Ника Митина
На задворках чужого разума

Часть 1. Погружение

Глава 1. Приятно познакомиться

Врач

Я бросил беглый взгляд на электронные часы, стоявшие возле лампы на самом краю своего рабочего стола. Пять минут до прихода очередной пациентки. В ожидании я открыл ежедневник и задумчиво просмотрел таблицу записей на ближайшие дни. Что и говорить, мне удалось многого добиться – почти все «окна» уже были забиты: большая часть из них – это, конечно, клиенты моей частной практики, но есть и несколько пациентов, которых мне подкинул благотворительный фонд – с ним я сотрудничаю уже довольно продолжительное время. Представители этой организации связались со мной после серии моих появлений в довольно рейтинговых шоу и предложили стать частью их очередного проекта – проводить психотерапию с малоимущими людьми, которым требуется помощь такого рода.

Да, пожалуй, мою жизнь, да и карьеру, вполне можно было бы назвать состоявшейся. Комментарии и интервью для СМИ сделали меня медийной личностью, пациентов я выбирал себе сам – если кто-то из потенциальных клиентов меня настораживал или чем-то вызывал подозрение, то в крайне вежливой форме я объяснял им, что не смогу их вести. Да, конечно, понимаю вас, но ваша проблема – не совсем мой профиль. Подобный случай не совсем входит в картину моих профессиональных интересов, но я с удовольствием порекомендую вам специалиста, который рад будет этим заняться. Да, я вполне мог выбирать для себя только те случаи, которые вызывали у меня неподдельный научный интерес – мое финансовое положение и «подушка безопасности» позволяли заниматься тем, чем я захочу. При договоренности с фондом я тоже очертил круг расстройств, с которыми был бы готов работать, тем более, что для этой работы я выделил всего несколько часов в неделю. Никто не был против – конечно, никаких проблем. Мы понимаем, вы человек занятой. К тому же мы уже договорились с рядом таких же известных специалистов, так что особых проблем в распределении пациентов между коллегами мы не видим. Да, приятно, когда ценят твое время и твой профессионализм.

Все в моей жизни стабильно и радостно. Но есть одна тайна, которая могла бы разрушить весь этот годами выстраиваемый и такой надежный механизм. Впрочем, посвящен в нее лишь я один – а потому едва ли кто-то когда-то сможет мне навредить. Да, это не представляется быть возможным. А потому нет ни единой причины для малейшей тревоги.

Девушка Н.

Я яростно засигналила стоящим впереди меня автомобилям. Я знала, что это абсолютно бесполезно – мы стояли в дикой пробке уже не первый час, и едва ли противный и безжалостный звук клаксона мог бы что-то изменить. Однако мои нервы уже не выдерживали: мне хотелось выругаться матом, заорать, взять биту и расколотить чьи-нибудь стекла – ну, хотя бы, вон той омерзительной девки с наращенными, как у коровы, ресницами, из БМВ в соседней полосе.

Она была из тех, кого принято называть емким словом автоледи – понятием, которое я терпеть не могу из-за нескрываемого в коннотации сексизма и налета презрения к женщинам за рулем, но впрочем, не стану отрицать, есть у нас категория девиц и баб неимоверной тупости, которым это обозначение как нельзя к лицу. А о тупости девушки из соседнего ряда, как по мне, говорило буквально все: не отягощенный интеллектом (зато сильно отягощенный ресницами-гусеницами) взгляд, опасно острые и длинные ногти (хотя это слабо сказано, я бы, скорее, назвала это когтями хищного зверя) багрово-красного цвета, губы-вареники и в целом некий флер вырождения на лице. Когда я лишь кидала взгляд направо, мое нутро буквально начинало источать яд, все бурлило и кипело, хотя, признаться, я сама не могла внятно объяснить почему. Однако же подобное чувство агрессии, раздражения и неприятия всех и вся вокруг сопровождало меня уже довольно продолжительное время.

Я попыталась отвлечься, несколько раз глубоко вдохнула, это помогло на пару минут, но потом раздражение вернулось и начало разгораться. Я стала прокручивать в голове все текущие проблемы: завтра мне нужно очень рано встать, так как я должна буду встретить в аэропорту важных партнеров компании, в которой работаю – эта организация занимается разработкой различного софта, а я являюсь помощником руководителя, и в мои обязанности входит взаимодействие с очень большим количеством людей. Так что завтра на мне встреча гостей. После аэропорта мне предстоит проводить их в гостиницу, проследить, чтобы они успешно заселились, а потом доставить на мега-важное совещание. И хотя времени было еще много, едва проснувшись сегодня утром, я завела на завтра будильник ровно на 3:50 и постоянно проговаривала про себя порядок действий, которые мне нужно будет совершить.

При каждом повторном прокручивании этих мыслей я все больше взвинчивалась, необъяснимая тревога распирала изнутри грудную клетку, и мне казалось, что если я не выдохну, то просто подорвусь. Сердце било в набат, и это слишком уж учащенное сердцебиение вызывало крайне неприятные ощущения, отчего я раздражалась еще сильнее.

Господи, да сколько же можно тут стоять! Семь вечера. Мне ведь по сути просыпаться уже совсем скоро. Я снова яростно засигналила, вкладывая в омерзительный звук весь свой непонятно откуда взявший гнев.

Девушка М.

Итак, у меня есть 500 рублей. Надо так много, так много всего надо. Даже не знаю. Чему бы отдать приоритет. Так много надо, даже мысли путаются. Нужно собраться. Что ж. Главное ведь еда, так? Может, крупу какую. Пачку возьму, так и надолго довольно уже хватит, на неделю можно растянуть уж точно. Хлеб… Да, наверное, хлеб. А дальше там посмотрим. Лучше бы все не тратить, пусть бы осталось что-то. Я вышла из дома. В тонком плаще в октябре было уже холодно. На секунду я застыла. Перед глазами все плыло. Потрясла головой, поплотнее запахнула плащ. Дошла кое-как до магазина. Встала перед полками. Так, цены, цены. Схватила упаковку гречки и батон нарезного. Попыталась сложить в уме цифры, не получалось. Сумма постоянно ускользала. Никак. Ладно. Вроде же мало взяла, ну точно не больше той суммы, что у меня есть. Не может быть, чтоб вышло больше. Перед кассой сильно нервничала. Нет, все нормально. Пронесло, хватило. Вне себя от внезапно нахлынувшего облегчения заспешила домой. Дверь открыла мать. Я отчего-то неловко, бочком протиснулась внутрь.

– Где продукты-то? – подкашливая, спросила она.

– Продукты… – эхом откликнулась я. Больше ничего сказать не получалось. Отчего-то собрать мысли было очень тяжело и даже в какой-то мере лениво. Я вроде понимала слова, которые мне говорят, но собираться во внятную мысль они никак не хотели.

– Продукты. Ты же ходила за чем? – спросила мать, и она странно как-то при этом смотрела. Продукты, продукты. Да, я же была только что в магазине. Я оглядела свои руки. В них ничего не было. В недоумении я машинально сунула их в карманы. Денег не было тоже. Хотя я точно помнила – я же потратила не все.

– Я их забыла, – медленно вышли слова из моего рта.

– Опять, – мрачно констатировала мать.

Опять? Ну да, такое уже было. Вот только вчера. И я ведь это помню. Да что же это.

Глава 2. Что с вами не так?

Девушка Н.

Наконец-то. Трясущимися от злости руками я закрыла машину и нажала на кнопку брелока сигнализации. Полдевятого. Итак, сейчас я в магазин, потом домой, там сразу все разложу в холодильник и по шкафчикам, разденусь, приму душ. Это где-то минут 40. Что ж, тогда минут 20 можно будет потратить на чай и просмотр какой-нибудь фигни с мужем, а потом сразу спать.

Торопясь, я влетела в магазин, быстро покидала все необходимое в корзину и вышла к кассе. Черт бы побрал, работает опять только одна, а передо мной шесть человек. Минута. Пять. Восемь. Какая-то старуха долго копошится в кошельке в поисках мелочи. Я начинаю нетерпеливо притопывать ногой – время расходуется не по плану. Следующий покупатель. При оплате завис терминал. Я начинаю дергаться сильнее. Да откройте чертову вторую, третью, десятую кассу, хочется закричать мне.

Картина явственно рисуется у меня в мозгу: вот я начинаю заводиться и скандалить. Медлительная надменная кассирша не торопясь проплывает к рабочему месту и гундит что-то про порядок очереди. Я взрываюсь, начинаю орать, что не могу больше ждать и это невозможно, раскидываю всякие мелочи с прилавка по полу и разбиваю акционный товар. Смазливые подростки, пришедшие за очередным новомодным в их среде энергетиком, начинают снимать меня на видео. Ролик утекает в сеть. Меня узнают на улице, увольняют с работы, показывают в новостях в сводке о городских сумасшедших. Да уж, отличная картинка, ничего не скажешь. Только страх, что подобный сценарий может воплотиться в жизнь, сдерживает меня от того, чтобы прилюдно излить свою агрессию.

