Владимир Шигин
Павел Дыбенко. Невероятные приключения уголовника и революционера

…Близ одного города завелся дракон. Он обложил данью местное население, кроме того каждую субботу требовал себе юную девицу, которую съедал. Однажды в город забрел солдат, возвращавшийся с войны. Жители стали просить избавить их от дракона. Солдат сразился с драконом и убил его. А потом. сам стал драконом, поскольку свято место пусто не бывает.

Древняя истина

Глава первая
Ранние годы героя

Согласно официальной биографии, Павел Ефимович Дыбенко родился в феврале 1889 года в селе Людков Черниговской губернии в семье батраков. Увы, в первой же строчке своей автобиографии Дыбенко не удержался от вранья. Дело в том, что у «батрака» Ефима Дыбенко была и лошадь, и две коровы и около пяти гектаров земли, т. е. на самом деле он являлся крепким середняком и, конечно же, ни на кого не батрачил, так как при таком хозяйстве впору было управиться на собственной земле. Впоследствии, сама, не желая того, Дыбенко уличила в обмане его жена Александра Коллонтай, которая, побывав в гостях у свекра, честно написала: «Хатка середняка. Много икон… Вряд ли он (отец Павла – В.Ш.) в душе за советскую власть».

Заметим, что после ареста в 1938 году на одном из допросов Дыбенко так же неожиданно (хотя его об этом и не спрашивали) заявил: “Мой отец был зажиточным крестьянином в Ново-Зыбковском районе, нынешней Черниговской области. Моя мать – дочь мелкого помещика Черниговской губернии, дворянка”. Так что на самом деле никаким батрачеством в семье Дыбенко и не пахло, а маленький Павлик всегда в детстве и сытно ел, и сладко пил.

Разумеется, что происхождение человека никак от него не зависит и ставить это в вину просто глупо. Кстати, следователь этого в вину Дыбенко и не ставил. Он просто констатировал факт очередного дыбенковского обмана. А обман был и весьма серьезный. Во всех своих анкетах, на всех митингах, во время выборов и назначения на руководящие посты Дыбенко всегда напирал именно на то, что он, по происхождению из беднейших крестьян, а сам, что ни на есть пролетарий из пролетариев.

Вообще, в своей книге воспоминаний патетически названной «Из недр царского флота к Великому Октябрю» Дыбенко привирал почти на каждой странице, придумывая себе мифическую революционную биографию, которой на самом деле у него никогда было. При этом делал это не всегда убедительно. Так, уже рассказывая о своих школьных годах, он в красках описывает «зверства» своей учительницы (разумеется, поповской дочери!) которая не столько учила, сколько его избивала. Видать чуяла поповна будущего ниспровергателя царизма! Может поповская дочь и вправду слишком много била Павла линейкой по голове, но три начальных класса он едва одолел за пять лет. Что и говорить маленький Паша явно звезд с неба не хватал! Свой первый прокол в биографии впоследствии Дыбенко, конечно же, попытался приукрасить. Он писал: «Будучи учеником городского училища в 1905 г., еще не отдавая точного отчета, что именно происходит, принимаю участие в забастовочном движении учеников реального, технического и городского училища, за что… привлекался к ответственности стародубским окружным судом. На суде был оправдан». Вот такой малолетний революционер-второгодник! Как и следовало ожидать, никто впоследствии никаких документов о причастности 10-летнего Дыбенко к стародубским “революционерам” так и не нашел.

Братья Дыбенко – Павел и Федор

Как бы то ни было, но после получения начального образования, отец пристроил Павла работать рассыльным в казначейство в городе Новоалександровске, «где казначеем был один из родственников». О том, что он работал в казначействе именно рассыльным Дыбенко, разумеется, не упоминает. Ну, а кем еще могли назначить подростка, едва осилившего за пять лет три класса начальной школы, не вести же учет расходных ордеров и платежных поручений!

В казначействе Дыбенко проработал недолго и был изгнан. По одной версии его выгнали за воровство денег, по другой за вопиющую безграмотность, а может и за то, и за другое. В биографии Дыбенко этот грустный факт, разумеется, подан иначе. По версии самого Павла Ефимовича он был изгнан как… член некой мифической нелегальной организации. Что это была за тайная нелегальная организация, так и осталось загадкой для потомков. Оказавшись за воротами казначейства, Павел подается в неблизкую Ригу. Почему именно туда? Рига в то время был портовым городом средней руки, и в рижском порту у Дыбенко работали земляки.

Александра Коллонтай и Павел Дыбенко в деревне, у родителей Павла. На скамейке рядом с родителям – сестра Павла с ребенком

Официально считается, что Дыбенко работал портовым грузчиком и одновременно посещал курсы электротехников. Что на самом деле делал Дыбенко в Риге неизвестно. Известно лишь то, что, будучи от рождения крепким физически, он часто избивал портовых рабочих, впрочем, порой и сам бывал ими бит. Вполне возможно, что никаким грузчиком Дыбенко не был, а являлся обычным бойцом-рэкетиром, выбивающим деньги за «крышу» с портовых рабочих и мелких предпринимателей.

* * *

Однако в 1911 году настало время призыва в армию. Ну, а так, как защита Отечества в планы Павла никак не входила, наш герой уклонился от призыва. Разумеется, в мемуарах Дыбенко написал, что не желал служить в армии исключительно по идейным соображениям.

Какие именно это были соображения, он почему-то не пояснил. В конце концов, полиция все же поймала уклониста в одном из рижских притонов и силой водворила на службу. В официальной биографии Дыбенко значится, что вначале он, якобы, как «революционер-уклонист», попал на штрафной корабль «Двина», и только через полгода оказался в минной учебной школе, в уже потом был направлен на линкор «Павел Первый», где сразу же (кто бы сомневался!) и вступил в подпольную группу большевиков. Таким образом, и Дыбенко, и его не очень грамотные биографы стремятся уверить потомков в том, что еще до призыва на службу наш герой был уже почти профессиональным большевиком.

Здесь все неправда. Дело в том, что на учебное судно «Двина» отправляли не штрафных матросов, т. е. совершивших уголовное преступлении во время прохождения воинской службы, а учеников той же минной школы для получения практических знаний о корабле и для приобретения первичных навыков корабельной службы. Так как Дыбенко, по его же рассказам, в начале службы никакого преступления не совершал, а в момент уклонения от службы еще не принимал присяги, то никакого уголовного наказания он не мог нести.

Кстати Дыбенко в своих воспоминаниях сам опровергает легенду о том, что его, как «революционера-уклониста» сразу же упекли на плавучую тюрьму. Из воспоминаний Павла Дыбенко: «Лейтенант в сопровождении кондукторов и врача обходит новобранцев и опрашивает, чем занимался до службы, грамотен или нет, где жил, был ли под судом и если был, – за что. Дошла очередь и до меня. Отвечаю:

– Окончил четырехклассное городское училище, жил в Новоалександровске Ковенской губернии, в Риге, Либаве.

Председатель комиссии прерывает:

– Во Второй Балтийский…

Но ведь 2-й Балтийский экипаж – это обычная воинская часть.

Во многих источниках Дыбенко представлен, этаким Гераклом. Кто первый пустил в обиход эту байку, сказать сложно, возможно, что и сам Дыбенко. На самом деле он имел рост лишь несколько выше тогдашнего среднего роста мужчины, а по сегодняшним меркам вообще среднестатистический – два аршина, семь и четыре восьмых вершка. Это около 175 сантиметров. Брал же Дыбенко другим: он имел зычный голос, был физически хорошо развит, имел крепкие кулаки, которые пускал в ход по первому поводу и без повода. Легенды, опять же, не имеющие конкретного источника, говорят, что он, якобы, обладал неимоверной силой и мог гнуть кочергу. Возможно, что так все и было, а возможно и здесь не обошлось без легендирования образа Дыбенко.

Линейный корабль «Император Павел I»

Остаток 1911 года Дыбенко провел в Кронштадте в минной школе. В летнюю морскую компанию следующего 1912 года был в плавании в Финском заливе на учебном корабле «Двина», где познавал азы корабельной службы. Из воспоминаний от службы на «Двине» у Дыбенко остался, конечно же, только негатив. В данном случае он запомнил лишь ордена на груди унтер-офицеров, участвовавших в 1906 году в подавлении мятежа. В декабре 1912 года наш герой окончил минную школу. Наступала пора корабельной службы.

