и отчеству – Петром Митрофановичем.

Когда они шли по улицам города, прохожие радостно приветствовали их, а женщины дарили цветы.

Дом полковника был разрушен, и теперь он искал новый адрес, который прислала ему в последнем письме на фронт жена Елизавета Матвеевна. Она сообщала, что их сын Евгений, капитан медицинской службы, вернулся с войны ещё в марте и теперь работает в госпитале.

«Боже мой, какое счастье! – думал полковник, идя по залитой солнцем улице, не замечая раскорёженных домов и дорожных рытвин. – У людей горе – мужья и сыновья с войны не вернулись, а нас теперь даже больше стало!» Он косился на мальчика, гордо шагавшего рядом в военном обмундировании и сапогах, хлюпавших на его худых ногах, и в сердце Доброва теплело.

Наконец Пётр Митрофанович остановился у двери, которую искал, и, убедившись, что звонок отсутствует, постучал по ней костяшками пальцев. Послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла Елизавета Матвеевна. Её глаза были полны счастья и слёз.

– Вот, мать, принимай пополнение! Это Борька! – бодро отрапортовал полковник, но в следующий момент бросился ловить оседавшую без чувств супругу.

Вечером вернулся с работы Евгений. Крепко, порывисто обнялся с отцом. Они, мужчины, прошедшие дорогами войны, понимали друг друга без слов.

– Ну, давай знакомиться, братишка! – протянул руку Евгений. – Как тебя зовут?

– Бен! – важно выпятил губы пацан и залихватски с размаху двинул своей узкой ладошкой по ладони старшего брата.

– Как-как?! – удивились все и больше других – сам полковник, никак не ожидавший такого фортеля от сорванца.

– Да побратался я в Берлине с одним американцем. Так что теперь он – Борис, а я – Бен, – пояснило юное создание.

В следующий момент смеялась вся кухня, где за накрытым праздничным столом в полном составе расположилась новая Борькина семья.

Мальчика определили в местную школу, на территории которой рос замечательный яблоневый сад. Деревья были старыми, и их ветви достигали верхних этажей трёхэтажного строения. Иногда, убегая с уроков, школьные проказники «выходили» из класса, завидев учителя, прямо в окно, повисая на яблонях.

Подобные фокусы выделывал и Борис. Учиться ему было неинтересно, тем более с «малолетками», как презрительно называл своих школьных друзей девятилетний переросток. Он днями пропадал со своими ровесниками и друзьями постарше на улице, таскал в дом и прятал в потайных местах найденное оружие и боеприпасы, на которые время от времени натыкалась делавшая уборку Елизавета Матвеевна.

– Боря, ты нас когда-нибудь подорвёшь! – сетовала она после очередной находки.

– Борис, ты уже взрослый человек! – воспитывал сына Пётр Митрофанович. – Когда, наконец, возьмёшься за ум? В школе одни двойки и тройки! Так и вырастешь неучем!

– А я военным хочу стать! – парировал пацан. – Автомат я собираю и разбираю с закрытыми глазами, команды все знаю!

– Что ж, по-твоему, военному знания не нужны? Теперь техника сложная, и без математики и физики ни танк, ни самолёт водить не сможешь! А стрельба из артиллерийского орудия – одни математические расчёты!

– Да, – соглашался со вздохом Борька, – математику подучить придётся.

– И математику, и русский язык тоже! – заключил полковник. – А иначе боевой приказ грамотно не напишешь!

Несколько месяцев назад семья Добровых переехала в новый, только что построенный шестиподъездный дом. Пётр Митрофанович, как старший офицер, фронтовик и работающий профессор, въехал в трёхкомнатную квартиру на третьем этаже. Старший сын Евгений женился и уехал в Хабаровск, получив назначение на должность начальника хирургического отделения окружного военного госпиталя. И у Борьки теперь была своя отдельная комната.

В такое верилось с трудом. Мальчик зачарованно ходил по квартире, спрашивая у взрослых:

– Мы что же, здесь одни будем жить?

– Конечно! – радостно отвечал профессор, у которого наконец-то появился собственный кабинет.