Мысленно я посылаю проклятие всем и каждому вокруг, но внешне стараюсь проявлять раздражение минимально. Время течет мучительно медленно, но всему, к счастью, приходит конец. Чертыхаясь про себя, я бегу к подъезду, вызываю лифт – и наконец-то я дома! Входя в квартиру и устало захлопнув за собой дверь, я швырнула ключи на столик в прихожей. Связка шлепнулась мимо, на коврик с уличной обувью. Не выдержав всех этих идиотских, но очень досадных мелких неприятностей, я разразилась грязной руганью. На шум из комнаты высунулась голова моего мужа.

– Что случилось? – спросил он, осторожно оглядывая меня. Почему-то этот вопрос вызвал у меня новый прилив раздражения, и я довольно агрессивно ответила:

– Ключи долбанные упали, сам что ли не видишь.

– Понятно, – сдержанно ответил муж, продолжая сверлить меня взглядом. Я разулась, сняла куртку, кончиками пальцев подцепила ключи и пошла споласкивать их мыльной водой: заступать на коврик для уличной обуви было табу, так как он грязный. Ронять что-либо тоже было табу – даже и в первую очередь для меня. От нарушения мною же установленного правила меня внутри просто распирало от злости, но я выполнила свое же предписание аккуратно и дотошно – и все это время за мной молчаливо наблюдал муж.

– Чего тебе? – окрысилась я, но он только качнул головой. Продолжая вполголоса чертыхаться, я разделась и прошлепала в душ. Лишь когда мне на голову обрушился мощный поток горячей воды, сжатая пружина внутри меня чуть-чуть ослабла. Я только начала понемногу расслабляться, как откуда ни возьмись вновь возникла необъяснимая тревога – удовольствие от душа улетучилось, я спешно намылилась, смыла с себя пену и вышла. Вытерлась, надела домашнюю пижаму и вышла из ванной.

Муж, демонстративно повернувшись ко мне спиной, втыкал в телефон. Наверное, зря я рассчитывала на приятный остаток вечера под телек. Надо сказать, со второй половиной отношения у меня уже давно натянутые. В глубине души я точно знаю, почему, но я не хочу в этом признаваться даже себе. Слишком больно. Ну и ладно, значит, пораньше лягу спать. Я бросила взгляд на часы. 21:32. Ну что же, я могу поспать больше пяти часов. Закрыв глаза, я попыталась заставить себя спать. Но тревога внутри подкатывала куда-то к горлу, и у меня не получалось. Прошел час. Два. Пришел муж, улегся рядом. Засопел. Быстро заснул как, мне бы так. Три часа. Спать осталось совсем ничего, я начала злиться сама на себя, ведь буду себя просто отвратительно чувствовать. И только когда до пробуждения мне оставалось полтора часа, мой измученный организм наконец-то отрубился. В назначенное время я вскочила от звука будильника и отключила его. Глянула за окно – там была такая же черная и пугающая темнота, как и у меня в душе.

Девушка М.

– Эй! Я к тебе обращаюсь! – до меня долетали, как из-за очень толстого одеяла, раздраженные слова матери. Я медленно повернула голову в сторону доносившихся звуков. С трудом получилось сконцентрироваться на словах.

– Совсем идиоткой стала, – вконец обозлившись, распалилась мать. Я испустила очень долгий выдох. В последнее время я стала очень рассеянной. Не так давно меня снова выгнали с работы, а может, уже давно, у меня появились проблемы с восприятием времени. Вот вскоре после этого я стала – странной что ли. Появились провалы в памяти. Я уже несколько раз забывала покупки в магазине, но разве я виновата? Бог видит, я это делала не специально. Но со мной что-то происходило, но в то же время это что-то ускользало от меня. И я не могла понять, что не так.

– Нет, это просто невозможно! – мать уже практически выла. Я поняла, что опять отключилась на несколько секунд от происходящего. Я несколько раз лениво моргнула. Было так неохота выслушивать очередные упреки. И так нехорошо.

– Ты слышишь, что я говорю? Так больше нельзя, тебе надо к врачу, – раздраженно говорила мать.

– К врачу, – гулким эхом повторила я. К какому врачу?

– У тебя крыша едет. Надо что-то делать, – продолжила мать, но тут же отвлеклась на ток-шоу по телевизору, которое возобновилось после рекламы. Там какой-то умный дядька что-то вещал про проблемы сумасшедших. Мне лень было слушать. Я была целиком в себе.

– Вот бы нам к нему, – донесся до меня голос матери.

– А? Ты мне? – рассеянно спросила я. Она только вздохнула и потянулась за листом бумаги – зачем-то ей понадобилось записать цифры, возникшие на экране.

Врач

Сегодня по расписанию у меня был день, посвященный работе с фондом. Я пришел в их офис и зашел в небольшое помещение, которое мне предоставляли для работы с подопечными организации. Оно выглядело куда более скромно, чем мой личный кабинет: простой, самый дешевый стол из популярного шведского магазина, к нему подходящий по стилю и цвету стул. Старенький и часто перегревающийся ноутбук – на нем я сохранял статистическую информацию о количестве пациентов фонда, которых консультировал, а также о частоте их посещений.

Рядом с ноутбуком лежали несколько чистых листочков А4 и пара пластиковых ручек. В моем личном кабинете у меня есть хорошо спрятанный сейф, в котором я храню рецептурные бланки, здесь же оставлять их в безопасности негде, поэтому их, а также печати я приношу с собой, чтобы иметь возможность выписать нужные лекарства страждущим.

Напротив моего стола расположилось скромненькое, но вполне удобное креслице, обитое мягкой тканью. В целом, мне кажется, обстановка была не вполне удобная для открытых бесед, несколько напоминала казенную и не способствовала полноценному расслаблению пациентов. Я уже поделился своими мыслями на этот счет с сотрудниками фонда, и они обещали подумать, из каких средств можно поменять мебель. А может быть, и вовсе получится привлечь для этого какого-нибудь спонсора – производителя, либо крупного магазина мебели.

Сегодня я провел две консультации, после чего ко мне постучался один из секретарей. Я оторвал взгляд от ежедневника и вопросительно посмотрел на него.

– Пока в приемах перерыв, но пришла женщина, хочет, чтобы наш фонд взялся вести ее дочь. И конкретно – вы. По краткой информации похоже, что пациентка входит в зону ваших интересов. Поговорите с ней?

– Почему нет, – я пожал плечами. В конце концов, не зря же я здесь сижу. Секретарь кивнул и скрылся по ту сторону двери. Вскоре раздался стук – не дожидаясь ответа, в кабинет опасливо протиснулась женщина средних лет, но при этом, судя по ее виду, явно не очень следившая за собой – об этом говорили сальные, неухоженные волосы, помада кирпично-красного оттенка, которая лишь подчеркивала довольно грубые черты лица посетительницы, и обломанные, не очень чистые ногти на руках. Я поприветствовал ее кивком головы и жестом указал на кресло перед собой. Незнакомка уселась и с ходу начала.

– Я вас в передаче недавно видела. Вы говорили, что сотрудничаете с фондом, помощь бесплатно оказываете. Дочь бы мою кто-то посмотрел, – последнюю фразу собеседница произнесла как-то неуверенно.

– Чем вас беспокоит дочь? – вежливо спросил я.

– Она не от мира сего стала. Забывает все. Несколько раз приходила из магазина без денег и продуктов – там все оставляла. Хорошо хоть камеры сейчас везде, потом вместе возвращались, доказывали, что наше оставлено. Говорю с ней – а она как будто не здесь, отзывается не сразу, да и будто не понимает, что я говорю, – гостья вела рассказ долго, перечисляя тревожные симптомы в поведении дочери. Вот оно! То, что мне надо в данный период времени для моего эксперимента. Но подробности обдумаю позже, сейчас не время. Я жестом прервал поток фраз и сказал:

– Ну что же, у меня, кажется, есть свободные места. Пойдемте, подумаем вместе с администраторами, на какой день можно назначить вам прием. Обязательно приводите дочь – конечно, с ваших слов делать выводы еще очень рано, но боюсь, что ситуация может быть серьезной.

Девушка Н.

Две недели выдались просто адскими. Было несколько крупных конференций с зарубежными гостями, что означало – невероятно ранние подъемы, встречи партнеров в аэропортах, а еще ужасное, просто невозможное нервное напряжение. Сегодня день тоже выдался не из лучших. Раз пятнадцать я выходила в туалет помыть руки – меня это немного успокаивало. Я уже рассчитывала вскоре закончить и валить домой, но тут босс вручил мне в руки папку с каким-то важным контрактом и велел срочно заехать в отель к одному из откомандированных в столицу региональных сотрудников – этот остолоп забыл поставить во время совещания подпись на одной из страниц, а завтра рано утром ему вылетать. Я выразила свое недовольство, но отправилась по указанному адресу. Так как мужик был не гостем, а просто служащим одного из наших филиалов, то его проживание оплачивал, собственно, сам филиал, так что гостиница, где он проживал, была средняя – это еще, мягко говоря.

