Ана Чи
34 ступень

(Не)начало

Ощутив резкое покалывание, я опустила голову и увидела, как на моей ноге, около колена, сидел крупный комар, впившийся в меня своим тонким длинным хоботком. Я решительно подняла руку, чтобы одним движением прихлопнуть паразита, портящего этот приятный летний вечер, но что-то заставило меня остановиться, и я лишь резко пошевелила ногой. Этого оказалось достаточно для того, чтобы прогнать комара восвояси, где бы оно ни находилось.

– И вообще, все это уже неважно, а главное, я забуду об этом через десять лет. Точнее, не забуду, но все это, он, останется лишь далеким воспоминанием, которое больше не будет иметь никакого отношения к моей жизни. – Люси сидела напротив меня, поджав под себя ноги и пытаясь казаться равнодушной. Я знала, что каждый раз, когда она скрещивала руки на груди и отводила взгляд в сторону, она старалась сделать вид, что ей было все равно. Она притворялась безразличной, хотя на самом деле была обижена или испытывала грусть. В свою очередь, я прилагала все усилия для того, чтобы приободрить Люси тем, что она хотела услышать в тот момент. Я тщательно подбирала слова в надежде обнаружить то, что ей было необходимо услышать. Мои наставления были последним, в чем она нуждалась в минуты отчаяния. В конце концов, для чего еще нужны были лучшие друзья?

– Конечно, ты забудешь о нем. На карте твоей жизни он останется всего лишь размытым пятном. Знаешь, одним из тех пятен, когда случайно проливаешь чай или кофе. – Это сравнение показалось мне довольно остроумным, но я не была уверена, что не слышала его в фильме или же не вычитала в какой-нибудь книге.

– Да, через десять лет все это будет неважно, – решительно заявила Люси, опустив руки.

Шел второй час ночи, но на ее лице не было и капли усталости. В отличие от нее я была готова в любой момент лечь в постель, предвкушая, как завтра утром мне предстояла дорога домой и выполнение домашнего задания, обилие которого в этом учебном году перешло все границы. Частенько я задумывалась над тем, что учителя и родители не хотели, чтобы у нас была жизнь помимо школы и дома, как будто это должно было уберечь нас от ошибок и дать нам достойный старт в будущее. Я очень сомневалась в том, что мне в жизни пригодится знание типов почвы и логарифмы. Более того, я была абсолютно уверена, что наши вечера с Люси имели большую пользу, чем часы, потраченные на заучивание бесполезных вещей и написание сочинений, в которых не было места для выражения собственного мнения. Это могло звучать странно, но во время наших разговоров жизнь становилась немного проще и понятнее, будто нам удавалось определить собственные координаты в этом бесконечном и запутанном мире. «Порой мне кажется, что она маяк, который освещает мой путь в непроглядной темноте вселенной», – как-то отметила я в своем дневнике, но спустя считаные секунды перечеркнула написанное. Видимо, некоторым чувствам не суждено быть запечатленными на бумаге.

– Конечно, это станет неважно! – резко произнесла я и протянула руки в ее сторону, слегка погладив ее по коленям. – Нас ожидает настолько интересная жизнь, что нам некогда будет думать о шестнадцатилетних парнях, которые запутались в собственных чувствах, – уверенно добавила я.

Неделю назад Люси рассталась со своим молодым человеком, и теперь все наши темы для обсуждений тем или иным способом были связаны с данным событием. Я была не против, хоть иногда во мне и проскальзывало желание сменить тему, убедив тем самым Люси в том, что планеты не вращались вокруг него. Что уж там, и я сама немного устала говорить об одном и том же. Тем не менее каждый раз, когда меня начинали злить разговоры Люси, каждый из которых был пересказом предыдущего, я смотрела на нее, на ее грустные глаза и слегка поджатые губы, и знала, что это не было моим временем выбирать тему для обсуждений.

– У меня появилась идея, – объявила Люси, и выражение ее лица приобрело оттенок загадочности.

– Какая идея? – с любопытством спросила я, неуклюже прикрывая ладонью вырвавшийся зевок.

Одной из причин, по который мне нравилось проводить с ней время, было то, что нам никогда не было скучно. Даже в минуты отчаяния ей в голову всегда приходило что-то увлекательное. Что-то, что позволяло нам отвлечься от всего плохого, что происходило в наших жизнях.

– Давай снимем послание себе через десять лет, – сказала она отрывисто, настороженно ожидая моей реакции и немного прикусывая нижнюю губу.

– То есть послание в будущее, когда нам будет 26? – неуверенно перепросила я, хоть и знала, что ответ был очевиден.

– Да, послание нам через 10 лет! – с неугасающим энтузиазмом ответила Люси, но все еще не двигалась с места, ожидая моего ответа.

– Через 10 лет нам будет 26… 26, ты можешь себе это вообразить? – Эта мысль представлялась мне не менее безумной, чем фантастика о нашествии инопланетян. Мысль о том, что мы когда-то станем взрослыми людьми, при всей ее естественности, казалась чем-то слишком далеким и неясным, своего рода миражом.

– Что тебя смущает? – Она широко улыбнулась. – Не хочу тебя огорчать, но с каждым годом мы взрослеем, и когда-нибудь наступит время, когда нам будет 26.

Многие обвиняли Люси в ветрености, но для меня она была одним из самых серьезных людей на свете. Она могла размышлять о прошлом и будущем, не выражая и малейшего смятения, в то время как для меня было почти невообразимо представить, что когда-то мы станем на 10 лет старше. Нет, я не была глупой, просто мне было очень трудно думать о чем-то выходящем за грани того, что было здесь и сейчас.

– Просто это странно. Это странно – думать о том, что мы будем взрослыми, – неловко произнесла я.

– Сейчас нам не надо об этом думать. – Улыбка все еще не сходила с ее лица. – Сейчас нам следует лишь представить, чего мы хотим добиться в будущем. Ты за?

Я знала, что она по-настоящему этого хотела, это было слышно в ее голосе. Что мне оставалось делать? Люси была тем человеком, ради которого я была готова переступить границы собственного комфорта.

– Хорошо, – сдавшись, согласилась я, и Люси, резко встав и поцеловав меня в щеку, выбежала с балкона за камерой. Через несколько мгновений она вернулась и вновь села напротив, смотря на меня взглядом, излучающим неподдельный восторг.

– Кто начнет, ты или я?

– Как хочешь, могу начать и я, – отчасти я хотела, чтобы это как можно быстрее закончилось.

– Хорошо, давай начнешь ты. – Люси ни на секунду не отвела взгляд от камеры, скорее всего настраивая необходимый ракурс для видео. – Мы снимем это в черно-белом варианте, – утвердительно произнесла она.

– Почему в черно-белом?

– Потому что в черно-белом варианте все смотрится лучше. Плюс это придаст видео своеобразную утонченность, – она игриво улыбнулась, будто сама не верила сказанному. – Помнишь все эти старые фильмы, которые мы видели? Согласись, трудно назвать что-то бездарным, когда оно снято в черно-белом цвете, – сказала Люси, все еще не отрывая взгляд от небольшого экрана. – Тем более откуда нам знать, что будет в моде через 10 лет. Поэтому лучше ограничиться классикой.

– Я не знала, что мы претендуем на какие-то награды, – произнесла я неуверенно, но с улыбкой.

– Сейчас нет, но мы не можем ручаться за нас через 10 лет. В конце концов, возможно, к тому времени ты станешь известным режиссером и захочешь снять об этом фильм.

– Возможно. – Мой голос не мог скрыть сомнения, непрошено проносящегося в мыслях.

Я действительно хотела стать режиссером, но пока мои стремления не продвинулись дальше просмотра старых фильмов и чтения книг об истории кинематографа. Каждый раз, когда Люси напоминала мне о моей мечте, что-то внутри меня сжималось, и я начинала сомневаться в том, что когда-либо достигну намеченного. Слетая с ее губ, мои желания начинали казаться слишком реальными и от этого еще более далекими и недостижимыми.

– Готова? – Люси фиксировала камеру так, чтобы мое лицо можно было разглядеть в темноте июньской ночи. Конечно, мы могли бы снимать это в квартире при наличии света, но что-то подсказывало мне, что темнота была частью небольшого проекта моей подруги.

– Да, готова. – Я и понятия не имела, что собиралась сказать.

– Следи за моей рукой, я дам тебе сигнал. – Люси подняла руку в воздух, отсчитывая «один, два, три».

Это означало, что все последующее было частью съемки, послания нам в будущее, когда мы будем взрослыми людьми и соберемся вместе для того, чтобы посмотреть это видео. Было ли возможно то, что через 10 лет мы до сих пор будем об этом помнить? Держа камеру перед собой, свободной рукой Люси отсчитывала секунды до начала съемки, поочередно выпрямляя указательный, средний и безымянный пальцы. Увидев три пальца, я знала, что мне надо было говорить, но, как назло, из моей головы улетучились слова, а губы застыли в немом оцепенении.

– Если честно, то я даже не знаю, что сказать… – смущенно произнесла я, застенчиво отводя глаза в сторону от камеры.

– Ничего страшного, просто говори первое, что придет тебе в голову, – спокойно проинструктировала меня Люси, решив не прекращать съемку.

– Итак, какой я представляю свою жизнь через десять лет… Если честно, то у меня нет четкой картины, есть лишь определенные события, которые мне хотелось бы пережить к тому моменту… Вещи, которые мне хотелось бы увидеть…

– Например? – спросила Люси, когда ей показалось, что моя пауза слишком затянулась.

– Например, я бы хотела путешествовать. Я не говорю о том, чтобы посетить все континенты, но я бы хотела посетить Азию и Америку… Даже неважно, какую страну и город.

– Что еще? – Люси приняла на себя роль ведущего в моем монологе, но меня это ничуть не смущало, скорее наоборот.

– Я бы хотела стать режиссером и к 26 снять свой первый фильм, хотя бы короткометражку. Наверное, это звучит слишком амбициозно, но, с другой стороны… С другой стороны, почему бы и нет? Да, я определенно хотела бы снять фильм и купить себе дом где-нибудь в пригороде… Пока что не знаю, где это будет. У моего дома будет большой задний двор с беседкой, сидя в которой по вечерам я буду вдохновляться идеями для своих шедевров. – Я рассмеялась и на мгновение вновь отвела взгляд в сторону. – Еще там будет бассейн и место для того, чтобы я могла собирать гостей летними вечерами.

– Кто будет жить с тобой в твоем доме?

– Хм… Я точно хочу собаку, желательно золотистого лабрадора, – пытаясь представить свое будущее в мыслях, я отчетливо видела этот дом, вплоть до цвета стен и расположения комнат. Я воображала, как по идеально зеленой лужайке бежит моя собака, чья шелковистая шерсть переливается на солнце, но мне было очень трудно представить кого-то еще. – Я не знаю, ты можешь жить в этом доме вместе с нами, если хочешь. – Широко улыбнувшись, я спрятала голову за коленями, ожидая реакцию подруги.

– Спасибо, я это учту, – радостно произнесла она. – Но все же, если серьезно, как ты думаешь?

– Если серьезно, то логично предположить, что у меня будет семья, наверное, муж и ребенок. 26 – это же возраст для того, чтобы уже иметь семью?

В моем вопросе не было и доли иронии. Меня одолевало стойкое убеждение, что во взрослой жизни существовали свои правила, о которых мне еще предстояло узнать. Будущее представлялось марафоном, где каждый отрезок пути предполагал определённое достижение. Эта мысль порождала во мне смятение и грусть, потому что я и не догадывалась, чем же все-таки была финишная прямая и что случалось с теми, кто не был в состоянии успешно преодолеть отдельные участки пути за отведенное им время. Наверное, я могла назвать себя пессимистом. Как бы я ни старалась представить жизнь как что-то прекрасное, меня преследовала идея, что в ней, как и в любом спорте или игре, были свои победители и проигравшие, и больше всего я боялась очутиться на последнем месте.

– Думаю, что дело не столько в возрасте, сколько в том, что именно ты хочешь иметь в своей жизни, – ответ Люси был простым, но в то же время содержал глубокий смысл. Люди, которые считали ее поверхностной, скорее всего не имели возможность узнать ее ближе, или она попросту не хотела тратить время на то, чтобы впечатлить тех, кто был ей неинтересен.

– Хорошо, тогда картина моего будущего выглядит так: десять лет спустя мой фильм показывают в кинотеатрах и меня короновали как самого молодого и талантливого режиссёра современности. С прибыли от проката фильма я купила себе новый двухэтажный дом с большим задним двором. Я много путешествую, и не только по работе, но и просто так. Я могу позволить себе покупать красивые и дорогие вещи, и меня окружают талантливые и образованные люди из сферы искусства. Я не знаю, живем ли мы с моим псом сами или нет, но я точно знаю, что ты живешь в соседнем доме, и мы видимся каждый день. – С каждым словом картинка в моем воображении становилась все отчетливее, как будто я вспоминала что-то, что еще не произошло.

– Твоя очередь. – Я протянула руку и выхватила камеру, направив ее на Люси.

– Вот так, не подготовившись? – кокетливо спросила она, смотря в камеру, но, кажется, ощущая себя менее уверенно на противоположном конце видеоприцела.

– Да, в конце концов, это была твоя идея. – В моем голосе слышались нотки наигранной драматичности, как будто мне пришлось пройти непосильное испытание.

– Что ж, хорошо. – На секунду Люси задумалась, неспешно потирая ладони. – Через десять лет у меня будет семья, муж и ребенок, а, может, даже двое. Мой мужчина будет высоким, умным, добрым и, конечно же, будет хорошо зарабатывать. – Она рассмеялась. – Это обязательно, потому что я пока и понятия не имею, чем хочу заниматься в будущем, и его доход пригодится нам, если к тому времени я до сих пор не смогу определиться с карьерой. – Закончив, она сделала глубокий вдох и замолчала.

Я не знала, была ли это полная картина ее будущего, или же ей требовалось время для того, чтобы продумать остальные детали.

– Что-то еще? – осторожно спросила я.

– Должно быть что-то еще, но я не знаю, что…

– Как насчет нас? – спросила я в шутку, хоть и не могла скрыть волнение от того, каков мог быть ее ответ.

Глава -1

«Доброе утро, как многие из вас знают, меня зовут Эмма, и я веду сессии по вторникам и четвергам. Сегодня я хотела бы посвятить время групповым упражнениям, но перед этим давайте познакомимся с новичками и своей поддержкой поможем им в их пути к выздоровлению». После этого последовали неуверенные аплодисменты, и Эмма, женщина лет тридцати с огненно-рыжими волосами и слишком розовой помадой, окинула взглядом нашу небольшую группу, состоящую из девяти человек. «Пожалуйста, поднимите руку те, кто сегодня присутствует на встрече впервые». – Сказав это, она перевела взгляд на присутствующих, перебирая одного за другим, и в конечном итоге остановившись на мне. Я не поднял руку, но она продолжала пристально смотреть на меня, не оставляя мне особого выбора. Ее любезное введение казалось не более, чем формальностью, за которой стоял четкий план, не зависящий от поднятых рук и личных намерений. Я знал, что мне придется что-то сказать, и это не придавало спокойствия и уж тем более ощущения поддержки.