– А кто со мной в комнате будет жить?

– Никто, ты один. Теперь тебе никто не будет мешать делать уроки!

В доме проживало много фронтовиков. Некоторые из них имели серьёзные боевые ранения, и Пётр Митрофанович считал своим долгом наведываться в такие квартиры. Носил лекарства из своего госпиталя, делал уколы и перевязки и никогда не брал за это никаких денег. Старый доктор всегда имел при себе видавший виды потёртый саквояж со всем, что могло пригодиться ему при осмотре больного. И весь двор, наблюдая высокую сутулую фигуру профессора с коричневым баулом в руке, по-доброму посмеивался:

– Скорая помощь пошла!

Полковник знал боевых офицеров лично, автоматически считая их своими пациентами. Со всеми был на короткой ноге, несмотря на своё профессорство.

Однажды он зашёл навестить боевого лётчика-штурмовика, жившего в соседнем подъезде. Офицер недавно похоронил жену. Детей у него не было. Гвардейский ас, носивший в своём теле несколько осколков, которые в своё время побоялись трогать полевые хирурги, воевал лихо: его мундир украшали ордена Боевого Красного Знамени и Красной Звезды, орден Александра Невского, орден Отечественной войны, медали за отвагу и победу над фашистской Германией. Всего двенадцать боевых наград. Теперь же он был абсолютно одинок. На улицу выходил редко. А если это случалось, то лишь в погожие тёплые дни. Выйдя из подъезда на перебитых негнущихся ногах, лётчик (как звали его все во дворе), опираясь на палку, делал несколько шагов до лавки, стоявшей тут же у подъезда, и тяжело опускался на неё на полчаса-час погреться на солнышке.

В однокомнатной квартире у офицера почти не было мебели: стол, стул и кровать с панцирной сеткой, на которой он и лежал. Да ещё в дальнем углу стоял угрожающего размера трофейный чемодан, который на сленге фронтовиков называли «Великая Германия». Чемодан был настолько огромен и крепок, что мог играть и в разное время играл роль стула и стола одновременно.

– Привет, Лукич! – приветствовал фронтовика Пётр Митрофанович, лишь для приличия постучав в дверь, прежде чем войти. Были времена, когда двери не запирали!

– Здорово, Митрофаныч! – обрадовался Степан Лукич (так звали лётчика). – Знаешь, я давно хотел поблагодарить тебя за всё, что ты для меня делаешь! За дружбу! Но особенно – за сына!

– За сына? – удивился полковник.

– Ну да. Ты же знаешь, я почти не выхожу, а Борька твой у меня ежедневно. И в квартире приберёт, и в магазин сбегает, чай заварит. А потом сядет вот так же, как ты, у кровати и просит, чтоб я ему про войну рассказал, про бои, о том, где и как ранен был. Если б не он… Признаюсь тебе, я уж тут грешным делом пару раз свой наградной парабеллум доставал, когда совсем хреново было.

– Да ты что, Степан! Разве ж можно?!

– Прости, Митрофаныч. Что было, то было! Хороший у тебя парнишка. А у меня вот никого. Я только удивляюсь, как это его со школы так часто отпускают? Говорит: учителя заболели, а то – отпустили, мол, за успехи в учёбе!

– Да нет, учится-то он как раз весьма посредственно. Только живёт в нём война и уходить не хочет. А натерпелся он за свою недолгую мальчишескую жизнь столько, что не одному взрослому на век хватит!

– Понятно. Ты, говорят, с войны его привёз?

– Да. Подобрал сироту на пепелище сгоревшей белорусской деревни.

– А родители где же?

– Погибли при отступлении немцев. Каратели постарались!

– Какое счастье, что не видел я этого ничего! Для нас ведь война – кабина пилота. А ты, медицина, с матушкой-пехотой протопал!

– Да уж… – задумался, вспоминая былое, старый доктор. – Ну ладно, давай я тебя посмотрю!

– Да чего там смотреть-то? Расписался на мне немец на всю оставшуюся!

– Держись, брат, держись! Я тебе сейчас обезболивающее сделаю, поспишь.

