Влад Ростовцев
СХОДНИК-II

I

… Сожитель избыточно эмоциональной Тихомиры, чуть не лишившей десятского зрения, а неправедным было сие намерение, лютое, выглядел ухоженным и с аккуратно постриженной бородой.

Явно свежевыстиранная рубаха – по-домашнему, навыпуск, была лишь чуть примята ото сна и выглядела, будто токмо вечор пошита.

По всему смотрелось: соблюдался он в уюте, сытости, да и под строгим приглядом, а о хмельном, похудев и словно помолодев, даже мечтать забыл!

«Во, что делают сливки, а еще и масло из них, с теми, кто ослаб крепостью духа! Вконец переменился Негослав! Выбыл из рядов. Не пойдешь с таковым по бабам або в разведку! А ведь было: подавал надежды…», – мысленно удостоверились ловчий с десятским и молча опечалились.

– О чем расшумелись, други? – промолвил Негослав, неторопливо почесывая грудь сквозь рубаху. – Не возразили ли чем любезной моей?

– И не собирались даже! – открестился Шадр, токмо что уличенный, что подкатывал к той с намерениями блудного свойства, нарвавшись на нелюбезность, и опасавшийся продолжения разбора своей недостойности, позорящей честной мужской род. Ибо презренны соблазнители, не достигнувшие взаимности у объектов своих вожделений! – Привели мы мальчонку из печенежского стана, она же предположила, что обижаем сей.

А иное замыслено нами…

– Вот и выкладывайте! – встряла Тихомира, еще не вполне остыв и уверенно читая в мыслях неудачливого ходока по ее вдовью честь, из-за оплошки коего Нечай едва не стал убогим и сирым калекой с пустыми глазницами, добывающим на черствый хлеб насущный, вымаливая подаяния.

– Не ведаем мы, кто оный малец, спасенный Нечаем от рабства и обмененный на хомут, кем прозывается и чем питается, ведь даже накормить его не можем, хотя голодны и сами. А Негослав – истинно разумник отроду, и права ты была, пригрев такового, да и возвысив почти до себя самой, сведущ в печенежском наречии. И решили мы обратиться к тебе, дабы помог он по настоянию твоему, – замысловато ответствовал Шадр с присущим ему хитроумием, ублажая тщеславие домовладелицы и пребывая в уверенности, что верно оценит Тихомира тот респект, понеже не бывает женщин, кои отвергли бы адресную лесть, возвышающую их в собственных очах.

Да ведь и не отвергла! – мысленно простив негоднику грехи его.

– Будь по-вашему! – заключила она. – Настою! Ведь доброе у мя сердце…

Негослав, коханый мой, пособи дружкам своим! Расспроси ребятенка, не кормленного!

Негослав разом приосанился, понеже не бывает мужчин, кои отвергли бы ласковое женское слово, возвышающее их в собственных зенках. И о чем-то спросил малого, подвинутого вперед Шадром, на говоре, понятным лишь им.

О чем вещал коханый трезвенник, уж непригодный для хождения с ним в разведку и туда, где намного слаще оной, сотоварищи могли токмо предполагать.

Однако Шадр ощутил, что плечико, за кое держал мальчугана, напряглось при первых словах Негослава, а вслед отчасти обмякло. И мало-помалу начал он лопотать – очевидно, понимая самодеятельного толмача.

А Тихомира явно приступила сопереживать – вероятно, реагируя на мимику мелкого по годам и росту печенега; сотоварищи же взирали на ее сожителя, пытаясь угадать, о чем речь, по выражению его лика.

Содержательный диалог старого и малого продолжался не столь и долго. Поелику на всем его протяжении Нечаю лишь единожды привиделся накрытый стол – с добрым ковшом медовухи и бычьим мясцом с вертела, поданным крупными кусками, хотя допускал он и компромисс в виде молочного поросенка в нежной корочке и лучше бы с хреном; меж тем, на маршруте следования сюда данный мираж являлся ему аж осьмикратно, неизменно вызывая обильное слюноотделение.

– А и вызнал! – огласил Негослав, завершив. – Осиротили мальца! Зрел он, что пал его отец, зарубленный, ведь в суматохе не успел надеть доспеха, по неосторожности снятого им пред сном. И забился сей под телегу, откуда его извлек некий при оружии. Дале и вы объявились, да и забрали с собой…

– Се за него заступился я, и чуть живота не лишился! А Нечай, спасший мя второй раз за ночь, предотвратил продажу в рабство, – вклинился в повествование Шадр, внося ясность. – Поведай ему о том, дабы помнил, кому обязан.

Негослав покосился на любезную свою – та кивнула в знак дозволения. Вслед и поведал он – на печенежском. И наново ощутил ловчий, что напряглось щуплое плечико под его шуйцей.

– А мать-то его где, и чем кормить голодное дите? – справилась Тихомира.

– Осталась в кочевом стане, до коего не один день верхом, ведь скоро рожать ей. Отец же, предполагаю, взял с собой сына, ибо происходит из рода печенежских вождей, а потомство их – сам замечал в плену – приучают к ратному делу сызмальства. Зовется же, я о малом, Тимаром.

По своему невольничьему знанию и не сомневался я насчет кормежки у печенегов. А оный подтвердил: баранье, говяжье и лошадиное мясо – в вареном, копченом, соленом и сушеном виде. Припоминаю: не разводят они домашнюю птицу, не ведают вкуса куриных яиц. А свинине – противятся, равно и рыбе…

Пользуют мясную юшку, приправленную просом. Не пренебрегают и разваренным ячменем.

«Я же сей миг не стал бы противиться жареной свининке, и даже шмату сала! – подумал Нечай, ощутив очередной выброс слюны. – И уж точно не отказался от пары курей, тушеных, умяв их до косточек. Медовуха же может и подождать!»

– А молочное?! Употребляют ли его кочевые? – всполошилась Тихомира.

– Употребляют, – успокоил ея сожитель. – Чтут они сушеные творог и молочные пенки, не сторонятся сметаны. Одобряемо ими и топленое масло. А из кобыльего молока делают бражку – однако не для ребятни она…

И опечалилась хозяюшка!

– К столу, а уж пора накрывать его, не успею я вытопить масла. Нет у мя такового творога: непривычен он в Киеве. А что за диво – сушеные пенки, даже и не ведаю. Привыкли мы в доме обходиться без копчений и солений, мясных: токмо вред от них! Держу у себя в леднике лишь пару свиных рулек – на случай прихода сестер моих с мужьями, а получается: не годятся и они для махонького кочевого… О конине же и баять брезгую! К дневной трапезе, ясно, расстараюсь на вареную говядину и юшку с просом, сбегав допрежь на торг. Еще и пирог выпеку! И курицу потушу на пробу – вдруг ему понравится? Ноне же смогу побаловать лишь сметаной, сливками да пареными репками…

«Лучше бы мы пожаловали днем!» – незамедлительно вывел Нечай, богатырского размаха в плечах и вельми уемистого чрева, далекий от глубокого чувства к репкам. Хотя его оголодавшее нутро уж изготовилось обратиться в отвратный достойным утробам конформизм, готовое поддаться чуждому вегетарианству, заведомо поступаясь принципами!

– Да полно о том! – воскликнула вдруг Тихомира. – Дите приголубить надобно, а я, неразумная, об еде развела…

И взяв того за руце, бережливо притянула к себе и прижала к груди своей, задушевно молвив, а он понимал, будто:

– Без отца ты ноне, и мамка твоя далече! И некому пожалеть тя из родичей…

Не дрожи: никто отсюда не выгонит и не отдаст злым людям! Накормлен будешь, выкупан и обстиран. Халатик твой заштопаю, и спать уложу на самом мягком. Дале – решим со спасителями твоими, а не оставлю в беде!

Со словами сиими, проникновенными, погладила она его по взлохмаченным волосенкам. И словно ударило изнутри ребятенка! Зримо задрожал весь, однако крепился, аки мог, ведь малой, а будущий муж! И лишь две капельки протекли по щекам его, печенежским, до оконечностей скул…

II

– А вслед, – продлил Шадр свое повествование, не всегда адекватное истинности, ведь о собственных промашках умалчивал он, а о многих тогдашних мыслях Нечая не мог и ведать, – все мы прошли в дом. Тихомира увела мальчонку по лесенке в верхнюю комнату.

Вернувшись, уведомила, что уложила печенежца, дабы пришел в себя и накормит его там же – отдельно от нас, дабы успокоился.

И принахмурился Негослав, податливый и послушный ей! Понеже горница являлась опочивальней, а иного места спать на перине и любиться с уютом, боле и не было. Ведь нижний этаж на четверть занимали верстак для костного резания и две полки с инструментами, оставшимися Тихомире от отца. Была еще и полка с товаром на продажу, понеже настояла хозяйка, дабы Негослав освоил и новое для себя ремесло: не беда, что задешево пойдут на торге его поделки, а все прибавка в доход семьи!

И обменялись мы с Нечаем взорами понимания: сколь ни ухожен примак, а не хозяин он в доме! Невмочь ему стукнуть кулаком по столешнице, даже и с твердым характером. А у Негослава и не водилось такового…

Вроде и теплынь, а чегой-то зябко стало. Видать, старею… Поднес бы хвороста, а то уж пламя никнет.

– Хитрован! – подумал внимательный слушатель бывалого ловчего, неторопливо ступая под звездным тмутараканским небом лета 1009-го в сторону, где еще с вечера заготовлена была изрядная куча хвороста, а едва стемнело, Шадр передумал о месте костра, отнеся его шагов на тридесять. – Верно сказывал Путята: «В Киеве каждый себе на уме!». Не то, что мы, вятичи, простодушные и доверчивые! – взять хотя бы мя…

Явно соврал он насчет зябкости, да и костер убыл лишь чуть.

А захотелось ему проверить, спит ли воспитанник его – вовсе уже не малой, а в старшем отроческом возрасте на ближнем подходе к младости. Уже и на щеках у него пробивается, а жидкой бороденка будет, когда возмужает! – не бывает у печенегов густых бород…

По возвращении с охапкой топлива заезжий торговец ювелирной всячиной, прибывший в сей край по коммерческой надобности из дальней Земли вятичей, будто бы оставив дома любимую жену Драгомиру, бывшую, согласно легенде от своего натурального старшего родича и Осьмомысла – личного его наставника в разведывательном промысле, брюхатой уж третьим, высказал, будто невзначай:

– А и крепко спит отрок – даже не шелохнулся…

Дале, насытив огнь, присел он, простодушный и доверчивый, изготовившись к продолжению рассказа, в коем боле всего занимал его десятский именем Нечай, крепко выручивший в Царьграде, где нынешний Радислав пребывал Молчаном. И было то чрез седмь лет от излагаемых Шадром событий.

– Разом жарче стало! И зябкость моя отходит, – констатировал выходец из Киева, себе на уме. – Пора и вернуться к рассказу. А из высказанного мной ране, запомни: аще останется вдовой жена твоя, ведь рисковое у тебя тайное ремесло, а у княжеского палача вострая секира, ни один примак не сравнится с тобой в ее памяти!

Ибо явно ты из тех, кои могут врезать кулаком не токмо по столешнице, а уважают таковых бабы, хотя лишь в душе! – открыто же, из вредности, и не намекнут…

– Да с чего ты взял оное?! – вскипел возмущением Радислав.

– А с того! Не провести тебе старого добытчика зверя и птицы! Не бывает торговцев, столь сведущих в ловитве!

Месяца не прошло от твоего прибытия, а уж выдру добыл, чего даже мне не удалось тут доселе. Сам же и ошкурил ее без единого изъяна, а сие вовсе невозможно для того, кто охотится, якобы, лишь на досуге!

Промысловик ты, и вельми знатный! – редко доводилось встречать таковых. И не токмо матерый ловитвенник, а натасканный и на иное, ежели вспомнить, что изловчился передать ту выделанную шкуру в дар княгине нашей, зело недоверчивой к племени твоему, языческому.

А ты и болотную рысь взял, а вслед изготовил чучело, коим наново порадовал княгиню. Вслед не осталось у мя сомнений: отнюдь не тот ты, за кого себя выдаешь! И с недобрыми намерениями…

– Эко, влип я! Ведь сознавал, что рискую с теми добычами и могут заподозрить, однако надеялся, что пронесет… А иначе и не приблизился бы к княгине – в надежде, что и князю представлен буду. Придется скоро прибегнуть к общему нашему знакомцу, допрежь не опоздал! – мигом сообразил Радислав, он же урожденный Молчан.

И прибегнул:

– А вот друг твой, Нечай, не угрожал мне зловещим тоном. Поелику благороден он, не в пример тебе!

– Нечай благороден? Уж не спятил ли ты?! Истинно насмешил мя! Да к тебе-то он чем причастен?! Кривду несешь… Не введешь в заблуждение, и не надейся!

– Отвечу, чем. Виделся с ним запрошлым летом в Царьграде, где пребывал он пентархом – командиром над пятерыми варангами из Варяжской стражи при тамошнем василевсе.