«Меня зовут Патрик», – тихо произнес я и тут же замолчал, смутившись от сухости и тонкости собственного голоса. Эмма все еще в упор глядела на меня, наклонившись вперед и опершись подбородком о руку, стоящую локтем на колене, прикрытом длинной шерстяной юбкой. «Я нахожусь здесь со вчерашнего дня. Мне 32 года, и я работаю менеджером по инвестициям в „Маркс-банке“», – добавил я, не зная, что именно она хотела услышать.

«Давайте вместе поприветствуем Патрика в наших рядах», – произнесла Эмма, и за ее словами последовало несколько хлопков в ладоши, которые нашли слабый отклик среди аудитории. После того, как звук неловких аплодисментов растворился в тяжелом воздухе комнаты, она продолжила: «Спасибо, Патрик. Теперь, пожалуйста, коротко расскажи нам, почему ты здесь. Конечно, если ты готов с нами этим поделиться». Что-то подсказывало мне, что я вновь был не в той позиции, в которой мог выбирать. Скорее всего фраза «если ты готов» была не более, чем вежливостью, а, может, и стандартным выражением, лишь частью истертого до дыр сценария.

«Я здесь, потому что этого желает моя семья. Мой отец тяжело болен и хочет увидеть меня в нормальном состоянии», – сказав это, я не смог сдержать ухмылку. «У меня диагностировали шизофрению, и по настоянию врачей и моих близких я должен пройти курс лечения». – Мои слова звучали, как ранее заученный текст, чем они, собственно, отчасти и являлись.

Получив программу встреч с доктором и расписание групповых терапий, я решил заранее подготовиться, хоть толком и не знал, что меня ожидало. Как минимум я мог предположить, что мне будут задавать вопрос «почему я здесь» и расспрашивать о моем диагнозе. Не надо было быть гением для того, чтобы предугадать, что подобный вопрос станет неизбежным в подобном заведении, а диагноз – моей визитной карточкой. Это было все равно, что готовиться к собеседованию на работу: каждый знал, что ему надо было быть готовым отвечать на вопросы об образовании, опыте работы и ожидании от будущей позиции и заработной платы. Отличием было лишь то, что, подготовившись к собеседованию, ты мог рассчитывать на должность, но здесь ты мог получить… что? Возможно, выздоровление, но на месте людей, сидящих рядом и напротив меня так, что вместе мы образовывали замкнутый круг, я бы особо не надеялся на столь амбициозное достижение.

«Спасибо, Патрик. Кто-то еще хочет поделиться перед тем, как мы приступим к упражнениям?» – теперь пристальный взгляд Эммы перебирал остальных… как называют людей в подобной ситуации? Пациентов? Людей, с ограниченными психическими возможностями? Психов? Поочередно переводя взгляд на каждого из присутствующих, Эмма уже собиралась встать со стула, но тут раздался тихий голос девушки, сидящей на третьем стуле вправо от меня. «Мы делаем групповые упражнения каждый вторник, но ничего не меняется». – Увидев, что Эмма обратила на нее внимание, девушка, которой не могло быть больше двадцати лет, заговорила громче, убирая сальные выбившиеся пряди черных волос за уши. «Неделя за неделей одно и то же, одно и то же, одно и то же, но ничего не меняется. Поднимите руку те, кому групповые упражнения принесли хоть какую-то пользу?»

«Лара, пожалуйста, давай не будем нарушать ход сессии», – размеренно произнесла Эмма. «Мы уже неоднократно обсуждали это с тобой и с доктором Варной. Групповые сессии и упражнения, как и прочие части программы, работают только в том случае, если пациенты позволяют им работать», – голос Эммы по-прежнему оставался спокойным, а ее слова звучали так, как будто она произнесла их не один десяток раз. Тем не менее даже длительная практика и опыт не могли скрыть ее раздражения. Не то чтобы это можно было заметить невооруженным взглядом, но мне показалось, что кожа на лице Эммы натянулась, будто она направляла все имеющиеся силы на то, чтобы не выдать собственных эмоций.

Наблюдая за Эммой, я невольно размышлял о том, могла ли карьера в психиатрии приносить ту же степень удовлетворения, какую получали доктора других направлений. Конечно, если бы Эмма решила стать хирургом, то она бы могла видеть смерть пациентов на операционном столе, а это, как ни крути, тяжелое зрелище даже для самого опытного профессионала. Хотя тут можно поспорить, что было хуже, потому что мы, психи, в любой момент могли покончить жизнь самоубийством. Кроме того, доктор, нормальный доктор для нормальных людей, мог наложить гипс на сломанную ногу и, спустя время, снять его и провозгласить пациента излеченным. Сколько раз за свою карьеру Эмма смогла посмотреть на одного из своих подопечных и решительно заявить, что его расстройства остались в прошлом?

Лара больше не произнесла ни слова, и мы приступили к упражнениям. На самом деле, это было всего одно упражнение, которое, в общем, заключалось в том, что мы должны были собраться в группы из трех человек и поочередно передавать друг другу небольшой мягкий шар зеленого цвета. При этом мы должны были делиться с остальными сначала своими страхами, а потом своими желаниями, а, точнее, желаниями, связанными с нашим пребыванием в Тихой Долине, в клинике, в которой мы находились по большей части добровольно, но это правило распространялось не на всех.

Учитывая стоимость пребывания на этом «курорте», подобный отдых могли себе позволить далеко немногие. Большинство пациентов, как и я, по крайней мере по моим предположениям, были здесь по воле матерей, мужей, дочерей и прочих членов семьи, обладающих солидным банковским счетом и свято верящих в то, что с «нашей сломанной ноги» однажды можно будет снять гипс. В данном случае нога не была лишь частью тела, все мы были ногой, ногой своей семьи, которая пока что была слишком дорога для того, чтобы ее ампутировать. В то же время мы приносили слишком большие неудобства для того, чтобы держать нас рядом, что уж и говорить о том, чтобы хвастаться нами обществу.

Людьми, оказавшимися в моей группе после тщательного разделения Эммы, были двое мужчин, оба, по моим предположениям, значительно старше меня. В суматохе, которая заполнила комнату, в которой еще минуту назад можно было услышать скрип пластиковых стульев и капли дождя, робко бьющиеся о стекла запотевших окон, я не смог расслышать их имен, но и не стал переспрашивать. Возможно, мне было неловко, а, может, попросту не было до них дела. Для себя я назвал их «Высокий мужчина с седыми усами» и «Низкий мужчина с залысиной», и я бы не удивился, если бы и они, в свою очередь, наградили меня каким-нибудь незамысловатым прозвищем, отвечающим моему внешнему виду. Я мог лишь догадываться, каким бы оно могло быть. Я выглядел настолько неприметно, что мне бы было трудно подобрать кличку исходя из внешности. Стандартный средний рост, телосложение, которое нельзя было назвать ни худощавым, ни полным, черты лица, не отпугивающие уродливостью, но и не манящие особой привлекательностью, – таковы были мои основные характеристики. Я был самого что ни на есть ординарного вида, и ничуть не расстраивался по этому поводу. Хотя, возможно, я недооценивал силу их воображения.

Следующие пятнадцать минут мы занимались тем, что поочередно передавали друг другу шар, следуя инструкциям Эммы, которая неспешно прохаживалась по комнате, ненадолго останавливаясь у каждой группы и слушая, как мы рассказывали друг другу о наших страхах и надеждах на исцеление. Хотя «исцеление», скорее всего, не было правильным словом, потому что оно не входило в словарь Тихой Долины. Еще при первой консультации неделю назад доктор Варна сообщил мне и моей семье, сопровождающей меня во время нашей небольшой экскурсии, что исцеление было ложным концептом, когда речь заходила о психических расстройствах. Данное слово вселяло ложную надежду на то, что в один день болезнь могла испариться, как будто ее никогда и не было, но в реальности этот сценарий был сродни научной фантастике.

Помимо словаря, у Тихой Долины, как и у любого серьезного учреждения, имелся официальный логотип. На мой взгляд, он довольно резко противоречил философии клиники. Он изображал небольшой остров, то ли посреди моря, то ли океана, на котором возвышалась гора. Пробивающийся из земли росток или что-то в этом духе казалось мне более приемлемым. В моей голове образ горы на одиноком острове не вязался с идеей, что успеха можно было добиться исключительно с помощью собственных стараний. Разве гора прилагала усилия для того, чтобы как можно больше возвышаться над землей? Впрочем, насколько мне было известно, и росток не пробивался сквозь почву потому, что это было его осознанным намерением. Все живое в природе просто проживало свой цикл, не тронутое какими-либо усилиями и стремлением измениться или стать лучше. Все было в точности так, как должно было быть, но, видимо, такие индивидуумы, как я, относились к исключению. Конечно, если хорошенько подумать, то, возможно, идея заключалась в том, что мы должны были вскарабкаться на гору. Подножие могло быть отправной точкой, а ее вершина – конечной целью, своего рода символом выздоровления. В таком случае почему гора находилась на отрезанном от цивилизации острове? Был ли каждый из нас отдельным островом в бушующем мире, полным штормов и непредсказуемости? Самые очевидные для большинства вещи порой представлялись мне неразрешимой загадкой.

«Это не тот случай, когда стоит оставлять судьбу человека на волю случая», – заявил доктор Варна, когда мы прогуливались по небольшому парку, прилегающему к территории клиники. Тогда я был всего лишь посетителем, который в любое время мог покинуть заведение. Конечно, я мог сделать это и сейчас – направиться к доктору и заявить, что далее не желал проходить лечение, заполнить пару бумаг на рецепции и, попросив рецепциониста вызвать мне такси, отправиться в город, в свою квартиру неподалеку от центра и постараться забыть о том, что я был добровольно госпитализирован. Шел лишь второй день моего лечения, но я уже неоднократно рассматривал возможность данного действия. От этого меня отделяло завещание моего отца, чувство, что я бы предал собственную семью, и взгляд моей сестры, который я до сих пор видел каждый раз, закрывая глаза перед сном.

«Я боюсь умереть безумным», – сказал Высокий мужчина с седыми усами. «Я боюсь, что моя жена со мной разведется», – поделился Низкий мужчина с залысиной. Затем наступила моя очередь для откровений. Сжимая шар в ладони, я решил, что первая мысль, пришедшая мне в голову, была самой верной. «Я боюсь, что со мной действительно что-то не так», – тихо произнёс я.

– Что ты имеешь в виду? – недовольно буркнул Высокий мужчина. – Мы здесь, а значит, с нами что-то не так.

– Возможно, это правда, – неуверенно согласился я, – Но я не считаю себя безумным.

– А кем ты себя считаешь? – поинтересовался Низкий мужчина, недоверчиво глядя на меня исподлобья.

– Я думаю, что я лишь человек, который запутался, но я определённо не считаю себя психом. По-вашему, псих бы смог закончить один из лучших университетов страны с отличием и распоряжаться многомиллионными инвестициями? – Я ждал их ответа, поочередно переводя взгляд с одного на другого. – И я думаю, что нет, – триумфально заявил я, разведя руки в стороны и бросив шар сторону Высокого мужчины.

– У всех нас были жизни, и не самые плохие, – многозначительно заявил Высокий мужчина. – Не думай, что ты один добился чего-то там снаружи. – Его слова заставили меня почувствовать себя так, будто я находился в тюрьме, и плотный комок засел у меня горле, вынуждая отойти к небольшому столу около двери и налить стакан воды. «Там снаружи», – повторилось эхом в моих мыслях.

– Да, и у многих все еще есть жизнь, – добавил Низкий мужчина, который, скорее всего, промолчал бы, если бы его соратник не вступил со мной в диалог.

– Я не говорю, что жизнь за пределами… этого… была и есть только у меня. Я просто считаю, что мои проблемы находятся в немного другой сфере.

Сказав это, я увидел приближающуюся фигуру Эммы и резко перевел тему.

– Итак, что насчет того, чего бы мы хотели достичь за время нашего нахождения в Тихой Долине. – Моя улыбка была настолько натянутой, что даже ребенок смог бы распознать скрывающееся за ней притворство. Стоя за нашими спинами, Эмма лишь одобрительно улыбалась, а, точнее, поднимала уголки губ, потому что остальные части ее лица оставались неподвижны.

Как оказалось, Высокий мужчина надеялся, что сможет поправиться ко дню выпуска своего внука из университета, который был запланирован на май следующего года. Низкий мужчина был более оптимистичен в своих прогнозах и рассчитывал вернуться к своей жене уже к Рождеству. Я же промямлил что-то вроде «сейчас трудно сказать, чего именно я хочу от лечения и пока что не знаю, когда смогу вернуться к своей семье», что, кажется, удовлетворило Эмму. Завершив свою небольшую фальшивую речь, я ощутил непреодолимую сонливость, словно был не в состоянии держать глаза открытыми, да и вообще находиться в вертикальном положении. Вспомнив о том, что утром я получил щедрую порцию лекарств, я решил поддаться этому дурманящему чувству. Извинившись перед Эммой, я вышел в коридор, неуверенными шагами направляясь к своей кровати, находившейся в одной из множества комнат в левом крыле одноэтажного, но довольно большого особняка, выглядевшего подозрительно хорошо для того, чтобы быть психиатрической лечебницей.

«Как прошел твой день?» – Ты застала меня врасплох, пока я готовился ко сну, расправляя кровать, которая за время моего отсутствия была аккуратно заправлена горничной. Твой голос звучал спокойно, что было приятным изменением. Я уже и не мог вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали просто так, без причины, а не потому, что я упорно пытался разрушить собственную жизнь.

– Ничего особенного, обычные будни психопата. – Мой ответ показался мне весьма остроумным.

– Мне определенно нравится твое расположение духа.

– А я определенно рад, что Ты решила порадовать меня своим появлением. – Лежа в кровати, я все же решил, что, несмотря на обстоятельства, этот день проходил гораздо лучше моих ожиданий.

Ты ничего не ответила, но я знал, что Ты все еще была рядом. Я всегда ощущал Твое присутствие, даже если Ты не говорила ни слова. Не то чтобы в комнате становилось холоднее или вдруг начинали мигать электрические лампочки. Нет, с Твоим появлением не были связаны никакие внешние изменения, но мое сердце начинало биться немного чаще.

– Что Ты думаешь обо всем этом? О моем нахождении здесь… – я осторожно подбирал слова, хоть и знал, что Ты не была обидчива.