Умер боевой лётчик в самом конце 40-х, не дожив двух дней до очередной годовщины праздника Победы. На столе в его убогой квартирке нашли записку. Нет, он не застрелился – умер от ран. Перед смертью же просил передать свой мундир и все награды на нём Борьке. На память. Как сыну.

Глава 2

Жизнь набирала обороты. Мучительно отходила от тяжелейшей войны страна, учредив и отметив первый в послевоенное время сугубо гражданский праздник – День строителя. Главное теперь заключалось в возведении жилья и объектов промышленности. Возвращались из эвакуации не только люди, пытаясь найти разбросанных лихолетьем родных, но и целые заводы.

Огромная страна гудела, как улей, отстраиваясь заново. Впервые в городах и сёлах вышла на парад не боевая, а гражданская техника: трактора, бульдозеры, грузовики. И люди не в военных шинелях и сапогах, а в костюмах и белых рубахах. Но прежде отдать дань глубокого уважения и любви тем, кто отстоял право жить и строить, – тем, кого уже не вернуть! И потянулся народ на братские могилы с венками и живыми цветами. А на глазах снова слёзы и нестерпимая боль невосполнимой утраты. У каждого своя.

Август 1956-го в Ленинграде выдался жарким. После митинга на Пискарёвском кладбище народ рассупонился, снимая пиджаки и галстуки. Среди молодых парней и девушек, окруживших автоматы с газированной водой, Борька. Теперь он – Борис Добров, студент Военно-медицинской академии имени Кирова!

Странным образом всё порой случается в жизни! Учась в восьмом классе, в самый разгар корейской войны Борька вдруг попросил Петра Митрофановича показать ему госпиталь. Полковник, хоть и удивился внутренне его просьбе, но вида не подал, и уже на следующий день юноша в белом халате повсюду молча сопровождал профессора, совершавшего обход больных. А вечером за ужином неожиданно для всех заявил:

– Буду поступать в медицинский!

– Тебе следует хорошо подумать, Борис, – выразил своё сомнение обескураженный доктор, не замечавший за парнем прежде ни малейшего интереса к медицине. – Это очень тяжёлая, порой неблагодарная профессия. Может быть, лучше в строительный? Сейчас профессия инженера-строителя самая перспективная!

– Нет, я уже решил. Хочу быть как вы с Женькой!

Полковник поглядел на жену. Елизавета Матвеевна только вздохнула, пожав плечами: три доктора в семье – это, пожалуй, слишком!

– Ну, если решил, то начинай серьёзно работать уже сейчас. В медицинский можно поступить только с отличными знаниями, – напутствовал сына профессор. Он, несомненно, был горд и польщён выбором Бориса. Тревожился за него и одновременно знал твёрдость характера юноши.

«Будь что будет, – думал доктор. – Пусть пробует, а я стану ему помогать чем смогу».

– Не беспокойтесь, Пётр Митрофанович, я смогу! – будто читая его мысли, твёрдо заключил разговор Борька.

Полковник вновь поглядел на жену, а та – на него. Прожив в их семье уже почти восемь лет, мальчик так и не научился называть его отцом. А вот Елизавету Матвеевну мамой всё-таки звал.

Пётр Митрофанович никогда не обсуждал эту тему с женой, полагая, что она может подумать, будто он ревнует к ней Борьку! Совсем нет! Однако чуткая супруга и без того знала, что её муж страдает.

В ту ночь старый доктор никак не мог уснуть.

«И почему это так? – думал он, ворочаясь в кровати. – Может, я плохой отец?»

– Что с тобой, Петенька? – забеспокоилась жена.

– Да что-то не спится!

– Ты для него больше чем отец, – твёрдо сказала Елизавета Матвеевна, понимая, отчего не спится её мужу. – Ты в его глазах – воин! Подожди, мальчик рано или поздно растает!

– Эх, хорошо бы рано, а не поздно! – вздохнул Пётр Митрофанович, благодарно обнимая жену.