Глава вторая
Служба на линкоре «Император Павел Первый»

Линейный корабль «Император Павел Первый» принадлежал к двум последним балтийским линкорам преддредноутного типа. Служить на «Павле», на котором весьма часто поднимал свой флаг не только командир бригады, но и командующий Балтийским флотом адмирал Эссен, было достаточно почетно и для офицеров, и для матросов.

Согласно мемуарам самого Павла Ефимыча, на «Павел» он попал в декабре 1912 года. По словам Дыбенко он очень быстро освоил свою специальность и завоевал огромный авторитет на корабле, даже среди старослужащих матросов. Как именно он завоевывал авторитет, Дыбенко не пишет, но, скорее всего, не обошлось без кулаков. Силу уважают везде, в том числе и на флоте. Но уважение это, мягко скажем, специфическое…

В начале 1933 года писатель Е. Юнга встречался с Дыбенко, работая над статьей о нем для газеты «Красная звезда». В той давней статье была впервые приведен знаменитый разговор Дыбенко с адмиралом Эссеном. Е. Юнга так описывал своего лихого героя: «…(Вот) слова адмирала фон Эссена, в свое время командовавшего Балтийским флотом, сказанные во всеуслышание на линейном корабле «Император Павел I» (впоследствии «Республика») еще в 1915 году. Произошло это на практических стрельбах, которыми управлял командующий флотом. Дыбенко, служивший на этом корабле, стоял на своем посту у дальномера и неоднократно поправлял ошибавшегося в расчетах адмирала. Раздосадованный Эссен рявкнул:

– Тебе или на моем месте быть или в тюрьме сидеть!..

– Есть, ваше высокопревосходительство, – невозмутимо ответил Дыбенко. – Могу делать и то и другое…

Николай Оттович фон Эссен

Волей революции и победившего народа история зло подшутила над издевательским пророчеством царского адмирала барона фон Эссена.» История эта, по словам писателя, была в свое время рассказана самим Павлом Ефимовичем. Отметим, что линкор «Павел Первый» являлся на тот момент лучшим кораблем Балтийского флота по артиллерийской подготовке и из года в год завоевывал призы по стрельбе, а адмирал Эссен, как известно, являлся выдающимся флотоводцем с громадным боевым опытом и прекрасным морским глазомером. А потому потуги Дыбенко показать себя, чуть ли не как лучшего артиллериста Балтийского флота выглядят не только смешными, но и наивными.

Однако эту сказку вот уже много десятилетий рассказывают и пересказывают историки и писатели. Возникает вопрос, а где истоки этой легенды? Как оказывается источник всего один – Евгений Юнга он же (Евгений Семенович Михейкин).

Но получается, что кроме самого Юнга артиллерийский талант и наглость в общении со знаменитым адмиралом Дыбенко подтвердить никто не может. Эссен, как известно, умер в 1915 году. Дыбенко, как известно, был впоследствии расстрелян. Так можем ли мы на слово верить Е. Юнга, или же имеем право в его словах усомниться?

Начнем с датировки времени. Е. Юнга утверждает, что это знаменательное событие произошло в 1915 году. Но все выходы в море командующего Балтийским флотом вице-адмирала Н.О. Эссена в 1915 году документально известны, тем более что их было немного. Дело в том, что к началу морской компании 1915 года вице-адмирал Н.О. Эссен был уже серьезно болен. До середины апреля он вообще не мог покинуть морем Гельсингфорс (где стояли линейные корабли) из-за трудной ледовой обстановки. Финский залив до конца апреля был весь во льду и никакие линкоры выходить на практические стрельбы в море просто не могли. Впрочем, в конце апреля нетерпеливый Эссен все же отправился в Ревель на ледоколе «Сампо». У Ревеля он перешел на эсминец «Видный», на котором осмотрел ревельские береговые батареи, посетил, готовившиеся к отправке в Рижский залив канонерские лодки «Сивуч» и «Кореец». Затем поднял флаг на стоявшем на зимовке в Ревеле крейсере «Громобой», проверил готовность к компании минной дивизии контр-адмирала П.Л. Трухачева. Затем на эсминце

«Видный» адмирал вернулся в Гельсингфорс, где, уже почти не вставая с постели, занимался наращиванием сил на Або-Оландской позиции на случай прорыва немцев в этом направлении. 1 мая, вопреки советам врачей, уже умирающий Эссен убыл на эсминце «Видный» в Ревель, чтобы ускорить отправку эсминцев к Ирбенскому проливу, а уже 7 мая скончался на борту эсминца «Пограничник».

Группа моряков на палубе линейного корабля “Павел I”, слева направо: В.Н.Захаров, А.Н.Горбунов, П.Е.Дыбенко, эстонец-минер и И.Ф.Шпилевский. 1916 г

Так что ни о каком учебном выходе на линкоре «Павел Первый» в забитый льдом Финский залив для каких-то практических стрельб у Эссена просто не было времени. Так что относительно присутствия вице-адмирала Эссена на стрельбах “Павла Первого” в 1915 году Е. Юнга однозначно лжет. Но может быть, Дыбенко давал свои мудрые советы Эссену на каких-то других стрельбах, а его восторженный почитатель просто запамятовал дату?

Теперь разберемся и с самими артиллерийскими стрельбами. Возможно, что Дыбенко повествует о некой другой артиллерийской стрельбе корабля, на которой присутствовал Эссен. Юнга пишет о 1915 годе, но все же посмотрим все артиллерийские стрельбы “Императора Павла”, на которых присутствовал Эссен. Таких артиллерийских стрельб было несколько. Обстоятельства и результаты каждый из них сегодня достаточно известны.

Прибыв на корабль в начале компании 1912 года молодой гальванер Дыбенко участвовал в артиллерийской стрельбе 1912 года, которая выявила рассогласование прицелов, крепления которых оказались слабыми в сравнении с более тяжелыми новыми указателями высоты прицелов системы завода Гейслера. Но это была проблема конструктивная. О ней знали на «Павле» и без Дыбенко. Данную проблему Металлический завод решил к

1913 году. В состязательных стрельбах на императорский приз 1912 года линкор «Павел Первый» занял третье место среди десяти кораблей, уступив только линкору “Цесаревич” и крейсеру “Адмирал Макаров”. Прекрасный результат. Ни о каких ошибках при стрельбе не было и речи.

4 июля 1913 года состоялась полубригадная стрельба линейных кораблей «Император Павел Первый» и «Андрей Первозванный» в присутствии императора Николая Второго и, разумеется, командующего флота адмирала Эссена. Но во время этой стрельбы Дыбенко не мог ничего «советовать» Эссену, так, а как и без его советов стрельба была выполнена с блеском, оставив Николая Второго в полном восторге. В том же году происходила и состязательная стрельба плутонговых командиров четырех линейных кораблей и крейсера “Рюрик” на высочайше утвержденный переходящий приз. По итогам этой стрельбы линкор «Павел Первый» завоевал первый приз. За лучшее управление огнем 120-мм пушек мичман Рязанов был дополнительно награжден особым призом. Именно мичман Рязанов, а не полуграмотный артэлектрик Дыбенко, в данном случае работал на приборах управления артиллерийским огнем.

28 июля 1914 года состоялся поход главных сил флота к берегам Швеции. При этом свой флаг во время этого похода Эссен держал на броненосном крейсере «Рюрик»» и никак не мог встретиться с Дыбенко. 26–27 августа

1914 года, в ответ на проводившуюся у Либавы демонстрацию германского флота, Эссен вывел эскадру в море, но снова держал флаг на «Рюрике».

Вообще при отработке возможного боя на Центральной позиции, «Павел Первый» неизменно считался лучшим артиллерийским кораблем, как до появления на нем Дыбенко, так и при нем. Совсем не случайно в ноябре 1914 года именно на «Павел Первый» легла задача передачи своего искусства ведения точного артиллерийского огня только что входящему в боевой строй дредноуту “Севастополь”. Как ни крути, но и тут никак не получается, чтобы Дыбенко имел возможность лично давать советы неумелому вице-адмиралу Эссену.

Линкор «Севастополь».