Я спокойно прошла к лифтам – никто даже не поинтересовался, куда я иду. Нажала кнопку нужного этажа и быстро прошла в нужное мне крыло. Довольно скоро отыскала номер мужчины и постучалась. Никто не открывал. В нетерпении стала отстукивать ногой по полу. Еще несколько раз интенсивно постучала – результат нулевой. В раздражении я стала дергать ручку двери, неожиданно та открылась – надо же, в этой шараге даже не электронные ключи, а хозяин, видимо, забыл запереться изнутри.

Я осторожно переступила порог. В нос ударила омерзительная вонь, и я машинально натянула ворот куртки на нос. Я позвала жильца по имени, никто мне не ответил. Решив пройти чуть дальше, я переступила порог комнаты и встала, как вкопанная. Мужчина лежал рядом с кроватью в луже рвоты – кажется, собственной. Я облокотилась на косяк, как тут тело внезапно вздрогнуло – открыло налитый краснотой глаз, вперившийся прямо в меня, и вдруг свирепо зарычало.

Тут же в моей голове возникли картинки из прошлого, меня начало мелко-мелко колотить, а в ушах зазвенело. Лоб мгновенно покрылся испариной, а сердцебиение ощущалось в самом горле. Тело швырнуло в меня валяющуюся рядом бутылку из-под какого-то горячительного, только я не смогла понять – было ли это сейчас, или это мое прошлое снова достало меня – даже здесь, в настоящем. Я уронила папку с документами и начала бег – опять этот вечный бег, но Боже, куда же я все-таки бегу?

Глава 3. Анамнез

Психопат

Я не испытывал эмпатии к людям с самого детства. Сначала я сам этого не осознавал: как все дети, я подражал взрослым, своим родным. В том числе, их проявлениям чувств. Но пришло время, и я понял: я имитирую эти чувства, но я их на самом деле вовсе не испытываю. Однако, имея весьма острый ум, даже в детстве на уровне какого-то подсознания я сразу догадался, что обнародовать обнаруженный факт не стоит. Подтверждение этой мысли я получил после одного досадного прокола, о котором не люблю вспоминать. Но неприятная ситуация научила меня не открываться окружающим.

Я не испытывал никакой приязни ни к кому, но со временем я стал превосходно разбираться в механизмах возникновения и развития чувств. Я умело их изображал, а также я мастерски начал манипулировать другими, пользуясь их слабостями. Ведь чувства – ни что иное как слабость.

С каждым новым годом другие стали вызывать во мне не просто индифферентность. Презрение – вот что я чувствовал по отношению ко всем вокруг. Глупые люди, страдающие от глупых надуманных проблем. Но как мне это было на руку и как помогло в жизни! Как просто управлять безвольными марионетками, которые постоянно готовы пустить слезу или размазаться из-за абсолютно не существующих и выдуманных трудностей. Смешно, но именно эти бесхребетные существа сами позволили мне построить сытую и размеренную жизнь. Впрочем, как и всем остальным, кто понял жизнь. Миром могут властвовать лишь бесчувственные.

Но еще задолго до того, как эти слюнтяи невольно помогли мне стать тем, кем я стал, у меня появился новый интерес. Меня невольно будоражила мысль: что будет, если по моей вине кого-то из этих людишек не станет? Однако физическая расправа никак меня не привлекала. Это грубо, это пошло. Нет, я придумал кое-что другое. Нечто более леденящее душу.

Соблазн появился у меня лет в пятнадцать, а с ним и идея. И первой жертвой стала безумно влюбленная в меня девушка. Поначалу я ей подыграл, ответил на ее неловкие попытки объясниться и быть рядом. Я говорил то, что она хотела услышать от меня, а сам смеялся. Как же я смеялся внутри себя! Она была счастлива, но недолго. А через не самый долгий промежуток времени ее не стало совсем.

Девушка Н.

Я сидела на полу в каком-то закутке, а перед глазами у меня пробегали отрывки из памяти, которые я пыталась прогнать вон, закопать, выбросить – что угодно, лишь бы никогда снова не возвращаться к этому. Долгое время у меня получалось отлично, но теперь прошлое вырвалось наружу и не отпускало меня.

…Мне восемь, и в меня летит табуретка, которую в белой горячке швырнул отчим. Я уворачиваюсь, но кончик деревянной ножки все равно по касательной проходит по руке, и на ней остается заноза – табуретка старая, самодельная, не доведенная до ума. Я плачу, бегу к входной двери, распахиваю ее и выскакиваю в подъезд, а оттуда – на мороз, в одном лишь только домашнем платьице.

…Мне одиннадцать. У меня день рождения, и я надела свою лучшую праздничную блузку, а к ней – юбку в складочку. Я жду друзей и молю Бога, чтобы хоть раз в жизни все прошло нормально. Вечер – такая сборная солянка, вместе и мои приятели, и их родители. Все идет нормально, я даже чувствую себя счастливой, но в разгар невероятного, по моим детским представлениям, пиршества, отчим напивается и внезапно начинает грязно ругаться. Как апофеоз – он возвращается из туалета, забыв надеть штаны. И нижнее белье. Такого позора я никогда больше в жизни не испытывала. Дети – жестоки, в подростковый период особенно. Кажется, после этого я растеряла всех своих немногочисленных друзей.

…Мне семнадцать. Дождавшись, пока отчим накидается до отключки, я беру заранее собранную сумку со своими весьма скромными пожитками и выскальзываю в раннее-раннее утро. Я говорю себе – я не вернусь больше никогда, я ни за что больше не переступлю этот порог.

…Мне девятнадцать. И данное самой себе слово приходится нарушить. С трудом мои контакты разыскала бывшая соседка и настоятельно попросила приехать – отчим перестал выходить из квартиры, а по этажу распространялся ужасный запах. Я говорила, что меня ничего больше не связывает с тем местом, но она начала меня стыдить, и внезапно во мне разгорелось невероятное чувство вины. И я приехала. Отперла дверь ключом, который почему-то так и не смогла выбросить, вошла внутрь, а по пятам за мной шел вызванный той же соседкой участковый.

Перед дверью в комнату отчима я закрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула, чуть не скончавшись от омерзительной вони. Я так не хотела переступать порог и открывать веки, но я это сделала. Перед моим взором было раздутое тело полуголого отчима, который лежал в луже собственной рвоты. Эта картина была настолько омерзительна, что поверьте, я никогда не хотела бы видеть ее вновь.

Но вот сейчас в моем настоящем спустя уже лет восемь после этого она возникла как наяву и никак не хотела исчезать. Я рыдала, я просила – не знаю даже, кого – чтобы это прошло. Но это никак не проходило. Вокруг бродили люди, мне что-то говорили, но я не слышала – в ушах стоял гул, как и в тот день, уже много, по моим меркам, лет назад.

Девушка М.

Мать куда-то ушла. Я посидела некоторое время на диване. Потом решила приготовить к ее приходу обед – и так все время орет на меня, хоть немного подмажусь к ней. Вытащила из холодильника продукты и приступила. Периодически я немного залипала и отвлекалась.

Наверное, именно поэтому пока занималась делами, потеряла счет времени. Тут пришла мать. Скинула с себя куртку и зарулила в кухню.

– Я обед сделала, – ровным тоном сообщила я.

– Запах странный, – вместо благодарности мать сморщилась. Подошла к плите, открыла кастрюлю. И встала, как вкопанная.

– Что готовила-то? – отмерев, спросила мать.

– Суп, – безмятежно ответила я.

– Суп… Да тут плавают хлопья овсянки, неочищенная луковица и полусырое мясо, – сдавленно произнесла она. Некоторое время нерешительно переминалась с ноги на ногу и сказала:

– Я записала тебя к врачу. К хорошему. На следующей неделе пойдем.

– Ага, – индифферентно ответила я. Мне было неинтересно. Надо же, напортачила с супом, как же так. Я пожала плечами и ушла в комнату. И тут это впервые началось. Я услышала голос. Он звал меня и что-то шептал. Я пока не могла разобрать, что шепчет мне голос, но от этого шепота по всему телу шли мурашки.

Психопат

Мы встречались всего восемь месяцев. Через два месяца я начал то, что задумал. Я внезапно исчезал. На несколько дней, иногда даже на неделю. Она звонила, звонила безостановочно. Когда я появлялся, она плакала и кричала, что так нельзя. Я приводил железобетонные доводы, мол, она не права – и в итоге она сама начинала верить, что закатила истерику на пустом месте. О ссорах я мастерски рассказывал общим знакомым: сокрушенно говорил, что моя девушка очень ревнивая и несдержанная.