– Важно то, что об этом думаешь ты.

Это был глупый вопрос с моей стороны. Конечно, Ты бы не сказала мне, что это было правильно или нет, потому что для Тебя все происходящее было вне подобных категорий. «Ничто не хорошо и ничто не плохо», – как-то давно сказала Ты, но я все же считал, что подобная мудрость была едва ли применима в практичной жизни.

– Я не знаю, что я об этом думаю. Все твердят мне, что я болен, и вот я здесь, в психиатрической клинике, говорю с Тобой. Что же мне стоит думать по этому поводу?

– Возможно, ты здесь именно поэтому. – Твой голос начинал отдаляться, превращаясь в бархатный шепот, и я знал, что вскоре Ты меня покинешь.

– Я не понимаю, что Ты имеешь в виду.

– Возможно, ты здесь для того, чтобы понять, кто ты.

***

Когда я проснулся, мне потребовалось некоторое время для того, чтобы сообразить, где я очутился. Комната, в которой я находился, не была похожа на часть психиатрической клиники, нарочито напоминая самый обычный номер любого заурядного отеля, в которых мне доводилось останавливаться во время рабочих поездок. Вместо пустых белых стен и постели с матрасом из стальных пружин, я проснулся на просторной кровати под пуховым одеялом, заправленным в пододеяльник светло-зеленого, почти мятного цвета. На стене напротив меня висела картина, изображающая пейзаж деревушки, как мне показалось, находящейся где-то на юге Франции, а под ней располагался массивный письменный стол из красного дерева. Хоть он и отличался по стилю от платяного шкафа, но все же выглядел так, как будто мог быть частью приличной спальной или гостиной. Этот стол мог быть частью любой спальной или гостиной любого нормального дома, но никак не психиатрической лечебницы. Сонно осматривая свое новое убежище, едва освещенное отголосками уличных фонарей, я поймал себя на странном ощущении. Тревога, колющая изнутри, заставила меня усомниться в собственной удаче, нашептывая, что под фасадом нормальности могло скрываться что-то более бесчеловечное, чем впивающиеся в спину пружины и решетки на окнах.

Было достаточно изучить один из буклетов, красующихся на высокой стойке рецепции для того, чтобы понять, что Тихая Долина не являлась психиатрической лечебницей. Конечно, по сути, она ею была, но администрация заведения предпочитала название «клиника». Тем самым она скорее всего старалась убедить своих постояльцев и их семьи в том, что в нахождении здесь не было ничего постыдного. Если кто-то оказался здесь, то лишь потому, что он или она находились в трудном положении или проходили тяжелым жизненным этапом, а не потому, что слетели с катушек. Подтверждением моему предположению служил и официальный лозунг клиники: «Каждому порой нужна помощь для того, чтобы найти равновесие». Эта приободряющая фраза сопровождалась картинкой, на которой был изображен акробат, стоящий на канате на одной ноге и сосредоточенно пытающийся удержать равновесие. Я бы соврал, если бы не признал, что это было лучшей рекламой, которую я видел в своей жизни. Изобразить жизнь, как что-то вроде натянутого каната, который способен пересечь лишь человек со специальными навыками и тренировкой, что могло быть умнее? Странно, что они не выбрали именно этот образ в качестве официального логотипа.

Помимо изощренной рекламы, Тихая Долина также славилась весьма нескромными расценками. То, что отделяло нас, ее постояльцев, от людей, находящихся в городской психбольнице, была круглая сумма, которую мы, а, точнее, наши семьи были готовы отдать за лечение. И в этом случае политика клиники была безукоризненной. Ее идея заключалась в том, что каждый человек имел потенциал для выздоровления, и задача персонала заключалась в том, чтобы обнаружить этот потенциал и помочь ему пробиться наружу. По мнению местных докторов, именно это было критическим и ключевым моментов в процессе лечения – найти баланс в психическом состоянии клиентов. Здесь не было больных – это слово было под запретом, чем-то практически возведенным в ранг нецензурной речи.

Клиника прилагала немалые усилия для того, чтобы время пребывания ее клиентов или пациентов (данное определение было допустимо) было как можно более комфортным и, цитируя буклет по условиям проживания, «практически не отличалось от нормальных условий и соответствовало привычному стандарту жизни». Что ж, с этим действительно было трудно поспорить, ведь внешне моя комната действительно соответствовала «привычному стандарту». Несмотря на то, что после пробуждения меня наполнило странное чувство, оно вряд ли было вызвано интерьером. Интерьер служил не более, чем декорацией, на фоне которой я увидел тонкий пластиковый браслет на своем запястье, подтверждающий то, что я был далеко от дома, в чужой постели, а моими соседями были психически неуравновешенные люди. Хотя возможно, кто-то из них был таким же, как и я, лишь странным человеком с проблемами, которые каким-то образом отвечали диагнозу серьезного заболевания.

Посмотрев на будильник, стоящий на прикроватном столике, я обнаружил, что было чуть больше восьми часов вечера. Меня предупредили, что из-за лекарств мой режим сна мог стать непредсказуем, и, заснув днем, я мог проснуться под ночь. «В течение первых недель вам может казаться, что вы потерялись во времени, но не стоит переживать. Вскоре у вас выработается более менее стабильный режим», – произнесла медсестра перед тем, как выдать мне первую порцию лекарств. Тогда я не предал услышанному особого значения. Тогда я не придавал особого значения ничему из того, что было мне сказано. Что уж тут и говорить о непредсказуемом режиме, ведь происходящее и так представлялось мне одним невнятным сном, граничащим с самым что ни на есть зловещим кошмаром.

Я лежал в кровати на протяжении долгих минут, не зная, имело ли вовсе смысл с нее вставать. Когда я приехал сюда впервые для того, чтобы лишь посмотреть на клинику, меня убедили, что клиенты, относящееся к моей, как выразился молодой мужчина с идеально ровными зубами и пронзительными глазами фисташкового оттенка, группе, могли свободно перемещаться по зданию. Единственным значимым ограничением являлось то, что мне было запрещено покидать мою комнату после девяти часов вечера. Что я мог сделать снаружи, к чему не был способен в собственной комнате, – это оставалось неясным.

Включив торшер, располагавшийся рядом с будильником, который, как мне было сказано, я был обязан заводить на семь часов утра, я размышлял о том, что мог бы с легкостью вытащить из него лампочку, разбить ее и перерезать себе горло. Не то чтобы я относился к этому типу сумасшедших. Как минимум я должен был отдать себе должное в том, что никогда не пытался причинить физический вред себе или окружающим. По крайней мере, я никогда не сделал бы это намеренно. Каждый психически больной был немного похож на актера в том смысле, что располагал своим амплуа, трюками, заставляющими удерживать внимание публики, и физический вред не входил в список моих приемов. Тем не менее какое-то время я продолжал смотреть в сторону торшера, представляя, как острие стекла впивалось в горло, пуская кровь на мои плечи, рубашку и, возможно, даже на картину с французским пейзажем. Перебирая в мыслях эти образы, я не обнаружил в них ничего настолько прельщающего, что заставило бы меня задуматься о смене собственного амплуа.

Все еще лежа в кровати, я продолжал раздумывать над тем, стоило ли мне встать и пройтись в холл или в библиотеку, или же лучшим решением было просто остаться под одеялом и попытаться уснуть. Второй вариант был почти невозможен ввиду того, что я проспал около четырех или пяти часов и ощущал себя абсолютно отдохнувшим. Я мог бы попробовать усыпить себя чтением, но при спешном сборе вещей не смог выбрать ни единой книги. В тот момент литература была последним из того, что пересекало суматошный ход моих мыслей.

Помимо отсутствия книг, в моей комнате не было телевизора. Могло ли это каким-то образом зависеть от типа комнаты? Я бы вовсе не был удивлен, если бы в клинике, как и в обычном отеле, существовала возможность выбрать комнату в соответствии с определенной ценой. «Стандартный номер или люкс?». «Хватит и обычного», – в моем воображении именно так мог звучать диалог между администрацией Тихой Долины и моей семьей.

В тишине, которая будто начинала обретать очертания и давить непосильной тяжестью, я решил отправиться на небольшую прогулку по зданию клиники. В конце концов, я мог взять книгу в библиотеке или же постараться утомить себя настолько, что снова смог бы отойти ко сну. На тот момент я не видел лучшего решения.

Коридоры также оказались далеки от моих представлений о психиатрической больнице. Несмотря на то, что я прохаживался по этим коридорам вчера вечером и даже сегодня днем, я лишь сейчас осознавал, насколько они напоминали часть обычного дома, большого дома с множеством комнат и дверей. На высоких табуретах стояли вазы со свежими цветами, а на стенах висели карты и плакаты с мотивационными фразами вроде «Все заживает со временем» и «Это работает, если ты позволишь этому работать». Подобное сочетание показалось мне не столько безвкусным, сколько странным, как будто главной задачей ответственного за это сумбурное оформление было заполнить как можно больше места на стенах. Портреты неизвестных мне людей, что-то, что напоминало рисунки самих пациентов, глянцевые плакаты, – ничто не было забыто при украшении бесконечного коридора, соединяющего жилую часть здания с холлом.

Свет в коридоре был включен, но я не мог отделаться от ощущения, что нарушал правила. В конце концов, в летних лагерях коридоры тоже были круглосуточно освещены, но это было скорее для того, чтобы вожатым было легче распознать нарушителей. Являлся ли я нарушителем? Согласно инструкциям, полученным во время ориентационной прогулки, нет, но ощущение, что я переступал определённые границы, не давало мне покоя, нервно щекоча изнутри и заставляя то и дело оборачиваться назад.

Страх быть обнаруженным улетучился, уступив место неожиданному осознанию. Осознанию того, что ранее, во время групповой сессии, я невольно солгал, но даже этого не заметил. Я сказал, что мой отец был серьезно болен, что было так же далеко от правды, как Земля от Марса. На самом деле физическому состоянию моего отца мог позавидовать любой мужчина его лет. Тем не менее я почему-то солгал об этом, и в тот момент мои слова казались мне частью моей реальности. Возможно, я хотел, чтобы это было правдой. Возможно, я был настолько обозлен на жизнь и на своих близких, что подсознательно желал им бед. Осознание этого имело горькое послевкусие, поистине мерзкое ощущение. Как будто внутри меня кто-то перемешал зубную пасту с апельсиновым соком.

Идя по коридору, угнетенный послевкусием, напоминающем рвоту, я обнаружил себя в холле и, приветливо улыбнувшись рецепционистке, почти не обратившей на меня внимания и ответившей вымученной и уставшей ухмылкой, я направился в южное крыло клиники. К счастью, мне не пришлось менять свой курс для того, чтобы найти библиотеку, – она находилась в конце коридора, сразу за «личной комнатой», предназначенной для встреч с посетителями, и столовой, которая к тому времени уже была закрыта. В библиотеке на меня нахлынул запах старой типографической краски и дерева – идеальный аромат для помещения, отведенного для книг. Медленно прохаживаясь вдоль стеллажей, почти упирающихся в потолок, я мельком просматривал названия книг и имена авторов. Я не мог отрицать, что Тихой Долине удалось собрать весьма внушительное собрание произведений, покрывающих различные эпохи и жанры литературы. Не то что бы я был большим экспертом, но я любил читать. Звук голосов литературных героев в моей голове навевал умиротворение, а шелест страниц создавал ощущение действия. Для меня читать книгу было как снимать кожуру с фрукта – глава за главой я отсчитывал страницы, приближаясь к цели, становясь ближе к сути. Так было до того, пока я не променял тихие вечера на шум баров в центре, с их неизменным однообразием и полнейшим отсутствием какой-либо претензии на смысл.

Как мне показалось, размещение книг на полках не поддавалось никакой из знакомых систем. Биографии выдающихся личностей соседствовали с романтическими историями, а поэзия граничила с литературой прошлого столетия. Кроме того, между ними то и дело виднелись книги с довольно зловещими названиями. Конечно, я мало понимал в литературе и еще меньше в психологии и психиатрии, но вряд ли местным пациентам стоило читать произведения под названием «Убийство в особняке» или «Загадочное исчезновение Марии П.». Кстати, название второй книги звучало весьма интригующе, и я решил взять ее с собой. Достав массивный роман в твердой обложке со стеллажа, я продолжил свой небольшой тур.

Размышляя над тем, было ли мне позволено позаимствовать любую из приглядевшихся книг, я заметил фигуру, сидящую на одном из четырёх массивных высоких кресел, обитых коричневой кожей. Мой первоначальный инстинкт твердил, что стоило развернуться, отметить взятую мною книгу на рецепции и удалиться восвояси. В то же время меня одолевало любопытство. Мне не требовалось прикладывать много усилия для того, чтобы сделать несколько шагов вперед и узнать, кем была эта загадочная персона, которая так же, как и я, парадоксально для этого места, не могла уснуть в начале девятого вечера. Остановившись на расстоянии порядка десятка метров от тускло освещенного силуэта, я пытался разглядеть человека, сидящего в кресле, который казался мне знакомым. Я не мог различить очертаний лица, скорее это было лишь едва уловимое и никоим образом не обоснованное чувство.

– Очень неудобно читать, когда кто-то за тобой наблюдает, – раздался голос из кресла. Это был женский голос, который действительно был мне знаком, но ее лицо все еще было обращено в книгу, а длинные темные пряди волос закрывали лицо.

– Я извиняюсь, я просто зашел за книгой, – неловко ответил я, собираясь развернуться и как можно быстрее выйти из библиотеки.

– И какую книгу ты выбрал? – Лицо моего спонтанного собеседника все еще было неподвластно моему зрению.

– «Загадочное исчезновение Марии П.», – произнес я, замерев на месте.

– Ее тело было похоронено на заднем дворе после того, как ее убила ее старшая дочь, – ответил мой загадочный собеседник. – Я читала ее в прошлом году.

Теперь я мог разглядеть лицо, освещенное тусклым светом высокой лампы, расположенной рядом с креслом, и узнал молодую девушку, которая присутствовала на моей групповой сессии несколькими часами ранее. Не задумываясь, я направился в ее сторону и сел в кресло рядом с ней.

– Возможно, тебе не разрешат взять ее с собой, – проговорила девушка, чьего имени я не помнил, не сводя с меня пристальный взгляд.

– Кто запретит мне взять ее с собой?

– Рецепционисты. Они решают, какие книги ты можешь одолжить, а какие нет, – отрывисто произнесла она, все еще держа в руках открытую книгу. В отличие от ее отрывистой манеры речи, ее взгляд был настойчив, и, как мне показалось, за все это время она даже ни разу не моргнула.

– В моей комнате нет телевизора, и мне нужна была какая-нибудь книга, читая которую я смог бы уснуть. – Мои слова звучали как оправдание, и возможно, в каком-то роде это было именно тем, что я делал. Я пытался оправдать свой выбор.