Во время первой военной зимовки 1914–1915 гг. команда «Павла Первого» была занята проведением тактических игр, ремонтом техники, освоением носовых тралов, выставлением сетевого заграждения. В свободное время матросы катались на коньках, на сооруженных рядом с кораблями катками и ходили в лыжные походы (по два раза в неделю!). Катался ли на коньках и лыжах Дыбенко нам неизвестно. В своих воспоминаниях он на сей счет промолчал.

В апреле 1915 года командир корабля капитан 1 ранга А.К. Небольсин ушел на повышение, став командиром бригады линейных кораблей. Командиром «Павла» был назначен капитан 1 ранга С.Н. Дмитриев-5-й, герой обороны Порт-Артура, георгиевский кавалер, награжденный золотой саблей “за храбрость.

* * *

Что касается самого Е. Юнга, то, несмотря на флотский псевдоним, он, судя по всему, имел о реалиях военно-морского флота самое смутное представление. Например, о каком определении дистанции стрельбы орудий главного калибра «на глаз» вообще могла идти речь, когда в 1914 году дистанция возможного артиллерийского боя линкоров определялась в 100110 кабельтовых? Определить точность дистанции на таком удалении возможно исключительно с помощью специальных приборов – дальномеров. А может Дыбенко был дальномерщиком? Увы, как бы кому-то не хотелось притянуть нашего героя к дальномеру – это не получится. Свою специальность Дыбенко обозначил в мемуарах весьма туманно, как гальванера. Однако гальванеры (т. е. специалисты, обслуживающие сети электропитания) были на кораблях, как артиллерийские, так и минные. Поэтому Дыбенко теоретически мог обслуживать и общие электрические системы корабля, и артиллерийские электрические цепи, а мог вообще отвечать за подачу электропитания на приборы центральной наводки. Помимо этого, были и обычные электрики, которые обслуживали общекорабельные электросети. Последних так же в быту именовали гальванерами.

При этом в описываемый период в русском флоте дальномеры обслуживали не какие-то непонятные гальванеры, а особые специалисты – дальномерщики из числа высокоподготовленных сверхсрочников в чине унтер-офицера или кондуктора, имевших к тому же особое стереоскопическое зрение (!), для того чтобы иметь возможность совмещать риски в окулярах дальномера. К тому же дальномеры были установлены, как известно, не на ходовом мостике, а в артиллерийских башнях и на особом дальномерном боевом посту, располагавшемся на мачте в т. н. «курятнике», с тем, чтобы с высоты лучше обозревать морское пространство.

Если судить о его «инциденте с Эссеном», то, возможно, Дыбенко был ответственным за приборы управления артиллерийским огнем. Что ж касается его почитателя писателя Е. Юнга, то он, не будучи сам профессиональным моряком, просто перепутал ПУА с дальномером. Впрочем, если верить тому же Дыбенко, несколькими страницами далее в мемуарах он пишет, что отвечал за состояние электропроводки на корабле, чинил розетки и выключатели, вкручивал лампочки, т. е. исполнял обязанности общекорабельного электрика. Каждый служивший на флоте человек понимает, что обслуживание ПУА и обшекорабельных электрических систем – это совершенно разные специальности.

Заметим, что после своего последнего ареста на первом же допросе 15 мая 1938 года, Дыбенко был вынужден рассказать, кем же на самом деле служил на «Императоре Павле». Цитирую «Дыбенко: “Я был рядовым электриком». Еще позднее Дыбенко рассказал и о том, что в его служебные обязанности входил исключительно ремонт электропроводки во внутренних помещениях корабля и не более того. Итак, все становится на свои места. Это значит, что Павел Ефимович был, по сути дела, электриком «куда пошлют». Учитывая скандальный и невоздержанный характер Дыбенко, его склонность к дракам, определение для него именного такого круга служебных обязанностей вполне логично. На самом деле, пусть вкручивает лампочки и чинит выключатели с пакетниками, чем натворит дел на боевом посту, от которого зависит успех в бою.

Так, каким же образом, Дыбенко вообще оказался у дальномера, когда для этого имеется специальный сверхсрочник-дальномерщик? Может быть, к дальномеру Дыбенко поставили за какие-то особые заслуги или достижения в службе? Но когда Дыбенко успел стать классным гальванером? Даже по его официальной биографии видно, что он, то бунтовал, то сидел на гауптвахте, где уж тут заниматься повышением профессионального мастерства!

Теперь подумаем, а что вообще мог делать электрик «куда пошлют» на ходовом мостике рядом с командиром корабля и командующим флотом? Вкручивать лампочки? На ходовом мостике при нахождении корабля в море посторонние люди находится просто не могут, тем более во время проведения артиллерийских стрельб, тем более во время присутствия там командующего флота. Ходовой мостик – это не проходной двор, а место, почитаемое на корабле особо. Даже офицер, поднимаясь туда, обязан получить «добро» у старшего должностного лица, находящегося в этот момент на мостике. Поэтому реального Павла Ефимовича на мостик не допустили бы и близко, тем более, что в это время у него было много и собственной работы. Дело в том, что при стрельбе из 305-мм орудий главного калибра линейные корабли испытывали такое сотрясение, что с переборок отлетала старая краска и крошка, лопались лампочки, возникала опасность коротких замыканий в корабельных электросетях. А потому, если чем и занимался во время артиллерийских стрельб гальванер Дыбенко, так только тем, что бегал по внутренним помещениям линкора, вывинчивал патроны лопнувших лампочек и вкручивал новые. Все остальное – это лишь плод буйной фантазии Е. Юнга и самого Павла Ефимовича, если он в действительности рассказывал о своем «геройстве» перед неумехой Эссеном писателю и другим таким же наивным слушателям.

Известный военно-морской историк Р. М. Мельников, автор монографии о линкоре «Павел Первый» вообще утверждает, что на самом деле Дыбенко служил на «Павле» в должности баталера, на которую был переведен из гальванеров из-за своей… профнепригодности.

И еще один нюанс легенды о разговоре Дыбенко и Эссена. Приводя в предисловии к книге воспоминаний П.Е. Дыбенко «Из недр царского флота к Великому Октябрю» эту историю, Е. Юнга, видимо, в глубине души понимал, что-то в этом рассказе не так, а потому в конце рассказа поместил ссылку, обозначенную за № 12. Однако если посмотреть в примечания данной книги, то обнаруживается, что адрес данной отсылки отсутствует. В этом странном факте может убедиться каждый читатель, найдя в интернете текст мемуаров Дыбенко.

Как ни крути, но рассказ Е. Юнга о морских талантах Дыбенко и его лихости в общении с адмиралом Эссеном выдумка. В том, что это сочинил Е. Юнга, я сомневаюсь. Легенда была запущена самим Павлом Ефимовичем. Но для чего она понадобилась? А для того, чтобы поднять свой революционный статус. Ведь далеко не каждому балтийскому матросу довелось нахамить знаменитому адмиралу и, якобы, заставить этого адмирала признать ум и лихость Дыбенко

* * *

Отметим, что если Эссен, согласно версии Дыбенко, испытывает восторг по отношению к нему, то сам Дыбенко был об Эссене совершенно иного мнения. Вот что пишет П.Е. Дыбенко: «22 июля командующий Балтфлотом фон Эссен, окруженный жандармами, появился на боевых судах. В час ночи, когда почти вся команда на кораблях спала, за исключением тех, кто дежурил и ожидал получить боевой сигнал о восстании с броненосца «Цесаревич», фон Эссен вместе с жандармами стоял на верхней палубе броненосца «Император Павел I», где в первую очередь должно было вспыхнуть восстание. Отдавая старшему офицеру список зачинщиков, фон Эссен приказал немедленно их арестовать.

Офицеры, кондуктора вместе с жандармами вытаскивали в одном белье бунтарей. На верхней палубе взоры мятежников встретились с яростным взглядом фон Эссена. Арестованные поняли свою участь. Их построили во фронт в непривычной на кораблях форме – в белье. Их слух ловил рычанье фон Эссена:

– Вы, сволочи, вздумали делать бунт против царя. Прикажу всех расстрелять, сгноить в тюрьмах, на каторге! Я не остановлюсь ни перед чем, хотя бы мне пришлось взорвать весь флот!»