При этом я продолжал намеренно доводить ее до точки кипения, а когда ее гнев вырывался наружу, я умудрялся обернуть его на нее же. Все вокруг – даже она сама! – стали принимать ее за истеричку и неврастеничку. Самое смешное – так вскоре стали думать и ее родители, и они даже просили меня о помощи. Побудь с ней рядом, наставь на путь истинный. С жаром пятнадцатилетнего влюбленного я уверял их, что всегда буду рядом с ней, ведь не смогу без нее жить. Но, какая ирония, жить не смогла она.

Однажды утром – это был выходной день – я сидел на кухне и пил кофе, наслаждаясь насыщенным вкусом и ароматом напитка. Родителей в этот момент дома не было, так что я мог полноценно посвятить это утреннее время себе. Но мое уединение прервал настойчивый, тревожный звонок. Со мной связался ее отец и сообщил, что она в больнице. Пыталась выброситься из окна, но после падения еще дышала. Я, как подобает любому на моем месте, сорвался в больницу. Там, увидев лица ее родителей, я сразу понял: мой проект увенчался успехом. А ведь в те годы самоубийства были чем-то из ряда вон выходящим, редким явлением. Я испытал ликование, восторг, адреналин, но внешне мое лицо отображало замершую скорбь.

Боже, меня потом еще и жалели. Очень долго жалели – я и из этого почерпнул много полезного. Жалость – прекрасная вещь, люди готовы многое простить и немало дать тем, кого они жалеют. А еще я понял, что причинение такой боли – единственное, что вызывает во мне эмоции. Очень темные, очень дрянные. Но невероятно манящие. Мне нужна была новая жертва.

Глава 4. Перекресток

Девушка Н.

Не знаю, как долго я так просидела. Из закутка, в котором я пряталась, меня вывела уборщица. Провела в какую-то каморку, привела в чувство горячим чаем – в каком-то ступоре я сообщила ей контакты мужа, она позвонила ему, и через час мы уже вместе ехали домой. Всю дорогу я тупо молчала, хотя внутри у меня все бурлило: мне было страшно и больно, скелеты, которые я так долго и упорно пыталась спрятать в шкафу, вывалились оттуда и придавили меня своей тяжестью.

При всем этом мне было дико стыдно: я ведь убежала, так и не выполнив поручений. Того хуже – я оставила папку с документами в номере у этого дегенерата. Я никогда еще так не проваливалась. Очевидно, меня ждут неприятности на работе. Конечно, я обрисую ситуацию по-своему. Скажу, что испугалась угрозы, исходящей от пьяного человека. В конце концов, документы можно будет отправить ему экспресс-почтой, а подписанные вернуть таким же способом обратно. Да, это потеря времени, и меня за это ждет головомойка. Но я уверена, этому типу его выходка обойдется гораздо дороже, могут даже уволить и поставить на его место более ответственного человека. Так что вряд ли для меня разбор полетов будет таким уж страшным.

Но меня больше пугало другое. Моя реакция на ситуацию. Впервые в жизни я потеряла контроль над собой. К тому же при абсолютно посторонних людях – что подумает обо мне та уборщица, которая привела в чувство? Кто еще видел мой приступ – постояльцы, сотрудники? Сохранят ли в тайне или разболтают, и обо мне пойдут слухи? Не радовало и то, что вытаскивать меня пришлось супругу – и так отношения у нас натянуты дальше некуда. Все это угнетало меня, и я ехала домой, боясь произнести хоть слово.

Муж тоже молчал. В абсолютной тишине мы поднялись в квартиру, машинально по очереди сходили в душ и тупо уселись на диване. Молчание угнетало. Наконец, он его нарушил:

– Так больше нельзя. С тобой уже давно просто невозможно жить, а сегодняшний срыв – показатель того, что тебе сносит крышу. С этим нужно что-то делать.

– Что же? – у меня нет сил что-то объяснять. Я никогда не рассказывала мужу подробности о своем детстве, он знал, что эта тема мне неприятна и не расспрашивал, за что я была благодарна. Но у любой медали есть обратная сторона: теперь я не смогу ничего объяснить, он не поймет.

– Я не знаю. Может, позаниматься с профессионалом. Твои истерики невыносимы. Ты портишь жизнь себе и мне. Что-то нужно менять. Твои бесконечные придирки не дают мне жить, а теперь твои тараканы мешают тебе работать. Кстати, может, объяснишь все-таки, из-за чего ты закатила скандал? – поинтересовался муж.

– Это не скандал, – устало отозвалась я. – А впрочем, ты все равно не поймешь.

– Ну что ж, как хочешь. Не пойму – это правда, я очень давно тебя не понимаю. В общем, тебе надо подумать, и очень серьезно, – с этими словами он ушел в другую комнату. Меня внезапно заполнила ярость. Вспышка гнева разгорелась и никак не хотела затухать. Я схватила с журнального столика керамическую кружку и что есть мочи швырнула ее об пол. Ненавижу. Как же я ненавижу свою жизнь.

Психопат

Через некоторое время после ее смерти мне стало скучно. Я начал размышлять, что бы нового придумать, кем бы еще поиграть. В какой-то момент в голове промелькнула мысль, что это, наверное, ненормально, но желания что-то исправлять и идти наперекор своим потребностям у меня не было. Напротив, во мне появился интерес исследователя.

Не только к процессу манипулирования людьми, но и к себе. Я захотел разобраться в том, что отличало меня от остальных. Но не потому что я желал быть на них похожим, ни в коем случае. Как раз наоборот – я должен был стать абсолютно неуязвимым, самым сильным, самым умным.

Самое смешное, что никто и не подозревал, какого демона они вводят в свое окружение. Меня считали чуть ли не идеальным. Хотя, конечно, так на самом деле и есть, но ведь обычные люди не могут в полной мере оценить того, кто над ними возвышается.

Так вот, вернемся к моим пристрастиям. Я начал искать новую жертву. И вышло это довольно легко. Происшествие с первым экземпляром случилось как раз в последний год обучения в школе. Я уехал поступать в столицу, это было разумным и правильным, с какой стороны ни посмотри. Простаки из моего окружения подбадривали меня и одобрительно кивали головой – мол, молодец, не стоит себя хоронить вслед за глупой девочкой с нестабильной психикой.

Не скажу, что поступление было легким, но заявляю откровенно: у меня выдающийся интеллект и хорошая память, с учебой особых трудностей никогда не было, и я поступил. Мне дали место в общежитии, и – о, да! – там-то я и встретил новую жертву. Нас поселили в комнаты по три человека, и с одним из соседей я сдружился. Точнее, это он так думал.

Я всегда общаюсь с людьми максимально вежливо и корректно, а потому многие считают меня доброжелательным и даже дружелюбным. На деле это просто личина, маска. Поначалу я просто думал вести себя сдержанно, так как кто знает, какие знакомства и когда могут понадобиться. Но в процессе общения с моим новым – для краткости все-таки буду называть его другом – я понял, что он отличный кандидат на роль жертвы.

Он был мятущийся, вечно во всем сомневающийся, погрязший в страхах и тревогах нюня и нытик. Ужасы, через которые когда-то прошли члены его семьи, впитались в него с молоком матери. История вообще-то интересная: он был из семьи диссидентов, которых впоследствии реабилитировали, но близкие этих людей знали, почем фунт лиха. Он, разумеется, появился на свет уже позже, когда гайки не были закручены так плотно, но в его окружении царили параноидальные нравы полного недоверия всему и вся. И, развиваясь в такой атмосфере, юноша вырос пугливым, нервным – в общем, с покалеченной с детства психикой и в ожидании появления неких мифических врагов.

По складу личности он подходил просто идеально. Но в этот раз я решил сильно не спешить. В первый раз все получилось как-то спешно, но то была лишь проба пера. Я даже не успел насладиться своим величием, провести тонкую и изящную игру. Но в этот раз я планировал сделать по-другому. Итак, я снова вышел на свою молчаливую охоту.

Врач

Я смотрел на пациентку, которую в рамках благотворительной программы привела ее мать. Та поначалу хотела остаться в кабинете, но я попросил ее выйти. Мы договорились, что она будет сопровождать девушку на приемы, и если появится такая необходимость, я приглашу ее поучаствовать в сеансе. Сейчас же я хотел поговорить с самой страждущей, тем более, ее мать в общих чертах объяснила мне суть дела, и я уже примерно предполагал, что именно передо мной.