– Посмотри на корешок книги, там есть цветная точка. Если тебе откажут с этой книгой, то даже не пытайся взять что-то с этим цветом, – монотонно сказала она.

– Ты здесь давно? Прости, я забыл твое имя. – Все это время она смотрела на меня исподлобья.

– Лара. Мы были вместе на групповой сессии сегодня. – Она сохраняла отрывистую манеру в своих ответах. – Давно ли я здесь? – Она посмотрела в сторону, поджав тонкие губы. – Это зависит от того, как считать. Давно ли я тут в общем или в этот раз? – Ее голос звучал так, будто она пыталась решить сложную математическую задачу, на которую до сих пор никто не смог найти ответ. Кожа на ее лбу сложилась в глубокую гармошку, и на мгновение она превратилась в совершенно другого человека, в кого-то гораздо старше и опытнее, в кого-то, кто не раз сталкивался с отчаянием и болью.

– Ты была здесь несколько раз? – Этот вопрос мог быть опрометчивым, но мой собеседник определённо вызывал во мне все больше любопытства. Я лишь надеялся, что не показался чрезмерно прямым или, чего хуже, грубым.

– Два раза до этого. Это третий равнодушно произнесла Лара, посмотрев на меня и тут же опустив голову вниз, устремив взгляд на страницы открытого романа.

– И как успех с нахождением внутреннего баланса? – иронично поинтересовался я, хоть ирония и не была присуща моей сути. По крайней мере, ирония не была частью моей сути, не подпитанной чрезмерным употреблением алкоголя.

– Как видишь, не очень, – огрызнулась она.

– Прости, я не хотел тебя расстроить. – Мой голос звучал сухо и неубедительно.

– Единственные, кого это расстраивает, – это мои родители. – Возможно, это было лишь плохое освещение, но мне показалось, что Лара немного улыбнулась.

– Что ты читаешь?

Я понимал, что имела в виду Лара, но не был готов к тому, чтобы она делилась со мной подробностями своей жизни. При благоприятном раскладе я должен был быть дома уже к Рождеству, а где-то в начале февраля смог бы вернуться в свою квартиру и к тому, что считал нормальной жизнью.

– Я читаю о величайших маневрах Второй мировой войны, – отвечая, она вновь уставилась в книгу, наклонив голову настолько низко, что, даже сидя рядом, я не мог видеть ее лица.

– Это немного тяжеловато для чтения перед сном, ты не находишь? – Я старался звучать как можно дружелюбнее.

«До закрытия библиотеки остается десять минут. Если вы планируете взять какую-либо книгу к себе в комнату, пожалуйста, пройдите на рецепцию», – прозвучал голос рецепционистки, которая стояла в дверях и произносила фразу, которую ей скорее всего приходилось повторять каждый вечер.

– Что ж, кажется, мне пора идти. – Я улыбнулся в сторону Лары, которая к тому моменту будто забыла о моем присутствии, и направился к выходу.

Как и предсказывала моя собеседница, выбранная мною книга не входила в категорию тех произведений, которые я мог читать в своей комнате. «Вы можете выбрать книгу с желтым или зеленым кругом на корешке», – терпеливо объяснила мне девушка на рецепции, хоть я и видел, что моя дерзость в выборе литературы выводила ее из себя. Ее губы слегка припухли, а на щеках показался еле уловимый румянец, но при этом ее голос оставался абсолютно лишенным эмоций. Решив с ней не спорить, я отдал ей книгу и направился обратно в свою комнату, проходя по уже знакомым озаренным светом коридорам. В этот раз я встретил санитара, который выходил из одной из комнат. Увидев меня, он, кажется, на мгновение удивился, но быстро собрался и кивнул в мою сторону в знак приветствия. Я ответил ему тем же жестом и продолжил свой незамысловатый маршрут, лишь иногда останавливаясь на несколько секунд для того, чтобы рассмотреть картины на стенах. Чем дальше я углублялся в коридор и приближался к собственной комнате, тем больше меня наполняло осознание того, что мне предстояло провести в этом месте минимум три месяца. Три месяца было более чем предостаточно для того, чтобы подробно рассмотреть шедевры, которыми могла похвастаться Тихая Долина. Будто решив оставить часть картин на потом, я опустил голову вниз и лишь двигался вперед, стараясь сконцентрировать свои мысли на темно-синем ковре, моих белых кедах и желании принимать все происходящее за хоть и временную, но все же норму существования.

Умывшись и приняв душ в собственной ванной, которая была частью того, что все еще до боли напоминало гостиничную комнату, я снова лежал в постели с выключенным светом и пытался представить, как будет выглядеть моя новая «нормальная жизнь». Каждое утро и вечер я буду пить таблетки. Видимо, сегодня, я проспал прием медикаментов, и персонал посчитал это добрым знаком, а, может, просто махнул рукой и решил закрыть на это глаза. По вторникам и четвергам я буду присутствовать на групповых сессиях с Эммой, по понедельникам и средам у меня будут личные консультации с доктором Варной, моим ведущим психиатром, по пятницам – визиты семьи и антистрессовые терапии, о которых я пока что не имел ни малейшего представления.

Наверное, в какой-то степени я должен был быть благодарен. Я должен был быть благодарен за то, что моя семья жила в достатке, а не работала на заводе за минимальную зарплату. Кроме того, большинство людей с моим диагнозом часто оставались на улице, не имея силы и должную поддержку для того, чтобы справиться с реальностью и всеми вытекающими из нее последствиями. Тут я, конечно, сделал в уме небольшую пометку, напомнив себе, что мой диагноз не был до конца правдивым. Точнее, он отвечал определенным параметрам с точки зрения науки, но не учитывал один простой фактор, который заключался в том, что голос в моей голове не был воображаемым. В конце концов, даже сам доктор, который поставил мне диагноз, не был до конца уверен в причине моих странностей. По его словам, посторонние голоса чаще всего ассоциировались с шизофренией, но у данного заболевания имелся и ряд других симптомов. «Дело в том, что посторонний голос непременно влечет за собой ряд определённых проявлений, которые не наблюдаются в вашем поведении. Вы способны выполнять ежедневные функции и, насколько мне известно, прекрасно справляетесь со своей работой», – таково было его озадаченное заключение. Тем не менее доктор все же утвердился в собственном диагнозе после того, как узнал, что я злоупотреблял спиртным.

Раньше мне стоило лишь закрыть глаза перед сном, и я чувствовал Твое присутствие. Ты была неотъемлемой частью моей жизни, хоть я и понимал, что слышать голоса не было отличительной чертой нормального здорового человека. Раньше, месяцы и годы назад засыпать в Твоем присутствии было для меня нормой, чем-то, что я считал частью своей повседневности и над чем не хотел особо задумываться. Это было все равно, как засыпать рядом с другим человеком, только в нашем случае никто не перетягивал на себя одеяло и не храпел во сне. Это было чем-то вроде объятия, но это объятие было изнутри. Даже произнося это в своей голове, я знал, насколько нелепо звучал. Более того, я был уверен, что если бы мои близкие были способны читать мысли, то я бы оказался в клинике на пару десятилетий раньше.

Конечно, я знал, что Ты отличала меня от остальных, но я никогда не считал себя больным. Я был другим, и это было бесполезно отрицать, но считать себя сумасшедшим? Об этом я начал задумываться, лишь лежа на слишком мягкой постели клиники, не ощущая Тебя рядом и судорожно осознавая, что вокруг не было ничего, что смогло бы заглушить мысли, которые были опасно близки к зарождению вопросов и сомнений.

***

Первая неделя прошла быстрее, чем я ожидал, и мне удалось привыкнуть к режиму, установленному для меня клиникой настолько, насколько это было возможно. Скорее это было не так связано с моим желанием или умением адаптироваться, сколько с простым и неизбежным обстоятельством, которое заключалось в том, что у меня не было иного выбора. Более того, я не планировал сдаваться, я знал, что должен был выбраться от сюда к Рождеству. Эта цель была для меня ярким светом на противоположном берегу, придающим силы. Это было новым чувством, и я едва ли мог вспомнить, когда в последний раз хотел чего-то настолько сильно. По крайней мере чего-то, что могло быть осуществимо. Впрочем, как оказалось, выполнение осуществимых планов также могло стать далеко непростой задачей.

В среду я позавтракал омлетом с ветчиной и запил его большой чашкой черного чая с лимоном. После этого я принял лекарства и провел некоторое время в библиотеке, все же решив прочитать «Загадочное исчезновение Марии П.». Уже с первых страниц было ясно, что этот детектив не принесет мне ничего большего, чем минутную интригу и сырую подачу персонажей. Кроме того, свою лепту внесла и Лара, выдавшая развязку истории, тем самым практически не оставив простора для воображения. После того, как я прочитал первые две главы, наступило время для моей встречи с доктором.

Доктор Варна был высоким статным мужчиной лет шестидесяти, который обладал неким располагающим качеством. В течение всего нашего разговора он лишь слушал меня и курил сигареты, доставая одну за другой из пачки и придерживая их уголками губ. Смотря на него и на его пристрастие к табаку, я решил задать ему вопрос, который интересовал меня с моих первых минут пребывания в Тихой Долине.

– Доктор Варна, простите, возможно, это глупый вопрос, но могут ли пациенты курить сигареты? – робко спросил я, ощущая себя школьником, который поднял руку, заведомо зная, что над ним будет смеяться целый класс.

– Конечно, пациенты могут курить. Почему бы они не могли? – удивленно спросил доктор, стряхивая пепел в небольшую хрустальную пепельницу. – Более того, если Вы хотите сигарету, то я могу предложить Вам одну прямо сейчас. – Варна наклонился через стол и галантно протянул мне полупустую пачку.

– Спасибо. – Я взял сигарету из пачки и позволил ему ее поджечь, слегка приподнявшись со стула. Ее вкус показался мне слишком горьким, и мне пришлось сдержаться, чтобы не закашлять.

Позволив дыму наполнить легкие, я ощутил легкое головокружение, которое словно растеклось по всему телу. Несмотря на отвратительный вкус, эта минутная легкость все же стоила того.

– Я просто думал, что все вещества, вредящие здоровью и вызывающие привыкание, запрещены на территории клиники, – добавил я с несмелой улыбкой. После первой затяжки сигарета утратила свой эффект и больше не приносила ничего, кроме желания прополоскать горло.

– Все верно, это так, – утвердительно произнес Варна, кивнув головой.

– Но разве сигареты не относятся к этой категории? – Я не уступал своих позиций.

– Вы правы, Патрик, вы, несомненно, правы, но если бы мы запретили абсолютно все, вредящее здоровью и вызывающее привыкание, то нам бы пришлось запретить… – Он сделал небольшую паузу, будто ожидая, что я закончу его предложение, но спустя мгновение решил договорить: – То нам бы пришлось запретить жизнь.

После этого доктор Варна рассмеялся, и я понял его шутку, но она не показалась мне такой уж остроумной. Его юмор во многом походил на одолженную им сигарету. – В голове его идея звучала остроумнее, но в реальности оставляла не более, чем легкое послевкусие разочарования.

После разговора с доктором я отправился на обед, затем принял очередную дозу лекарств, которая, как мне было вежливо объяснено медсестрой, выдавалась только по средам и субботам, и неспешно удалился в свою комнату для отдыха. Проснувшись спустя час, я решил, что мне все же стоило взять в библиотеке какую-нибудь книгу, хоть я и не мог быть уверен, что вообще имел возможность пользоваться подобной привилегией. Возможно, мне разрешили бы взять незамысловатый роман со счастливым концом или же что-нибудь из раздела биографий. К моему удивлению, Лары не оказалось в библиотеке, и это меня огорчило. Мне не хотелось думать, почему ее отсутствие вообще вызывало у меня какие-либо эмоции. Ощущение от подобных мыслей было странным и противоестественным, и я изо всех сил намеривался заменить их любыми отвлеченными идеями. Привязанность не была частью моего нормального мира, так почему же я должен был начинать заботиться о ком-то здесь, – раздалось в моей голове озадаченным эхо.

Засыпая, я пытался заговорить с Тобой, но так и не услышал Твой голос. Я не отличался особым умом, но понимал, что мои лекарства были направлены именно на то, чтобы я перестал Тебя слышать. Что ж, – думал я, – возможно, спустя время, мне удастся убедить себя в том, что все это было лишь болезнью, хоть в это и было бы трудно поверить. Последняя мысль, промелькнувшая в моем сознании, погружающемся в темноту, покинутую сновидениями и мечтами, было то, что Тихая Долина должна была быть поистине хорошей клиникой, если мне потребовалось всего лишь несколько дней для того, чтобы начать допускать возможность того, что Тебя была способна убить пара пилюль.

Четверг был более богат на эмоции и новые впечатления. Вероятно, виной тому была групповая сессия и количество людей, которые в тот день решили поделиться своими мыслями. Я вновь увидел Лару, сидящую через несколько стульев от меня, но в этот раз за все время она не произнесла ни слова. Вместо этого значительную часть времени заняли высказывания, или как мы называли это здесь, «дружеские секреты» Дори, молодой женщины, ежедневно носящей джинсовый комбинезон и собирающей свои кудри в высокий пучок, обрамленный яркой красной резинкой. Также своими секретами решил поделиться Высокий мужчина, чье имя я упустил во второй раз. Он сетовал на свои странные сны, которые ему в последнее время было все труднее отличить от реальности.

Третьим человеком, который ощущал необходимость посвятить остальных в свои личные обстоятельства, был мужчина, которого я не встречал раньше. Он был не из тех людей, которых можно было легко забыть или не заметить в толпе. Зайдя в комнату, он сражу же начал представляться остальным участникам нашего небольшого шабаша и галантно поцеловал руку Эммы при знакомстве. Его звали Ларс, по крайней мере так он представился Эмме, при этом говоря настолько громко, что любой находящийся в комнате мог без труда его расслышать.

Что за имя было Ларс или, может, это была его фамилия? Это настолько не укладывалось у меня в голове, что даже начинало немного злить, и я ощущал стук в висках, предвкушая приближение мигрени. Как оказалось позже, Ларс был художником, и это был его творческий псевдоним, который, по его словам, стал для него настолько естественным, что он уже с трудом мог вспомнить свое настоящее имя. Подобное заявление показалось мне неправдоподобным и претенциозным и напоминало об актёрах одной роли, которые настолько вжились в свое единственное амплуа, что оно стало их новой личностью. Точнее, даже не личностью, а пустой оболочкой, сотканной из напускного образа и желания произвести впечатление.

– Что привело тебя к нам, Ларс? Чем бы ты хотел сегодня с нами поделиться? – дружелюбно обратилась к нему Эмма.