Воистину надо было иметь воспаленную фантазию, чтобы писать о том, что Николай Оттович Эссен посещал корабли вверенного ему флота лишь в сопровождении жандармов. Никогда не поверю, что Эссен публично обзывал матросов сволочью и грозился взорвать (!) вверенный ему Балтийский флот. Весьма тенденциозно и лживо описывает Дыбенко и общую обстановку на кораблях Балтийского флота в преддверии Первой мировой войны: «На кораблях царил неудержимый произвол. Шпики шныряли во всякое время и по всем уголкам корабля. Потянулись суровые дни царской службы. Свободного времени у команды не было: ей не давали одуматься и оценить то, что произошло в ночь на 22 июля. Начальство заставляло выполнять самые нелепые работы: ежедневно чистить деревянную палубу стеклом, чистить «медяшку» во время дождя, привязав шлюпку, заставляло часами грести на месте. Карцер и сидение на хлебе и воде стали частым явлением. Команды кораблей изнемогали под уродливой тяжестью службы. Многие предпочитали попасть в тюрьму, только бы не оставаться на корабле. Кошмарная жизнь матросов еще более ухудшалась скверной пищей. Суп с крупой и протухшее мясо с червями, которое среди матросов называли «606», – были обычным явлением. Жаловаться на плохую пищу не смели. На всякую жалобу был один ответ: «Бунтовать вздумали!» Пробовали показывать врачу суп с червями – тот с иронической улыбкой отвечал:

– Что ж, черви разве не мясо? Чем больше червей, тем лучше должен быть суп».

О каком произволе на кораблях Балтийского флота ведет речь Дыбенко? О том, что у него было мало свободного времени? Так он для того и призван на флот, чтобы осваивать вверенную ему технику и оружие, содержать корабль во всегдашней готовности к бою. Почему Павел Ефимович считает, что ежедневная приборка верхней палубы, со скоблением тиковых досок это офицерская блажь? Можно подумать, что в советском флоте не драили и не скоблили палубу, и не чистили «медяшку» невзирая на наличие дождя. Причем дождь, когда есть установленный распорядок и чистота корабля не зависит от капризов природы? Почему отработка слаженной гребли на шлюпке Дыбенко считает идиотизмом? Можно подумать, что он сам был первоклассным гребцом! Что касается плохого питания матросов, то здесь Дыбенко вообще превзошел во лжи самого себя. На кораблях российского флота в предвоенные годы кормили очень хорошо. Кстати, недовольство матросов в 1916 году на линкоре «Гангут» произошло только потому, что им один раз выдали перловую кашу с мясом вместо любимых «макарон по-флотски».

Линкор «Гангут»

О червивом мясе я уже и не говорю. Павел Ефимович натужно пытался нарисовать себя и своих сотоварищей этакими «потемкинцами». Для чего он писал эту заведомую неправду? Да для того, чтобы оправдать все последующие зверства, которые спустя несколько лет произойдут на «Павле Первом». Во вранье Дыбенко есть своя логика – да матросы в феврале 1917 года перебили своих офицеров, но сделали они это не просто так, а потому, что те кормили их все время червивым мясом. Все как на знаменитом мятежном броненосце «Потемкин». Так сказать, революционная преемственность…

Дальше в мемуарах Дыбенко пускается в пространные рассуждения: «А разве «Император Павел I» лучше Кронштадта?.. Ведь это с него в ночь на 22 июля фон Эссен, угрожая расстрелом, отправлял моряков по тюрьмам и на каторгу. Среди моряков броненосец «Император Павел I» иначе и не называли, как плавучей морской тюрьмой. Он выделялся среди всех кораблей жестоким режимом, суровой дисциплиной. Его кочегарки и трюмы напоминали удушливую, затхлую могилу, где изредка, шепотом, озираясь кругом, говорили о всех пережитых днях в втихомолку мечтали о новом свете».

Вообще линейный корабль «Император Павел Первый» был самым обычным кораблем и кочегарки и трюмные помещения на нем были точно такие же как на других кораблях. Да и вообще, в чем именно, видит Дыбенко каторгу? В том, что на корабле поддерживался строгий уставной порядок и дисциплина? В том, что по ночам играли ученья? Так для того, извините, и создаются боевые корабли, чтобы находиться в полной боевой готовности и иметь отработанные команды, а не для кайфования и пьянства матросов, как думалось Дыбенко. И почему матросам, чтобы потравить байки надо озираться кругом?

А вот еще одни откровения бравого матроса: «Угасли благие надежды… Везде хорошо – где нас нет. Разница только в том, что в минном отряде мы учились, а здесь несли вахту и стояли в карауле. В промежутках же, то мотор от вентилятора исправляешь, то выключатели чинишь или новую проводку ладишь. Без работы не бываешь. Развлекаться некогда и нечем. От поры до времени по указке командира «святому» делу поучали: читали лекции по истории по учебнику Рождественского, рассказывая родословную царей, а иногда и поп «святыми» мучениками угощал да о похождениях Иисуса Христа рассказывал. Только в кубрике, завалившись в койку…”

Что и говорить, нелегко служилось будущему наркому по морским делам. Чего стоят только вопиющие издевательства командира, который вместо того, чтобы потакать пьянству и дракам, читал матросам лекции по истории России, рассказывал родословную правителей России, изучал «Евангелие». Дыбенко жалуется на трудную службу, на то, что ему приходилось стоять вахты, нести караулы, чинить вентиляторы и выключатели. Но согласитесь, что все это гораздо легче, приятнее и главное безопаснее, чем кормить вшей в залитых водой окопах, ходить в штыковые атаки на пулеметы и задыхаться от германских газов. Впрочем, Дыбенко особо и не скрывает, что во время войны ему не хватало одного – развлечений.

* * *

А вот как описывает П. Дыбенко начало Первой мировой войны на Балтике на линейном корабле «Павел Первый»: «Война началась. На кораблях – невообразимый хаос. Не знаю, как на других, а на «Императоре Павле I» командир совсем растерялся: приказал перед походом к острову Даго выкатить из судового погреба вино на верхнюю палубу, разрешил команде пить, играть и веселиться, а сам стоит в судовой церкви и богу молится. Правда, он слишком набожный был. Старший же офицер Гертнер оповестил команду, что в 8 часов будет первое сражение, а потому все то, что быстро воспламеняется, надо уничтожить и сбросить за борт. Смотришь – ничего не понимаешь: в жилой палубе богу молятся, и поп заунывно напевает о спасении в царстве небесном грешной души; с верхней палубы за борт летят бочки с бензином, керосином – сбрасывают все, что может быть лишним на корабле. В офицерских каютах даже занавеси срывают, боясь, что и они могут быстро воспламениться и помешать сражению. Наблюдая все это, не знаешь, воевать ли идут или заранее себя погребают. А ведь только вчера, осеняемые «святым крестом», так патриотически-воинственно потрясали шпагами. Сегодня все ждут смерти… Только маленькая группа моряков, собравшись в уголке, обсуждает: теперь настанет момент для нашей работы, нужно все пустить в ход и агитировать против войны. Но как начать? Нет никаких указаний, а сами путаемся, не знаем с чего начать».

Что тут сказать? Удивительно безграмотный наш Дыбенко, если даже в 30-е годы все еще не понимал, что от легковоспламеняющихся и горючих материалов лучше избавиться до боя, чем они будут гореть во время него. И дело тут вовсе не в неком “самопогребении», а в элементарной предусмотрительности. Вообще, все кто готовится к возможному бою, по мнению Дыбенко, идиоты, а те, кто, еще не начав воевать, уже желают смыться с войны – это самые, что ни на есть, хорошие люди. Жалко, конечно, что пока «это маленькая группка», но подождите, лиха беда началом! Сам же Дыбенко, надо понимать, так же был из числа тех, кто отлынивал от корабельных работ в неком «уголке» и думал, как бы ему не попасть-то на эту опасную войну.

Но вот Эссен выводит эскадру в море, и хотя встречи с германским флотом не предвидится, адмирал хочет отработать эскадренную организацию.

Вот как это выглядит в интерпретации Дыбенко: «Эскадра в море. По пути встречаются сторожевые миноносцы. За Гогландом мимо нас быстро промчался эскадренный миноносец «Новик» и сообщил, что он успел потопить несколько неприятельских торговых пароходов. Будто все как по маслу идет. Только командир, капитан 1 ранга Небольсин, сам не свой: трусит невероятно. Все молит бога, как бы избежать встречи с немцами. Своим видом на всех панику наводит. Зато старший офицер Гертнер, типичный морской волк, браво расхаживает по верхней палубе и нетерпеливо ждет, когда, наконец, начнут сыпаться снаряды. Командир в боевой рубке от страха выпил три бутылки содовой воды и допивает четвертый стакан черного кофе. Замучил вестовых. Бедняги без боя убиты. Рулевой, боцманмат Павлов, злобно нахмурив брови, смотрит на своего командира и шепчет: «С бабами тебе воевать, а не на море». Дежурим с ним в походной рубке и поражаемся воинственности «патриота». Наконец командир выбился из сил и совсем занемог. Ушел в каюту отдохнуть. Хорошо, если проспит до утра. Всю вахту спокойно простояли бы.