Недолго был и декархом – во главе десятка, да изрядно изувечил свово начальствующего, не поделив с тем полюбовницу, отчего и вернули его в прежний чин… Из вятичей он, равно и я, а родом с брегов реки Нары. В Варангу же направили его из Киева за отличие в той битве с печенегами, о коей ты мне рассказывал, будучи и сам героем.

Широк Нечай в обхождении с женским полом, а превыше всего увлекся в Царьграде церковными – монахинями и послушницами. И получает от них за пылкость свою подарки, кои вскоре проматывает. Вдобавок сии его и добрым вином потчуют, ибо изобильны ягодами ухоженные монастырские виноградники… Ежели жив еще, ведь у него поход за походом из-за увлеченности василевса войнами, наверняка восстановлен в декархах, а может, и приподнят выше, ведь доблести в нем на троих, а мощи – и боле, с таковыми-то плечищами! А пожелаешь, приведу и приметы в облике…

– Обойдусь и без них. Уже поверил, узнав Нечая по повадкам. Истинно он! – ни в чем не меняется. И о том, что вятич он с брегов Нары, сам от него слышал. А из Царьграда он не раз мне и малому, еже еще были мы в Киеве, передавал гостинцы с уволенными из Варанги по возрасту и тяжким ранениям…

Одного не возьму в толк: благородство-то его в чем?

– Крепко выручил он мя. Век не забуду! Аще встретимся, воздам ему сторицей…

– Получается, он с тобой заодно?

– Догадлив ты! – уклончиво, однако же с глубоким подтекстом, ответствовал торговец ювелирной всячиной, он же, по разнообразию талантов своих, не токмо коммерческих, искуснейший охотник, умелый скорняк, да и таксидермист не из последних, еще удалец и везунчик на попечение внутреннего гласа.

Сей и подсказал! – телепатически и незамедлительно:

– Срочно подольстись к ловчему! Падок Шадр на неумеренную похвалу! Она – его пята Ахиллесова. И хотя не ведомо тебе оное крылатое выражение, упомяну, что довелось мне лицезреть слепого сказителя Гомера въявь; ежели б, по ветхости лет, не хромала у него дикция и не шамкал по причине беззубости, впечатлил еще боле!

И учти: потому он взъелся на тя, что ревнует к охотничьим подвигам и опасается конкуренции. Ведь до твоего прибытия был незаменимым. Расстарайся, сколь можешь, а развей его огорчения! И набейся в младшие друзья ему, уступив старшинство и восхваляя его трофеи…

Будешь умел и вкрадчив в том, проникнется он к тебе, а допускаю, пособит и украсть емкости с нефтью, ведь затаил на Киев великую злобу за свое изгнание! А сам и повинен был, ибо браконьер, и из личной корысти злостно прикончил княжеского оленя на мясо и рога, продав их на торге за добрую цену…

И сразу же разбежался Радислав фонтанировать лестью на своего ночного визави, начав с того, что преклоняется пред охотничьими умениями Щадра и каждодневно завидует, понимая: ни за что не достичь ему таковых вершин!

– А дрохвы?! – воскликнул он, невежливо тревожа сонную ночную тишь, упомянув пред тем ловчие подвиги Шадра едва ли не по всей линейке тмутараканской фауны, исключая лишь сусликов и полевок. – Мыслимое ли дело добывать – да раз за разом! – столь осторожных птиц неимоверной величины?! Мне о таковом и не мечталось! Ты же и тут превзошел! Ибо щедро дано тебе от неба, и сам к тому прибавил! Крут Нечай-богатырь, а ты – впятеро круче!

– Да уж! – отозвался ловчий, уже потеплев к подозрительному коммерсанту и не скрывая полного согласия с его восторгами в свой адрес. – К дрохвам могут подобраться совсем немногие! Из лучших в обеих ловитвах киевского Владимира вем таковых, опричь себя, лишь двоих, а и то не вполне уверен в них…

А ты, зрю я, разбираешься в умениях! Хвалю!

– Благодарствую за похвалу, однако предпочел бы обучение под твоим началом! Поелику, зело уступая тебе в мастерстве и ловитвенном опыте, наделен я прилежанием и послушностью старшим. И пущай никогда не дотянуться до тебя, а превзойду всех иных! И гордиться мной, своим учеником, будешь!

– Помыслю о том на досуге. Не обещаю, а надейся! Все ж, пора и продолжить, – молвил потенциальный наставник. И перешел к продолжению…

III

Накрепко запомнилось курсанту Ратше, наново ставшему Молчаном по возвращении в родное городище, жаркое лето 1003-го, оказавшееся ровно 950 лет спустя, вслед за переменой политического климата, напротив, холодным.

Ведь славной выдалась ловля банды и главаря! – в чем по прошествии многих столетий аналогично преуспели Глеб Жеглов и Володя Шарапов, не зря просидевшие всю ночь в целях пресечения разухабившейся малины.

В том же вельми отдаленном от Ратши веке имелась и еще одна знаковая схожесть с делами давно минувших дней из старины глубокой, подразумевая легендарную речь пред телекамерами некоего верховного главнокомандующего суверенной державы, населенной россиянами, понимаешь, представлявшими неведомый дотоле этнос.

Причем, его извилины, сплошь в загогулинах, утомило вовсе не солнце – подозрительной величины, предвещающей репрессивные меры от сотрудников НКВД, коими может быть схвачен за самое-самое даже враждебно-мохнатый шмель на душистый хмель, облачившийся, заметая следы, в гимнастерку комдива РККА – с эмалированными ромбиками из красной меди в петлицах. А все же не обломилось им с цаплей серой, сиганувшей от них в камыши!

«Операция очень и очень тщательно подготовлена; скажем, если 38 снайперов, то каждому снайперу определена цель, и он все время видит эту цель. Она – цель – перемещается, и он глазами, так сказать, перемещается, постоянно, постоянно, вот таким образом. Ну и по всем делам – как задымить улицы, как дать заложникам убежать. Когда заложники разбегаются, их трудно убивать…».

Под началом Невзора, не прибегавшему к задымлению, оказалось 44, сам он – 45-й, что превышало число снайперов из зимы 1996-го. И невозможно предъявить ему, аки некоему главкому, за хмельные пляски и помахивание тестикулами на ростовской эстраде. А разве пытался дирижировать, пошатываясь спьяну, германским оркестром? Вовсе нет! Однако и у него не получилось выстругать без сучка и задоринки, избежав форс-мажора…

В обильных листвой ветвях затаились трое с луками наизготовку. Курсант Ратша залег в вымоине – шагах в сорока от болота: сыровато, а что поделаешь?! На древо не полез он, ибо помехой стали бы сулицы. А для вящей скрытности его закидали валежником, сохранив определенную возможность для наблюдения по прямой, и токмо – явно не доставало ему обзорности!

Впрочем, вскочив по свисту Шуя – кодовой команде к бою для всей засады, твердо рассчитывал он выпустить прицельную стрелу в лошадь главаря, приметы коего ему описали: в шлеме с наносником и бармицей, защищавшей – сзади и с боков – выю и плечи, в пластинчатом доспехе с наручами.

И хотя Ратша исполнился внутреннего протеста, что наново, ажно при захвате Булгака, придется ему поражать неповинную животину, альтернативы не было! Поелику поразить столь защищенного главаря первой же стрелой – малоумная фантазия…

Аще же не выйдет из строя лошадь от первой стрелы, надлежит подбежать поближе и метнуть в нее две сулицы, оставив третью для попытки поразить главаря в зенки – мимо наносника. А дале – вся надежда на топорик!

В подмогу, допрежь не успели спуститься трое лучников, в задачу коих входила нейтрализация сопровождения главаря – одного, ехавшего рядом, и двоих чуть позади, чьи шлемы не были укреплены бармицами и наносниками, должны были подскочить Шуй, а ему отдал свою булаву Невзор, и надежно замаскированный пред тем, лежа неподалеку от Ратши, курсант Избор с кистенем. Расчет был на то, что не отбиться главарю от ударов булавы сзади и ударов кистеня сбоку, а еще и Ратша с сулицей и топориком. Должны были подскочить и два инструктора, вооруженные и копьями.

И по всему выходило: трындец разбойному беспределу на Земле вятичей. Не увильнуть лиходеям от неминучей кары! Понапрасну намылились слинять втихую! И оставалось лишь дождаться их, да прикончить…

IV

– Аще зело проголодаешься, не станешь противиться и сметане со сливками! Не скрою: вынужденно и со скорбью прикончили мы и пареные репки – по две на брата. И ничего боле не предложили нам, героям обороны Киева. Пусть навсегда останется сие на совести той хозяйки!

А она, не подавая и виду, сколь опечалены мы таковым приемом, далеким от радушия и щедрого хлебосольства – с десятком-другим блюд, а половина из них мечталась нам мясными, начала выведывать, что собираемся делать с высвобожденным из руце Звяги сыном знатного печенега.

Однако ни я, ни Нечай не ведали, что и баять. Ведь непривычными были мы возиться с малыми, а сей еще и по-киевски не понимал! Не имелось у нас и своей кухни, где готовили бы ему. И не собирались подсушивать для него творог с молочными пенками, вытапливать сливочное масло, варить ячменные каши и заготавливать конину, коптя ее вслед. Да наше жалованье никогда и не осилило бы закупку лошадей на убой!

– Зачем же тогда выменяли оного на хомут и за ручонки тащили до самого Подола, будто козу на веревке, упертую? – невежливо справилась Тихомира.

– Да ведь спасали! – был наш ответ.

– Спасти, аки вы, бестолковые, самое простое дело. А главное – выходить! У, мужичье пустое! Токмо и умеете самое легкое – зачинать. А кто будет за вас донашивать, рожать, выкармливать, воспитывать и обихаживать? Мало от вас проку для подрастающего поколения! – высказала она без учтивости.

И не соображала та малоумная, что прорвись мимо нас печенеги, некому бы было донашивать и некого воспитывать да обихаживать. Не бабы, неблагодарные, отстояли Киев!

– Простила бы ты им, Тихомирушка, – вякнул Негослав, прихвостень.

– Отнюдь не уверена, что прощу! – огласила та, суровая, глянув на сожителя, дернувшего встрять в сурьезный разговор, ажно на кусачую живность, от коей, досаждающей, всего себя покарябаешь. – Хотя и зарекаться не стану…

Многое будет зависеть от их поведения впредь. Аще не станут возражать мне, все возможно!

Воздержусь угадывать, что помыслил тогда Нечай. Я же постановил для себя: «Проще тягаться в бою с печенегом, что при оружии и в доспехах, неже с буйной сей!». Слыхивал от заезжего варяга, что случаются меж ними особливо дикие, кои, нажравшись отвара из мухоморов, теряют остаточный рассудок и прут на встречных, аки туры, потревоженные в пору их гона. Лишь тремя секирами разом возможно завалить оных! Вот и Тихомира суть такова!

Вслед изложила она мне и Нечаю, упершись неласковым взором в целях нашего устрашения и подчинения ей:

– Решила я: забираю от вас мальчонку! Вам он – незачем, а нам с Негославом – в радость! Ведь нет детишек в жилище нашем…

Дабы по-честному было, верну тебе, десятский, за тот хомут двумя курями, а ощипывать и потрошить будешь сам. Тебя же, ловчий, награжу за содействие пятком яиц, токмо что снесенных, хотя и недостоин их ты…

А не узрели мы радости на лике Негослава! И для приличия чуток поспорив с его благоверной злыдней, согласились не ее условия. Понеже лучшего для всех выбора и придумать было трудно! Исключая лишь прихвостня…

При том, что я осерчал на Тихомиру за унизительный всего пяток, а Нечай всерьез затаил злобность за ея недостойную леность, ведь не дело дружинника-героя – курей потрошить, домашних, еще и ощипывать! Чай, не дичь!

Взамен она разрешила нам изредка проведывать нашего печенежца. До своего убытия в Царьград Нечай успел повидаться с ним с десяток раз, всегда приходя с подарком. И потянулся к нему малой, явно расположившись за сердечность того, да и вразумлен был Негославом, ведавшим с наших слов, посредством чьей доблести спасся от невольничьего плена.

Тихомира с первого же дня переименовала сего Тимара в сходное наречие и стал он Тимошкой, ведь с обращением в новую веру пошла во всем Киеве мода давать ребятне греческие имена. Да и имя хозяйки дома начиналось похоже…

И уже вскоре, обученный Негославом, называл он ее «мамой» и «мамочкой», отчего та вся расцветала и млела.

На прощание подарил Нечай Тимошке, коего, подросшего, ноне зову Тимохой, а порой уже и по-взрослому: Тимофеем, глиняную свистульку да ножичек костяной. И диво! – когда обнял его десятский, то и тот обнял, сказав по-киевски, хотя и не вполне чисто: «Дядя Нечай» …

С тех пор хаживал туда я один – всегда с каким-то детским лакомствс торга, а единою подарил и детский лук для добычи стайных горобцов, оказавшийся вельми по душе малому, за что чуть не прикончила мя его воспитательница! Ибо, начав тренироваться с оружием тем, оказался он столь ловок, что насмерть поразил стрелой лучшую из несушек, пасшихся на заднем дворе.