Наступили 50-е годы, принёсшие первое боевое столкновение бывших союзников по антигитлеровской коалиции – СССР и США в ходе корейского конфликта 1950-1953 годов. Пришла холодная война. Америка объявила «поход против коммунизма» и грубо вмешалась в гражданский спор двух корейских государств на стороне юга. Началось планомерное уничтожение народа КНДР, его народно-хозяйственных объектов и инфраструктуры. Американцы разработали план, носивший зловещее название «удушение», в котором ставились цели по разрушению плотин и водохранилищ, уничтожению рисовых полей. Рис – основной продукт питания жителей Азии. Его уничтожение означало бы голод и медленную смерть для народа севера. США сосредоточили в Корее огромное количество авиации – свыше 2400 боевых машин, и, добившись превосходства в воздухе, начали наращивать свою сухопутную группировку, высадив с моря 15 сентября 1950 года свой 10-й бронетанковый корпус в районе Сеула. Продажное большинство в ООН, послушное американскому агрессору, поторопилось объявить силы вторжения США своими войсками. Символично и то, что командовать ими назначили небезызвестную личность – генерала Макартура.

И вот уже бывшие союзники лицом к лицу и друг против друга. В небо над Кореей поднялись прославленные асы Великой Отечественной: А. Алелюхин, И. Кожедуб, А. Шевцов, Н. Сутягин и многие другие высокие профессионалы войны. За время боёв наши пилоты вылетали на боевые задания 63 тысячи раз (!), сбив 1309 самолётов противника, в то время как советские ВВС в Корее потеряли 335 самолётов и 120 лётчиков. Тридцать пять боевых пилотов были удостоены звания Героя Советского Союза. От их боевой работы хвалёные американские Б-29 горели, как свечки, а в них гибли по десять-двенадцать человек экипажа.

Мастерски действовали и советские зенитчики, сумевшие надёжно прикрыть важнейшие наземные объекты от варварских налётов вражеской авиации.

Россия вновь ценой героических действий своих сынов спасала чужие жизни. На этот раз – корейского народа.

В порыве слепой ярости американская авиация нанесла пиратский удар по советскому аэродрому у Сухой Речки под Владивостоком, принадлежавшему ВВС Тихоокеанского флота, впоследствии малодушно объявив этот удар ошибкой. Однако всем было понятно, что ошибиться в ясную погоду при отличной видимости невозможно.

Прочитав о случившемся в газете «Правда», Пётр Митрофанович невольно вспомнил 1945 год. Тогда советские войска стремительно наступали в направлении Дрездена, а фашисты откатывались всё дальше на запад. Неожиданно союзники по собственной инициативе, без уведомления советского командования, хотя город находился в зоне, определённой для оккупации советскими войсками, нанесли массированный бомбовый удар по жилым кварталам Дрездена, превратив их в руины. Погибли десятки тысяч ни в чём не повинных людей. А вот на аэродром Клотцше, где находилась школа пилотов люфтваффе, на окраине города тогда не упала ни одна бомба!

«Вот он, драный американский почерк! – мысленно выругался боевой доктор, швырнув газету на стол. – Годы идут, но ничего не меняется! Главная их цель – уничтожить людей! И ведь уже были Хиросима и Нагасаки!»

Борькина семья с тревогой следила за событиями в Корее. Там в составе советских сил были развёрнуты два полевых госпиталя, в одном из которых выполнял свою миссию военного хирурга майор медицинской службы Евгений Добров.

Письма из Кореи приходили редко. Вместо адреса на конверте стоял красный штамп неведомой войсковой части – посредника в переговорах с сыном. Евгений ничего не рассказывал о войне. Писал только, что здоров, и немного о работе. Все письма повторялись, будто бы вынутые из-под копирки. Было понятно, что их читают, прежде чем отправить адресату. Но за скупыми строчками сыновьего послания полковник угадывал всё: сложную войсковую обстановку, работу без сна до полной потери сил, жару и неведомые в России болезни. О своих догадках и соображениях Пётр Митрофанович молчал, подбадривая домашних, делая упор на то, что письмо написано самим Евгением, а значит, всё хорошо! А трудности были, есть и будут!