Два часа ночи. Горнисты играют боевую тревогу. В палубах невообразимая толкотня: все впопыхах бегут по своим местам. Несется и командир, но – о, ужас! – в одном нижнем белье… Что значит долг защиты «царя и отечества», даже штанов некогда надеть… Все смолкло. Кругом гробовая тишина. Сотни пытливых взоров смотрят в ночной мрак. Ничего не видать. В боевую рубку важно, с достоинством входит старший штурман лейтенант Ланге, докладывает:

– Господин капитан, на горизонте замечена эскадра противника, сигнальщики и наблюдатели выясняют число вымпелов. Что прикажете?

Совсем зарапортовался: какой черт ночью «горизонт»?

Дрожащим голосом командир отдает распоряжение:

– Прикажите зорко следить и докладывать через каждые пять минут, а мы повернем на зюйд-вест.

– Слушаюсь!

Штурман лейтенант Ланге уходит. Вслед за ним вбегает растерянный ревизор лейтенант Левицкий:

– Аркадий Никанорыч! Как быть с буфетом и продуктами? Нельзя ли из буфета перед боем раздать все сладости команде?

Командир согласен. Он даже забыл, что команда занимает посты по боевой тревоге. Кто же будет разносить ей буфетные лакомства?

– Да, да, Сергей Владимирович, это очень умно. Вы великолепно придумали. Но нужно как можно скорее… Мы сегодня, наверное, погибнем. Нужно все раздать команде. Она любит сладкое. Пусть матросы знают, как о них заботится командир…»

В описании Дыбенко его командир полный идиот. На самом деле, в сравнении с Небольсиным, полным неучем выглядит именно Дыбенко, который, как мы знаем и три класса начальной школы смог-то осилить за пять лет. Что касается А.К. Небольсина, то его отличала широкая эрудиция и передовые взгляды, проявившиеся в составлении обстоятельнейшего “Описания” своего корабля, знание двух языков (английского и французского), разносторонняя теоретическая подготовка. За плечами опытнейшего офицера была учеба по гидрографической специализации в Морской академии, штурманский класс, курс военно-морских наук. Помимо этого, весомый служебный и боевой опыт (старший офицер броненосца “Ростислав” и старший офицер “Авроры” в 1904–1905 гг. во время перехода 2-й Тихоокеанской эскадры на Дальний Восток и участие в Цусимском сражении). Отличился Небольсин и на военно-дипломатическом поприще, будучи морским агентом в США в 1905–1909 гг.

Что касается описываемой Дыбенко ситуации в море, то это была всего лишь учебная отработка маневрирования эскадры на Центральной минноартиллерийской позиции, прикрывавшей вход в Финский залив. И полным бредом выглядит утверждение Дыбенко, что Небольсин причитал: “Мы сегодня, наверное, погибнем!” С чего погибать-то, когда главных сил германского флота вообще нет в Балтийском море, и все об этом знают! Кстати об опытности Небольсина, как командира. Хорошо известно, что во время цусимского сражения, когда был убит командир “Авроры” капитан 1 ранга Егорьев, крейсер возглавил именно Небольсин, причем командовал он “Авророй” достойно.

Ну, а тот факт, что Небольсин несколько суток не сходит с мостика “Павла”, поддерживая свои силы горячим кофе, а, услышав звонки боевой тревоги, стремглав прибегает в ходовую рубку, не успев даже одеться, говорит о нем, как об ответственном и опытном командире. Да и о подчиненных он не забывает. Так как кофе матросам не был предусмотрен, то командир распоряжается, чтобы на боевые посты доставили сладости из буфета и матросы, вчерашние мальчишки, могли хоть чем-то себя порадовать. Все это почему-то вызывает у Дыбенко смех, вот ведь как смешно, что и командир все время наверху, а матросы угощаются конфетами и шоколадом. Вот если бы командир дрых беспробудно в своей каюте, а матросы сидели сутками без пищи, тогда бы и на корабле легче было бы затеять бузу, да и голодные матрос – куда революционнее, чем матрос, объевшиеся конфетами.

Кстати, на этом выходе в море на «Павле Первом» действительно произошла неприятность, о которой Дыбенко почему-то не вспомнил. Дело в том, что, уже возвращаясь в Гельсингфорс, «Павел» коснулся необозначенного на карте камня у Базановской косы, получив по правому борту продольную вмятину днища длинной в 53 метра. Если Дыбенко пишет, что все время видел и слышал, что делает командир корабля, то почему-то это событие прошло мимо него, а вот раздача конфет и шоколада запомнилась. Как говорится, кому что ближе…

Очень странно, что, работая над своими мемуарами уже в 30-е годы, и имея доступ к архивным материалам, командарм 2 ранга Дыбенко вполне мог бы доподлинно выяснить, что же происходило на его корабле, да и вообще на Балтийском флоте на самом деле. Но не удосужился.

В целом же Дыбенко здорово повезло, ибо за три года войны его корабль не сделал по врагу ни одного боевого выстрела. Так почти всю войну в Гельсингфорсе наш герой безвылазно и просидел, только пил казенную водку, хлебал флотский борщ, да материл начальство. Тот факт, что за шесть лет флотской службы, являясь, якобы, уникальным специалистом, Дыбенко не дослужился даже до первичного чина младшего унтер-офицера, говорит о том, что никаким лучшим специалистом он никогда не был. Ну, а о том, каким был Дыбенко революционером, разговор особый.

Глава третья
Во главе мифического восстания

Позиционируя себя в мемуарах, как активного борца с царизмом с дореволюционным стажем, Дыбенко надо было иметь хоть какие-то доказательства. Разумеется, придуманное участие в неких детских подпольных группах или братание с люмпенами в Рижском порту в зачет пойти не могло. Надо было предъявить товарищам по партии куда более существенное и весомое доказательство. Таким доказательством могло быть только участие в каким-нибудь мятеже, или, хотя бы, в локальной «бузе» во время службы на флоте.

Павлу Ефимовичу пришлось ждать долгих три с лишним года, прежде, чем представилась возможность отличится на ниве революционной борьбы. В октябре 1915 года произошел знаменитый «макаронный бунт» на новейшем дредноуте «Гангут». И снова облом, хотя «Гангут» стоял на том же гельсингфорском рейде, что и «Павел Первый», но там как-то обошлись без Павла Ефимовича.

Впрочем, Дыбенко в собственных мемуарах все же самым активным образом участвует в событиях, происходивших на чужом корабле, находясь при этом, почему-то, на своем.

Дело в том, что Дыбенко, не имея совершенно никакого отношения к событиям на “Гангуте”, умудрился расписать все так, что именно он был чуть ли ни руководителем этого бунта. Как говорится, за неимением лучшего, приходилось шить белыми нитками, хотя бы то, о чем, хоть краем уха слышал.

Восставшие матросы Балтийского флота

Перед нами письмо главнокомандующего Северным фронтом от 5 января 1916 г. № 159 начальнику штаба Верховного Главнокомандующего.