И подумал я тогда же: «Растет охотник! Пора обучать!». Вслед обратился к Тихомире с предложением: время от времени забирать Тимошку с собой, в полевой лагерь нашей малой княжеской охоты, дабы резвился там на свежем воздухе и мало-помалу вникал в премудрости ловитвенного промысла, ведь надобно было думать и о будущем.

Едва заикнулся, Тихомира встала на дыбы, затрясла копытами и изрыгнула множество напраслины, одна иной пуще!

Лишь раз возразила отчасти верно, вспомнив своего покойного мужа, павшего от кабаньих клыков. Когда же выдохлась, приступил я к ее вразумлению:

– Гавкучая ты, Тихомира, а не по делу! Понеже не ведаешь, о чем мелешь! Ведь неразумием своим не доведешь ты Тимошку до доброго!

И аж взвилась она, наново вызверившись:

– Гавкучая я, по-твоему, и неразумная? А ухватом по спине не хошь?

– С ухватом успеется, – не оробев, ответствовал я. – Однако очевидно: губишь малого, в том и сумлений нет!

– Да чем же гублю его, старый ты охальник? – чуть сбавила она в тоне, почуяв твердость мою.

– Тем, что сидит он у тебя взаперти, дитя степей вольных, и чахнет! Даже на улицу выводишь его токмо рядом с собой. А и без того сторонится его, узкоглазого и смуглявого, прочая детвора. Сама ведаешь: жесток Киев к иноземцам, начиная с раннего возраста!

А подрастет, чем ему заняться? Не обучен ремеслам он, и нет у него влечения к ним, ибо по крови кочевник! Случись неладное с тобой, а годами ты уже отнюдь не девица и даже не молодуха, что с ним станется? Чем на пропитание себе добудет? Негослав, а и он не вечен, не будет столь заботлив, аки ты, понеже лишен по природе своей материнского чувства, да и трое собственных у него… Думала ли о том? Навряд ли!

Со мной же радостно будет Тимошке на природе-то! Окрест – волюшка! А воздух?! – вздохнешь, и пьянеешь…

Все ловчие и помощники их в нашей ловитвенной дружине расположены к мальцам и никогда не обидят, еще и приветят. И дразнить, ажно сверстники его в граде, не станут. Еще и вдосталь напробуется доброй дичины, изготовленной на костре. Не одним же молочным питаться будущему мужу!

Не приметила ты, понеже не соображаешь в ловитве, что у Тимошки явная склонность к охоте! Посему и несушку твою упокоил. Я же – ловчий из самых знатных, и многому обучить смогу.

А годков чрез седмь-осьмь он и сам начнет промышлять.

Не оспорить тебе, вдове славного Порея, что добычливые ловчие уважаемы во всем Киеве, несмотря на род и племя их. И многие девицы из самых пригожих с радостью пойдут за такового под венец!

По неведению упомянула ты того секача. Ни в нашей малой княжеской охоте, ни в большой, ни в любой ловитве и близко не подпустят тех, кому не вышли двадесять лет, к травле кабанов! – таков общий обычай.

Порей же пал по беспечности, пойдя на клыкастого в одиночку, ибо мечтал прославиться меж нами. Однако напомню: при жизни его завидовали тебе многие прочие жонки, что отхватила примерного охотника, с коим дом – всегда полная чаша! Соглашайся, что дело баю, невзирая, что обделила мя яйцами, ведь пяток отнюдь не пятьдесять! – из сущего недоброжелательства своего, ложного и огорчительного…

И надолго призадумалась она, ведь нечего возразить было, супротив предложенного мной, а то, что и я пекусь о мальце, представлялось ей очевидным!

Оценив же со всей тщательностью мои резоны, спросила, надолго ли собираюсь брать Тимошку в полевой лагерь, и сколь частым будет сие.

Ответил, что для начального раза ненадолго, ибо, по всем приметам, скоро начнутся дожди, за ними может и похолодать, и ясно, что не помешала бы ему и теплая одежка про запас. Другой же раз случится лишь весной, а стало быть, преждевременно предполагать о нем. На том и поладили с ней…

– Не уразумел я, вняла ли оная Тихомира вежливой укоризне твоей насчет яиц? Добавила ли хотя бы еще с десяток? – ляпнул поперек неспешного повествования, устного, лже-Радислав, чьи ухи устали внимать обилию ненужных подробностей. Увы! – избыточно резвый язык его порой опережал движение мысли, предерзостно нарушая должную субординацию, что не украшает!

И запоздало спохватившись, пожалел он, мнимый торговец ювелирной всячиной и липовый муж вымышленной жены на фальшивых сносях, о сей прыти. Да уж выпорхнули скоропалительные слова, облегчившись на лету насмешливой двусмысленностью.

А к полному удивлению нештатного сходника внешнего сыска Секретной службы Земли вятичей, бывалый ловчий воспринял выражением искреннего сочувствия те не вполне достойные экивоки вкупе со зряшными обиняками и опрометчивыми околичностями.

– Зажала! – выдохнул он с очевидной досадой, ибо еще с младости вывел себе, аки императив: «Оскорбительна мзда без щедрого наполнения!». – Не дождаться доброго от берсерка в поневе!

Дальнейшее изложение пошло, не в пример прытче. Ибо надо же когда-нибудь и закругляться, коли на горизонте начались изменения!

«Алеет Восток, взошло Солнце, в Китае родился Мао Цзэдун!» – ассоциативно всплыла из глубин подсознания внутреннего гласа, подслушивающего, любимая песня напрочь отмороженных хунвейбинов. Впрочем, тут же отключил он в себе хоровое исполнение сего хита из дальнего будущего, осознав, что днесь – летний рассвет из 1009-го, и время рождаться великому кормчему наступит еще нескоро – примерно чрез 1884 годика с гаком…

V

– Преображают нас лета-то! – раздумчиво вывел Молчан. – Вот и ты, представляясь Избором, оказался на поверку Борзятой. Вместе охотились на лиходеев, а ноне скрадываешь насквозь честного вятича, будто лесного злодея!

– А и я, Борзята от отца с матерью, понятия не имел, что ты, прозываясь Ратшей, являешься тайным Молчаном. При том, что оба мы ведали о ложности наших тогдашних прозвищ…

Что до честности твоей, отнюдь не уверены в ней мои начальствующие, предполагая, что мог переродиться ты, ступив на чуждую тропу. Ведь стать изменником можно даже на смертном одре!

– Что слышу я?! – воскликнул бывалый охотник, заподозренный в недостоверной и бездоказательной честности, вздев руце от явного возмущения. – О, горе мне, ставшему свидетелем явного нарушения прерогатив! А беспощадно карается оное Высшим советом старейшин и проклинается на века нашими главными волхвами! И уж извиняй: не смогу я зачерпнуть на память о своем боевом друге Изборе, чуть не зажулившем оберег с выи лесного главаря, горстку твоего теплого праха! Понеже твои секретные останки предадут огню втайне – без уведомления не токмо товарищей по выслеживанию, а и домочадцев…

– Напугал! – ажник задрожал я. А не изменился ты за седмьнадесять лет: доныне горазд на кривду и лживый нахрап! Зело горазд! Однако привычен к таковым наш внутренний сыск. Не проведешь! – отреагировал Борзята без видимых признаков беспокойства, к внутреннему сожалению Молчана.

– Разумею: не растолковал тебе твой Базула, во что ты вляпался и его втянул, посягнув на полномочия тех, у коих исключительные права. Зрю: понапрасну предупреждал я. Душевно жаль! – нахмурился Молчан и сокрушенно покачал главою. – Одно лишь утешно: не придется тебе долго мучиться! Ведь скор на расправу с преступниками скрытный сыск нашей Секретной службы: утром заарестуют, а к вечеру уж обезглавят. Даже не сомневаюсь в том!

– Лжу несешь, виляя! Не Базула я, коего столь запугал ты, что толком и объяснить не смог, – возразил Борзята, однако уже без прежней уверенности.

– Не оспариваю и прерываюсь. Доживай, ажно сможешь! Надейся, и жди, что повяжут тя не днесь, лишь завтра поутру, – огласил Молчан со зримым прискорбием от чувствительности сердца его. – На память же о тебе, скорбную, доведу, отчего случился тот бой седмьнадесять лет тому, еже четверо наших упокоились, да и мы с тобой на волосок были. Се затеял внешний сыск, к коему причастен и я, тайный его сходник под прикрытием ловитвенного промысла с общей выслугой в двадесять лет и два года…

А старший в той группе скорого реагирования, равно и помощник его, доселе живой, оба являлись моими знакомцами – давними и боевыми, соратниками при выполнении того задания особливой секретности. Ты и сам мог бы догадаться еще тогда, умей соображать, в чем не уверен я…

Открываю же тебе о том – без опаски, что проговоришься, понеже не успеешь ты передать ворогам Земли вятичей! Ибо, едва твой Базула предал тя, назвав по имени, состоишь ты под наблюдением скрытного сыска Секретной службы, ибо влез в сокровенные тайны. Не прощают они такового!

И ведь пытался предостеречь я. Да истинно скудоумен Базула тот! А ты даже не проявил благодарности за сие попечение. Затеял запугивать, усомнился в честности! И даже намекнул на мою измену Родине! – никому не простил бы оное. Все ж, превозмогая себя, прощу тебе, завтрашнему покойнику, ведь напоследок и навсегда! Мог бы и еще пожить ты, да сам и выбрал…

Возблагодари пред казнью начальствующего над тобой Твердилу! Втянул в беду, а сам в кустах! – еще и вывернется, переведя на тебя, аки главного виновника, и сдав с печенкой, почками и прочими потрохами. А ты ему верил!

Однако пора мне! Не то заподозрит служба тайного надзора, что избыточно долго талдычу. К тому же, без толку. Ведь не осознал ты, не открылся! Не использовал остаточную возможность…

И повернулся Молчан, изображая намерение отчалить.

– Погодь! Да погодь же ты! – воззвал ему в спину Борзята, струхнув не на шутку. Поелику вспомнил обстоятельства того лесного боя, да и еще многое. И сопоставив, уверовал. Осталось одно лишь сомнение.

– Чего тебе еще? Сказал ведь: опасаюсь я тайных подглядывающих. И не ищу себе приключений на собственные чресла, – выразил Молчан неудовольствие, не став и оглядываться.

– Да ведь скрытный сыск и попросил нас заняться тобой!

– Не цепляйся за сию соломинку! Пустое! – хмыкнул Молчан. И повернувшись, продолжил, шагов с трех взирая Борзяту анфас на фоне вяза. – Попался Твердила на мелкий крючок! Сам ведаешь, сколь ловок скрытный сыск на придумки для преумножения своих подвигов пред вышестоящими.

Кого всего боле в застенках предварительного задержания при нем? Не явных изменников, а тех, кто засмеялся, услышав ехидство о Совете старейшин, и поленился мигом донести, куда надо. А кто высказывает то ехидство, состоя на разовых выплатах и оставаясь целехонькими? То-то же!

Проверили вас на глупость, испытывая к внутреннему сыску давнюю ненависть и вожделея стереть в муку самого мелкого помола всех начальствующих в нем, заменив своими людьми. Ибо главная мечта любой силовой службы, равно и основное занятие: вытеснить схожее с ней ведомство с лучшей кормовой поляны. Ведь меж любых пищевых ниш всегда бывает самая добычливая! Вот и приходится зачищать лишних на той делянке, не выбирая средств…

Понеже тем, кто проиграл, остаются лишь обглоданные кости.

Теперь же вы вляпались, преступно посягнув на чужие прерогативы, о коих упоминал вначале, взяв в разработку мя – доверенного человека внешнего сыска с изрядными заслугами пред Землей вятичей, не имея на то ни команды от Совета старейшин, ни даже допуска к секретным материалам, и чем оправдаетесь при пытках раскаленным железом? Просьбой вслух? А где доказательства, что была она? Стало быть, добавят вам и извет.

На дыбе же признаетесь и в том, что выполняли подлое задание Киева по выявлению лучших сходников из вятичей, начав с мя. За разгром такового гнезда, вражьего, каждого из начальствующих скрытного сыска столь вознаградят старейшины, что не удивлюсь и поместьям в дар! А дабы попались вы, допрежь наговорили на мя сущую ерунду. Немедля огласи ее с целью моего к тебе доверия! – не то заплачешь, когда соврешь…

– Наговорили, что от разбойника Цукана выведал ты, где зарыты клады их банды, и утаил в свою корысть, – ответствовал Борзята, уж побледневший.

– А крючок-то для вас оказался еще мельче, неже подозревал я! – воскликнул Молчан, выведав-таки, на чем решил заарканить его внешний сыск, прибегнув к посредничеству скрытного. – Ведь расспрашивал я Цукана при достоверном свидетеле. А вслед вы его замучили на первом же допросе. Посему пришьют вам, что намеренно порешили сего лиходея, выпытав у него о кладах, дабы воспользоваться самим! Скорблю об усекновении твоей главы!

Поторопился ты доложить, что вышел на мя, Твердиле скудного ума!