Девушка выглядела рассеянно. Она была такой же некрасивой, неухоженной и невзрачной, как и ее мать, разница между ними была лишь в возрасте. Пациентка смотрела какими-то бесцветными и блеклыми глазами в мою сторону, но абсолютно сквозь меня. На вопросы отвечала несколько заторможено, и казалось, ее не интересует вовсе, что происходит вокруг, зачем она здесь, почему ее о чем-то спрашивают: она была вся в себе. Но отвечала послушно.

– Ваша мама говорила мне, что в последнее время у вас проблемы с памятью. Не могли бы вы описать ваши ощущения на этот счет – как проявляются провалы, когда возникают, как вы осознаете, что забыли о чем-то, что чувствуете в этот момент?

– Да, такое стало часто. Я что-то сделаю, а потом оказывается – надо не так, – безмятежно ответила она.

– Например? – мягко уточнил я.

– Забыла, как варить суп. Что класть и когда. Такая гадость вышла, – без особых эмоций сообщила пациентка.

– Вас это обеспокоило?

– Сначала да. Но потом они мне все объяснили, – все так же медленно ответила она. Они? Какие они? Я повторил этот вопрос вслух.

– Они друзья, – тихонько сказала девушка. В ее серых блеклых глазах читалось, что она все еще где-то очень далеко отсюда – скорее всего, она там уже навсегда.

– Какого рода друзья? Как вы с ними общаетесь? – уточнил я.

– Они у меня в голове, – без всякого удивления констатировала пациентка. Что ж, примерно чего-то такого я мог ожидать. Тут она уточнила:

– Сначала мне казалось, он один. Но потом я расслышала – их несколько.

– Эти друзья – что они обычно вам говорят? Как они вас успокоили?

– Они сказали – это все неважно. Важно совсем другое.

– Важно – что?

– Я другая. Я избранная. Какая разница, с чем там не получился суп. У меня есть предназначение.

– И какое же, они сообщили? – поинтересовался я, попутно делая пометку в ежедневнике и протягивая руку за рецептом. Впервые за время нашей беседы ответом мне стало молчание.

Девушка Н.

Я нашла специалиста. Приемы у него стоят недешево, но меня так напугало то, что со мной произошло, что я готова была отдать любые деньги. После того случая я не могла больше спокойно спать: меня мучили кошмары, как только голова касалась подушки, в ней тут же всплывали образы покойного отчима, причем картинка с каждым разом становилась все хуже, чем в реальности, намного более гипертрофированной. Я просыпалась и боялась даже попытаться заснуть снова; ночь стала моим мучением.

Я абсолютно истощилась и за пару недель даже похудела на пять килограммов. Я привыкла к гадкому ощущению, когда сердце бьет в набат в постоянном тревожном предчувствии чего-то страшного. Когда я уже не могла сопротивляться усталости, я проваливалась в беспокойный сон – он ничуть не помогал восполнить силы, наоборот. Мне стало казаться, что жизнь кончилась. Я записалась на первый в жизни прием к врачу-психиатру, я нашла довольно известного специалиста с хорошей репутацией, который лечил не только медикаментозно, но в комплексе с психотерапией.

На встречу я шла, как на заклание. Я знала: мне сейчас придется расковырять уже покрывшуюся коркой болячку, и мне будет плохо. За пять минут до назначенного часа я стояла у кабинета. Вскоре дверь открылась, я увидела человека возрастом, наверное, в районе пятидесяти лет. Он поприветствовал меня кивком головы и жестом пригласил войти внутрь. Лицо его показалось мне вполне располагающим для приватной беседы, и пружина в моей груди немного ослабла. Я зашла в помещение и бегло осмотрелась.

Стол, за ним офисное кресло. На столе компьютер, лампа, часы, ежедневник, несколько ручек – весьма изящных, тонких, я бы подумала, скорее, что они принадлежат женщине, а не мужчине. Поблизости от стола стоят друг напротив друга два удобных кожаных кресла: очевидно, одно для врача, второе – для клиента. Вдоль стены расположен стеллаж с книгами – труды известных психиатров, а также, как я смогла заметить, несколько книг самого владельца кабинета. На другой стене висят копии диплома, каких-то сертификатов и благодарностей.

В целом, обстановка комфортная. Я села на краешек кресла: не люблю разваливаться в незнакомых местах, как у себя дома. Хотя я знаю, что это все специально для наибольшего удобства клиента, но мне так лучше. Врач, взяв со стола ручку и ежедневник, сел напротив меня.

– Я вас слушаю, что привело вас ко мне?

– У меня проблемы, – неуверенно начала я. Как-то глупо все это говорить вслух, мне вдруг на секунду показалось, что я принимаю участие в какой-то абсурдной пьесе, зачем я вообще сюда пришла? Как в плохом кино все происходит. Но врач поощрил меня кивком и заявил:

– Не стесняйтесь, рассказывайте. Излагайте, как получается, дальше я начну уточнять детали, которые будут важны.

– Хорошо, – я набрала побольше воздуха и стала довольно путано рассказывать о случившемся. Аналитик периодически кивал и иногда делал пометки в своем ежедневнике. Когда я замолчала, он начал беседу.

– Эти воспоминания – флешбэки – бывали ли у вас раньше в каких-то стрессовых ситуациях?

– Вроде нет, – неуверенно ответила я, пытаясь припомнить. – Нет, не бывали.

– Вы очень подробно описали некоторые моменты из жизни с вашим отчимом. А какие отношения у вас были с другими родственниками?

– У меня больше никого не было, – с тоской в голосе ответила я. Врач слегка повел бровями и спросил:

– Как вышло, что из родных у вас остался только отчим?

– Ну, – мне было очень нелегко. Я крайне не хотела вспоминать эту часть своей биографии, – мой отец бросил мать еще до моего рождения, он не признал меня. Она вскоре вышла замуж за отчима, тот официально меня удочерил. А потом она умерла, я была совсем маленькой. Несчастный случай, авария. Бабушек-дедушек тоже не было, они умерли до моего появления на свет. И дальше я жила с отчимом. Пока не ушла из дома.

– Как он к вам относился? Он всегда пил?

– Сколько я себя помню, – горько усмехнулась я, – ну то есть он не пил постоянно и беспробудно. Но это, тем не менее, было регулярно. Когда он был трезвым, он все обязанности родителя выполнял. Но я его стеснялась и ненавидела. Потому что он не мог быть нормальным. Он не мог не пить ну хотя бы неделю.

– Он вас обижал в пьяном состоянии? Я имею в виду намеренно – бил ли, было ли в семье насилие – физическое или, может быть, моральное? – спросил аналитик. И в таком духе прошел весь час консультации. Под конец беседы мне было сказано, когда прийти вновь: по словам врача, теперь мне предстояло делать очень кропотливую работу. С его помощью.

Глава 5. Время действовать

Психопат

Я медленно и очень аккуратно нащупывал болезненные точки своего глуповатого приятеля. Со стороны мы были обычные закадычные друзья по университету. Ходили в развлекательные заведения, насколько это было возможно для студентов, готовились к сессиям. Иногда устраивали совместные свидания с девушками. Я не спешил. Я растягивал удовольствие.

Параллельно я, конечно же, обдумывал свое будущее. Удовольствия удовольствиями, но надо как-то закрепляться в городе, и делать это пока я учусь, чтобы потом было проще. Путь я выбрал самый простой – решил найти какую-нибудь одинокую старушку, втереться к ней в доверие и убедить завещать мне квартиру. Оставался один вопрос, где бы найти такой клад. Впрочем, озарение пришло быстро. Я устроился волонтером в организацию, которая как раз помогала одиноким старикам. Помогать стал и я. Порой меня буквально тошнило, когда я оказывался рядом с очередным немощным созданием, за которым должен был ухаживать, но я терпел. У меня был четкий план, и я понимал, ради чего делаю все это.

За свои труды я был вознагражден. Как-то раз меня попросили помочь сухонькой и невероятно древней старушке, которая, к большому моему удивлению, была вполне себе в уме и здравии, но вот физический труд давался ей уже очень сложно. Я вошел в ее квартиру и понял – это то, что надо. Украдкой я навел справки и понял, что она на этом свете абсолютно одна. Всего лишь за пару посещений я очаровал ее окончательно и бесповоротно, и она уже стала просить, чтобы на подмогу ей отправляли именно меня. Я в красках описывал ей свою жизнь, говоря о трудностях и невзгодах, с которыми мне пришлось столкнуться. Рассказал я ей и о своей покойной девушке, естественно, умолчав, что я приложил руку к ее смерти. Бабушка охала и страшно за меня переживала, подбадривала, пыталась, как ей казалось, отвлечь меня от тягостных воспоминаний.