– О, ничего серьезного. – Он улыбнулся и посмотрел по сторонам. – Небольшая депрессия и пара творческих блоков. – Он развел руками, и его лицо приобрело невинное выражение, что выглядело весьма странно, учитывая его возраст.

Я не мог сделать точный прогноз относительно того, сколько ему могло быть лет, но он явно не был юношей. Несмотря на то, что в его темной, почти черной шевелюре, нельзя было разглядеть ни единого седого волоса, что-то в его чертах выдавало наличие опыта. Его узкие темные глаза в уголках расходились несколькими ровными стрелками морщин, а подбородок был довольно опущенным и плавно переходил в шею. Его вряд ли можно было назвать привлекательным в привычном смысле этого слова, но что-то в нем притягивало взгляд. Возможно, свою лепту внес его весьма экстравагантный наряд. Клиника не заставляла своих постояльцев носить то, что я обычно видел в фильмах про психиатрические больницы, утверждая, что человек привыкал к своей одежде и во время процесса лечения чувствовал себя более комфортно, находясь в том, что он носил в повседневной жизни. В то время как я сидел в темно-синих джинсах и белом поло, Ларс, судя по всему, чувствовал связь с окружающим миром через свою ярко-красную рубашку с широкими длинными воланами вместо рукавов, и, хоть я был не силен в вопросах моды и стиля, она скорее напоминала мне блузу. Его выбор брюк был не менее необычным – на нем были черные кожаные штаны, расклешенные к низу, из-под которых едва выглядывали острые носы ботинок. Наверняка для этой обуви существовало иное, более точное, название, о котором я и не догадывался. Он сидел, закинув ногу на ногу и сложив обе руки на коленях, демонстрируя несколько крупных колец с камнями красного и зеленого цветов, которые, я был убежден, не были драгоценными.

Вопреки своему эпатажному внешнему виду и разговорчивости в начале сессии, Ларс вел себя тихо и лишь понимающе кивал, пока другие пациенты делились своими «дружескими секретами». Так же, как и на предыдущих сессиях, я по-прежнему не испытывал желания делиться с группой, и дело было даже не в том, что я не хотел признавать свою болезнь. Скорее мне попросту было нечего рассказать, потому что пока что в Тихой Долине со мной не произошло ничего, что можно было бы считать стоящим внимания. Конечно, я понимал, что суть терапии заключалась в ином. Мы должны были делиться не только актуальными событиями, но и вещами, которые привели нас сюда, но к этому я не был готов.

Пообедав курицей с овощами и рисом, я принял свои лекарства и направился в комнату, решив начать читать книгу, которую накануне одолжил в библиотеке. Как выяснилось, выбор художественных книг с зелеными и желтыми точками, относящимися к доступной мне категории литературы, был весьма скуден. В связи с этим я выбрал антологию японской живописи, повествующую о развитии данного вида искусства с периода Эдо по и современность. Моим основным мотивом при выборе не был интерес к культуре, в частности к японской живописи, а скорее то, что мне показалось, что именно эта книга могла бы помочь мне быстрее засыпать по ночам. Открыв ее на первой странице, я ощутил неподдельную грусть. Кто-то наверняка потратил долгие годы жизни, собирая материал на длинных пятьсот страниц и воплощая свои идеи в жизнь, и все для того, чтобы какой-то недалекий человек, находящийся в психиатрической клинике, использовал ее в качестве снотворного.

В пятницу была запланирована моя первая встреча с семьей. Я бы не сказал, что как-то особенно ждал этого момента. Во-первых, мы виделись в этот понедельник, когда моя мать и отец привезли меня в Тихую Долину. В обычной жизни мы могли не видеться месяцами, и это не казалось странным, ведь в конце концов, они жили за городом, и в моем представлении было достаточно того, что мы созванивались раз в пару недель. Во-вторых, наши отношения всегда были напряженными, а ввиду последних событий и вовсе приобрели оттенок злости и некого отторжения. – Я был зараженной клеткой организма своей семьи. Тем, что по понятным причинам скрывали перед миром, и от чего решили избавиться при первой же удобной возможности. Конечно, все было немного сложнее, и даже я, человек, который по всем существующим параметрам был не совсем в своем уме, не мог не видеть в этом доли собственной вины.

Позавтракав, я направился на рецепцию намереваясь узнать, какое время было отведено для посещений. Рецепционист, которым на этот раз оказался мужчина со строгими усами, но приветливой улыбкой, сообщил мне, что посещения проходили с полвторого до четырех. Более того, уточнив мое имя и проверив что-то на листе бумаги, он добавил, что кто-то из моей семьи уже звонил в клинику и сообщил, что прибудет около двух часов. Эта информация принесла с собой одновременно тревогу и облегчение. Как минимум я знал, во сколько мне стоило ожидать визит и имел возможность подготовиться. Правда, я не знал, в чем бы могла заключаться данная подготовка. Одна лишь мысль о том, что я мог увидеть Софи, заставляла меня цепенеть.

Поинтересовавшись у мужчины, мог ли я позаимствовать у него сигарету, я вспомнил о сигарете доктора Варны, и решил, что это было не самой лучшей идеей. Рецепционист оказался проворнее моей нерешительность. Он вежливо кивнул и достал пачку из тумбочки, держа зажигалку наготове.

Выйдя на улицу, я направился к одной из ближайших скамеек аллеи. Ощутив на коже тепло осеннего солнца, я откинулся на деревянной спинке, наблюдая за деревьями, обрамленными желтой листвой. Лишь в тот момент я понял, что впервые вышел на улицу за все время нахождения в Тихой Долине. Наслаждаясь тишиной, прерываемой лишь шелестом редеющих крон, я решил, что сделаю прогулки или хотя бы редкие случаи нахождения вне четырех стен своим ежедневным ритуалом. Будучи в городе, я не был особым любителем природы, но сейчас я не имел доступа к иным развлечениям.

Увидев свою мать, выходящую из машины в начале третьего, я не был удивлен. Я чувствовал облегчение и, возможно, едва ощутимую грусть, но никак не удивление. Из всех членов семьи у нас с ней были наиболее близкие отношения или, может, она просто была способна закрывать глаза на мои чудаковатости немного чаще остальных. Раньше человеком, видевшим во мне особенность вместо отклонения, была моя сестра, но это, несомненно, теперь было в далеком и невозвратном прошлом.

Крепко меня обняв, моя мать достала из багажника спортивную сумку и передала ее мне, сообщив, что там были «необходимые вещи до ее следующего посещения». В соответствии с правилами Тихой Долины, все, что было передано пациентам семьей, было обязано пройти досмотр. Оставив сумку на рецепции, я вернулся на улицу, и мы начали нашу неспешную и молчаливую прогулку по вымощенной тропинке, ведущей в небольшой парк, прилегающий к территории клиники. Все это время моя мать держала меня за локоть, плотно прижимаясь ко мне своим телом, но не поднимая глаз. Я знал, что рано или поздно одному из нас придется заговорить, но я был благодарен ей за эти минуты тишины, когда она просто была рядом.

– Как твои дела? – спросила она, когда мы наконец остановились и сели на одну из деревянных скамеек. Ее голос показался мне уставшим, но, возможно, это была лишь подавляемая грусть.

– Неплохо, – спешно ответил я, не особо задумываясь над вопросом.

– Я знаю… – Она остановилась на мгновение, будто продумывая, что ей стоило сказать дальше, но, посмотрев на нее, я увидел, что она изо всех сил сдерживала слезы. – Я знаю, что это не лучшее решение, но это лучшее заведение, которое мы смогли найти. – Она положила руку мне на колено и отвернулась в сторону.

– Мам, – я приобнял ее за плечи, – я знаю, что это было самым разумным решением в данной ситуации. На самом деле, здесь есть все необходимое. У нас есть библиотека с приличным выбором книг и, посмотри, я даже немного поправился за эти несколько дней. – Стараясь натянуть улыбку, я похлопал себя по животу, хоть и понимал всю нелепость собственной лжи.

– Патрик, я лишь хочу, чтобы тебе стало лучше. – Увидев ее взгляд, в котором любовь была перемешена с тем, что напоминало жалость, я вдруг вспомнил, почему не делился с ней своими проблемами.

Она была добрым и понимающим человеком, более того, она была сильной, но каждый раз, когда я видел этот взгляд, что-то внутри меня надламывалось и заставляло уходить в себя, туда, где я не мог причинить другим боль. Все еще обнимая ее за плечи, я пытался вспомнить, когда в последний раз стал причиной улыбки на ее лице. Когда мне в последний раз удалось стать причиной ее гордости? Конечно, я не мог быть уверен, что хотя бы раз вызвал в ней это чувство.

– Мне будет лучше. Вот увидишь, к Рождеству я уже буду совсем здоров.

Мой тон был решительным, хоть мы оба и знали, что мое состояние было немного сложнее, чем перелом руки или сезонная простуда. В лучшем случае я бы провел остаток своей жизни на таблетках и под пристальным контролем моего окружения и врачей. В худшем – я бы остался вечным постояльцем Тихой Долины или, и это я боялся даже представить, когда моя семья решила бы отторгнуть меня насовсем, – обитателем обычной психушки с железными решетками на окнах и электрошоком вместо групповой терапии. Именно поэтому я должен был приложить все имеющиеся силы для того, чтобы вовремя выбраться отсюда.

Вскоре после того, как наше недолгое свидание было окончено, наступило время очередной, новой для меня, терапии. Я был крайне удивлен тому, что она проходила на открытом воздухе, потому что что-то подобное вовсе не вписывалось в мои представления о том, что составляло лечение больных психиатрическими расстройствами. Хотя что вообще за эту неделю казалось мне обычным? Тихая Долина была отдельным миром со своими правилами и устоями, и мне стоило привыкнуть к этому, не тратя время и силы на вопросы и сомнения. Я понимал, что лучшим решением было сделать себе одолжение и просто плыть по течению и следовать этому было бы не так сложно, если бы я знал, в какую реку это течение приведет в конечном итоге.

Голос мужчины в белом костюме свободного, почти воздушного кроя, был спокойным, но внушительным. Его длинные седые волосы, собранные в низкий хвост, мирно покачивались под натиском теплого сентябрьского ветра, пока он неспешно прохаживался вдоль наших неорганизованных рядов. Своим видом он напоминал мне японского сэнсэя, будто соскочил со страниц Антологии японской живописи. Его вид, само его присутствие не вязалось с реальностью, и я ощутил легкое покалывание в животе, сопровождающееся головокружительной легкостью. Пожалуй, данное чувство можно был считать восторгом, хоть я едва мог причислить себя к категории людей, легко подверженных подобным эмоциям.

Оглядываясь по сторонам, я безуспешно пытался оценить количество присутствующих. В отличие от прочих групповых занятий здесь скорее всего находились все пациенты клиники в полном составе. Тем не менее мне удалось различить пару-тройку знакомых лиц. Я заметил Ларса, который в этот раз был одет более скромно и тем самым был способен затеряться в толпе. Я также увидел Лару, которая сидела в своём привычном положении, слегка склонив голову вперед и закрывая лицо черными блестящими волосами.

Данная терапия заключалась в том, что мы должны были научиться правильно дышать. По словам белокурого старика, это позволило бы нам освободиться от тревожащих мыслей и негативных эмоций и сосредоточиться на том, чтобы было по-настоящему важно. Пытаясь имитировать правильные вдохи и выдохи, я сидел с закрытыми глазами и был настроен более чем скептически. Не то чтобы я считал подобные практики бесполезными, но, по моему убеждению, они были более пригодны для людей, жаждущих найти просветление и перейти на новый уровень сознания. В то время мы были людьми, которые стремились достичь весьма ординарного уровня сознания и вряд ли претендовали на большее. Вдобавок ко всему, меня отвлекала Дори, которая сидела рядом и, выдыхая, издавала звуки, похожие на лошадиное ржание. Пристально посмотрев в ее сторону, я осознал, что мне не оставалось ничего другого, как попросту смириться с данным обстоятельством. При этом я немного завидовал ее непосредственности, хотя может, она и вовсе не имела понятия о своеобразности собственного дыхания. В любом случае для меня это служило поводом для зависти. Зависть в психиатрической лечебнице – если это не было истинным определением горькой иронии жизни, то я не мог представить, что могло бы им быть.

После того, как мы научились дышать, нас ожидал следующий и главный шаг. Он заключался в том, что мы должны были попробовать заглушить собственные мысли и сосредоточиться на одной-единственной идее. «Это может быть приятное воспоминание из детства, любимый фильм, путешествие, в котором вы побывали с близкими, или даже лицо вашего супруга или близкого друга», – проинструктировал нас старец. «Если вдруг вы почувствуете, что из ваших глаз текут слезы, не стоит переживать или стыдиться. Таким способом вы отпускаете плохое, освобождая место для новых и светлых событий».

Сконцентрировавшись на собственном дыхании и пытаясь игнорировать Дори, я представлял в уме чистый белый лист. Множество мыслей, начиная тем, что будет на ужин и заканчивая осознанием того, что скорее всего по истечению моих небольших каникул, мне придется искать новое место работы, пытались вписать себя на него, и в ответ я направлял все имеющиеся усилия, чтобы построить высокие стены, оберегая воображаемую бумагу. Постепенно гул внутри моего сознания утих, и мне не осталось ничего иного, как прокручивать внутри себя то, что выбирал мой мозг. Я ощущал себя зрителем в кинотеатре, смотря фильм, на который только я мог купить билет. Только я мог купить билет на фильм, но в то же время не имел ни малейшего представления о его жанре, главных персонажах и возможной концовке. «Своеобразная лотерея для себя от себя же самого», – было последним, о чем я успел подумать перед тем, как на экране начала прокручиваться пленка.

Мне было десять или около того, недавно был мой день рождения, и родители купили мне новый велосипед, именно ту модель, о которой я мечтал. Был выходной, кажется, суббота, и я катался неподалеку от дома, наслаждаясь жарким июльским днем. Ты сидела сзади, и хоть я и не мог этого чувствовать, но точно знал, что ты держалась за мою талию, чтобы не упасть. Ты сказала, что это был самый красивый велосипед, который Ты когда-либо видела, и что Ты надеялась, что однажды Тебе купят такой же. Я рассказывал, почему я хотел именно эту модель, и пытался убедить Тебя, что Тебе непременно купят такой же велосипед или даже лучше. «Тогда, когда другие смогут Тебя увидеть», – сказал я. Мы с Тобой так заговорились, что я не заметил ветку на дороге и, не успев повернуть руль, упал. Я не столько переживал из-за велосипеда, сколько боялся, что Ты поранилась. Хоть я и не мог видеть Тебя, тогда я был убежден, что Ты могла чувствовать вещи не меньше меня. Ты не произнесла ни слова, но Ты и так всегда была сильнее и выносливее меня, потому что, увидев свое содранное колено и почувствовав острое жжение, я завыл, но все еще сдерживал слезы, потому что не хотел расплакаться перед Тобой. Ты спросила меня, в порядке ли я, и я ответил, что все было хорошо, «всего лишь небольшая царапина». Все еще сидя на дороге, я ощутил, как что-то прохладное обдало мое колено, и я знал, что это была Ты, потому что тогда был безветренный день и не колыхнулся ни один лист деревьев, аллеей выстроившихся вдоль моей улицы.