– Еще не докладывал я! А послан был его помощником, – вскричал Борзята, ощутив махонькую надежду.

– Не успел? Тогда счастливец ты! Можешь и выкрутиться, аще рискну тебе помочь по старому знакомству. Ведь не раз порешить пытались и мя, а зри: цел и пред тобой стою! – молвил вдохновенный импровизатор. – Хотя почто мне подставлять собственную выю взамен твоей? Не стоишь ты того!

Аще и отважусь на чудо твоего спасения, то лишь за самые достоверные ответы о преступных элементах меж начальствующих внутреннего сыска и тайных осведомителях, ваших, во всей округе. Согласен ли на оное?

– Согласен! Спрашивай! Все открою! – пылко заверил Борзята, соглашаясь на измену служебному долгу, однако лелея мечтание отмстить при случае наглому вербовщику своему за подобное унижение.

И тут же, в отдалении, послышался некий треск. Резко извернувшись по подсказке инстинкта, Молчан засек боковым взором, что в прорехе обветшалого частокола – шагов за седмьнадесять, мелькнуло явно чуждое движение.

«Се лучник!» – вмиг просек он!

И не гадая, кто тут мишень, прыгнул – в попытке спасения для обоих, в ноги Борзяте, рванув того за лодыжки…

VI

Доколе не очухался Борзята, а серьезное дело – с размаху шмякнуться плашмя на ровном месте, надлежало резво прикинуть: что стряслось и посредством чего выкручиваться? Еще падая, Молчан успел заметить стрелу, мелькнувшую над ними на уровне их плеч або чуть ниже, зацепившую край ствола и устремившись дале. «Полмига не хватило гаду!» – профессионально определил он, сам матерый лучник, разивший обычно наверняка. И стало ему не по себе…

Вслед услышал он новое потрескивание со стороны того увечного частокола, и предположил: ворог рванул вспять и не рискнет добивать лежащих. Да и попасть в живую цель, лежащую, куда затруднительнее, чем в полный рост. Тем паче, утрачен эффект неожиданности, а покуситься на двоих, готовых к нападению, совсем иной расклад, неже пускать стрелы в беззащитную спину!

В том же, что мертвяком наметили именно его, Молчан и не сомневался. Даже успел предположить, кто стоял за сим злодейством.

А не намеревался он посвящать Борзяту в свою аналитику! Поелику тот предполагался для использования в полном подчинении путем запугивания и стало быть, подлежал обману.

Ведь великие задумки не воплощаются честным образом! Не на облаке живем! Куда ни плюнь, прохвост на прохвосте! – включая и ответственных работников репрессивных органов из числа оборотней.

Дабы обезопаситься, надлежало срочно укрыться за могучим стволом древа-ветерана. Ибо ворог мог остаться-таки на месте, и из вредности своей, бесчестной, наново натянуть тетиву. Да и очнулся, вроде бы, былой Избор…

– Ты чего деешь-то?! – с трудом ворочая языком, проскрипел сей, пребывая чревом – горе, а тылом – долу. – Ведь запросто мог я разбить главу, пав от твоей подсечки! Всю спину ломит! В затылке отдает! А обещал чудо…

За причинное место вздернули бы в нашем сыске такового чудотворца!

– Замолкни! Не до того! Быстро переворачивайся на пузо, и – стрекачом за вяз! Вслед и я дерну… Подстерегли нас! – пронзительно прошипел Молчан.

И до Борзяты разом дошло: не шутят с ним! Перевернувшись, в один рывок исполнил, аки велено. За ним и Молчан рванул. Когда же укрылись они за стволом в два обхвата, бывалый ловчий вразумил бывалого сыскаря:

– Не завали я тя, неблагодарного, рухнул бы со стрелой в грудине! А за причинное место мое, оскорбленное, взыщу, ежели выживешь, тройную цену!

– Да будет тебе! – сгоряча я сморозил. Винюсь! – воззвал Борзята к уже безусловному, по его соображению, спасителю. – Ты лучше подскажи, где лучник таился и куда делась стрела …

Вытянув выю, Молчан с осторожкой глянул в сторону той засады. Все походило на то, что ворог уже слинял. Однако представлялось не лишним чуток повременить с выходом – для вящей уверенности. Борзята выглянул с противоположной стороны, аналогично соблюдая бдительность.

– Веди взор ошуюю, – подсказал Молчан. – Зришь пять-шесть бревен от старого частокола, а меж ними – проем? Его место! А стрела снесла кусок коры – успел я заметить то, еже падал. Раз пущена была в твой рост, зацепив за ствол, далече ей не улететь! Сыщем, и легче будет добраться до хозяина…

Самый знатный охотник во всей округе имел основания для подобной надежды. Ведь вельми разбирался в стрелах! И всегда сам ладил древки. Березовую древесину для них подбирал с первым снегом – тогда в ней всего мене влаги. Выбирал старые дерева: их древесина плотнее. После основательной просушки заготовок из комлевых чурок строгал их, подгоняя под нужные форму и размер, скоблил и полировал до полной гладкости. Едва же древко породнялось с наконечником, вставлявшимся в просверленную часть торца и укреплявшимся обмоткой, наступала пора оперять. Молчан с великой радостью пользовал бы лишь соколиные перья, кои всех лучше, да слишком редкостна удача сбить сокола на лету. И приходилось обходиться ястребиными…

– А точно ли в мя целили? – вдруг усомнился Борзята. – Нас-то двое…

– Точно двое. Однако ноне зело потребен я начальствующим. И никто не осмелиться покуситься, поелику главы не сносить! А почему сие – не спрашивай, ибо не отвечу. Секретно задание оное, и спокойнее тебе не ведать о нем!

Ты же, по недомыслию Твердилы, приблизился ко мне вплотную. Вот и опасаются: не выведал ли лишнего! К тому же, прохожу по ведомству внешнего сыска, и нет резона скрытному охотиться за мной. Ведь оба состоят в одной Секретной службе под началом самого вышестоящего.

Главную же причину, по коей ваш внутренний сыск поджидают большие печали, ибо на крючке он, я огласил еще до подлого покушения на твою жизнь, сыскную. Явно, что для наконечника стрелы назначен именно ты. Видать, суждено тебе! Загодя прими мои соболезнования… Дело – ясное, а неясно лишь, кто направил на тя убивца? Ведь многим будет любезна твоя бездыханность!

– А может, то тайный надзор? Сам ведь ты баял о нем, – предположил Борзята, явно не обрадованный досрочным сочувствием Молчана.

– Не смеши мясных мух! Никогда не оснащается он при выходе на слежку таковой важности луком и тулом, полным стрелами. Не его ремесло – «мокруха», и не станет совмещать без дополнительных выплат, изрядных! Уверен: отслеживает нас издали, а и не высунется! И на выручку не придет…

– Так кто же направил убивца?

– Без разумения! А подозреваю сразу три службы. Сначала – скрытную, вслед – мою, коя терпеть не может, когда к ее особливо ценным кадрам подползают чуждые, норовя укусить, аки гадюки, насмерть, и понятно, твою.

– Мою? Что несешь-то?! – вскинулся однозначно чуждый, хотя, аще строго по правде, не подползал он к раритетному кадру, дабы изловчиться вонзить в него ядовитые зубья, а до поры таился в ветвях, будто невинная пташка. Не бая уже, что свиданку под древом ему и назначил сам особливо ценный.

– То и несу, что было вложено в разум мой свыше – от Стрибога! Тем и ценен для многих, еще и уважаем. И не дергайся! Не то накликаешь и вторую стрелу, а не успею я… Рассуди сам. Кому ж еще и прикончить тебя, ежели не собратьям по сыску? Раз Твердила допер, что зазря поддался просьбе скрытников из Секретной службы и вот-вот угодит в заготовленный для него капкан, зачем ты ему живым? Вовсе без надобности!

На бывшего же подчиненного, ставшего мертвяком по приказу начальствующего, легко списать любую собственную промашку, ведь не разоблачит он гнусный поклеп на самого себя. И впредь – все улики в омут!

Дале давай прикинем, кому он прикажет срочно расправиться с тобой. Тому, кто днесь рядом! – продолжил Молчан морально прессовать бывшего курсанта Избора, понеже заподозрил, что тот попытается уклониться от обещания раскрыть сокровенные тайны своей службы. – А кто у нас рядом, пребывая главным твоим подручным по самым черным делам? Так ведь Базула, коему доподлинно известно, где встречаемся мы, и когда!

Уверен ли ты, готов ли поклясться, что откажется он выполнить преступный приказ Твердилы, не став убивать тебя из любви и личной преданности?

Определяйся сам! Однако не приметил я ни любви, ни преданности в нем. Ведь легко, а показалось, и с радостью, выдал мне твое скрытое от иных имя, равно и зловещую должность … Не метит ли сей прыщавый на твое место?

Однако, волен ты и заподозрить, что высказываю извет на твоего вышестоящего – праведного, точно ягненок у овечьей сиськи, равно и подчиненного, мечтающего о погребальной урне в недрах могильного кургана, где будут храниться твои косточки, аки героя, погибшего при исполнении. Ежели полагаешь сие, дозволяю оспорить…

День выдался жарким, да и вечер уступал ему лишь ненамного. И все же сильно смахивало на то, что бисеринки пота, изрядно проступившие на челе Борзяты, образовались отнюдь не по климатической причине.

– Зря связался с тобой, рискуя семью свою обездолить! Все же, аще послушным будешь, ничего не утаив от мя, исполню, что обещал. И защищать буду! – в силу неимоверной приязни к тебе… Однако пора нам направиться к частоколу, – резюмировал Молчан, предваряя переход от слов к делу…

VII

– Справедливо не мог я нарадоваться на Тимошку, аки ученика свово в ловитвенном промысле, удивляясь его смышлености и прыти. На лету хватал любую мою подсказку! А настал день, еже крепко выручил наставника, – молвил Шадр, переворошив уголья. – Ибо приключилась со мной неприятность и вознамерились выпереть из Киева в дальнюю глушь – на выселки нашего княжества, с запретом выезда оттуда до смертного моего часа.

И се – невзирая на многие заслуги мои пред князем и редкостные охотничьи подвиги! Вовек не прощу!

– И куда ж, аще не секрет? – полюбопытствовал мнимый Радислав, поддерживая рассказ ветерана ловитвы с богатым жизненным опытом.

– В Полоцк, где Владимир-князь сильничал тамошнюю княжну Рогнеду, девства лишив ея, и поначалу шибко сопротивлялась та, о чем сказывал мне доверенный человек из очевидцев, уже седой, ажно лунь, а тогда – едва за двадесять. И поведал, что не он один, а и все присутствовавшие дружинники неутомимого Владимира, сделавшего аж три захода с малыми перерывами, солидарно облизывались на таковую сласть, ведь и сами были не прочь полакомиться той Рогнедой.

А не судьба! – ведь не по чину возмечтали… Стало быть, пришлось «оттянуться» им вслед на девицах и женках из нижних сословий.

Зело удручался я предстоящей опалой. А допер-таки, посредством чего избежать ее!

Не стану утомлять тебя подробностями, открыв главное: выручить мог лишь добытый мной барсучий жир. Однако прежде надо было добыть вельми упитанного барсука.

И здесь возникли сложности, понеже сей ночной зверь наделен редкостным чутьем, особливым нюхом и неизменной подозрительностью ко всем обитателям леса, не бая уже об охотниках.

Взял я в помощники Тимошку и отправились мы на место, где точно предполагались барсучьи норы. Добрались, выявили немало нор, а не могли понять, каковые из них посещаемые. Елико не пытались, без толку!

Было, уж закручинился я. Ведь понимал: без барсучьего жира и последующего излечения им ушной хвори у некоей зело знатной особы, а я и в лечбе сведущ, отправляться мне в Полоцк, и навсегда!

Тут-то и пособил мне Тимоха, высмотрев у одной из нор отхожее место. Ибо любят оправляться барсуки недалече от главного входа в обустроенные ими подземелья. Прибыв туда за полночь, устроили мы засаду с подветренной стороны, таясь, елико могли. Едва же, с началом рассвета, вернулся он к тому входу и замер, вслушиваясь и внюхиваясь, сразил я его первой же стрелой! И вдосталь оказалось в нем при разделке потребного мне жира – и нутряного, и наружного…

– Получается, барсучье сало и выручило тебя от вечной ссылки? – справился слушатель, уже позевывавший украдкой.

– Точно оно! И столь была оценена заслуга моя, ведь излечил им знатную особу на выданье, что разрешили мне отправиться вместо Полоцка в Тмутаракань сию, хотя и с запретом на возвращение.

«Жестокую «ответку» получил Щадр за преступную дерзость с княжеским оленем, мясом оного и рогами! – мысленно рассудил Радислав, вспомнив информацию к размышлению от внутреннего гласа. – А все же не ему изображать из себя страдальца!

Чуждая он сущность истинно благородной ловитве, хищная! Тать супротив природы! – не в пример достойным, вроде мя. Ведь соблюдая охотничью честь и присущее благородство помыслов и деяний, никогда не промышлял я в заповедных лесах, предуготовленных для охот токмо наших старейшин, боле одной косули за раз. А мельче она оленя! Да и продавал ту косулятину соседям, ведь не было поблизости торга, и за полцены. Рогов же и не вырезал, бескорыстно оставляя на месте… Что до провозглашенной ненависти к Киеву, обнадеживает она!».

