# Видят ли березы сны

Наталья Гончарова

Традиционный любовный роман в современном его прочтении. В центре повествования герои, отвечающие на главный вопрос, который встает перед каждым человеком на пути его жизни: как выжить, но не потерять себя в этом постоянно меняющемся суровом и жестоком мире. На какие компромиссы, жертвы и поступки они готовы пойти ради любви, и что есть любовь истинная.Любовь, ревность, зависть и обман ждут главных героев на страницах романа, удастся ли им доплыть до берега «на утлой лодчонке любви» через шторм жизненных перипетий и трудностей. Самобытный и красочный язык, атмосфера старинной и провинциальной России, быт, нравы и дух прекрасной эпохи и великой культуры, осколки которой мы есть сейчас.

Посвящается моим родителям, которые всегда

верили в меня и поддерживали… даже тогда

когда не верил никто.


Уездный город Б, N-ской губернии. 1906 г.


Июнь, послеобеденный летний зной, солнце не греет, а печет так, будто только что вынутый из горнила, добела, раскаленный, медный шар, сухой колючий северный ветер, рой мошкары, неразборчивый гул насекомых и пыль кругом – беспощадное сибирское лето. На улице никого, Анна любила бродить по окрестностям одна, предаваясь мыслям и мечтам. Она чувствовала себя пчелой, застрявшей в патоке, медленный и нерасторопный ритм жизни убаюкивал и притуплял все чувства. Да и какой прок пытаться выбраться, если как бы ты не старался и не перебирал лапками, подобно пчеле, неизменно будешь погружаться все глубже и глубже. Неторопливая, монотонная скучная и скудная на события, провинциальная жизнь парализует не только тело, но и душу.

Устав шагать по пыльной дороге и вконец разморенная от жары и ветра, Анна повернула домой. Отец уже вернулся из школы, его крапчатая лошадка, привязанная подле забора, неторопливо переминалась с ноги на ногу, лениво пережевывая сено. Куда ни посмотри – всюду провинциально-ностальгическая атмосфера, и меланхоличная лошадь, и вылинявший на солнце, бледный скудный сибирский луг, и полчища всякого рода мошкары, и их маленькая, словно пряничный домик избушка с нелепыми яркими ставнями, и флюгером в виде петушка на крыше, чей задорный клюв и грустный хвост с тихим скрипом поворачивались то влево, то вправо – все это навевало ту самую русскую тоску.

Во дворе сидел большой косматый серо-коричневый пес, будто тоже вылинявший на солнце, увидев хозяйку, он, было, громко гавкнул, когда та ласково потрепала его за ухом, но тотчас умолк, то ли испугавшись, что нарушил сонную тишину, то ли и его разморила июньская жара, Анна ушла, а он так и остался сидеть подле крыльца. Россия страна разноцветных ставней, плакучих берез и грустных собак.


За столом сидел отец и неторопливо, растягивая удовольствие, пил чай. Он то дул на него, то пригублял из блюдца, то сокрушался, как горячо, то вновь с шумом втягивал в себя – то была целая церемония. Ее батюшка, так любил чай, что мог за вечер выпить целый самовар, и даже если к утру его ноги отекали и были похожи на два сдобных расстегая, никакие наказы, не могли его отучить от этой исконно русской привычки – жевать пряники да пить чай из блюдца. Увидев ее, он так обрадовался, что не смог скрыть возглас счастья, ему уже порядком наскучило сидеть в тишине. Супруга не любила разговоры без дела, ведь каждое слово по ее разумению должно было быть сказано за чем-то и для чего-то. Вдобавок, она по делу и без дела бранила его за каждое лишнее слово, отчего он ждал Анну почти с отчаянием, так как она оставалась его последним и единственным верным и терпеливым собеседником. Как только она зашла, он с энтузиазмом пьяницы после долго воздержания, наконец попавшего в кабак, взахлеб принимался говорить.