Я поблагодарил Тебя и услышал гудок велосипеда – это был мальчик, который жил по соседству. Он был на один класс старше меня, но выглядел намного взрослее. Видимо, я не заметил его сразу, потому что все еще продолжал разговаривать с Тобой. Повернувшись в его сторону, я увидел, как он крутил пальцем у виска, закатывая глаза и тихо посвистывая. «Патрик уже совсем того», – произнес он, вертя головой и едва смотря в мою сторону, после чего поехал дальше. Ты сказала мне, что он дурак и что не стоило обращать на него внимание, и это меня успокоило и придало силы для того, чтобы встать. Я увидел, как из дома выбежала моя мать, которая, судя по всему, увидела произошедшее, выглянув в окно. На ней был фартук, и я знал, что она готовила обед. Подбежав ко мне, она схватила меня за плечи, и я ощутил дрожь в ее руках. «Патрик, с тобой все в порядке?» – спросила она, тревожно рассматривая меня озабоченным взглядом. Я кивнул и, хромая, направился в сторону дома.

После того, как моя мать посадила меня на стул на кухне и оттащила велосипед на крыльцо, она обработала мое колено и перевязала его бинтом. «Я же просила тебя быть осторожнее», – раздосадовано произнесла она, помешивая обед, кипящий в кастрюле. «Я знаю, мама», – виновато сказал я, опустив глаза в пол. «Я не заметил ветку а когда ее увидел, то было слишком поздно, и мы упали». – Я все еще смотрел в пол и чувствовал, как слезы скатывались по моим щекам. «Мы? Патрик, но ты же катался один!» – почти закричала она, повернувшись ко мне. Подойдя и взяв мое лицо в руки так, что мне не оставалось ничего другого, как смотреть на нее в упор, она произнесла: «Патрик, мы же говорили об этом, ты слишком взрослый для воображаемых друзей. Мы обсуждали это уже не раз!». Руки матери сдавливали мои щеки всей силой едва сдерживаемого ею отчаяния.

Голос матери был воплощением расстройства, и перед тем, как повернуться к плите, она посмотрела на меня тем самым взглядом, который я видел в клинике пару часов назад. Этот взгляд соединял в себе злость, грусть, разочарование, и даже сожаление. Возможно, где-то там, глубже, была и забота, но я не мог различить ее ни в эту пятницу, ни в тот жаркий летний день.

Тогда я не придал этому особого значения, но с тех пор я замечал этот взгляд так часто, что со временем разгадал его смысл. Моя мать любила меня, но ее желание было невыполнимо. Она хотела, чтобы я сиюминутно изменился, стал другим, стал нормальным, кем-то, кем она смогла бы гордиться. Тогда я испытывал лишь вину за то, что проговорился о Тебе. Тем более Ты сама сказала мне, что наша дружба была самым большим секретом на свете. Кроме того, я боялся, что мой новый велосипед мог быть поцарапан и мне больше никогда не купят ничего дорого. «Скоро вернется твой отец, и я хочу, чтобы ты помнил о том, что ты и только ты упал с велосипеда. Хорошо?» – моя мать даже не посмотрела в мою сторону, и, согласившись, я, скача на одной ноге, направился в свою комнату.

«Если бы маленьких мальчиков можно было купить в магазине как коробку конфет, то твои родители уже давно отправились бы за покупками», – вспоминал я слова одной из подруг матери, которая разговаривала с маленькой Софи, которая и при величайших усилиях не смогла бы понять смысла услышанного. Тогда я стоял за углом, заправляя рубашку в брюки и приглаживая волосы, стараясь принять наиболее подобающий для гостей вид. «Но проблема в том, что хоть их и нельзя купить в магазине, маленькие мальчики очень схожи с коробкой конфет. Такой коробкой, в которой есть несколько начинок, и очень трудно предугадать, что тебе попадется. Если выбрать не ту конфету, то потом лишь сожалеешь о потраченном времени, которое нельзя вернуть назад», – добавила она, погладив мою сестру по голове.

Суббота стала первым по-настоящему плохим днем, проведенным мною в Тихой Долине. Конечно, тогда я не мог знать, сколько настолько же плохих или даже худших дней мне предстояло пережить в ближайшем будущем, но именно этим днем я мог начать отсчет, в этом не могло быть сомнений. Я проснулся в холодном поту и в течение нескольких минут не ощущал ничего, кроме конвульсивной дрожи в руках. Лежа в постели, я приподнял их, наблюдая за хаотичными движениями пальцев. Я будто был марионеткой под руководством неумелого кукловода, который был неспособен скоординировать движения моего безжизненного деревянного тела. Посмотрев на часы, я обнаружил, что было уже около одиннадцати, и я пропустил завтрак. Я не был голоден, скорее меня удивило то, что никто из персонала не попытался меня разбудить и приобщить к существующему распорядку. Возможно, по выходным нам разрешали выспаться, подумал я и решил встать с постели. Это оказалось не такой уж простой задачей, потому что помимо дрожи меня одолела пронзительная головная боль. Это не было похоже на мигрень, скорее данное ощущение походило на оглушающую боль от сильного удара.

После обеда я провел в комнате остаток дня, решив пропустить ужин. Что-то внутри тянуло меня в библиотеку или в парк, куда-нибудь, где будут люди, но мое тело напрочь отказывалось покидать пределы кровати. Пока я лежал неподвижно, мне начинало казаться, что все наладилось, но стоило мне перевернуться на бок или попытаться встать, как неистовая боль вновь сковывала меня до кончиков пальцев. К концу дня я даже не мог выявить, что именно было источником моего дискомфорта. Тело было настолько изнеможенным, что казалось одной большой раной. Время от времени мне удавалось уснуть, но потом я просыпался из-за жажды или очередного приступа боли, и мне не оставалось ничего иного, как надеяться на то, что этот день когда-нибудь подойдет к концу.

Во время очередного резкого пробуждения, сопровожденного сухостью во рту и сжимающимся желудком, я обнаружил, что на улице было уже совсем темно. Почему-то я был убежден, что страдать в темноте было гораздо более жалким, чем при свете, но я не мог найти в себе силы, чтобы дотянуться до прикроватного торшера, что уж и говорить о выключателе около двери. Сдавшись и почти смирившись с тем, что мне придется провести остаток ночи в темноте, я ожидал утра и пытался прогнать из головы несвязные отрывки мыслей. Я надеялся провалиться в глубокий безмятежный сон, который бы перенес меня в новый день, свободный от боли.

Мой амбициозный план не увенчался успехом, скорее совсем наоборот. Вместо всепоглощающей пустоты мое сознание мгновенно заполнилось отчетливыми образами, воспоминаниями и ясным осознанием того, что именно мне напоминала эта суббота. Эта суббота была практически идентичной репликой почти каждых моих выходных до прибытия в Тихую Долину.

Зачастую по пятницам мы с коллегами оставались работать допоздна, пытаясь завершить как можно больше дел перед выходными. Мы работали не в той сфере, где было возможно сделать все, но мы старались, как могли. Мои наивные представления заставляли верить в то, что пятница обладала своеобразным магическим свойством и позволяла сделать больше дел, чем порой удавалось успеть за целую неделю. Возможно, это было вызвано предвкушением выходных. По пятницам я ощущал себя спортсменом, бегущим на длинную дистанцию и делающим последний решающий рывок перед финишной прямой.

На конце моей финишной прямой был бар, в котором мы собирались с друзьями по работе. Хотя друзья – это, пожалуй, слишком сильное слово. Наш состав никогда не был постоянным и менялся от недели к неделе. Периодически кто-то был слишком уставшим и решал отправиться домой и насладиться здоровым сном, другие же спешили к семьям, а у третьих возникали более интересные дела, вроде свиданий, посещения кино и выставок или вечерних пробежек в парке. Я был единственным, у кого никогда не находилось более интересных занятий, я был константой, вокруг которой из пятницы в пятницу вращались разные переменные. Конечно, это было уже после того, как я развелся со своей женой, но об этом мне пока что не хотелось думать.

Каждый раз мы отправлялись в один и тот же бар, и дело было не в его меню или богатом выборе напитков. Скорее, основной причиной нашего выбора было его местоположение. Бар находился за углом от офиса, был открыт до двух ночи, и нам не хотелось каждый раз придумывать новый маршрут. Несмотря на то, что он располагался в центре и был окружен небоскребами, служившими пристанищем для крупных фирм, а напротив него в ряд были выстроены бутики с брендовой одеждой, бар, в котором я проводил свои пятницы, не претендовал на звание модного заведения высокого класса. Это сказывалось не только на интерьере, но и на доступных ценах, способствующих представителям стойкого среднего класса, плавно перетекающего в элиту, позволить себе несколько закусок на стол и пару лишних коктейлей.

Кроме того, мне нравилось, что нас, а точнее, меня там знал весь персонал – оба бармена и три официантки. Они знали мое имя и профессию и помнили, что я не любил острый соус к мясу и предпочитал виски. Конечно, в каком-то роде это была их работа, но подобные мелочи позволяли мне ощущать то, что не было для меня привычным чувством. Они позволяли мне испытывать чувство принадлежности. Я отдавал себе отчет в том, что это было не тем местом, принадлежность к которому должна была вызывать гордость, но быстро забывал об этом каждый раз, когда, увидев меня в дверях, один из барменов подмигивал мне и тянулся за бутылкой моего любимого виски.

Мы приходили в бар около девяти, а то и десяти часов вечера с закатанными по локоть рукавами рубашек, ослабленными галстуками и пиджаками, перекинутыми через плечо. Наш столик в дальнем углу всегда ожидал нас с табличкой, на которой черным маркером было написано «Резервировано». Мы всегда заказывали много еды, слишком много, и наедались закусками еще до того, как официантка приносила главные блюда. Большинство из нас оставалось в баре до часу ночи, а то и до самого закрытия, но мы никогда не напивались до беспамятства. Даже будучи вне стен офиса, мы продолжали говорить о работе, жалуясь на начальство и клиентов и придумывая грубые и не такие уж и смешные шутки в отношении коллег, которых не считали частью нашего небольшого коллектива. Иногда, очень редко, я и пара моих «друзей» решали продолжить вечер и после закрытия бара отправлялись в ближайшее караоке или в любое другое заведение, чьи двери были открыты 24 часа в сутки.

Пару раз вечер закончился для меня в кровати в объятиях Вики, которая была на пару лет младше меня, носила исключительно черные чулки и занимала позицию младшего аналитика. У нас с Вики не было ничего общего, кроме того, что мы не особо любили говорить о себе, да и вообще говорить друг с другом. В офисе мы обменивались вежливыми приветствиями, а после наших совместных ночей она лишь говорила «пока» и никогда не целовала меня на прощание. В каком-то роде она была для меня идеальным партнером, который не пытался стать частью моей жизни, одновременно наполняя ее тем, чего в ней недоставало.

Некоторое время мои мысли были поглощены воспоминаниями о Вики. Это могло длиться пару минут, а, может, и около часа. В месте, где я находился, время, казалось, поддавалось совершенно иным законам. Оно не двигалось вперед, скорее, оно крутилось в непроницаемом замкнутом круге. Здесь, между этими четырьмя стенами, мокрой от пота постелью и мной время превратилось в бесконечность. Если бы я был способен найти силы для того, чтобы подойти к окну и увидел бы, что над Тихой Долиной кружилась огромная воронка, затягивающая ее в другое неизведанное измерение, то едва бы повел бровью. Пока я представлял себе эту картину, в мыслях раздалось:

«– Что ты хочешь?

– Я хочу убить время.

– Время очень не любит, когда его убивают».

Я думал о Вики, о ее темно-сером пиджаке и неизменно красной помаде. О том, как каждые полчаса она поправляла свою прическу, хоть та и оставалась такой же идеальной, как утром. Я вспоминал наше знакомство и первый раз, когда что-то в ней показалось мне непреодолимо притягательным. Но больше всего мои мысли были заняты желанием того, чтобы она оказалась рядом. Дело было совсем не в моих к ней чувствах, мне просто было необходимо присутствие другого человека. Друг или враг – неважно, мне требовалось, чтобы кто-то очутился рядом и своим присутствием убедил меня в том, что мир не застрял в этом паршивом дне. Чтобы кто-то убедил меня, что время однажды сможет вырваться из проклятого замкнутого круга.

Несмотря на то, что наши вечера в баре, как правило, заканчивались на тихой ноте, это почти никогда не было окончанием моей ночи. Наблюдая за остальными с их уставшими лицами и тяжелыми веками, я становился их отражением, повторяя: «Да, уже действительно поздно» и «Я жду не дождусь, когда лягу в постель». Я мог лишь надеяться, что моя имитация усталости не была слишком плоха. Конечно, я тоже был выжат после трудовой недели, но моя жажда была сильнее физического изнеможения. Она была сильнее желания спать и продуктивно провести следующий день. Эта жажда затягивала меня в свою воронку, подпитывая сознание идеей о том, что жить стоило здесь и сейчас и что мне было необходимо прочувствовать момент. Этот момент мог растянуться на пару часов, растворяясь в промилле и моих несвязных мыслях, но так и оставался недостаточно прожитым. Мне надо было стараться сильнее, я был обязан поймать его и выжать каждый грамм жизни, испытав его до конца и навсегда присвоив его себе. Конечно, я понимал, что это было ложной жизненной философией, оправдывающей мою проблему, но суть заключалась в том, что я руководствовался чувствами, даже когда здравый смысл твердил, что открывать новую бутылку было плохой идеей. В своей жизни я чувствовал так мало, что был не в силах совладать с этим импульсом и добровольно становился его пленником.

Наивное желание поймать момент и оставить его с собой навсегда не было единственным источником моей проблемы. Это не было единственной причиной, по которой, выйдя из бара, я направлялся в магазин за бутылкой виски или же ловил такси и просил отвезти меня в ближайшее работающее заведение, освещенное неоновыми огнями с мигающей надписью «Открыто». Кроме отчаянной попытки остановить время, в те моменты я уповал на то, что это могло заставить Тебя прийти ко мне. Прийти не одним недоговоренным предложением по пути на работу или несвязным монологом, когда я принимал душ или смотрел телевизор. Я хотел, чтобы Ты пришла ко мне так же, как это было в детстве, когда мы проводили вместе солнечные летние дни или могли часами напролет разговаривать перед сном, когда я забирался под одеяло, боясь, что родители или Софи могли нас услышать. Я жаждал вновь чувствовать прикосновение Твоих рук, как в тот день, когда мы упали с велосипеда.