И разжигая сие агрессивное чувство, обратился он к униженному и оскорбленному ловчему:

– Никогда не бывав в Киевском княжестве, недоумеваю зверству, учиненному супротив тебя! Изгнать заслуженного мужа из стольного града со всеми удобствами в зачуханную провинцию без удобств, лишив любимого дела и привычных радостей в уюте от знакомых женок, что может быть бесчестней?! Выбросили тебя, надругались и подвергли позору пред сослуживцами! Прав ты: невмочь простить таковое! Вороги, и те не глумятся столь!

И выслушав тебя сей миг, утвердился я, что не праведен ваш Владимир-князь, обесчестивший злосчастную Рогнеду и продолжающий бесчинства над нижестоящими! Не ценит он своих верных слуг, забывчив к их подвигам! И наносит душевные увечья, пребывая в полной уверенности, что никто не отважится отмстить за них! А ведь никто из оскорбленных киевлян и не отважился! Хотя даже Рогнеда – слабая силами девица, не струсила отбиваться от злодея в полном вооружении его.

И никому не спустили бы таковое в нашей Земле вятичей! В Киеве же, зрю, иные понятия – опасливые… При том, что не отмстить сторицей, означает простить злостное! Тут полностью согласен я с истинными мужьями, доблестными, что всепрощение – удел трусов, недостойных носить порты!

– Напрасно заподозрил ты, что смирился я. Высказал же: вовек не прощу! – энергично оспорил Радислава обидчик киевского князя.

– Эх, имей я годов, вдвое мене, уж я бы, – выдохнул он вслед с очевидным прискорбием. И надолго замолчал…

– Да что же было бы? – прервал Радислав затянувшуюся паузу.

– Точно поверил в твое сочувствие! Не повезло тебе с моими годами. Попусту накручиваешь!

«Провел мя старый притвора! Аки карася, подсек! Вот и верь таковым!» – подумал Радислав, огорчаясь нравственному несовершенству Шадра. Вслух же высказал:

– Вельми обидно выслушать подобное недоверие! Ничем не заслужил я… И в чем же, любопытно мне, корысть накручивать тебя?

– В том, что мылишься вовлечь в свои дела – тайные и явно недобрые!

Давно уж приметил я, что подкатываешься ко мне, набиваешься со мной на охоту и заискиваешь с виду. Еще и лыбишься до самых ух, подобострастно. А зенки твои остаются неулыбчивыми и холодными, точно волчьи! Да и ноне елико льстил, разливаясь в пять ручьев!

Зачем бы сие? Не иначе, имеешь скрытный умысел! И ежели вспомнить, сколь отвратен всем вятичам княжий Киев – за выплату ему дани и перемену им прежней веры, нетрудно догадаться о многом. К примеру, сообразить, что прислан ты в Тмутаракань под видом торговой надобности явно с иными намерениями…

Счастие твое, что знаком с кровным моим побратимом, дважды подряд – в ночном бою и поутру, спасшим мя от смерти. А второе твое везение: точно мечтаю я поквитаться! И в том – союзники мы.

Однако запомни наперед: аще ворон ты из матерых, так и я – не ворона, ощипанная! Посему, когда возникнет надобность, излагай прямо, и не крути! Не то – живо получишь от ворот поворот…

Внял? Не слышу ответа…

– Обдумаю, погодя и отвечу, – отреагировал Радислав, нахмурившись.

– Ну, годи! Торопить не стану! – расплылся в улыбке хищник, чуждый добродетельной ловитве, аще бывает таковая, далекий от истинной охотничьей чести, по разумению фальшивого коммерсанта. И не скрывал он самодовольства тем, что ловко перехватил инициативу, и уже диктует…

VIII

А и тяжела была доля криминалистов в первой четверти одиннадцатого века! Ведь не приходилось им рассчитывать на злодеев, оставляющих на месте преступления сотовые телефоны различных модификаций, паспорта – допустимо и заграничные, банковские карты – допустимо и платиновые, страховые свидетельства, медицинские полисы, пенсионные удостоверения, сберкнижки на предъявителя и ключи от квартир, где лежали деньги, добытые заведомо бесчестным путем.

Не имели они возможностей оперативно «пробить» номера телег, равно и экипажей для комфортного летнего выезда, саней и возков на полозьях, включая и иноземных марок, понеже в те допотопные времена еще отсутствовала нумерация на транспорте, облегчающая работу следователей и личные накопления владельцев тех средств передвижения.

Ничего не ведали даже о дактилоскопии!

И вынуждены были уповать разве что на органолептику – из собственных ощущений по части пяти традиционных чувств: зрения, обоняния, слуха, осязания и вкуса. Причем, отнюдь не всегда испытывали нетрадиционное чувство высокого удовлетворения – к примеру, при поштучном обследовании содержимого мусорных свалок неаккуратного коллективного пользования.

Не относилось к традиционным и «чувство зуба», вышедшее ныне из широкого применения. К нему обращались в ту пору для проверки золотых монет на подлинность.

Ежели при надкусывании края монеты, непременно сопровождаемом характерным хрустом, образовывалась лишь неглубокая вмятина-карбь, она являлась достоверно золотой не токмо на пригляд.

Аще ж не наблюдалось ни хруста, ни вмятины, либо последняя была, а глубокой, становилось очевидным: се – продукция недостойных фальшивомонетчиков!

И едва в шаге от выявленных следов бегства преступного лучника Молчан и Борзята практически одновременно заметили монету желтого цвета – примерным размером в двухрублевое достоинство, отчеканенное из медно-никелевого сплава на монетном дворе нынешней Российской державы, специалист по розыску и дознанию не побрезговал поднести ко рту сию находку.

– Ужель попробуешь? – справился Молчан с явным осуждением.

– Не премину, – буркнул Борзята, весь в сыскном раже.

И не преминул…

Отродясь не сподобился бы на подобное благородный Молчан! Ведь сей кругляшок представлял с виду златник ненавистного ему Владимира Киевского с изображением оного князя на обратной стороне – по пояс, с крестом в деснице и шуйцей, прижатой к груди.

Иное дело – хорошо знакомые Молчану по Царьграду ромейские солиды с изображением императора Василия Второго, с коих и была содрана композиция златника, да и его параметры!

Не испытывая к ним брезгливости – и патриотической, и гигиенической, достойный ловчий неоднократно прибегал к указанной проверке.

Киевские же златники, кои попадались ему лишь изредка – не боле трех раз, а большинство из его соплеменниеов их никогла и в зенки не зрило, он презирал с таковой силой, что наотрез отказывался принимать их в качестве оплаты, торгуя в Земле вятичей продуктами своего охотничьего промысла! Аналогично относился и к сребреникам, отчеканенными в Киеве…

Протестировав антипатичную для его сотоварища монету, Борзята, сплюнул, ибо не был совсем уж чужд гигиене ротовой полости.

– Точно златник! – констатировал он. – А драпали-то, похоже, двое. Один из них запнулся, тикая, а упав, зацепил боком за корягу поперек хода. Вот и разодрал свой поясной кошель, не заметив впопыхах, что из него выпало.

Прореживая бурьян, продолжу осмотр, не исключая новых находок…

– А и ловок ты! – воздал должное Молчан. – Истинно мастер! На ходу стрижешь подметки!

– Подметки стригут иные. Я же отлавливаю сих! – возразил по существу Борзята не без законной гордости за свое антикриминальное совершенство.

– Пожалуй, пора отличиться и мне, – рассудил Молчан вслух. – Отправлюсь на поиск стрелы… Не боишься ли одному остаться? Вдруг вернутся вороги за столь дорогой уликой?

– Обижаешь! – нахмурился его сотоварищ. – Видать позабыл, что я и в бою не плошал. А кистень-то у меня с собой! Да и нож с ним…

Справлюсь и один. Не впервой!

Да и не отважатся оные, раз уж вдвоем рванули, не прибегнув и ко второй стреле.

– Засим пойду. А ежели что, все же кликни! – предложил Молчан

– Благодарствую. Обойдусь и сам! – недружелюбно отозвался Борзята, злопамятно затаивший за обидные слова, насмешки, угрозы и шантаж.

И прекрасно осознавая сие, Молчан, замолкнув, удалился…

IX

И отправились они в обратный путь на трех меринах с добычей из шести зайцев.

Впереди следовал Шадр, сообразно старшинству своему в ловитвенных умениях и по возрасту, за ним – торговец ювелирными изделиями в умеренную цену; замыкал Тимошка – то ли перезрелый отрок, то ли скороспелый юнец, и не разберешь!

Не тратя времени попусту, и не сопереживая жене своей Драгомире о поздних сроках брюхатости, понеже подлинная его половина во супружестве прозывалась Доброгневой и охранили ее небеса оказаться на сносях в третий раз при вынужденной отлучке мужа, представитель торгового цеха предался в мыслях своих актуальному анализу и аналогичному синтезу.

По всему выходило, что доселе он действовал целенаправленно, отвлекаясь лишь на прелюбы с прекрасной хазарянкой, и дело его, скрытное, мало-помалу продвигается к достойному завершению.

От скончания весны до средины лета немало успел он! Обследовал всю территорию Тмутараканского княжества под началованием князя Мстислава, в кою еще не входили тогда восточный Крым и Керчь. Побывал даже в селении Фанагории, бывшем некогда знаменитым градом, где пребывал изгнанный из Ромейской державы василевс Юстиниан Второй, пригретый своим зятем – хазарским каганом Ибузиром Гляваном.

Мнимому Радиславу и привидеться не могло, что спустя тыщу лет с махоньким лишком правитель иной державы, неже Ромейская, погрузившись в воды Таманского залива в непосредственной близости от фанагорийских руин, выйдет на брег пред телекамерами, по случайности оказавшимися поблизости, аки рояль в кустах, держа в намозоленных штурвалом государственного управления руце две уникальные амфоры из шестого века нашей эры. Причем, в полнейшей сохранности и даже заботливо отполированные, о чем и не мечталось профессиональным археологам!

Се неопровержимо удостоверило примат высшей исполнительной власти над наукой, далекой от подобной удачливости и не располагающей подразделениями подводного спецназа с новейшей аппаратурой для изысканий на морском дне, равно и ушлой пресс-службой, прытко изобретающей информационные поводы для новых и новых воспеваний, включая и навигаторство для стерхов-первогодков – на мотодельтаплане и во главе птичьего клина, явно подсказанное словами известной песни: «Ушло тепло с полей, и стаю журавлей / Ведет вожак в заморский край зеленый…».

Обзавелся он двумя оборотистыми помощниками, коим доверял торговать, егда отлучался – порой и не на един день, по тайным своим надобностям, включая не токмо разведывательные, а и амурные. Ибо всегда во благо чередовать полезное с приятным! Заслужил репутацию добычливого охотника, второго за Шадром в Тмутаракани. А еже изловчился с выдрой и болотной рысью, а вслед и порадовал ими княгиню Анастасию, акции его в общественном мнении поднялись еще выше, и не зря возревновал Шадр! Наладил постоянно действующий контакт с урожденным в Киеве Евпатием, начальствующим над двумя стражниками на главном тмутараканском торге, коего допрежь ведал Будимиром из отряда скорого реагирования внешнего сыска Секретной службы Земли вятичей. Разведал подходы к складам, где хранилась заключенная в глиняные амфоры нефть – для нужд Ромейской державы и ее морских огнеметов, непременно подлежащая ночной краже. Хотя еще не определился с алгоритмом оного хищения.

Завязал шапочные знакомства с местными контрразведчиками и младшим тиуном над ними, неизменно настороженными в своем неустанном бдении. Ведь не было во всей Тмутаракани того, кому они вполне доверяли бы по долгу службы своей – охранно-политической.

Все же снисходили принимать от него куропаток и перепелов, не брезгуя, под настроение, и утками. Ибо невежливо отказывать тем, кто презентует сотрудникам спецслужб от самого сердца, по обыкновению выдаваемое за чистое, а елико стерильно оно на самом деле, не выявить иначе, чем на допросе с особливо строгим пристрастием. Впрочем, у ревнителей внешней и внутренней безопасности в Тмутаракани и окрест еще не было серьезных показаний на Радислава, а исходя лишь из подозрений, не посадишь на кол! Чай, правовое княжество, а не Чухлома! – далекая географически, равно и в плане демократии…

Появились у него заделы и для представления Мстиславу-князю – понятно, по протекции любимой жены его. А случись оное, открылись бы таковые перспективы, что дух захватывает!

А в довершение всего, успел сблизиться с неимоверно пригожей Чичак, допрежь говевшей по причине долгого отсутствия мужа, убывшего по торговым делам и неспособного к зачатию, в полное противоречие с именем своим Эфраим, означающим «плодовитый». Вместе побывали не в одном конном выезде по ознакомлению с местными достопримечательностями, включая и долину лотосов на водной глади, представлявшую неимоверное число розовых цветов с огромными зелеными листьями. И любование ландшафтами не отделяли от любования друг другом!