Он говорил и говорил, начав с рассказа о волнениях в Москве, о переселении крестьян в губернии, затем перешел на черносотенцев, большевиков, левых и наконец, закончил эсерами. Все это он говорил тихо и монотонно, как человек всю жизнь, привыкший учить детей, история для которых была не более чем череда скучных дат и ничего не значащих имен, совсем не ожидая увидеть интерес в ответ. Вот и сейчас Анна слушала отца вполуха, мысли ее витали далеко, она думала, уж не показалось ли ей, что старший сын священника Еремина смотрел на нее вчера с интересом, когда они с матушкой возвращались из мясной лавки. А в это же время, до нее доносились лишь обрывки фраз отца: «сохранить…во имя царя…русский дух…». Она посмотрела на него, на его бородку клинышком, на добрые сухие, глубоко посаженные, будто выцветшие на солнце голубые глаза, на его тонкие кисти руки, свидетельствующие о том, что его предки разночинцы были так далеки от физического труда, а в руке держали лишь перо и писчую бумагу, и на свою мать, Александру Никифоровну, в девичестве Круглову, которая монотонно месила тесто своими большими крестьянскими руками. Она видела лишь ее прямую спину, широкую, с чуть квадратными плечами, будто вылепленными для того, чтобы удобнее было носить на них коромысло. Она была сильна и надежна как сама земля, и как сама земля молчалива, сурова и скупа на ласку. Хотя, все в этой жизни создано для равновесия, так что если бы не мать, отец уже давно пошел бы по миру, а с голоду съел бы в доме все просвиры. В общем божественное ли проведение, злой ли рок, но на счастье отца, или на его беду он женился на этой сильной и приземленной женщине, ставшей ему больше матерью, чем женой, опорой взвалившей на себя бытовые тяготы и не давший ему ходить по улицам грязным, босым и голодным.

К слову сказать, когда-то давно Тимофей Павлович Лемешев сделал иной выбор и женился на юной красавице, жившей по соседству, в которую был влюблен с ранних лет и со всей юношеской пылкостью. Но брак был недолог, невеста оказалось безумна, и через несколько месяцев после свадьбы помещена в бедлам, где и умерла в том же году.

Помыкавшись с лихвой, без угла и копейки, к выбору второй невесты Тимофей Павлович подошел обстоятельно, и, отведав, однажды наваристых щей, да с ватрушками, в семье Кругловых, в скоростях женился на их дочери Александре. Семья хотя и была из вольноотпущенных крестьян, но благодаря прижимистости и бережливости, а точнее скупости и жадности, скопила небольшое состояние. Так, руководствуясь на этот раз в большей степени, здравым смыслом, нежели чувствами, Тимофей Павлович женился на Александре Никифоровне. Вместе они покинули северную столицу, отчий дом, своих родных и друзей и отправились в далекий сибирский уездный городок, где Лемешеву предложили место учителя в школе, а главное жалованье и кров.


– Анна, ты меня не слушаешь, – совсем не злясь на нее, пожурил отец. – Но я знаю чем привлечь твое внимание, – заметил он, лукаво улыбаясь, – сегодня видел купчиху Лаптеву, ах, время над дней не властно, – мечтательно сказал отец, но спохватившись, замолчал, и испугавшись, искоса посмотрел на жену, затем прокашлялся и продолжил: – Так вот, ее дочери устраивают завтра пикник, и она, дай Бог ей здоровья, святой человек, была так любезна, что пригласила тебя к ним присоединиться. Она так добра и великодушна, хотя мы, конечно же, являемся уважаемой семьей, и я учил ее двух дочек, и ты Анна, – он ласково посмотрел на дочь, – всегда была образцом добродетели и послушания. – Мать Анны что-то буркнула, а потом закашлялась, чтобы скрыть свой смех.

Воистину, отцовская любовь слепа, а материнская видит насквозь, – подумала Анна, но вслух лишь сказала: – Папенька, вы меня право слово перехвалите, но я очень этому рада! – Она и правда была рада, такая возможность вырваться в другой мир из серых будней, прикоснуться к другой жизни, жизни о которой всегда мечтал, выпадает не часто. Столько раз она прогуливалась мимо этого великолепного особняка и столько раз в мечтах представляла себя в нем барыней. Дом был, сказать по чести, и впрямь великолепен, говорили даже, что чертежи усадьбы, делал французский архитектор. Так что для такого провинциального городка дом купца и купчихи Лаптевых выглядел невероятно помпезно и роскошно.