Временами мне это удавалось. Ты приходила ко мне, когда я сидел в темноте с полупустой бутылкой в руке, запрокинув голову на кровать, и спрашивала, как прошел мой день. Я рассказывал Тебе о работе, о том, какой фильм видел накануне и о том, как все вокруг были способны жить в то время, как я был пустой оболочкой, впитывающей в себя повседневность.

«Знаешь, это как когда покупаешь шоколад с изюмом. Ты ведь покупаешь его потому, что тебе нравится изюм, так ведь? Так вот я это тот случай, когда покупаешь плитку шоколада с изюмом, а потом обнаруживаешь, что вместо начинки там издевательство в виде пары засохших ягод», – пытался объяснить я свою мысль, едва сдерживая икоту. Конечно, со мной все было немного сложнее, потому что я не знал, что было этим самым изюмом для меня. Я был не в силах определить, чего именно мне не доставало, но ощущал, что это «что-то» было самым главным. Возможно, я попросту не обладал талантом к жизни.

Сначала я рассказывал, как скучал по Тебе, но уже спустя несколько минут начинал обвинять во всех своих бедах. «Это все из-за Тебя. Все из-за того, что Тебя нет рядом, из-за того, что я не могу взять Тебя за руку и по-настоящему быть с Тобой. Зачем Ты делаешь это со мной?!» – спрашивал я, захлебываясь слезами. «Неужели так трудно понять, что мне без Тебя тяжело?». Ты никогда не прерывала меня и всегда выслушивала до конца несмотря на то, что я знал, что мои слова причиняли Тебе боль.

«Почему Ты приходишь ко мне так редко?» – однажды спросил я. В тот раз мы были на набережной холодной осенней ночью, и я забыл свое пальто в баре и сидел на ступеньках, ведущих к воде в одном пиджаке, чувствуя неминуемое приближение простуды. «Я лишь хочу, чтобы ты жил нормальной жизнью», – тихо ответила Ты, и из-за сильного ветра Твой голос звучал как еле уловимое эхо. «Пожалуйста, не сдавайся» – говорила Ты. После этого впервые за долгое время я ощутил Твою руку на своем плече. «Помнишь, когда тебе было еще совсем мало лет, я пообещала тебе, что мы обязательно встретимся?». Я спрашивал Тебя, сколько еще мне надо было ждать, но Ты лишь твердила, что наше время еще не пришло. Ты всегда говорила загадками, что, если хорошенько подумать, не должно было меня удивлять. Было вполне логично предположить, что голос в голове, не отягощенный материальной оболочкой, не мог давать точных прогнозов. Только вот Ты никогда не была для меня плодом моего воображения. Скорее, Ты являлась единственным, что было реальным в моем несуразном существовании, полном иллюзий и притворства.

Тогда на набережной я задал вопрос, который не осмеливался спросить ранее. «Как я Тебя узнаю?» – спросил я, и мои губы невольно растянулись в улыбке, хоть я вовсе не был в радостном расположении духа. «Ты просто поймешь, что это я», – ответила Ты, и я был уверен, каким-то образом я знал, что Ты была права. «Я непременно пойму, что это Ты», – неустанно повторял я, то про себя, то вслух на протяжении нескольких дней после той нашей встречи, пока лежал в постели с ужасным кашлем и температурой.

После наших ночных рандеву я обнаруживал себя в состоянии, которое было весьма подобно тому, что я ощущал в эту субботу. Я просыпался один, в одежде, которая была пережитком ушедшего дня, с неистовой головной болью и чувством опустошения. Возможно, опустошение не было правильным словом и то, что точнее описывало мое состояние, было старое доброе одиночество. Как будто внутри меня была яма, ведущая куда-то в темноту, на самое дно, и рядом не было никого, кто подал бы руку и не позволил бы мне упасть в нее и раствориться на дне. На дне, которое представляло собой не что иное, как черную дыру, которая была одновременно моим наказанием и моим же творением.

Как-то давно я читал, что эмоциональные расстройства могут вызвать настолько сильную реакцию в организме, что человек начинает чувствовать физическую боль. В моем случае боль была вызвана отсутствием Тебя и чрезмерным употреблением алкоголя. Все же, несмотря на то, как плохо мне было каждый раз после наших встреч, я ни о чем не жалел и знал, что мне придется снова напиться до беспамятства лишь для того, чтобы Ты пришла ко мне и разочарованно заявила, что это не то, чем должна была стать моя жизнь. Я так ни разу и не отважился спросить, какой же план был мне уготован и на каком этапе все пошло не так.

Стук в дверь вырвал меня из череды воспоминаний. Он показался мне настолько пронзительным, будто кто-то стучал о стенки моего черепа, но одновременно и невероятно далеким, как сон, прерванный за несколько секунд до пробуждения. Я был не в силах ответить и испытал облегчение, когда дверь моей комнаты приоткрылась снаружи, впустив внутрь свет коридорных ламп.

– Прошу прощения, надеюсь, я вас не разбудил, – раздался мужской голос. Наверняка он и не мог себе представить, насколько рад я был его появлению.

– Нет, не разбудили, проходите. Только, пожалуйста, включите свет. – Повернув голову и щуря глаза, я узнал в моем посетителе одного из санитаров.

– Я принес ваши лекарства. Сегодня вам хватит только одной дозы, – монотонно произнес мужчина, подходя ко мне, распластавшемуся на кровати и не способному приподнять тело.

– Хорошо, но я не могу встать, – произнес я, беспомощно смотря на своего собеседника и видя лишь размытые очертания. Наверное, я должен был быть благодарен хотя бы за то, что был способен говорить.

– Ничего страшного, я вам помогу. – Санитар облокотился коленом о кровать и приподнял мою голову, держа в ладони таблетки.

После того, как лекарство оказалось у меня во рту, он взял с прикроватного столика стакан с водой и помог мне запить таблетку. Это был мой первый человеческий контакт за весь день, и я был безумно благодарен. Я знал, что человек, придерживающий меня, лишь выполнял свою работу, но он и не мог представить, насколько значимо было для меня его появление. На несколько мгновений одиночество, поглощающее меня без остатка, растворилось, и я почувствовал, что был в этом мире не один.

– Эти таблетки помогут мне уснуть? – Мой голос был хриплым и еле слышным.

– Да, они способствуют глубокому сну, – он аккуратно опустил мою голову на подушку.

Мысль, что через мгновение он покинет комнату и отправится дальше выполнять свои дела, тяжело ударила по моим вискам. Что-то внутри меня хотело попросить его остаться и побыть со мной хотя бы еще чуть-чуть, но я знал, что это не входило в его обязанности. Кто бы мог подумать, что человеческий контакт, которого я избегал большую часть своей жизни, станет для меня непозволительной роскошью. Провожая санитара взглядом, запрокинув голову так, чтобы я мог его видеть, я думал о том, насколько даже таким чудакам, как я, порой нужны были другие люди. Я бы дал ему его месячную зарплату лишь за то, что он бы сидел около моей кровати, пока я не усну, но мне препятствовали два обстоятельства. Во-первых, я был слишком слаб для того, чтобы произнести столь долгое и замысловатое предложение. Во-вторых, я знал, что единственным, кого я действительно хотел видеть в тот момент, собственно, как и в любой другой момент моей жизни, была Ты.

В воскресенье события предыдущего дня представлялись далекими и иллюзорными, будто все это было лишь продолжительным кошмаром. Перед тем как выпить кофе и съесть омлет на завтрак, я долго смотрел на настенный календарь около рецепции, убеждая себя в том, что вчерашний день действительно произошёл. Остаток утра я провел на свежем воздухе, решив подробнее изучить окрестности клиники и даже воспользовавшись услугами одного из местных координаторов, чья работа заключалась в том, чтобы помочь пациентам организовать их досуг.

Моим помощником оказался молодой парень, которому едва могло быть больше двадцати лет. Он носил большие очки в круглой оправе и шерстяную жилетку с разноцветными ромбами и походил скорее на школьника, чем на работника психиатрической клиники. Кроме того, он был на пару голов ниже меня, и, прохаживаясь рядом с ним по аллее, я не мог отделаться от ощущения, что это скорее я взял его на прогулку и, может, даже нес за него ответственность. Будто какой-нибудь знакомый поручил мне присмотреть за своим сыном.

– Прошу прощения, если мой вопрос покажется неуместным, но сколько вам лет? – мое любопытство взяло верх, когда мы приближались к теннисному корту.

– В следующем месяце мне исполнится двадцать один. – Поправив очки на переносице, координатор посмотрел на меня, слегка приподняв голову, и я заметил, как по его щекам пробежал румянец. Мне не хотелось, чтобы он чувствовал себя неловко, и я решил сменить тему.

– И что привело вас к карьере координатора в психиатрической клинике? – с серьезным видом поинтересовался я.

– Это часть моей практики. Я учусь на клинического психолога, и пока что мне разрешают находиться рядом с пациентами только в качестве помощника, – серьезно заявил он, но в его голосе слышалась нотка досады, как будто он верил, что был готов к большему.

– Так ведь это неплохое начало, вы так не считаете? Совсем скоро вы будете настоящим доктором, – заявил я приободряющим тоном, и на лице моего собеседника промелькнула застенчивая улыбка.

Несмотря на его детский вид, парень в разноцветной жилетке отлично справлялся со своими обязанностями. Он перечислил мне различные возможности времяпрепровождения в Тихой Долине и дал пару брошюр с расписанием занятий. Так я узнал, что по выходным теннисный корт был открыт с десяти до шести, а также то, что я мог плавать по утрам и вечерам в местном бассейне. Кроме того, у клиники был свой небольшой спортзал с личным тренером. Для тех, кто не увлекался спортом, были организованы занятия по рисованию, игре в шахматы и уроки садоводства, на которых пациенты могли выращивать цветы и даже овощи, которые потом отправлялись прямиком на местную кухню. «Это не только учит терпению и помогает снять напряжение, но и позволяет увидеть плоды собственного труда», – многозначительно заявил координатор, но мне показалось, что это были не его слова, а фраза из мануала, который ему, скорее всего, пришлось выучить наизусть. «Это показывает, что наши действия имеют определённый результат, что мы имеем контроль над происходящим», – добавил он, и я лишь кивнул, не решившись спросить, на самом ли деле он в это верил.

После окончания нашей прогулки мною одолела непреодолимая скука. Прохаживаясь по просторам клиники, я совершенно не мог найти себе места, будто сам факт моего существования нарушал природный баланс. Ни на террасе, ни в холле, ни даже в моей комнате – ни в одном из этих мест мое нахождение не представлялось приемлемым. Только вот я не мог понять, для кого или для чего именно оно являлось неприемлемым, а, может, просто боялся об этом подумать.

На некоторое время мне удалось увлечь себя брошюрой, которую мне вручил будущий психолог. Я пытался сообразить, что из богатого предложения всевозможных вариантов времяпрепровождения подходило мне больше всего. Мне всегда нравилось планировать, даже несмотря на то, что я никогда не был способен гарантировать, что буду придерживаться собственных планов. Оказавшись в ситуации, когда мои возможности иметь контроль над чем-либо были минимальными, и под «минимальными», я лишь не хотел до конца признавать себе, что они были нулевыми, выбор между рисованием и плаванием пробудил во мне чувство подобное восторгу. Я не рассматривал садоводство, то ли по причине того, что это казалось мне слишком трудоемким занятием, то ли потому, что координатор наградил его самым банальным клише на свете, если клише вообще возможно было описать подобным способом. Я решил, что на следующей неделе попробую посетить спортзал или бассейн и, оставшись довольный своим решением, отправился на ужин.

Весь вечер я провел в библиотеке, большую часть времени рассматривая содержимое массивных деревянных полок, нежели чем читая. Я также периодически отвлекался на заходивших в библиотеку людей, которые предпочли литературу просмотру фильма, который показывали в соседней комнате. Во время своей прогулки с парнем в очках я узнал, что по воскресным вечерам в большом зале, предназначенном для собраний, проходил просмотр легендарных фильмов. Ничего неоднозначного или жестокого, лишь старая добрая классика, которая должна была заставить нас почувствовать себя лучше хотя бы на час с небольшим. Я любил фильмы, но предпочитал смотреть их в одиночестве. Моему уму было неподвластно, почему люди собирались вместе для занятия, имеющего столь индивидуальный характер. Десятки, а то и сотни людей сходились для того, чтобы сидеть рядом друг с другом в темноте и в тишине, каждый погруженный в свое собственное понимание происходящего. За всю жизнь я был в кинотеатре лишь пару раз, и то не по собственной инициативе. В то же время я понимал, что у находящихся в клинике не было выбора, и это было их, нашей, единственной возможностью избавиться от почти невыносимой тишины здешних вечеров.

Когда мне наконец-таки удалось сосредоточиться на истории, разворачивающейся в книге, я почувствовал чье-то присутствие и услышал скрип соседнего кресла. Повернув голову, я увидел Лару, чьи волосы впервые за все время были собраны в хвост, оголяя ее еще детское, но весьма симпатичное лицо. Она уставилась в книгу, но ее глаза не двигались. По ее слегка подрагивающим губам, которые словно пытались задержать вырывающиеся наружу слова, я понял, что она собиралась со мной заговорить.

– Как ты себя чувствуешь? – начала она без лишних церемоний, все еще уставившись в свой бумажный щит в твердом переплете, который будто спасал ее от необходимости посмотреть в мою сторону.

– Спасибо, хорошо. Как себя чувствуешь ты? – любезно ответил я, и тоже направил взгляд в свою книгу.

– Я-то в порядке, но ты… – Она замолчала и, громко захлопнув книгу, всем телом повернулась ко мне, подминая ноги под себя, видимо, готовясь к долгому разговору. – Я просто думала, что ты такой же, как и я.

– Что ты имеешь в виду? Что значит такой же, как и ты?

Что-то подсказывало мне, что это будет не самый приятный разговор. Верхняя пуговица моего поло неожиданно начала сдавливать горло, а ладони потеть.

– Нормальный, но с небольшими сдвигами. Без лекарств я могу неделю пролежать в постели или пробежать несколько километров, не останавливаясь, но я не псих-псих, понимаешь? Есть психи, которых держат в смирительных рубашках, а есть я, у которой часто меняется настроение, но я никогда не причиню вред другим или себе. Я думала, что ты такой же. – Слова Лары не звучали осуждающе, скорее ей было любопытно, но я не знал, что именно являлось источником ее любопытства, и это заставляло меня нервничать.

– И почему же ты поменяла свое мнение обо мне? – настороженно поинтересовался я, не находя в себе отваги посмотреть в ее сторону.

– Ты не помнишь, что случилось в пятницу во время медитации? – Голос Лары вдруг приобрел высокие, почти писклявые ноты, и я был убеждён, что если бы мы были одни в библиотеке, то она бы закричала.