Единою он даже угостил ея мясом болотной черепахи, запеченной им в угольях по рецепту своего наставника в сходничестве Осьмомысла. И вкуснотой обернулась та готовка на лоне природы!

Вслед, не утаим, наш скрытный герой без промедления и с пылкостью приступил к иному насыщению…

X

Общеизвестно, что нетленный де-факто Владимир Ильич, хотя де-юре обстоит иначе, аще вспомнить бальзамирующий раствор, нередко пренебрегал в своих основополагающих трудах ссылками на предтеч, равно и артефакты из древней истории. Вот и в статье «Три источники и три составные части марксизма», бессмертной на любой кафедре научного коммунизм, не упомянул он, что у древнеславянских стрел тоже имели быть три источника и три составные части.

Извинительно по отношению к классику, допустимо предположить, что Ильич проигнорировал сей достоверный исторический факт по причине отсутствия в тогдашней Руси пролетариата-гегемона, а стало быть, хронологической невозможности его смычки с примкнувшим крестьянством, овладевавшим марксовым «Капиталом» при свете лучины и на языке оригинала. А все одно огорчительно…

Три же источника древнеславянских стрел вот они: дерево, железо (либо животная кость), птичье перо. А составные части – древко, наконечник (железный аль костяной) и оперение в качестве стабилизатора в полете.

…Отыскав-таки вражью стрелу, а затаилась она в траве-мураве, обильно произраставшей за руинами былого жилья, представлявшего в пору своего процветания полуземлянку с двускатной крышей, покрытой дерном, Молчан приступил к скрупулезному обследованию всех составных частей, не обделив своим вниманием и источники.

И сразу же определил он достоверность своей догадки, что за покушением на него стоял Будимир-подлец, он же Евпатий-подлец, аще величать по старинке, ибо сей негодяй уклонился открыть свое нынешнее именование.

Доказательства представились налицо!

Первое: способ крепления наконечника на древке. Во всей Земле вятичей в просверленное на торце древка отверстие забивался шип, прозываемый черешком.

И токмо в отряде скорого реагирования внешнего сыска Секретной службы предпочитали иное, насаживая на торец, подобно наконечнику копья, из нежелания тратить лишнее время на обмотку у каждой стрелы, для вящей надежности крепежа, ее боевой части.

Будимир начинал свою карьеру во внешнем сыске именно со службы в том отряда, наверняка и остались у него там связи – к примеру, по линии оснащения добротным и хорошо знакомым оружием. Да и хотя бы один из его подчиненных, коих Молчан наблюдал вчера воочию, походил по своим ухваткам на отношение к службе в части специального назначения. И не щуплым Искром был тот, и не Латыней – сей могуч, да явно туповат, а именно Буслаем!

«А еще одного, славно выпекшего к столу пару бараньих ляжек, и не зрел я», – завершил свое умозаключение насквозь честной ловчий, ежели доверять его самооценке.

И тут же, ажно поток яркого света, накатил на его извилины, освещая им верное направление к выходу в мир непреложного! Ведь вспомнил он слова Будимира-Евпатия, невзначай молвленные вслед похвале изготовителю бараньей ляжки, выделенной гостю в личное пользование: «Сей подчиненный мне еще и лучник из первых. Уже с десяток ворогов сразил, а одного за полтораста шагов!». И возрадовался Молчан сему вспоминанию…

Устойчивость летящей стреле, обеспечивая и лучшие возможности для попадания оной в цель, обеспечивало оперение, помещенное на противоположном торце древка, завершавшимся костным насаженным ушком, в кое вкладывалась тетива.

Лучшими перьями для нее – они приклеивались к древку, а для крепежа приматывались конским волосом або нитками, считались соколиные –образцово ровные, упругие и прямые. А мало кто мог похвалиться ими на своих стрелах из-за трудности добычи соколов. Даже у самого Молчана древки были оснащены перьями ястреба-тетеревятника, промышляющего, опричь прочего, зайцами и векшами. Меж тем, улика, чья полировка представлялась подлинно образцовой, была оснащена именно соколиными! Причем, размашисто! – в четыре пера, хотя обычно стрелы вятичей оснащались лишь двумя.

«Где-то уже слыхивал я о таковых стрелах для начальствующих», – подумал Молчан, незамедлительно обратился к памяти и оперативно восстановил. Се Шуй, еже отмечали с ним возвращение из Царьграда, рассказал о задержании служивыми, подведомственными внешнему сыску, обоза с контрабандным товаром, предназначенным для реализации в Киевском княжестве.

Причиной, по коей упомянул он о сем рядовом, в сущности, случае, были соколы – числом под двадесять, скрытно вывозимые для зело прибыльной продажи их арабским купцами, ведь богатенькие из арабов обожают соколиную охоту.

Понятно, что столь перспективных птиц арестовали вместе с остальным товаром, однако пока наверх дошло извещение об оном задержании, сулившем немалые выгоды при распродаже сего конфиската богатеньким уже из вятичей, было принято положительное решение и высланы – для приемки и сопровождения, два бывалых сокольника, пернатые невольники уж подчистую откинулись, хотя и пытались кормить их.

И во избежание наказания за проявленную халатность, тушки были ощипаны, а пригодные перья были переправлены для ублажения тех начальствующих, кои обожали лучную охоту.

«Уверен, что знатное оперение злодейской стрелы, чуть не упокоившей мя, из того отправления начальствующим. Ведь организатор покушения близок к начальствующим во внешнем сыске, да и сам он не из последних там, а чином повыше срединного», – небезосновательно рассудил Молчан.

Да и не охотничьей была стрела, а боевой, имевшей наконечник с широким лезвием и острым пером. Стало быть, и лук предназначался не для охоты на пушного зверя либо оленей с косулями. Оружие таковой стати и немалой цены могло принадлежать лишь умельцу, промышляющему двуногих! Сие еще раз указывало: за покушением стоит давний соратник по Тмутаракани…

И картина теракта предстала пред ним во всей ее неприглядной наготе, ибо последняя пригожа лишь у девиц и женок, а на прочее, включая и у совокупного мужского пола, срамно даже подглядывать! Ворог неизвестного ноне именования, а в прошлом, безусловно, Будимир и Евпатий, опасаясь доложить своим вышестоящим о наглом ультиматуме им, решил срочно устранить Молчана, сославшись на неизвестных убивцев и переложив на недоработки внутреннего сыска, антипатичного скрытному сыску Секретной службы.

Подлейшее намерение сие предполагалось реализовать посредством меткого в стрельбе подчиненного, коему был вручен добротный лук со стрелами высшего качества. А прежде не встречался он со своей будущей жертвой, оттого и подведен был на место преступления главным злоумышленником. А тому было точно известно не токмо о встрече Молчана с Борзятой, а и о месте ее и времени. Узнать же о них он мог лишь от Базулы, понеже…

И тут прервал его мысленное расследование недружелюбный оклик: «Эй, паря, почто вертишь стрелу в руце? А лук твой где? Пропил?».

Мигом подняв взор, узрел он шагах в шести-седьми двоих ханыг – неопределенного возраста, в драных лаптях и таковой же одежке, вельми походившей на лохмотья, оба с дубинками самодельного устройства, явно затаивших намерение добычливого гоп-стопа, спровоцировав бытовой конфликт.

«Не иначе, таились в окрестных развалинах, поджидая одиночного. Не на того нарвались! – озлился в душе Молчан, искренне сожалея, что лишен возможности поочередно засадить стрелой в гузна данных лиходеев из-за необходимости сохранения в полном комплекте базовой улики. Ведь наконечник и надломиться мог при последующем извлечении из чуждой мякоти!

Посему вынужденно ограничился тем, что переложил в шуйцу стрелу, намереваясь при обострении ситуации поражать ей ворогов, аки сулицей в ближнем бою, одновременно заключив в десницу нож, выхваченный из ножен, прикрепленных к поясу. И предложил тому, кто выглядел закоперщиком:

– А не хошь нюхнуть потрошки свои из собственной утробы, сим ножом вспоротой? Мигом взрежу! Другана же твово проткну чрез печенку, и до небес взвоет! Вон отсюда рвань, допрежь не осерчал я!

И проводив взором дернувших прочь горе-налетчиков, продолжил он мысленное расследование, начав с прерванного:

«…Узнать о том он мог лишь от Базулы, понеже никто не мог подслушать нас – исключено! А уведомить ли Борзяту? Повременю! – взятый мной за шкирку Базула, а ждет его в случае разоблачения неминучий конец, в ноги падет мне и полезен будет. Аще ж Борзята сообразит сам, запрещу прикончить того, немедля… Либо все же вложить, подлеца, не откладывая? Решу, погодя!

И сколь основательно подготовились злодеи! Загодя выбирая место для засады, рассчитали, елико будет от него до вяза, и выбрали самую подходящую стрелу – с оперением ближе к торцу с ушком, ведь таковая надежнее иных для попадания с ближней и средней дистанции. Что до выявленного златника – редкостной монеты в наших краях, явно выпал тот из кошеля заказчика, предназначаясь для дальнейшего расчета с исполнителем. И ведь в немалую цену определили мя! – за златник любой наемный убивец с великой радостью упокоит аж троих… А слабоваты нервишки у того, кто заварил всю кашу! Узрев промах и осознав, что может столкнуться с двумя серьезными мужами, кои не пощадят, когда поймают, сразу и убег с сообщником. Будь же на его месте я, точно приказал пустить вторую стрелу, невзирая на риски…».

Молчан обдумал бы и боле, да уж, почитай, уткнулся в останки покойного частокола, за коими ответственный работник внутреннего сыска земли вятичей осматривал преступные следы в надежде на дополнительные улики.

Заслышав поступь сотоварища, Борзята выгреб навстречу, ступая на хрустевший хворост. Причем, с вельми довольной рожей!

– Ужель еще нарыл? – живо полюбопытствовал Молчан.

– Не ошибся ты! – с заметной гордостью подтвердил Борзята. И предъявил раскрытую длань десницы с новыми извлечениями из бурьяна. – Зри сам!

И Молчан узрел костяной гребень для вычесывания брады, а к нему и некую серебряную бляшку сердцевидной формы.

– Бляшка та сорвалась с наборного пояса при падении, гребень же явно выпал из разорванного кошеля, когда боком пал на корягу его владелец, – пояснил удачливый изыскатель. – Да ты на главное глянь!

И с теми словами бережливо снял он с гребня двумя перстами шуйцы и приблизил к зенкам Молчана безусловно рыжий волос, добавив:

– Вем я отныне, какового цвета была злодейская брада!

– Токмо бы не просек он до поры, чье оное, – мысленно понадеялся Молчан, разом вспомнив, что наборный пояс рыжебородого Будимира-Евпатия был украшен именно таковыми бляшками. И еже, по ходу застольной беседы – еще на стадии дружелюбия, он справился, елико их, хозяин, явно рисуясь дорогостоящим декором на пузе, поделился, что ровно тридесять шесть…

XI

«А и ловок Тимошка!» – вывел Радислав, покачиваясь в седле.

Поелику, вслед за словами Шадра, что пробудился сей, добычливый в охоте представитель торгового цеха, а по совместительству и нештатный скрытник при исполнении возложенного Центром задания, мигом глянув в ту сторону, сразу же и установил: подопечный отставного киевского ловчего вставал не с того места, где дрых, когда Радислав ходил за хворостом, а много ближе! Явно подслушивал!

Все ж, удостоверившись в хитрости прыткого юнца, Радислав и не подумал уведомить его наставника. «Не стану встревать! – рассудил он. – Повременю, продолжив наблюдение, однако не вникая всецело. Есть дела и особливой срочности!».

Главное из тех особливых дел заключалось в выполнении наказа Путяты: не считая главным своим заданием, а при случае – мало ли ?! – выведать наиважнейшие сведения об особенностях конструкции ромейского сифона-огнемета, представлявшего медную трубу с раструбом. Понеже зачем «греческий огонь», именуемым и «жидким пламенем», аще не из чего сжигать им?

Из достоверных сведений, с превеликими трудами добытых резидентурой в Царьграде, Центр был осведомлен, что пред боевым использованием того огня его подогревали, доводя до необходимой кондиции в наглухо закрытом котле, куда посредством насоса нагнетался воздух.

При достижении требуемого подогрева открывался кран и чрез сопло сифона выбрасывалась в чуждый корабль горячая струя! Причем, в любом направлении – с носа, бортов и кормы ромейского дромона…

И едва запаливали ее, оная с ревом вспыхивала, сжигая все на своем пути, сопровождаясь грохотом и дымом и оставляя за собой огненные хвосты! Возгоралась даже вода на поверхности, а в сухопутных сражениях начинали пылать и камни!