«Секретно»: «17 декабря 1915 г. в Кронштадтском военно-морском суде разбиралось дело о беспорядках на линейном корабле «Гангут»; суду было предано 34 матроса, из коих двое были присуждены к смертной казни, 24 к каторжным работам на разные сроки и 8 человек оправдано. Как выяснилось на судебном следствии; обстоятельства этого дела заключались в следующем. Неудачи наших войск на сухопутном фронте, совпавшие с отсутствием активной деятельности линейных кораблей, в непобедимости которых уверены матросы, породили среди них толки, что это является следствием измены служащих в армии и флоте немцев, которые «продали Россию». На этой почве в командах кораблей появилось глухое недовольство против офицеров с немецкими фамилиями, а 17 октября 1915 г. в гальюне «Гангута» было обнаружено воззвание ко второй бригаде линейных кораблей с призывом к беспорядкам с целью потопить всех таких офицеров. Об этом обстоятельстве было доложено командиру корабля, флигель-адъютанту Кедрову, который приказал произвести расследование для доклада Начальнику эскадры. 19 октября команда корабля «Гангут» грузила уголь. На ужин в этот день, по случаю тяжелой работы, ожидались макароны, но так как их не оказалось в продаже, то баталер Подкопаев распорядился готовить кашу. Узнав об этом, команда осталась очень недовольна и отказалась ужинать, о чем старший офицер корабля, старший лейтенант барон Фитингоф, доложил командиру корабля. Последний, однако, не придав особенного значения случившемуся, приказал ничего больше не давать матросам, и сам съехал на берег. Между тем, после вечерней молитвы матросы отказались брать койки и ложиться спать, а большинство их надели бушлаты и вышли на палубу. Здесь среди групп матросов стали раздаваться крики: «долой немцев», «давай другой ужин», «из-за немцев наши большие корабли не действуют» и т. д. Когда же ротные командиры, по приказанию старшего офицера, отправились к своим людям в помещения рот и стали уговаривать их прекратить беспорядки, то матросы там также сильно волновались, слышались одиночные голоса: «да что с ними разговаривать», «бей его в рожу», «выходи все наверх», а в двух офицеров были даже брошены полена, причем один из них был задет по ноге. В это время находившаяся на палубе толпа матросов направилась к кают-компании за винтовками; заметив это, старший лейтенант барон Фитингоф преградил им дорогу и, угрожая револьвером, принудил остановиться; но, когда из задних рядов толпы послышались крики: «долой немцев, пускай стреляет» и стало ясно, что возмущение матросов направлено, главным образом, против барона Фитингофа, который не пользовался симпатиями команды за свою строгость, то другие офицеры уговорили его уйти, и сами принялись уговаривать матросов образумиться и ложиться спать. Однако матросы долго не подчинялись уговорам, продолжали оставаться на палубе, бранили немцев, звонили в судовой колокол и требовали, чтобы к ним присоединились товарищи, оставшиеся в ротных помещениях. Беспорядки прекратились только к 11 часам ночи, когда на корабль вернулся отсутствовавший командир корабля флигель-адъютант Кедров, успокоивший команду и разрешивший выдать ей вместо ужина консервы и чай. Следственная комиссия, назначенная Командующим флотом Балтийского моря для выяснения обстоятельств дела, установила, между прочим, что между офицерами и командой нет достаточной связи, взаимного доверия и уважения, что создает возможность вредной агитации среди матросов. Свободное от занятий время начальствующие лица и младшие офицеры предпочитают проводить на берегу, хотя замеченное брожение среди команд, казалось бы, обязывало их оставаться на судах и иметь за ними наблюдение. Между тем, когда старший офицер барон Фитингоф командировал в штаб эскадры с докладом о беспорядках на «Гангуте» инженер-механика капитана 2 ранга Тона, то последний не привез на судно никаких инструкций, ибо ни начальника эскадры, ни начальника штаба его на «Петропавловске» не оказалось. Озабочиваясь восстановлением нормальных отношений между офицерами флота и матросами, а также поддержанием должного порядка и дисциплины в судовых командах, мой предшественник, генерал-адъютант Рузский, в письмах к вице-адмиралу Канину от 16 и 28 ноября 1915 г. изложил свои соображения по поводу данных расследования о беспорядках на «Гангуте» и рекомендовал ряд мер, необходимых для поддержания авторитета офицеров в глазах нижних чинов и наилучшего осведомления о настроении последних. Однако до сих пор в штаб вверенного мне фронта не поступало сведений о том, насколько эти меры в настоящее время проведены в жизнь и какие достигнуты ими результаты. Со своей стороны, я нахожу, что наложенные на командира и офицеров линейного корабля «Гангут» дисциплинарные взыскания не соответствуют совершенным ими проступкам, о чем мною ставится в известность Командующий флотом Балтийского моря. Приложение: копии трех писем и приказа. Вр. Главнокомандующий армиями Генерал от кавалерии Плеве. И. д. Начальника штаба Генерал-майор Бонч-Бруевич».

По факту беспорядков на линкоре “Гангут” было проведено расследование, которое выявило серьезные упущения в действиях офицерского состава корабля. В ходе расследования обстоятельств дела 95 матросов было арестовано, 34 из них привлечены к суду. 26 матросов были приговорены к каторжным работам на срок от 4 до 15 лет, а 8 матросов судом были оправданы. Приказом командующего Балтийским флотом были объявлены взыскания и командному составу.

Из воспоминаний кандидата исторических наук Н. Красильникова: “Я пришел на флот в 1938 году. Первую морскую практику проходил на линкоре «Октябрьская революция» – такое имя получил «Гангут» в 1925 году. В первые же дни нам, молодым курсантам, рассказали о волнениях на корабле в 1915 году. Участников тех событий на «Октябрьской революции» уже не было, а вот в нашем военно-морском училище такие ветераны еще были. В минном и торпедном классах демонстрантами (лаборантами) служили двое старшин (помнится, Кабанов и Баранов, мы их часто путали), активные участники бунта, избежавшие, однако, ареста и суда. Они долго не хотели говорить о «Гангуте», считая, что в газетах, журналах и книгах искажается правда о тех событиях.

– Не было никакого революционного восстания, никакой партийной ячейки, – говорили они. – Брожение было, команды не выполнялись, офицеров били, но не сильно. А всего нас бунтовало человек 100–150 из тысячной команды. Большинство матросов пошло на камбуз, взяли хлеб, чай и пошли спать, пока на корабле не сыграли общий сбор"

Ну, а теперь посмотрим, как в своих мемуарах Дыбенко описывает то, как он «возглавил восстание» на линкоре «Павел Первый» в поддержку восстания на «Гангуте»: «В ночь на 18 ноября (откуда Дыбенко взял эту дату совершенно непонятно, т. к. на самом деле «буза» произошло вечером 19 октября – В.Ш.) на броненосце «Император Павел I» по инициативе товарища Марусева и моей было созвано собрание в броневой палубе всех активных работников среди моряков. В 2 часа ночи на собрание явилось до 130 человек. Кроме того, у орудий, пороховых погребов, винтовок, на телеграфе, у машин и в походной рубке были поставлены свои люди. Ключи от погребов, где хранились револьверы, были в наших руках. По радиотелеграфу была установлена связь с «Гангутом», телефонную связь держали с броненосцами «Андрей Первозванный» и «Цесаревич». Там в эту ночь тоже происходили собрания. Мы должны были решить: присоединиться ли к «Гангуту» и поднять всеобщее восстание или пожертвовать командой «Гангута» и выждать более удобного момента? Мнения разделились. Мое предложение – немедленно приступить к активным действиям, уничтожить офицерский состав и поднять всеобщее восстание – было большинством отвергнуто. Принято предложение товарища Марусева: выждать, установив тесный контакт с Кронштадтом и петроградскими организациями. Свое решение мы передали на другие корабли. Однако тут же написали воззвание: оказывать активное противодействие при арестах. Принятое решение и написанное воззвание в корне противоречили друг другу. Спор между собравшимися обострялся и затягивался. Время приближалось к побудке. Кроме того, наше собрание могло быть ежеминутно открыто, тем более, что дежурным офицером в эту ночь был лейтенант Ланге. В 5 часов утра собрание разошлось. Команды на кораблях были наэлектризованы. Можно было ожидать дезорганизованных выступлений. Однако уже к вечеру 19 ноября повстанцы на «Гангуте» были арестованы и под усиленным конвоем жандармов отправлены на берег. Ждали арестов и на других кораблях. У нас на корабле было арестовано только два человека – Марусев и Ховрин. Это объяснялось тем, что многие из офицеров были против арестов, они считали, что аресты могут вызвать общее восстание».

Лихо закрутил Павел Ефимович! Если верить его словам, то на сутки раньше погрузки угля на «Гангуте», он, Дыбенко уже знал, что там начнется большое восстание, так как на «Гангут» вовремя не завезут вовремя макарон, которые гангутцы очень любят. Не очень верю я и в то, что на боевом корабле ночью в каком-то закутке может собраться чуть ли ни четверть команды и заседать несколько часов. Для этого надо, чтобы на корабле вообще отсутствовала дежурно-вахтенная служба и офицеры отстранились от выполнения своих обязанностей, чего по определению не могло иметь место в российском флоте, да еще во время войны. А где были вахтенный офицер корабля, дежурный по низам и т. д.? А как же командир, который по свидетельству того же Дыбенко, каждую ночь обходил весь корабль и проверял кубрики на наличие команды? Неужели и он не заметил отсутствия сразу 130 человек? В целом, все написанное Дыбенко выглядит фантастично.