– Если честно, то нет, – я отважился посмотреть на нее, но не увидел в ее глазах ничего, кроме неподдельного удивления.

Лара рассказала мне, как я разрыдался во время медитации. После того, как мужчина в белом костюме подошел, чтобы меня успокоить, я подскочил и начал кричать: «Она была со мной, я был не один!», маша руками и отгоняя его от себя. После этого я перевернулся на живот и начал стучать локтями и коленями о землю, как маленький ребенок, не прекращая реветь навзрыд. Спустя пару мгновений прибежал санитар и был вынужден вколоть мне приличную дозу седативного раствора, чтобы я успокоился. Меня унесли в здание, и терапия продолжилась, но несколько пациентов слишком впечатлялись моим шоу, и их также пришлось отвести внутрь. «Тут, знаешь ли, находятся люди не с самыми крепкими нервами», – подметила Лара, то ли пытаясь казаться остроумной, то ли укоряя меня. В чем она намеривалась меня укорить? В моем собственном сумасшествии?

Мне было неприятно это слышать, но я хотя бы смог понять причину своего отвратительного состояния в субботу. Я был немного удивлен, что узнал о произошедшем от Лары, а не от санитаров или врача, хотя возможно, для них это было настолько привычным, что они не придали этому особого значения. Я хотел отшутиться, что, видимо, это упражнение было настолько эффективным, что выпустило что-то наружу, но моя собеседница казалась серьезно встревоженной тем фактом, что я ничего не помнил о собственном срыве. С минуту смотря на меня и нахмурив брови, она вдруг произнесла: «Пойдем на улицу». Не задавая лишних вопросов, я вернул книгу на полку и последовал за ней.

Выйдя на террасу, мы сели за один из деревянных столов. Вокруг нас не было ни души, лишь плотные сумерки, спешно растворяющиеся в темноте приближающейся ночи, обволакивали здание клиники, готовя ее ко сну. Достав пачку сигарет из кармана своей джинсовой куртки, Лара протянула ее мне, и я принял ее безмолвное приглашение. Лишь тогда я понял, насколько давно не дышал вечерним воздухом. Я был одет не по погоде, но даже отсутствие куртки не мешало насладиться свежестью воздуха перед тем, как я смешал его с едким вкусом табака.

– О ком ты говорил тогда? Кто такая она, или ты не знаешь? – спросила Лара, выпуская дым и смотря в сторону парка.

– Я знаю ее лучше всех на свете, – ответил я, не отводя глаз от неба, на котором уже можно было различить Луну.

– И кто же она? – не унималась Лара.

– Когда-нибудь я расскажу тебе о ней, если захочешь, – пообещал я, рассчитывая на то, что интерес Лары со временем рассеется, как облака в ту ночь, оголяя пронзительную синеву неба.

Несмотря на свой интерес к моему состоянию, сама Лара не спешила рассказывать о собственных проблемах. Это был ее не первый визит в клинику – это все, что мне было известно. Перепады настроения, о которых она между словом упомянула ранее, могли быть чем угодно и, в моем понимании, едва ли должны были свидетельствовать о наличии болезни. В конце концов, она была молода и полна жизни, и многие в ее возрасте были склонны испытывать слишком многое и воспринимать события с излишним восторгом. Если буйные эмоции считались болезнью, то каждый второй подросток мог бы быть назван душевнобольным. В таком случае мои дела были бы совсем плохи.

Лишь позже я узнал от одного из пациентов, более вменяемых большинства, что Лара значительно преуменьшала собственные проблемы. Он рассказал мне, что в первый раз ее госпитализировали после того, как она молчала около недели, не реагируя ни на родителей, ни на учителей. «Если бы она просто не разговаривала, это было бы одно», – прошептал он, пока мы сидели в приемной доктора. После своего продолжительного молчания Лара, будто выйдя из транса, запрыгнула на стол прямо посреди занятий и четко заявила, что она больше не хотела жить. «Я больше так не хочу. Я не хочу жить», – повторяла она напуганному учителю, который растерянно пытался ее успокоить и вывести из класса. «Я устала. Я так больше не могу», – продолжала она по пути домой, за ужином и по дороге в Тихую Долину, куда родители отвезли ее на следующее же утро. Это случилось два года назад.

«Вам известно, что привело ее сюда в этот раз?» – поинтересовался я у своего информатора. «Насколько я знаю, в этот раз все было еще хуже. Я слышал от санитаров, что ее мать не знала, стоит ли везти дочь сюда или прямиком к священнику». По его словам, с приближением осени Лара стала все меньше выходить из своей комнаты, почти все время проводя в кровати. Несколько дней родители не могли заставить ее съесть и ложку каши или просто выпить горячий чай. Она лежала в постели, натянув на голову одеяло, отказываясь принимать душ или хотя бы надеть чистую пижаму. «На удивление, это не насторожило ее семью. Они решили, что ее состояние было не более, чем осенней хандрой. Тоже мне, осенняя хандра», – ухмыльнулся мужчина.

После недели, проведенной в спячке, Лара оживилась, как будто в нее вдохнули новую жизнь. Она вставала рано утром и отправлялась на прогулку, проводя обеды за долгими разговорами с матерью и чтением книг. По вечерам она смотрела телевизор и казалась самой обыкновенной молодой девушкой, какую только можно было себе представить. С жадностью вслушиваясь в слова мужчины, я догадывался, что ее «обыкновенность» продлилась недолго. «Все поменялось в день, когда ее родители пригласили на ужин своих друзей. Всего лишь пару человек, ничего большого». В тот день Лара была в необычно приподнятом расположении духа, помогая матери отполировать серебряный сервиз и аккуратно расставляя блюда на столе, устланном белоснежной скатертью. Она надела свое самое праздничное платье и вежливо улыбалась, подавая гостям миски с салатом и предлагая десерт. «В какой-то момент, с секунды на секунду, в ней как будто что-то переключилось». После этого он замолчал, а я с нетерпением ожидал продолжения, посматривая на часы и понимая, что Варна мог в любой момент показаться из дверей кабинета.

«И что случилось потом? После того, как в ней что-то переключилось…» – осторожно спросил я, наклоняясь ближе к своему собеседнику. Лицо мужчины изображало усталость, перемешанную с чем-то, напоминающим грусть. Он рассказал мне все до конца, но с неохотой, останавливаясь почти после каждого слова, как будто произносить их вслух приносило ему физическую боль. После этого Варна позвал меня к себе, а мужчина растворился в коридорах клиники. Все, что в тот день говорил доктор, было для меня не более, чем не имеющим смысла шумом. Вместо того, чтобы работать над собственным выздоровлением, я никак не мог сосредоточиться, будучи не в силах отделаться от образа идеально белой скатерти, украшенной алыми пятнами крови.

Поставив посреди стола яблочный пирог, Лара села на свое место и окинула присутствующих испытующим взглядом. В воздухе царила непринужденная атмосфера, такая, какая возможна только в компании друзей в пятничный вечер. Женщины смеялись, слегка прикрывая губы ладонью, и то и дело невзначай переводили взгляд на своих мужей. Мужчины, в свою очередь, обнимали руками бокалы с виски, закатав рукава слегка помятых рубашек. Всеобщий гул был прерван Ларой, которая ни с того ни с сего начала смеяться. Смеяться настолько заразительно, что присутствующие разом замолчали на полуслове, ожидая, что она посвятит их в причину своего веселья. Застыв, они смотрели на нее с ожиданием в преддверии шутки. Но у нее были другие планы, хотя план – это, наверное, не совсем подходящее слово. В тот момент она руководствовалась чем-то иным, нежели логикой. Ее смех становился все более громким, переходя в истеричный крик. Родители Лары обеспокоенно переглянулись, но никто из них не отважился сдвинуться с места. «Дочь, пожалуйста, прекрати так себя вести. Это неприлично», – твердо заявил ее отец, но она не услышала его слов. Я был уверен, что она не смогла бы его услышать, даже если бы захотела. Вместо того, чтобы успокоиться, она начала смеяться еще сильнее, настолько интенсивно, что ее тело содрогалось, как при конвульсиях. Будто чувствуя, что ее силы были на исходе, она с размаха ударилось лбом о стол, размозжив головой кусок пирога и тарелку. Пока ее родители пришли в себя, она успела сделать это еще один раз.

Лара так никогда и не рассказала мне об истории своей болезни, и я не спешил спрашивать. Какой от этого мог быть толк? Разве я сам не пытался уйти от обсуждения собственного состояния всеми доступными мне способами? Я знал, что копаться в других против их воли было крайне неудачной затеей, и предпочел не портить наши с Ларой отношения. Несмотря на бесчисленные различия у нас все же было что-то общее – ни она, ни я не спешили изливать другим свою душу. В Тихой Долине наши мысли обнажали с утра до вечера, так зачем же нам было терзать друг друга еще больше. Девушка, которая истерично смеется и бьется головой о стол, и взрослый алкоголик, который слышит голос и плачет во время медитаций, – думал я тогда перед сном, оценивая иронию и абсурдность наших обстоятельств.

***

Любопытство Лары не иссякло, и она не перестала расспрашивать о Тебе даже с наступлением октября, но все же большую часть времени нам удавалось найти другие темы для разговоров. Чаще всего мы обсуждали книги, которые читали по вечерам в библиотеке и других пациентов, над которыми Лара посмеивалась не только за их спиной, но и вовремя групповых сессий. Также мы говорили о планах на будущее, как правило, по выходным, когда неспешно прогуливались по мощеным тропинкам несмотря на то, что день ото дня становилось все холоднее, и солнце лишь изредка освещало Тихую Долину, неохотно показываясь из-за тяжелых серых туч.

Она рассказывала мне о том, как ей не терпелось вернуться к нормальной жизни. О том, как она не планировала поступать в университет, но и не собиралась говорить об этом родителям. «Я буду жить в городе, найду работу в небольшой кофейне или буду продавать билеты в кинотеатре. Я арендую маленькую квартиру в одном из старых зданий в центре и буду жить припеваючи». Она посвятила меня в свое видение будущего в один из редких дней, когда ветер не щипал лицо, а на небе не было и облачка. Мне нравилось, когда Лара говорила о себе: перед ней была целая жизнь, и ее расстройство, чем бы оно ни было, вполне могло быть совместимо с нормальным существованием. В этом было что-то умиротворительное – хотя бы на пару минут раствориться в чужих мечтах и забыть о том, что и у меня могли быть желания и стремления. В конце концов, ее желания и стремления казались мне более реалистичными, чем мои.

– Чем еще ты будешь заниматься, когда переедешь в город? – спросил я в ожидании услышать что-то грандиозное и почти фантастичное, что-то настолько дерзкое, что может прийти в голову лишь двадцатилетней девушке.

– Что ты имеешь в виду? – Она посмотрела на меня с недоумением и замедлила шаг.

– Ну, чего ты хочешь добиться в городе? Возможно, ты хочешь стать художником или актрисой, может, и вовсе напишешь книгу или будешь сочинять музыку, – я замолчал, но Лара все еще смотрела на меня так, будто я говорил на незнакомом ей языке, – Каковы твои большие планы, кроме маленькой квартиры и работы в кофейне? – осторожно добавил я. Ее лицо расплылось в улыбке, как будто ей потребовалось немного больше времени для того, чтобы понять суть моего вопроса.

– Ах, ты об этом, – на мгновение отведя взгляд в сторону и будто задумавшись, она ответила голосом, наполненным непринужденной уверенности, – Я не знаю, чем еще я буду заниматься, но мой грандиозный план заключается в том, чтобы просто жить. Понимаю, это может показаться глупым, но, поверь, в этом больше ценности, чем может показаться. Просто жить удается далеко не каждому.

После месяца пребывания в клинике моя жизнь приобрела новую норму. Я вставал в семь утра, завтракал и принимал лекарства, после чего шел на консультацию к доктору Варне или на групповую терапию, обедал и вновь принимал таблетки, прогуливался в парке или же читал в своей комнате, ужинал, конечно же, снова с таблетками, и затем большинство вечеров отправлялся в библиотеку, в которой больше времени проводил за разговорами с Ларой, чем за чтением. Это был каркас моей повседневности, который менялся в зависимости ото дня недели и погоды, но по большей части оставался неизменным. Его основной составляющей было не лечение или же соблюдение режима, а абсолютное отсутствие каких-либо внешних раздражителей. Никакого восторга, ярких эмоций или непредсказуемости – это было тем, что мне неизменно могла гарантировать жизнь в клинике.

Со временем я перестал испытывать проблемы со сном и все чаще засыпал при свете прикроватного торшера и с книгой на груди, едва успевая прочесть и пару страниц. Я начал слушать других людей во время терапии и даже принимал советы от доктора Варны, который посоветовал мне вести дневник и записывать каждое Твое появление и в целом делать пометки о происходящем. «Это поможет вам отслеживать собственный прогресс», – убедил меня он во время одной из наших встреч, и я решил, что, пожалуй, последую его наставлению. В другой день он поинтересовался, как я себя чувствовал, и после того, как я ограничился немногословным «как обычно», он решил удвоить мою дозу антидепрессантов, против чего я не пытался, да и не имел возможности возражать.

Я был примерным пациентом и четко следовал инструкциям, не подвергая их сомнению и не пытаясь оспорить наставления персонала. Конечно, в некоторые дни я чувствовал себя зверем, загнанным в вольер, который лишь ходил по кругу, ожидая наступления темноты и сна, но благодаря таблеткам это ощущение посещало меня все реже. К концу октября даже Лара заметила мое непривычно смиренное расположение, когда мы, по нашей неизменной традиции, проводили вечер субботы в библиотеке в полном одиночестве.

– С тобой что-то не так, – раздраженно произнесла она, громко отложив книгу на стол и даже не вложив в нее закладку.

– Что со мной не так? – тихо спросил я, и собственный голос показался мне чужим и далеким.

– С тобой больше не весело, – все с тем же раздражением сказала она. – Ты почти не разговариваешь со мной, только слушаешь, а когда говоришь, то твоя речь… она… сухая, как будто тебе на самом деле нечего сказать. – Раздражённый тон Лары сменился на что-то, в чем я был почти способен распознать обеспокоенность, но скорее дело заключалось в том, что моя компания больше не скрашивала ее одинаковые дни.

– Прости, если со мной невесело, – равнодушно произнес я, – Возможно, во мне иссяк источник веселья или что-то вроде того.

– Скорее ты позволил ему иссякнуть, – иронично огрызнулась она.

– И это тоже может быть правдой, а, может, я просто заурядный и скучный человек с психическим расстройством, – я открыл книгу и продолжил читать, ожидая продолжения, но Лара вышла из комнаты и на следующий день не подсела ко мне за стол во время завтрака.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.