А через некоторое время с помощью юриста она составила завещание. В мою пользу. Все складывалось отлично. Соседи знали меня и начали считать кем-то вроде внука старушки, а я и рад был поддерживать сложившуюся так удачно репутацию. Не гнушался помогать и остальным жильцам дома, чтобы все знали: я несчастный и очень одинокий молодой человек, который так любит людей и так добр к окружающим. Свой образ я старательно лепил на протяжении нескольких лет. И когда это мнение окончательно закрепилось, я понял, что здесь пора приступать ко второй части моего плана. Мне уже порядком надоело жить в общежитии с соседями без всякого личного пространства. Пора было поторопить события.

Девушка М.

В последнее время я разговариваю только с ними. Этот врач, к которому меня упорно таскает мать, прописал какие-то таблетки. Они не заглушают голоса. Хотя мать на это надеялась.

Я же убедилась. Ничто не может их заглушить. Я избрана. Это лучшее доказательство. Это то, что они постоянно мне говорят. Они велели ждать указаний, и я жду. Я почти перестала выходить из дома, даже в магазин. Зачем. Все равно по дороге все забуду. Да и вообще зачем эти привычные обряды. Я даже зубы чистить перестала, какое там дело до зубов, если я особенная. Я бы и в душ не ходила, но мать периодически заставляет. Она стала меня раздражать, сильно. И врач этот, кстати, тоже. Но я не буду на них отвлекаться.

Моя жизнь была нелепа и бессмысленна. Я работала на самой непыльной и ненапряжной работе, но даже оттуда меня прогнали. Я была никем. Меня ни разу никто не любил. У меня не было денег. Не было красоты. Не было таланта. Теперь я важна. Все еще увидят. Обязательно увидят.

Девушка Н.

Я снова сидела на приеме у психиатра. Понемногу начинала привыкать. После первого раза мне было очень плохо. Я пришла домой совершенно без сил и очень долго плакала навзрыд. Я так старательно прятала свои воспоминания в недра своей черной души, я хотела сделать вид, что этого не было. Я пыталась обмануть себя и свой разум, пыталась притвориться, что со мной такого не было, я чиста, и этих грязных и беспросветных эпизодов в моей жизни не было. Я отрицала очевидное.

После нескольких сеансов эта буря немного улеглась. И сегодня я решила упомянуть об этом. Я сказала:

– А знаете, после первого посещения мне было очень плохо. Мне пришлось признать, что моя жизнь не такая, какой я всегда хотела ее слепить. Что в ней были те вещи, которые я хотела забыть и даже полностью отрицала их существование.

– А в какой момент вы стали их отрицать? И почему именно так хотели не просто пойти дальше, а именно полностью вычеркнуть эти эпизоды из вашей жизни? – склонив голову, спросил врач. Я помялась, но решила быть честной. В конце концов, помощь нужна мне. Много ли будет толку, если я стану врать – только запутаюсь еще больше и застряну в этой трясине безнадеги.

– Когда мне было лет 10-11 я начала стыдиться отчима. Я начала уже что-то понимать, и мне приходилось краснеть за него. Кроме того, если в детстве еще какие-то друзья у меня были, с каждым годом их становилось все меньше – ведь подростки жестоки, они начали издеваться надо мной. Я перестала подпускать кого-то близко. Мне было очень неприятно дома, и не хотелось переживать все это еще и в школе.

– Вы сказали про 10-11 лет. А до этого момента – как вы относились к отчиму? – поинтересовался аналитик.

– Ну, – я немного смешалась, – когда он напивался, становился неприятным человеком. Я даже постепенно стала понимать, в какие моменты стоит убежать на улицу и как долго нужно гулять, чтобы он не докапывался до меня. Но вообще-то тогда я не испытывала к нему ненависти. Мне было очень обидно в те моменты. Но когда он трезвел, всегда раскаивался. И вел себя… ну, как отец, – вконец стушевавшись, заявила я. Мне показалось, что на лице врача я увидела удовлетворение, но может, просто показалось. Он сказал:

– А теперь давайте вернемся к тем чувствам, что вы испытали после первого сеанса. Что это были за чувства?

– Мне было больно. Я испытывала тревогу, ненависть, страх. И стыд, – последнее слово я сказала очень тихо.

– Чего же вы стыдились?

– Что я его забыла. Что выкинула из памяти, как никчемного и гадкого человека. Который испортил мне всю жизнь.

– Но отчего бы вам стыдиться, если он действительно испортил? – подкинул вопрос врач.

– Потому что все на самом деле не так, – из моего рта вылетела эта фраза, и мне показалось, что она придавила меня мертвым грузом.

Психопат

В ложке – лекарство, в чашке – яд. Древний постулат, который слышали даже школьники. Правда, травить я никого не собирался, вовсе нет. Но я всегда был любознательным и понимал, что некоторые весьма популярные и безрецептурные лекарства могут при определенных условиях ухудшить здоровье человека. Значительно.

А удивит ли кого-то, что старый и немощный человек стал чувствовать себя хуже? Полагаю, нет. Это ведь такой закономерный и естественный процесс. Вот только мне немного надо было его ускорить. Я начал подсыпать моей подопечной некоторые доступные к покупке в обычной аптеке и весьма популярные препараты, которые сильно ухудшали ее самочувствие.

У нее начались довольно сильные боли – то голова, то в груди что-то беспокоит, то отказываются худо-бедно работать и другие части тела. Она мне жаловалась, а я ее утешал и успокаивал, внутренне ликуя. Кстати, жаловалась она многим знакомым – бабушка была довольно разговорчивая, постоянно висела на телефоне, общалась с соседями, главным образом, а еще с другими представителями волонтерской организации, которые приходили к ней до меня.

Когда я встречался с соседками на подъездной лестнице, они шепотом справлялись о здоровье приятельницы, качали удрученно головами и безмолвно вздыхали – мол, близится ее конец. В волонтерском центре, где люди искренне полагали, что я привязался к старушке и переживаю, меня постоянно приятельски-участливо похлопывали по плечу, как бы говоря этим жестом – не унывай, мы с тобой.

Я же вел свою игру. Читал старушке по вечерам Библию, и мы долго беседовали на тему – а есть ли что-то за чертой. А однажды как бы случайно я в разговоре подвел тему под разговор об эвтаназии. В том ключе, что это благо, но оно почему-то во многих странах запрещено, хотя это единственный вариант обрести покой для тяжело больных. Я не мог не заметить, как в процессе беседы в уставших глазах моей собеседницы зажегся какой-то огонек. Я перевел разговор.

Но с того дня неоднократно у нас случались похожие разговоры, где мы рассуждали о том, возможно ли попасть в рай после эвтаназии. Я горячо отстаивал точку зрения, что человек не создан был для страданий, что всевышний милостив и всепрощающ.

Я действительно думаю, что человек не создан для страданий – я уж точно. В остальном же – полагаю, нет ни рая, ни ада, и подобные беседы для меня – пустая софистика. Но для моей подопечной это были беседы утешения. Ей становилось все хуже и хуже, она почти не вставала с кровати, но разум ее был ясен.

И вот однажды я с еще одним волонтером привез ей продуктов, необходимые лекарства – мы принесли несколько коробок круп с запасом, дотащили их до нужного этажа. Я, отдуваясь, открыл дверь – у меня давно был ключ, так как подопечная моя уже ходила с очень большим трудом. На мое приветствие из коридора она не отозвалась. Мы с другим волонтером переглянулись и пошли искать старушку.

Она находилась в кресле на кухне – наверное, ей было трудно добраться туда из спальни самой. С первого взгляда как живая, но тело ее уже остывало. Рядом стояла пустая бутылочка из-под сердечных капель, а подле нее лежала записка. В ней она кратко благодарила меня за то, что скрасил ей последние дни. Напоминание, что квартиру она завещала мне. Уверения, что жизнь ее была прекрасна, но больше боли она не вынесет, и потому ей пора уходить.

Глава 5. Приходите на сеанс

Врач

Эта девушка вновь сидела передо мной, наладить с ней какой-то контакт было довольно трудно, но тем и интересно. Я провел с ней уже несколько сессий и выяснилось, что она страдает слуховыми галлюцинациями, а также бредовыми идеями о своем особом предназначении. Причем она так и не могла ответить на вопрос, в чем оно заключается – по ее словам выходило, что голоса ей заявили: она – мессия, но что именно сокровенного в ее предназначении, пока не объяснили.

Свидетелем того, как некие они, которых она считала друзьями, снова приходят к ней, я уже несколько раз стал лично. Глаза ее в этот момент стекленели, она будто бы отключалась, а когда снова возвращалась в реальность, просила повторить заданный мною вопрос. Я с первого же ее посещения выписал ей ряд медикаментов, кстати, надо бы уточнить у ее матери, принимает ли ее дочь все по предписанию. В процессе бесед с ней я пытался понять, может ли она и ее «предназначение» представлять какую-то угрозу для окружающих. Еще после первой нашей беседы я предупредил ее мать о серьезности психического расстройства. Она долго охала, ахала и просила об одном – лишь бы не госпитализировали.