Весь вечер Анна находилась в приподнятом расположении духа, и когда никто ее не видел, начинала кружиться по дому, предвкушая завтрашний день, визит к Лаптевым и пикник в парке, буйное воображение рисовало прекрасные картины и сказочные сюжеты. Что ж, не пристало в таком дом идти в будничном, к такому событию надобно подготовиться обстоятельно. Она решила накрутить свои волосы на папильотки. В старых модных журналах, а также в мечтах Анны, настоящие красавицы непременно спали на папильотках, а настоящими модницами были только те, чьи лица обрамляли кокетливые колечки волос, выбивающиеся из под огромной шляпы. В тот сезон шляпы были действительно на пике моды, столичные барышни, если верить журналам, украшали их всевозможными цветами, лентами, перьями, а размер, размер их потрясал, некоторые экземпляры были величиной с саму корзину для пикника.

Промаявшись не меньше часа, накручивая волосы на папильотки, пыхтя и обливаясь потом в этот жаркий летний вечер, Анна уговаривала себя, что красота требует жертв, и что завтра, уж завтра то она наверняка будет красавицей, ну или, по крайней мер, прелестной. Она знала, что период «гадкого утенка» для нее не только не закончился в положенные шестнадцать, но и затянулся до двадцати четырех и к величайшему горю даже не собирался заканчиваться. Все девушки ее возраста, расцветали как майские розы, свежесть и нежность, присущая молодости, сочетались с налившимися женственными формами, округлыми плечами, и покатыми бедрами. Тогда как Анна оставалась худым подростком, с непропорционально длинными руками, выпирающими сквозь ткань блузы ключицами и такими острыми локтями, что на них можно было вешать бублики как на крючок. А лицо, ну что это за лицо, все по отдельности выглядело вроде бы не так уж и плохо: огромные карие глаза, чуть крупноватый нос, густые темные брови и крупный алый рот, но если все это соединить вместе, право какой несуразный и нелепый человек получается, – с горечью и досадой думала Анна. Но этим вечером она твердо решила, во что бы то ни стала, завтра проснуться красавицей.


Но чуда не произошло, фея не принесла бальное платье, тыква не стала каретой, мыши остались мышами и по-прежнему копошились за комодом, живя своей мышиной жизнью, а башмачки, имели все тот же грустный и поношенный вид. В довершении всего, она ужасно не выспалась, оказалось, на папильотках было крайне неудобно спать. Всю ночь ее преследовало ощущение, будто на голову она накрутила не папильотки, а деревянные коклюшки для плетения кружева, они врезались в нежную кожу головы, ушей и даже шеи. Не раз, не два, и не три она хотела сорвать все это сооружение с головы и бросить попытки стать красивой, мол, будь, что будет, но каждый раз Анна останавливала себя, шепча в ночи, что поутру, ей за мучения воздастся. Идея, посеянная в детский разум, что за мучения непременно воздается сполна, греет и вселяет надежду даже в самые отчаявшиеся души. Каково же было ее удивления, когда в отражении, вместо ожидаемых кокетливых завитков, на нее смотрело не выспавшееся опухшее лицо, с головой похожей на нестриженого барашка. Но внутренний голос вновь подбодрил: рано отчаиваться! И превращение бедной служанки в принцессу продолжились. В тот год в моду вошли чайные платья со свободным силуэтом, что позволяла ослабить корсет, Анна же с упорством мула, застрявшего с плугом в грязи, еще сильнее зашнуровала его, отчаянно пытаясь добиться столь вожделенных форм, так будоражащих воображение сильного пола. Под корсет была одета коротенькая тонкая сорочка, и только потом, белая кружевная блуза с высоким воротником, образ завершала длинная юбка в пол из шерстяной, теплой не по погоде ткани. Но выбора не было, что поделать, это была ее выходная и самая нарядная юбка.

Да, это было платье не от прославленного столичного кутюрье, однако даже этот наряд обошелся ее бедному учителю отцу в целых десять царских рублей, при зарплате всего в восемьдесят.

– Ах, сколько можно было купить свинины на эти деньги, – сокрушалась рачительная матушка.

Оглядев себя в зеркало, Анна упала духом, вместо ожидаемой красавицы, с пленительным силуэтом, к чьему образу должны были быть прикованы все мужские взоры, перед зеркалом стоял какой-то несъедобный гриб, на длинной и тонкой ножке. Огромная непропорциональная шляпа скрывала благородный овал лица, а туго затянутый корсет, не только не сформировал округлых форм, но приплюснул и отутюжил даже те, что были. И этот немодный крестьянский румянец, будто сама природа натерла щеки клубникой, тогда как в моде была аристократическая бледность.