Ну, ладно, допустим, каким-то образом, матросы все же собрались, чтобы обсудить волнующие их вопросы. Но для чего выставлять людей к погребам, у машин и т. д.? Еще никто ничего не решил, никто ничего толком не знает и не понимает. Но кто-то без согласия «братвы» уже до собрания единолично принял решение о готовности к мятежу и даже начал притворять этот план в жизнь. Кто же мог приказать команде исполнять его приказы и вместо сна торчать у орудий, одновременно скрываясь от глаз начальства. Да и зачем их сторожить? Неужели их могут унести или выбросить за борт? Это полный бред.

Далее Дыбенко утверждает, что именно по его приказу телеграфисты «Павла» установили связь с «Гангутом». Если это так, то можно представить какой кабак творился в телеграфной рубке на образцовом «Павле», а ведь это строго режимное помещение, куда вход посторонним заказан, и каждая телеграфная передача фиксируется и заносится в журнал телеграфной связи. Ведь в разгаре война и враг не дремлет. Неужели на «Павле», в отличие от всего остального Балтийского флота, где связь находилась под строжайшим контролем не только органов контрразведки, но и лучшей на тот момент в мире службы связи во главе с капитаном 1 ранга Непениным, все было так запущено? Не верю!

Казалось бы, кто мог подтвердить, давал ли тогда в реальности какие-нибудь команды на «Гангут» Дыбенко. Но вот незадача матрос с “Гангута” Д.И. Иванов, оставивший мемуары об этом мятежее, оказалось, отвечал именно за связь с другими кораблями… Вот что он пишет: «По поручению Полухина распоряжения восставшим передавал машинист Павел Петров… Увидев меня, Петров крикнул:

– Бери, Иванов, людей – и на бак, сигнальте кораблям!

Я вбежал на бак, ударил в колокол, Талалаев с Питляком (матросы «Гангута»

– В.Ш.) стали кричать в мегафон:

– «Гангут» восстал! «Гангут» восстал! Власть в наших руках. Присоединяйтесь к нам павловцы! Присоединяйтесь, рюриковцы! Все присоединяйтесь!

Сменяя друг друга, мы долго звонили, долго кричали, но Гельсингфорская бухта не отзывалась. Словно и не стояли здесь корабли 1-й и 2-й бригад. Подавленными спустились на кормовую палубу.»

Конечно, Иванов с сотоварищами в данном случае действовали как настоящие провокаторы, обманывая команды других кораблей, будто у них произошла не «буза» из-за макарон, а самое настоящее восстание. Я уже не говорю, о том, что они, якобы, уже захватили власть на корабле, которую, как нам известно, никто вообще не собирался брать. Но речь наша сейчас все же о Дыбенко, который, обманывая своих читателей, нагло врет о том, чего никогда не было. Ведь если не было никакой связи с «Гангутом», то вообще непонятно зачем собирались 130 человек глубокой ночью накануне “макаронного бунта"?

Перед нами еще одни любопытные мемуары «Балтийцы идут на штурм!» известного матроса-большевика с дореволюционным стажем Н.А. Ховрина. Для нас они интересны тем, что Ховрин и Дыбенко, служили на одном корабле. Но удивительно, что фамилию такой яркой личности как Павел Ефимович, Ховрин, рассказывая о годах службы на «Павле Первом», упоминает только один раз, да и то не слишком лицеприятно. О себе Ховрин, при этом пишет, как об одном из руководителей корабельного подполья, вместе со своим другом – матросом Марусевым. Факт того, что именно Ховрин и Марусев были в рядах главных заговорщиков на «Павле» признает и Дыбенко, Однако, в отличие от Ховрина, к этим двум вожакам Дыбенко добавляет и третьего – себя.

Странная ситуация, Дыбенко утверждает, что являлся руководителем корабельного подполья, а те вроде как его и не замечают. Как же так, как могли они не заметить рядом с собой такого пламенного революционера и вожака матросских масс? Дело в том, что Дыбенко был действительно весьма известен на «Павле Первом», но не как революционер, а как пьяница и дебошир. Именно поэтому такие признанные «авторитеты», как Ховрин и Марусев, к своим делам его близко не подпускали.

Реальность «бузы» на «Павле» в 1915 году не признал даже известный своей тенденциозностью историк революционного движения в российском флоте С.Ф. Найда. Скорее всего, имела место быть ночная сходка нескольких матросов, на которой, якобы, звучали антиправительственные лозунги (версия историка С.Ф. Найды, да и то лишь со ссылкой на воспоминания Дыбенко). Здесь тоже много неясностей. Неужели собравшиеся в каком-то трюме матросы наперебой выкрикивали антицарские воззвания и вовсю горланили революционные песни? Если все обстояло именно так, то в своем ли уме они были? Ну, собрались, ну, пошептались, и тихонько разошлись. Впрочем, нет никаких свидетельств, что ночные бдения нескольких матросов на самом деле имели революционный оттенок. Известно лишь то, что они нарушили распорядок дня и ночью где-то собрались гурьбой – вот и все. А раз так, то почему бы не предположить, что собравшиеся старослужащие-«годки» могли просто организовать себе ночной ужин с распитием горячительных напитков (как это, кстати, нередко бывало и в советские времена). Затем они были застигнуты на месте преступления и подвергнуты наказанию за нарушение дисциплины.

Заметим, что в отличие от Дыбенко, в своих мемуарах тот же Ховрин ни словом не обмолвился и о «тайной вечере» на «Павле», то ли, в ночь на 18, то ли, в ночь на 19 октября 1915 года. А ведь, по словам Дыбенко, именно Ховрин, Марусев и Дыбенко были инициаторами этого ночного сборища, которое Дыбенко гордо именует «восстанием». Ховрин в своих воспоминаниях, разумеется, пишет о массовом недовольстве матросов на «Гангуте», но однозначно утверждает, что на «Павле», обо всем случившемся они узнали значительно позднее, да и то, лишь отрывочно, так как пользовались лишь слухами. Вот ведь как получается, один вожак подполья чуть ли не руководит неким восстанием, а второй в тот момент не имеет об этом ни малейшего представления!

Итак, Дыбенко принять участие в «бузе» 1915 годана «Гангуте» участвовать не мог. И все же Дыбенко сумел до революции реально отметиться в матросском подпольном движении, впрочем, совсем не так, как ему бы хотелось рассказать в своих поздних воспоминаниях.

* * *

В своих мемуарах П.Е. Дыбенко пишет: «У нас на корабле было арестовано только два человека – Марусев и Ховрин». Если верить Дыбенко двух руководителей корабельного подполья Ховрина и Марусева арестовали непосредственно после «бузы» на «Гангуте, т. е. в октябре 1915 года. Однако как оказалось, один из арестованных Ховрин о своем аресте в октябре 1915 года ничего не знал и в своих воспоминаниях об этом аресте даже не вспомнил! Кому прикажите верить в данном случае? Может быть, Дыбенко что-то запамятовал или была причина, чтобы ввести заблуждение читателей? Как оказывается, причина для вранья у Павла Ефимовича имелась.

Для начала, восстановим цепь событий. Итак, вскоре после инцидента на «Гангуте» линейный корабль «Павел Первый» совершил переход в Кронштадт на плановый ремонт. И Ховрин, и Марусев в это время, как ни в чем не бывало, продолжали службу на корабле.