Пока необходимости такой и не было, ситуацию можно было бы купировать лекарствами, но предугадать, как будет развиваться течение болезни – я же не всемогущий, именно это я сказал ее матери. На данный момент девушка продолжала слышать голоса, кстати, рассказывать о них она стала с неохотой.

Завершив с ней очередную сессию, я решил поговорить с ее матерью. По моему приглашению та зашла в кабинет и, закрыв за собой дверь, с надеждой спросила:

– Ну что? Она близится к излечению? – на это я ответил тяжелым вздохом и сказал:

– В случае подобного расстройства невозможно полностью излечиться, может наступить ремиссия. Но вы должны понимать, что ситуация довольно серьезная, кстати, ваша дочь пьет назначенные препараты?

– Конечно, я внимательно за этим слежу, – заверила меня собеседница.

– Хорошо, пропускать приемы или вообще отказываться от лекарств в ее ситуации ни в коем случае нельзя. Иначе последствия могут быть самые неприятные – как для вас, так и для нее.

Девушка Н.

Вина, чертово чувство вины и стыда! А ведь раньше были только ненависть и отчаяние. Когда я впервые начала это ощущать? Наверное, когда начала полностью понимать, что происходит. Когда у меня стали появляться какие-то осознанные мечты и планы на жизнь, еще в подростковом возрасте.

Я хотела быть своей в коллективе других детей. Я хотела тоже шушукаться по углам с подружками и делиться секретами о том, какой мальчик мне нравится. Хотела ходить к друзьям и звать их в гости к себе, но ни то, ни другое было просто невозможно.

Мои одноклассники мной брезговали. После того самого злопамятного дня рождения я стала посмешищем и изгоем. Даже спустя несколько лет я слышала едкие подколы о том, что в моей квартире принято ходить без штанов после посещения туалета. Даже на уроках я сидела за партой одна. Мне хотелось кричать и плакать, хотелось доказать, что это не так, что я не грязная и не мерзкая, что я обычный подросток, как и все. В итоге я была одинока. Те, с кем я так хотела дружить, от меня отвернулись. А те, кто был бы не против, не подходили мне – они были в основном тоже из семей алкоголиков, но в отличие от меня у них не было желания вырваться, а общаться с будущими копиями моего отчима и связывать свою жизнь с таким сбродом мне не хотелось.

Сброд. Все чаще в своих мыслях отчима и подобных ему я называла этим словом. Я стала запираться в своей комнате. Часами я наводила там чистоту, а потом принимала бесконечные ванные – так хотя бы перед собой я подчеркивала, что я не такая, как полностью забивший на свой внешний вид и опрятность отчим. Я лучше. Я не стану, как он.

Я долго ждала случая убежать. Еще в старших классах я начала подрабатывать при любой возможности и копила деньги. В итоге, когда подходящий момент настал, я ушла. Мне хватило на съем малюсенькой комнатки у, кстати, тоже не особо чистой и не всегда трезвой бабки. Но я ушла, потому что это был мой первый шаг к ответственности за свою жизнь.

Потом было очень трудно. Я училась, но постоянно работала. Спустя время сняла уже квартирку – маленькую такую, но теперь без соседей. Я ликовала. Но одновременно меня терзало чувство вины. Ни разу я не дала знать о себе отчиму. Ни разу не навестила его. Я ненавидела его, хотя знала, что он, несмотря на все его недостатки, считал меня своей дочерью. Он меня полностью обеспечивал: хотя дома он предпочитал проводить время с бутылкой, на работу все годы ходил исправно, зарплату получал, кормил и одевал меня. Никаких излишеств у нас не было, но я никогда не голодала и оборванкой не ходила. В минуты трезвости отчим даже пытался интересоваться моей жизнью, и вот за это я ненавидела еще сильнее.

Позже, уже после его смерти, я узнала, что именно спустя некоторое время после моего побега он сильно сдал. Перестал ходить на работу, перебиваясь небольшими периодическими подработками. Пить стал беспробудно, и в конце концов это завершилось вполне закономерно.

Квартиру после его смерти унаследовала я – у отчима никаких родных кроме меня не было. Я не хотела лишний раз даже заходить туда и поторопилась ее продать. От сделки я получила приличную сумму, которая стала солидным первоначальным взносом на ипотеку – хоть мы и жили в панельке в спальном районе, но в пешей доступности было метро, сам по себе район обжитой и довольно приятный, так что продажа оказалась выгодной. Я приобрела себе квартиру побольше, чем была у нас. Через пару лет я стала очень хорошо зарабатывать и быстро закрыла кредит.

Странно получилось. Человек, которого я так не любила, позволил мне еще в старших классах не нуждаться ни в чем – так, что я смогла скопить на побег. А позже и обеспечил меня жильем. Я не хотела об этом думать, но такие мысли возникали. И изнутри меня жгло чувство вины и стыда.

Потом, мне казалось, я научилась не вспоминать. Но периодически внутри снова словно возникал раскаленный прут, который проворачивался и ворошил все мое нутро, заставляя испытывать страх и тревогу. А потом весь этот ужас вырвался наружу и превратил мою такую стабильную и правильную, выверенную по минутам жизнь в хаос.

Психопат

Все складывалось просто великолепно. Я получил прекрасную трехкомнатную квартиру в центре Москвы и переехал туда из общежития. Квартира была весьма убитая, конечно, но потенциал у нее имелся. Поначалу я просто отмыл все комнаты и не торопясь в течение года переклеивал обои на вариант посвежее. Своей работой я остался удовлетворен, решив, что пока этого хватит. Потом, когда я начну хорошо зарабатывать, я превращу это жилище в идеальное обиталище. Пока же сойдет.

Параллельно я продолжал игру со своим другом. Очень тонко и незаметно я дергал за ниточки, которые все ближе подводили его к краю. Как человек мятущийся и неуверенный в себе, он часто обращался ко мне с советом. Почему-то он так слепо верил в то, что я ему говорил. Даже странно. Его подозрительность порой доходила до паранойи, но мне он доверял. Может, дело было в той спокойной уверенности, которую я излучал. Я никогда не нервничал. Все поводы для нервов создаем мы сами. Это истина, которую я усвоил еще в детстве. Если ты умен, ты не будешь страдать и не будешь нервничать. Все эти эмоциональные всплески для людей нестабильных.

В этот раз мне было интересно, насколько долго я смогу вести игру со своей жертвой. Мы уже близились к завершению учебы, взрослели, но я хотел растянуть свой эксперимент на как можно более долгое время. Тем более, я понимал, что вскоре у меня появится просто огромное поле для поиска и других жертв. Я предвкушал, как буду манипулировать сразу несколькими живыми марионетками одновременно, придумывать для каждой из них свой сценарий, в котором ниточки для них постепенно будут обрываться, пока, наконец, мои жертвы тряпичными куклами не рухнут в бездну.

Однажды в кругу моих так называемых приятелей мы обсуждали тему суицида. Не помню точно, о чем шла речь, но постепенно русло пришло к криминальной составляющей – собеседники с умным видом стали рассуждать о доведении до самоубийства и о том, что это абсолютно точно должно квалифицироваться как преступление, ведь в таких случаях реально собрать доказательства вины.

Я больше слушал, но внутри себя я несдержанно хохотал. Какие же вы глупцы. Какие же глупцы те, кто намеренно преследует жертву, угрожает, применяет такое мощное психологическое насилие, что об этом знают все вокруг. Эти остолопы прилюдно унижают будущих самоубийц, оставляют в качестве улик записки с угрозами – сами себя на блюдечке подают правоохранительным органам.

Нет, это все дилетанты. А вот те, кто знает сущность человека, не попадутся никогда. Никто не докажет причастность другого к смерти индивида, который и сам постоянно ныл, был всем недоволен и вечно ходил с кислой рожей, а потом самоубился. Но, возможно, не всем под силу познать это. Возможно, сверхчеловеком на этой земле являюсь только я. А потому – я в этом абсолютно уверен! – мне не грозит ничего. Никто никогда не узнает. Никогда. Никто.

Девушка Н.

Вот так каждый раз. Каждый сеанс я начинаю чувствовать себя некомфортно. Я думала, что привыкну, но никак не могла – когда я обсуждала детство, отчима, мои проблемы, мне становилось очень гадко – хотелось сорваться и куда-то убежать, но вот досада, мои мысли ведь все равно будут со мной. Я надеялась, что моя терапия с врачом и те медикаменты, который он прописал, мне помогут, но пока что дело шло туго и со скрипом. После срыва в гостинице флешбэки стали моими частыми спутниками, и я была разочарована – я ожидала прогресса после первой же встречи, но его не было.

– Итак, мы остановились на том, что вы испытываете вину и стыд, от того что бросили отчима и ни разу так и не навестили его, – начал психоаналитик.

– Да нет, не бросала, я убежала от того, что ненавидела, – в отчаянии сказала я.