Боле всего занимала Центр конструкция упомянутого крана-вентиля. Увы! – к лету 1009-го еще никому из сходников-вятичей не удалось добыть ее, ввиду режима строжайшей секретности, равно и эффективности ромейских спецслужб. А те навсегда пресекали скрытных героев из многих иноземных разведок, кои себе на погибель изловчались приблизиться к тайнам технологии «греческого огня» и механизма выбрасывания его из котла с нефтяной смесью с загадочными добавками к ней. И доселе не раскрыты они, елико веков ни пытались, на полторы тыщи лет предвосхитив напалм во Вьетнаме от заведомо подлых и агрессивных янки, разжиревших на бесконтрольном печатании баксов и тщащихся гегемонить, а есть у нас оружие гиперзвукового возмездия!

Правду бая, что не вполне применительно к Радиславу, бывшему правдивым отнюдь не всегда, а чаще всего – вельми редко, ибо лжа для разведчика функционально необходима, аки жабры и плавательный пузырь для рыбы, прибыв в Тмутаракань, вовсе не напрягался он с реализацией наказа старшего родича. Хватало и собственных забот!

Армейскими же и флотскими делами занимался в тмутараканской резидентуре иной – ему и флаг в руце!

«Поди, не станет он помогать мне, аще придет срок кражи амфор. А мне-то с чего выручать его с огнеметом?» – резонно рассудил Радислав, не стремившийся порадеть общему делу в ущерб своекорыстным интересам и пренебрегая коллективными началами в пользу сугубо эгоистичных. Не больно рискнешь с таковым индивидуалистом на танки с шашками и нагайками! – может и послать батяню-командира, куда подальше…

Тем паче, уверенно полагал он натуральным бредом всю затею Центра с «греческим огнем»! – от начала и до конца.

А намедни окончательно уверился в том, еже, следуя в кильватерной струе за плывущим впереди, в Тмутаракань прибыл с визитом вежливости военно-морской ромейский отряд в главе с патрикием – носителем одного из высших титулов в Ромейской державе.

Одинаково со знаменитым стихотворением Александра Александровича Блока, сочиненном 1005 лет спустя, число военных судов в кильватерной колонне, зашедших в допрежь сонную гавань, составило четыре.

Во главе – дромон линейного класса из полутора сотен гребцов – полста на нижнем ярусе с одним веслом каждый и сотни на верхнем с двумя гребцами на каждом весле, усиленных полусотней морских пехотинцев; при необходимости, совокупная численность экипажа и морпехов доходила до трехсот. За ним следовали три памфила, представлявшие дромоны срединного класса с меньшим экипажем и вооружением.

Все корабли были оснащены не токмо установками «греческого огня» и катапультами для метания дротиков и кувшинов с зажигательной смесью, равно и баллистами, метавшими на дальнее расстояние каменные ядра, а и башнями на корме и носу для стрельбы из луков. При абордаже подключались и гребцы верхних банок, прекращавшие греблю при столкновении с вражеским флотом, вооружившись и облачившись в доспехи.

И не отверзая уста свои, гневно отчитал Радислав вышестоящих в Центре кипевшим разумом своим, возмущенным, однако не рвавшимся в смертный бой, предлагавшийся в небезызвестном гимне виртуально заклейменным голодным и рабам. Торговец же из вольной Земли вятичей плотно насытился пред тем в заведении с достойными блюдами – особливо, мясными и сырными.

«Установи мы на каждой из своих ладей хоть по десятку огнеметов, не добраться ни одной из них даже до дромона срединного типа! – будут уничтожены еще на дальнем подходе. Аще ж, неким волшебством, дойдет-таки до абордажа, погибель вятичам на воде! Не устоять им супротив морской пехоты, укрепленной гребцами верхнего яруса! И к чему же сия канитель с изысканием огнеметных секретов?!».

По ассоциации вспомнил он и о споре с Путятой насчет украденных тем в Киеве чертежей новейшей ромейской катапульты. Ведь решительно незачем были они стратегам Земли вятичей! Ибо, ежели изготовить их, что представлялось абсолютно невозможным из-за отсутствия технологий, потребных материалов, производственных мощностей и умелых мастеров такового профиля, не имелось даже внятной цели использования! Понеже ни в руководстве Секретной службы, ни даже и в Совете старейшин, понятия не имели, на кого обращать сии метательные орудия особливой мощности…

Сколь взвился тогда Путята, ложно заподозрив, что Молчан умаляет его разведывательный подвиг! Однако не смог, даже вспотев, доказать целесообразность хищения тех чертежей. И исчерпав все прежние аргументы, кои скептический Молчан-рационалист легко разбивал контрдоводами, выпалил старший родич:

– Да носишь ли ты в себе наставления, кои дали мне в Секретной службе, егда впервые отправлялся я сходником? Уже и забыл, поди? А ведь вразумлял тя, в самый канун добычи тура! – подразумеваю Булгака…

– Ношу! И содержу для сохранности в леднике своей памяти, в самой его глуби, – эмоционально возразил Молчан, мигом и процитировав:

«Будь на виду, однако не высовывайся. Бди сам, и скрытно оглядывай бдящих за тобой! Всегда бери верный след, а прочих – облазните…».

– Не переврал! – изобразил похвалу Путята. – Пришло время открыть тебе и новую скрытную мудрость – превыше и тех трех! Зрю: ты уже дозрел для ее восприятия. Вот, что еще наказали мне мои бывалые наставники:

«По прибытии на место, затаившись, а все же освоившись, изымай все, что плохо лежит у чуждых, однако послужит пользе Земли вятичей! Не страшись перебрать, напрягаясь! Тащи, елико осилишь! И привечен будешь!».

– Нес и несу службу свою, добычливую на секреты ворогов, по сему завету, достойнейшему! И всегда был в чести даже у Совета старейшин, отмечаясь не токмо наградами! – завершил старший родич на пафосной ноте.

– И ко всему, изловчился ты не заполучить грызь, волоча те секреты, не устрашившись перебрать в числе их, равно и тяжести, при том, что изнемогал! – подхватил младшой, словно одобряя. А вслед услышал слова сугубо бранного свойства…

XII

Вовсе не секрет, что хребет верблюда способна переломить сущая соломинка перевеса. И она же может стать базовой уликой, аще следствие ведет знаток…

Изготовляя мнимого Радислава в дальний путь, уполномоченные на то ответственные сотрудники внешнего сыска ясно осознавали: не мог обойтись сей без сопровождающих его самого и товара на продажу, понеже линейку оного составляли ювелирные изделия.

Ибо на перспективное добро запросто могли недостойно позариться в пути следования, не исключая и подлого смертоубийства хозяина под видом несчастного случая! – к примеру, будто бы вышедшего на палубу оправиться по малой нужде и ненароком выпавшего за борт по личной неосторожности.

А не перевелись еще в ту пору злыдни кровавых криминальных наклонностей в славной Земле вятичей!

Вследствие чего, скрытному сыску, являвшемуся второй по важности составной частью Секретной службы, было доверено подыскать самых достойных кандидатов в сопровождающие, без пятен в биографии – то бишь, родичей в иноземье, презренного пребывания во вражьем плену, вызывающего глубокие подозрения, и криминального прошлого с пребыванием в местах заключения; необходимой являлась и безупречность по «пятому пункту».

А социальное происхождение и не рассматривалось! Ведь не существовало тогда интеллигенции, вечно рефлексирующей и заведомо склонной к преступному инакомыслию, равно и состраданию к «униженным», по ее предположениям, и «оскорбленным», в качестве гигиенической прокладки меж аналогично отсутствовавшим пролетариатом и селянством. Тем паче, что последнее еще не приступило расслаиваться на три базовых категории: зажравшихся кулаков-мироедов; инфицированных собственническими инстинктами середняков; потенциально революционную голытьбу, коей нечего было терять, опричь прохудившихся лаптей.

Так подыскали троих из отдаленных округ, где никто не мог бы опознать в Радиславе натурального Молчана. Дале уже самому надлежало побывать там, якобы по торговым надобностям, и пригласить приглянувшихся присоединиться к нему в крутой маршрут до неведомой, а заманчивой Тмутаракани.

И согласились все кандидаты, подсказанных скрытным сыском! Двое из них предназначались в секьюрити Радислава в пути и на месте, равно и подсобниками на тмутарканском торге, приглядывающими там за товаром. Третий же, высмотренный на торжище в граде Муроме, именем Борщ, означающим ботву, избран был по коммерческой части, предполагаясь полномочным помощником Радислава по непосредственной торговле в пункте прибытия; века спустя его обозначили бы старшим приказчиком.

С ним-то и лопухнулись скрытные сыскари из Мурома, нерадивые и небрежные! Ибо не взяли в соображение, что любой овощ характерен не токмо легко обозримой ботвой, а и корешками, затаившимися в глуби, вне надзора. А Борщ, относившийся к изрядному племени тайно прощупывающих, вынюхивающих, подглядывающих, подслушивающих и опробующих, уже осьмой год нелегально состоял на прямой связи с муромским отделением внутреннего сыска под секретным наречением: Шиш.

Ибо смешливый куратор Борща подразумевал двойное обозначение сей клички. А именно: не токмо нечистую силу, а и кукиш в качестве двусоставного невербального намека, образно обещавшего некое силовое проникновение в того, кому адресуется, не в пример примитивности демонстративно выставляемого одиночного перста, наволящего на подозрения о массовом латентном эксгибиционизме у заведомо недостойных западников мужского пола и тотальной приверженности оных патологии публичного самоудовлетворения. И оба обозначения от того куратора равно сулили недоброе всем муромцам, выявляемым для выполнения плановых показателей по изобличению и задержанию, предписанных вышестоящими!

И еже агент Борщ уведомил своего куратора, поднявшегося за время их интенсивного взаимодействия до второго по значимости чина в муромском отделении, о заманчивом предложении некоего заезжего купца, удачливо распродавшего привезенные по бросовым ценам изделия ювелирного промысла, тот не сразу же определился с решением, отпускать своего самого ценного агента на долгий срок, або воздержаться. Ведь мог оголиться важный участок оперативной работы! И пришлось назначить иную встречу, взяв время на размышления. Назавтра – понятно, затемно, ибо конспирация! – молвил куратор уже в самом начале, не талдыча вокруг да около:

– Душевно жаль, что придется отпустить тя, ведь лучший ты в моем подчинении, скрытном. Отходя вчера ко сну, посчитал, и сам пришел в изумление! Шестьдесять ворогов изобличил я по твоим наводкам, а еще седмьнадесять отошли, не успев признаться по полной форме, ибо не выдержали первых же допросов с пристрастием.

Чахлый народец, и не жаль таковых! – ведь вместо укрепления здоровья и отказа от вредных привычек, а дожили бы тогда и до отправки в узилища, занимались на торжище подрывной деятельностью, отказываясь делиться с органами их безопасности от возможных татей. Все ж, убрав сих, общим числом седмьдесять седмь, зачистил я торжище от нежелательных элементов, в чем и твоя заслуга! И будет не хватать тебя в моих оперативных разработках! А не счел я правильным пресечь твой временный отъезд. Разрешаю его! Кати, не опрокидываясь! Плыви, не утонув! И обогащайся, елико сможешь, за счет нанимателей! Не тя учить торговому шельмовству!

Однако присоветую, ради твоей же выгоды! От купцов, бывавших в Тмутаракани, ведаю: вельми хороши там вина, кои соглашусь отведать я, в удобных при перевозке больших глиняных сосудах. Дивны паволоки, привозимые из Царьграда, особливо шелковые аксамиты с золоченой нитью. А любимые мной златые поделки дешевше там, неже у нас, где почти одно серебро, поднадоевшее столь, что и глядеть на него ленюсь!

«Да уж, серебра у тя, лихоимца, вдосталь! Бесчестно и скрытно сбирая со всего торжища, вопреки прежним обычаям и предписаниям от вышестоящих, кои взимают в свои кошели строго по соответствию своему месту, нахапал выше всяких пределов, будто глава всей округи! Не по чину сие!» – нелицеприятно подумал тайный осведомитель. А воздержался огласить.

– Запоминай, и делай верные выводы! – присовокупил куратор. – Не огорчи мя по возвращению! Ведь и тебя порадую. Ибо намереваюсь возложить сбор с торжища на тебя, а двадесятая доля твоей будет! В силу войдешь, и возрадуется жена твоя, осиянная добродетелью!

«Она и ноне возрадуется! – живо отреагировал в мыслях Борщ, он же Шиш, для коего не были секретом шашни его жены с куратором. – И согласился ты на мое убытие, вопреки своему служебному долгу, не токмо

из-за будущей мзды, а и ради утоления презренной похоти! Шалава же, и есть шалава! Отъеду, и по руце пойдет…».

Впрочем, и сам мысленный обличитель не был праведником. Ведь многократно ловчил мимо супруги, растрачиваясь на стороне! А сестра ея даже родила от него, приписав зачатие своему мужу. Хотя и тот был вовсе не промах по линии высоких чувств к иному полу, наделенному непохожими на мужские, телесными достоинствами, активно промышляя на стороне…

По прибытии на место, Борщ шустро освоился. И начал мало-помалу злоупотреблять доверием беспечного хозяина, боле занятого, на его взгляд, охотой и блудежом – в прямой убыток коммерции. И удивлялся недавний Шиш таковой нерадивости.