Более того, Ховрин даром времени в Кронштадте не терял и занимался антигосударственной деятельностью. Из воспоминаний Н.А. Ховрина «Балтийцы идут на штурм!»: «Наша центральная пятерка поручила каждому члену партии через знакомых и родных узнать, что только можно о кронштадтских большевиках. Первым радостную весть принес нам матрос четвертой роты Василий Ломакин. На берегу он встретил своего двоюродного брата Федора, который тоже служил на флоте… Он сообщил, что на “Павел” придет представитель кронштадтского подполья… Кронштадтцы передали нам манифест Циммервальдской конференции и другие материалы… Стал известен нам и взгляд ленинцев на выход из войны: только превращение ее в войну гражданскую может дать демократический мир. Полученные материалы легли в основу нашей агитационной работы. Наконец, в один из вечеров Дмитриев и Марусев отозвали меня в сторонку и сообщили, что завтра на линкор придет представитель кронштадтской большевистской организации Иван Давыдович Сладков. Вести переговоры с ним поручалось мне. Основная цель визита Сладкова на наш корабль состояла в том, чтобы договориться о способах связи в дальнейшем, когда “Павел” вернется в Гельсингфорс. Мы просидели с ним часа два. Для маскировки на столе стояли чайник и кружки. Но чаепитием нам некогда было заниматься – мы составляли шифр. Так, крейсер “Рюрик” условились называть Антоном, линейный корабль “Гангут" – Гаврилом, крейсер “Диану" – Дашей. Фраза “мама жива и здорова”, например, обозначала, что в организации все обстоит благополучно. Шифр составили в двух экземплярах – один для Сладкова, другой для меня. Все черновики были тут же уничтожены. Сладков рассказал, что через несколько дней из Петрограда должны поступить прокламации, и обещал занести пачку к нам на корабль. В случае, если к тому времени “Павел” уйдет, политические листовки будут доставлены в Гельсингфорс».

Можно по-разному относится на деятельность Ховрина, но следует признать, что он действительно был реальным вожаком матросского подполья на линкоре «Павел Первый», причем, работал весьма активно. В воспоминаниях Н. Ховрина о его службе на «Павле», в отличие от воспоминаний Дыбенко, есть конкретные факты подпольной работы, которые напрочь отсутствуют в воспоминаниях последнего. Отметим, что в своих мемуарах Дыбенко именует матроса Марусева своим ближайшим соратником по революционному делу. При этом Дыбенко практически нигде не упоминает Ховрина. Самое интересное в том, что Марусев погиб в начале 1918 года и не мог свидетельствовать, чей же он в действительности был друг и соратник – Ховрина или Дыбенко. При этом именно Марусев в воспоминаниях Дыбенко – главный свидетель всех его дореволюционных подвигов. Что и говорить, брать в свидетели покойника – прием далеко не новый, хотя и не слишком убедительный.

Заметим, что после возвращения «Павла Первого» в Гельсингфорс, на линкоре произошло весьма странное событие, главным действующим лицом которого на сей раз оказался именно Дыбенко.

Предоставим слову Н.А. Ховрину: «В это время произошло событие, которое едва не закончилось трагически. В центре его оказался матрос Павел Ефимович Дыбенко. Высокий, плечистый, быстрый в движениях, он отличался шумным и общительным нравом… По специальности Дыбенко был электриком, следил за исправностью электрических сетей. Имея доступ во все уголки корабля, он успел завести немало приятелей среди специалистов самых разных служб. Дыбенко смело и убедительно критиковал существовавшие порядки. Он мог бы стать прекрасным большевистским агитатором. Но нас смущало одно обстоятельство – уж слишком открыто выражал он свои мысли. Порой ругал царя и правительство со всеми его министрами даже в присутствии малознакомых людей. Бывало даже, вступал в споры с офицерами, в присутствии непроверенных людей позволял себе нелестно высказываться о командовании. Из-за этого мы воздерживались давать ему какие-либо поручения. Однажды декабрьским вечером Дыбенко вернулся на корабль из увольнения очень возбужденным и начал собирать вокруг себя матросов. Через некоторое время ко мне прибежал взволнованный Марусев. С трудом переводя дыхание, он сказал:

– Срочно собирай центральную пятерку!

– А что случилось?

– Дыбенко агитирует матросов начать сегодня восстание.

От этой новости я чуть не сел на палубу. Звать команду к неподготовленному выступлению – значило бессмысленно подставить людей под пули, обречь восстание на неизбежное поражение. Я помчался по кубрикам, разыскал Дмитриева, Чистякова, Чайкова и других членов комитета. Мы подошли к группе, в центре которой находился Дыбенко. Он рассказывал, что побывал в «Карпатах» (так у нас называли скалистое место за городом, где обычно собирались матросы, желавшие быть подальше от глаз начальства). Дыбенко говорил, что в «Карпатах» состоялось собрание военных моряков. Оно постановило сегодняшней ночью подняться на всех кораблях и освободить ожидавших суда матросов «Гангута». Мы видели, что идея пришлась многим по душе. Даже отдельные члены нашей организации поддержали мысль о восстании. Эти горячие головы могли наломать немало дров. Некоторые из них предлагали не дожидаться ночи, а начать действовать немедленно. С большим трудом нам удалось унять разгоревшимся страсти и уговорить матросов подождать, что скажут представители всех рот корабля. Созывать многолюдное собрание было, по меньшей мере, неосторожно. Однако в сложившейся ситуации мы, скрепя сердце, вынуждены были пойти на это. Собраться договорились на броневой палубе. После отбоя пробирались туда с большой осторожностью, торопливо спускались в единственный люк. Когда пришли все, выделили товарищей, которые в случае опасности должны были предупредить нас, и собрание началось. Дыбенко изложил суть дела. В заключение сказал, что первым выступить предстоит экипажу нашего линкора. На вопросы, кто присутствовал на сходке в «Карпатах», Дыбенко не мог ответить толком. Разогрелись ожесточенные споры. Решить задачу было сложно. Если восстание на других кораблях, в самом деле начнется, то мы не имели права остаться в стороне, обязаны были выступить вместе со всеми. Если же это была затея лишь группы не в меру горячих голов, то, поднявшись, мы подставим под удар сотни матросов, провалим с таким трудом налаженную организацию. Представители рот, в конце концов, поддержали точку зрения комитета – сейчас не выступать. Расходились не спеша, по одному, по двое. Вышедший за мной Дмитриев заметил:

– Больше никакой такой неосторожности допускать нельзя! Стоило только одному шпику выследить нас и захлопнуть люк, как весь актив очутился бы в мышеловке.

Он был прав. Но, к счастью, все обошлось благополучно. Я думаю, что никто из матросов не заснул в ту тревожную ночь. Лежали молча, чутко прислушиваясь – не донесутся ли звуки выстрелов с соседних кораблей. Однако на рейде было спокойно.

Прошло утро, за ним день – никаких событий. Члены нашей организации, увольняющиеся на берег, получили задание разузнать все, что возможно, о собрании, которое, по словам Дыбенко, происходило в «Карпатах». Выяснить ничего не удалось. На Дыбенко стали смотреть косо. Не знаю, как сложились бы наши отношения с ним дальше, но вскоре он был отчислен в батальон морской пехоты, направляемый на фронт. Я вспоминаю об этом вовсе не для того, чтобы как-то опорочить человека, который впоследствии так много сделал для революции, стал одним из крупных военноначальников Красной Армии. Мне и самому приходилось впоследствии работать с Дыбенко бок о бок, и действовали мы дружно. Скорее всего, тот случай был следствием нетерпеливости и горячности Дыбенко, который, не подумав, как следует, решил своим вмешательством ускорить события, поднять матросов «Павла», а там, дескать, и весь флот поддержит…»

В своих воспоминаниях Н.А. Ховрин, разумеется, смягчает формулировку истинного отношения к Дыбенко и затеянной им провокации, но это ему до конца не удается. Если внимательно прочитать написанное Ховриным, то получается, что Дыбенко, которого не подпускали к серьезной подпольной работе, так как не доверяли, решил перехватить инициативу и фактически придумал мифическое совещание, чтобы самому встать во главе очередной «бузы» на «Павле». При этом Ховрин пишет, что никакой закадычной дружбы Дыбенко с Марусевым не существовало и в помине. Более того, именно благодаря активным действиям Ховрина и Марусева удалось вывести на чистую воду Дыбенко, как реального провокатора. После этого встал вопрос: что же делать дальше с провокатором Дыбенко? Думается, что его ожидал нож под ребро в трюме или падение ночью головной вниз на лед с верхней палубы. По крайней мере, Ховрин намекает о то, что он и его соратники горели желанием разобраться с провокатором.

Помимо воспоминаний Ховрина, относительно предательства Дыбенко делу революции, есть и определенная информация в интернете. Конечно, интернет – это не источник, которому следует полностью доверять. Однако уж больно все сходится там с осторожными выводами старого большевика Ховрина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.