– Называйте, как хотите, – пожал плечами врач. – Но так уж ненавидели?

– То есть? – я как-то даже осеклась на этом вопросе.

– Вы испытываете чувство вины и стыд. Перед тем, кого ненавидели всей душой? Вряд ли, – немного нетерпеливо ответил врач, – Получается, вы его любили? Он ведь заменил вам и отца, и мать по сути.

– Я, – от возмущения у меня перехватило дыхание, – нет! Ну, может быть, в детстве – дети ведь быстро привязываются. А потом, нет. Нет, хотя я не знаю, как это правильно описать. Мне сложно.

– Что ж, пока оставим это. У меня есть и другой вопрос. Вы делились своими переживаниями с кем-то из друзей, с мужем, может быть?

– Нет, нет, что вы. Я старалась максимально абстрагироваться от прошлого, не иметь ничего общего с теми воспоминаниями.

– Даже с мужем не говорили про свое детство? Вы ему не доверяете?

– Да нет, не в этом дело, – вопрос мне не понравился. И я ведь вроде назвала причину, по которой ни с кем это не обсуждала.

– А в чем же тогда?

– Я просто не хочу это обсуждать. Ни с кем.

– Но для чего тогда нужны близкие? Тот же муж? Просто сосед для разделения бытовых проблем? – мне показалось, что во взгляде врача я прочла издевку. Я вспыхнула.

– Я сама поставила эту стену, я не то что с мужем, я сама с собой эту тему не хотела просто в уме проговорить. Да, наверное, в итоге я оказалась неправа – я испортила жизнь себе, я постоянно чувствую тревогу, я почти на грани развода, потому что это мешает уже всему, что я делаю, в том числе и моим личным отношениям. Но при чем тут мой муж, я ведь сейчас вообще не о нем!

– Конечно. Муж ни при чем, – с легкой иронией ответил мой собеседник. Наша встреча продолжалась еще почти час и напоминала бесконечную пикировку. Под конец разговора врач снисходительно улыбнулся и попросил не обижаться и не воспринимать это как оскорбление – по его словам, это всего лишь часть необходимой мне терапии.

Однако я была выжата, как лимон. Я вышла на холодную улицу, и впервые спустя несколько месяцев занятий подумала: а не сделаю ли я себе хуже? Правильно ли идет лечение и идет ли оно вообще? И что такое, черт возьми, сейчас было?

Девушка М.

Я снова сидела у этого врача. Беседы с ним меня не напрягали, но и не нравились мне. Но не сегодня. Сегодня я получила от него подтверждение, что я действительно являюсь избранной. Я поняла, почему же он так часто спрашивает меня об этих голосах.

Сегодня он снова завел о них разговор. Он задал вопрос, не было ли у меня с голосами новых контактов. Я ответила:

– Они каждый день говорят со мной.

– Что они говорили в последний раз?

– Что скоро мне все объяснят. Что я избрана. Я не как остальные.

– Они пока не сказали о вашем предназначении?

– Нет. Скоро, – повторила я. Тут произошло что-то удивительное. Врач понизил голос и сказал, перейдя на «ты»:

– Тогда тебе открою его я. Я тоже их слышу. Они велели говорить с тобой, но это должно остаться тайной. Непосвященные не должны знать секрет.

– Вы их слышите, – впервые наш разговор вызвал у меня интерес.

– Конечно, – шепотом ответил он, – Ты – мессия, а я твой наставник. Я сообщу тебе, что именно тебе предстоит сделать и когда.

– Я избрана. Я знала, – я интенсивно закивала головой. В мозгу у меня звучало эхо голосов, которые одобрительно подтверждали эту мысль. Я была счастлива.

Психопат

Мы окончили институт и продолжали общаться. Прошло еще пару лет, прежде чем я решил довести замысел до конца: этот проект надо завершить, потому что потом мне могут представиться новые интересные случаи, причем несколько сразу. Но об этом позже.

Мы получили специальность, и признаюсь честно, моему другу она совсем не подходила. Как можно делать то, в чем сам ты терпишь полное фиаско? Это понимал и он сам, кстати, данный факт во многом повлиял на дальнейшее развитие его многолетней депрессии и тревожности.

Я незримым духом участвовал во всем, что с ним происходило. Следил за его личной жизнью, поспособствовал тому, чтобы она развалилась, едва начавшись. Его бывшая супруга оказалась куда более волевым и сильным человеком, она ушла бы от него и так, но я посодействовал своими «ценными» советами тому, чтобы разрыв был громким и скандальным.

Я рекомендовал ему ограничивать любые порывы жены, приводя довольно веские аргументы. Я вливал ему в голову мысль, что супруга – лишь продолжение мужа, она не должна быть ни индивидуальной, ни самостоятельной. Так как его вторая половина была кардинально противоположным описанному мною типажом, после наших бесед взвинченный приятель затевал ссору, отношения портились. Дальше я участливо его выслушивал, и однажды посоветовал – ни больше, ни меньше – начать наказывать супругу. Материально, морально. Но не физически, нет. К чему-то незаконному я, естественно, не призывал.

Кончилось все ожидаемо. Они расстались по-плохому, и она обобрала его до нитки – девица оказалась юридически подкованной, а потому в браке вынудила мужа-растяпу продать старую квартиру и купить новую – но уже в общую собственность. Во время развода он пришел в ужас от одной идеи размена жилплощади, абсолютно не хотел в этом участвовать и в итоге в результате весьма невыгодных для него манипуляций попал в коммуналку, где три соседа из четырех были алкоголиками, а еще один – наркоманом. С работой же у него не ладилось давно, и это было весьма критично в его ситуации.

Он и сам в таких условиях начал выпивать и стремительно опускаться на дно. И однажды я пришел к нему в его убогий клоповник, а он распивал при мне какой-то очередной суррогат и плакался пьяными слезами. Я брезгливо наблюдал за ним некоторое время, а потом начал атаку. Я четко и внятно сказал ему, что он сам во всем виноват, что лишь из-за него самого он превратился в ничтожество. Он громко и совершенно по-бабски зарыдал, после чего я ушел.

И тут у меня неожиданно случился прокол. Я надеялся прийти утром, когда он протрезвеет, снова. Он будет с похмелья, мучимый чувством стыда, а уж там, думал я, подтолкну его к нужным решениям.

Но он умер раньше. После моего ухода он продолжил заливаться жидкостью неизвестного происхождения, которая, как выяснилось позже, содержала метил. Можно ли это считать самоубийством? Я пришел к выводу, что нет. Ведь он пил, не надеясь умереть, нет. Он пил, надеясь, что все забудется, а потом он, как по мановению волшебной палочки, проснется трезвым, а все его проблемы решатся.

Так что произошедшее для себя я квалифицировал как несчастный случай. И это меня злило, потому что впервые я провалился. Может быть, я слишком уж затянул с выполнением своего плана? Стоит об этом подумать.

Но сильно расстраиваться я не стал. Я получил отличную профессию! Мало того, что при определенном упорстве она могла принести неплохой доход, тем более все стремительно менялось, деньги решали все, Россия взяла моду во всем следовать Западу, богатые ее представители уж точно, и я мог бы получить очень хороший доход. Но было и еще кое-что. Моя специальность могла бы подкинуть мне экземпляры для моих опытов. Только вот действовать нужно очень осторожно.

Глава 6. Откроем карты

Девушка Н.

После последнего сеанса мне было очень плохо – настолько, что в голове билась мысль, что покончить со всем этим можно лишь суицидом. Я очень долго плакала, закрывшись в комнате, задернув шторы и погасив свет. Я снова казалось себе грязной замарашкой из низшей касты неприкасаемых – на самом деле такая каста есть в любом обществе.

Но появилось новое чувство. Жалость. Жалость к отчиму. Я ни разу не попыталась ему помочь и хоть как-то отплатить за добро. Я не задумывалась о том, что вообще-то легко могла бы загреметь в приют, и я была бы лишена даже того невысокого старта, который у меня все же был. Я ни разу с сознательного возраста даже слова доброго ему не сказала, а когда его не стало, я решила все возникшие в связи с этим проблемы, но сама даже не пошла на похороны.

И мне снова было дико стыдно. От осознания того, какая я на самом деле тварь, я вновь чувствовала себя грязной. Меня пробивали флешбэки, и я порой с трудом себе напоминала, что это в прошлом, а я здесь. Лечение мне не помогало: врач говорил, что якобы лекарства должны были купировать приступы, но ничего такого не было. Как только в мозгу возникали картинки из прошлого, пульс учащался, выступала испарина, а сердце, казалось, выскочит из груди – так сильно оно заходилось. Сами же воспоминания стали всплывать из памяти регулярно и неконтролируемо – малейшая ассоциация с чем-то из моего травматичного опыта, и перед глазами возникали обрывки прошлого.