«Держи сей торговое место в Муроме, убыл бы вспять в рубище!» – определил он, пребывая в полном неведении, что истинные задачи Радислава в Тмутаракани не определяются извлечением торгового барыша, а направлены на подрыв обороноспособности Ромейской державы – стратегического союзника чуждого Киевского княжества!

Ясное дело, промышлять сбытом ювелирных изделий – иное, чем мясопродуктами на развес, шельмуя с пересортицей, да и покупатели тут – не всегда обделены хотя бы житейским разумом. А все ж, аще напрячь извилины, можно преуспеть и в боле изобретательном обмане.

Во избежание нареканий от Роспотребнадзора, чреватых и денежными исками за разглашение конфиденциальной информации, вынужденно воздержимся от скрупулезного изложения торговых шалостей тайного агента с муромской пропиской. И упомянем лишь об одной – самой примитивной, ибо о ней ведают даже многие из не вполне еще законченных лохов. В отсутствие Радислава, отпускал он товар по завышенным от определенного тем предела, а разницу непристойно зажуливал в собственный кошель, за что позор ему, общественное порицание и гневная укоризна в книге жалоб и предложений!

И ладились дела его! Уже и развернул, втайне от доверчивого Радислава, манкирующего добыванием прибыли, ведь то и дело убывал из стольного града по сугубо праздным надобностям, собственную торговлю иного, чем ювелирсбыт, профиля.

А именно: скрытно закупая мясомолочную продукцию на торгах в отдаленных тмутараканских поселениях, с выгодой перепродавал на главном рынке регионального центра, конспиративно арендовав место и наняв продавца из местных.

Однако столкнулся он и с очевидной помехой в реализации своих коммерческих планов, именуемой Леонтием.

Оный был рекомендован Радиславу в помощь Борщу его конспиративным контактом в Тмутаракани Евпатием, в детстве, отрочестве, юности и ранней зрелости – безусловным Будимиром. А характеристика прозвучала так: «Смышлен, прилежен, расторопен и в меру честен».

Последняя из перечисленных добродетелей особливо впечатлила Радислава, ибо, применительно к рядовым профессионалам торговли и их коммерческой нравственности, оценка «в меру честен» означает, в переводе на школьные отметки, пять с тремя жирными плюсами!

Отчасти смущало его, что Леонтий – неопределенного возраста и без особых примет, имел не вполне ясную родословную, попеременно представляясь то сыном ромея от армянки, то сыном армянина от ромейки. А при высказываемых недоумениях по сему поводу неизменно ссылался на провалы в памяти по причине контузии еще в малом возрасте от бодливого козла, коего опрометчиво рискнул оседлать.

Меж тем, Борщ, основательно приученный своим муромским куратором к непрерывной бдительности, давно уж вывел: «Сомнителен сей армяно-ромеец, а допускаю у него и иные примеси!». Впрочем, Евпатий, отвечая на недоумения Радислава по поводу противоречивого происхождения обретенного им помощника, успокоил, что Леонтий надежен даже в глазах местного сыска. Понеже не доверили бы аборигену с подозрительным прошлым присматривать за торговым гостем из Земли вятичей и регулярно докладывать о нем!

Крайне задевало Борща, что Радислав уподоблялся многим жуирующим бездельникам, щедрым на одобрения тем, кто за них пашет. И не раз отличал вслух полу-ромейца, неполноценного пред муромцем в третьем поколении!

Ведь ревновал Борщ, никогда не жаловавший конкурентов ни в открытой своей деятельности, ни в конспиративной! Невзирая, что Радислав не обделял и его устными благодарностями, в чем, сам того не ведая, повторял практику муромского куратора, предпочитавшего, взамен наградных, одаривать тайных своих агентов моральными поощрениями, исходя, что и они дорогого стоят, укрепляя сыскной дух, сыскной нюх, сыскной слух и сыскную зоркость!

Огорчительнее же всего оказался выявленный факт скрытного надзора Леонтия за уроженцем славного Мурома, стоящего на аналогично достойной Оке. Подозрения зародились вскоре от прибытия, дале они лишь прибывали и укреплялись. Ведь отнюдь не прост был секретный осведомитель с образцовым опытом выявления всех подозрительных и неугодных его куратору на обираемом тем торжище – для последующей зачистки оных по месту заключения; те же, кто в присутствии агента Шиша непочтительно осуждали поборы и прочие отступления от нравственности сыскного правопорядка, обычно не доживали и до препровождения их в узилища, испуская дух еще на допросах.

А не предполагал сей Леонтий, хотя, не исключено, что вовсе не Леонтий он, а к примеру, Евдоким, Макарий, Онисим, або Прокл, что замахнулся на матерого ловкача, представлявшего с виду немногословного пригожего молодца с ясным взором, любезностью в общении и учтивыми торговыми манерами, вызывавшими приязнь даже у покупателей, загодя недоверчивых к труженикам розничных продаж. Оттого и допускал оплошки в тайном догляде. Одна из них и оказалась провальной…

В очередное отсутствие Радислава, Борщ наметил заполучить решающее подтверждение злокозненности жертвы бодливого козла, ежели существовал тот наяву. И обратился к Леонтию, заметно смущаясь, а отчасти и заискивая:

– Мне бы отлучиться до закрытия по личной срочности. Не вправе докучать тебе, а все же рискну отважиться – в надежде на добросердечность твою и душевность, всегдашнюю! Подмени мя, а уж я отработаю вслед! И еще бью челом: не уведомляй о том хозяина! – страшусь, что осерчает он…

– А срочность-то в чем? – не преминул справиться Леонтий, являя своей любознательностью отсутствие деликатности. Ведь не был наделен, в отличие от тайного агента Шиша, верным сыскным воспитанием и лживым тактом!

– Да приглядел я третьего дня девицу-красу – белявую и с очами синими. И приступило мне прямо во внутренности! А вечор, когда наново пришла на торг с матушкой своей, явно строгой, выведал я невзначай у некоего торговца из местных, продавшего им говядинки, что проживают они на дальнем краю посада. И за малую мзду поведал оный приметы жилья их… Вот и рвусь походить взад-вперед у избы той. Вдруг, мечтается мне, выйдет синеокая красавица али в окошко выглянет! А там и внимание обратит, ведь не уродлив я…

– Не могу отказать, аще твоя любовь таковой прыти! Знать, истомился – с женой в разлуке! Что ж, дело младое, и не противное мужской природе! Так и быть, управлюсь за двоих. От хозяина же – утаю. Ступай! Однако запомни: сурово обходятся в Тмутаракани с уличенными охальниками супротив девства, – напутствовал Леонтий и остерег, изображая попечение, а лживо!

Вслед расстались они, питая надежды противоположного свойства…

Место, арендованное Радиславом на главном торге, представляло строение ширью и вглубь в пять шагов, оснащенное двускатной крышей. Допрежь тут закупали муку и зерно, и прозывалось оно лабазом.

Еже за прилавком, отнесенным на шаг от прохода меж рядами, дабы затруднить потенциальным татям возможность хапнуть ювелирное изделие и дать деру, стоял Борщ, то Леонтий пребывал дале – у короба с товаром. И наоборот. Ведь попеременно менялись они, не бая уже о кратких отлучках по неотложным надобностям.

У задней стены стояли их сундучки, окованные железом и с замками, где хранили они мелкую всячину, что может пригодиться в любой миг, включая и сменную обувку, запасные онучи, да и съестные припасы, прихваченные поутру для дальнейшего перекуса в течение трудового дня.

Вот и заподозрил прозорливый Борщ, что Леонтий, аще затаил недоброе, непременно сунется в его сундучок, дабы обследовать содержимое. Тем и выдаст себя по некоей верной примете, равно и умению открывать чужой замок, не оставляя следов!

И утром следующего дня, опередив с прибытием Леонтия, обитавшего в отдалении и вечно запаздывавшего к началу трудового дня, кинулся тайный агент из Мурома к своему сундучку! Замок легко поддался, удостоверяя: аще и открывался, то ловко, а что обнаружилось во втором ряду поклажи – промеж холстинкой, чистой, и онучами, еще не надеванными? Аккуратно выпрямленная соломинка коя оставлялась перегнутой!

И стало неопровержимым Борщу: рылся у него сей, чуждый! А не заметил в полутьме контрольного знака, а предположив, что ненароком согнул соломинку, незамедлительно выправил оную! Не украшает сия небрежность при скрытном дознании! Налицо производственный брак!

Вслед задумался Борщ: кому передал Леонтий сведения о результатах тайного обыска? Ибо решительно не верил он, бывалый, в бескорыстную любознательность половинного ромейца на постоянном месте жительства в Тмутаракани. Вне сомнения, оный являлся тайным осведомителем! А чьим? Вот вопрос! Ведь давно уж сообразил Борщ, что сей многолюдный портовый град стратегического расположения нашпигован скрытниками отовсюду, аки полюбившаяся ему тут свиная колбаса – салом.

«А выявив, кому докладывает Леонтий, доложу хозяину! Вслед изгонит он изобличенного прощелыгу, способного и стукнуть ему на мя за мои проделки с ценами и сторонним промыслом», – вывел недавний агент-скрытник.

И приступил к действиям…

XIII

– Зрю: и ты с добычей, – снизошел до малой похвалы охамевшему дилетанту профессионал, упоенный своей сыскной удачливостью, однако остро переживавший навязанные ему Молчаном подчиненность, равно и обязательства измены высокому служебному долгу. Ибо от природы определено мужам – добрым, равно и недобрым, вечно соперничать друг с другом в большом и малом из самолюбия и гордыни, порой преступая пределы и заходя за флажки!

«Вот же неугомонный! Отнюдь не желает смириться, что побежден мною. Вовремя не пресечь, точно отобьется от моих руце! А ведь не заслужил еще освобождение от мя. Пора ставить на место!» – определился Молчан. И приступил к сему, молвив самым равнодушным тоном, будто о пустяшном:

– Стрела – чепуховинка! Для такового мастера, аки я, легко выявились все секреты, заложенные в нее вороги, дабы наверняка прикончить тебя. Не успел я и трижды чихнуть, осилив оное! Иное дело, что у прочих ушли бы на поиски годы, а без толку! Ликуй, счастливец, что можешь поучиться у мя!

– И что же нашел ты, не успев и чихнуть третий раз кряду? – покривился Борзята, изображая недоверчивость к той браваде, однако уж напрягаясь.

– То, что потребно было для моего расследования, ведь не на тебя же надеяться! Выяснил, почему преступники оснастили сию стрелу именно соколиными перьями, да еще четырьмя, с каковой преступной целью наконечником выбран широкий срезень, отчего оперение расположено ближе к тому концу древка, что с ушком. И ясной стала мне преступная цель, из-за коей наконечник был не вбит в иной конец торца шипом-черешком, а насажен!

Тебе, в простоте, не понять, а восхитились бы мной даже в Царьграде!

Главное же совсем в ином. Все дело раскрыл я – от самого начала и до конца, пока ты в бурьяне ползал! Вот что дорого наособицу! – а ты о стреле…

– Раскрыл?! Ни за что не поверю! – выпалил в запальчивости бывалый криминалист начала одиннадцатого века, уязвленный, глубже некуда.

– И прав будешь! Ведь не хватает в моем расследовании имени убийцы, коему предназначался тот златник.

Некогда мне было заниматься сим, посему и отложил оное до сумерек. Хотя уже установил, где служит он, от кого получил преступный приказ, и в каковом жилище, упрятанном за частоколом в два роста, таится ноне – нет смысла отправляться туда сейчас, ибо не справиться нам с пятью вооруженными до зубов мордоворотами…

– Ужель стрела подсказала то? – попытался ухмыльнуться Борзята.

– Отнюдь не одна она!

Пребывая особливо ценным кадром Секретной службы, могучим не токмо талантами от Стрибога, коим справедливо завидуют многие, допущен я высшими начальствующими к тайным знаниям и самым сокровенным служебным секретам. Овладел и скрытными от непосвященных навыками распознавания и изничтожения ворогов! Се и помогло мне увериться днесь в прежних подозрениях, размышляя о выявленных доказательствах. Добавлю, что поименно известны мне организатор покушения на тя, да и наводчик. Аще заслужишь предо мной, единою допущу поквитаться с ними, разрешив и безжалостность.

Хвалю за добытые тобой улики! – пущай, и не вельми важные, а по мелочи пригодились и они, равно и за усердие, проявленное при их отыскании. Воочию удостоверился я: нипочем тебе бурьян любой вышины! Будешь служить мне подобным образом и впредь, не прикончат со второго раза…

Недостойно бить ниже пояса, будто подкованными копытами, даже и в переносном смысле. Однако, имея дело отнюдь не с барашком на лужайке, а с хищником при исполнении – в человеческом обличье, намеревавшемся сожрать тебя, невзирая на давнее знакомство, совершенно незачем церемониться! Вполне целесообразно и выбивать клыки – при наличии таковой возможности, что порой допустимо и в прямом смысле, ведь оборотень! И оправдана тут любая завиральность! – превыше даже, чем у вышколенных потаенным обучением штатных сходников, коих неимоверно сложно превзойти и самому даровитому самородку, ибо за плечами у них стоит целое государство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.