Горько было признавать, но до приложенных усилий выглядела Анна гораздо лучше. В своей простенькой летней соломенной шляпке и неброском хлопковом платьице, со свободно ниспадающими волосами, собранными лишь шелковой лентой, она была чудо как хороша. Ах, если бы результат в жизни всегда зависел от желания, силы и количества прилагаемых усилий.

Но менять что-то было уже поздно, часы пробили полдень, и время оставалось лишь на дорогу.

В гостиной ее ждали две пары любящих глаз, отец уверял, что красивее нет никого на белом свете, а мать, прижав руки к груди, восхищенно охала, то поправляя ленты на шляпке, то руками разглаживая подол юбки. В общем, вела себя так, как всякая другая мать, увидев свое нарядно одетое чадо. Несмотря на восторг в родительских глазах, внутренний голос шепнул ей простую народную мудрость: «хороша дочка Аннушка, хвалит мать да бабушка». Но восхищение родителей, будто окрылило ее, вселяя уверенность, и, махнув рукой, словно отгоняя дурные мысли, как назойливых мух, Анна отправилась в дом Лаптевых.


В тот день Николай проснулся от такой жуткой головной боли, что с трудом разлепил глаза. После вчерашней попойки голову будто набили сеном, сквозь шум в ушах, даже мысли то разобрать было невозможно, не то, что услышать другого. Он с трудом понимал кто он, где он и что здесь делает. Когда он отправился в уездный город Б., со своим университетским другом Анатолем Цебриковым, то был уверен, что сполна погрузится в прелести провинциальной жизни далекого сибирского купеческого городка, а именно: будет отменно кушать, разумеется, исключительно здоровую пищу, будет гулять, непременно по часу в день и не менее десяти километров, делать гимнастику и наконец, допишет свою повесть. Но, что-то пошло не так. В городе они были уже вторую неделю, но он не написал ни строчки. Про пешие прогулки и здоровую еду и вовсе пришлось забыть, вчера он семь часов недвижимо просидел на стуле за игрой в карты, а после водки и кислой капусты в животе шли ожесточенные бои.

Все вечера и ночи напролет они проводили в Егорьевских номерах, самой дорогой и разгульной гостинице города. Он вспомнил, как вчера до утра играли в карты, много пили, иии…, в ушах всплыл отчаянный и надрывный шум оркестра, крики и смех, и то, как поутру еле стоявший на ногах и проигравший целое состояние, купец Афанасьев, отобрав телегу у извозчика, на спор гонял гусей, стараясь передавить как можно больше. Но пьян был без меры, так что разбил лишь бричку, а гуси остались целы.

От всех этих воспоминаний Николаю стало тошно и, уткнувшись лицом в матрас, накрыв голову подушкой, он застонал. Ему нестерпимо захотелось домой. И властная маменька с назиданиями и нравоучениями, уже не так страшила его. А может это пошло бы ему даже на пользу.

Размышления нарушил стук в дверь. Не дожидаясь ответа, в комнату ввалился Анатоль. Он был свеж и чист, и выглядел так, будто вовсе и не пил всю ночь напролет. Воистину, бесценный дар, – с завистью глядя на цветущий вид друга, подумал Николай.

– Оооо, мой друг, вид у тебя неважный, – окинув взглядом Николая, весело заключил тот. – И дух тяжелый, – произнес Анатоль, поморщившись, и кинулся открывать окна настежь.

За окном пели птицы, но для Николая, звук был, что звук ржавой не наточенной пилы на заброшенной лесопилке.

– Ты разве забыл, сегодня у нас пикник с дамами-с, прелестные сестры Лаптевы, уже ждут нас!

Николай, с ужасом посмотрел на Анатолия, на его восторженное лицо и глаза полные энтузиазма и простонал: – О, нееет! Иди один! Я как видишь, не в состоянии и с кровати то подняться. И Лаптевы, верно говорящая фамилия. Боюсь, я не возлагаю на встречу больших надежд, хотя точнее сказать БОльших, чем возлагаешь их ты.

– Ты, друг мой, просто не в духе, оттого что не умеешь пить по-сибирски. Но еще недельку, и научишься. В этом деле, знаешь ли, нужен навык. Так, что пойдем, пойдем, собирайся. Если б я мог пойти один, но сестер то две, так что мне нужен компаньон. Не могу же я один заявиться. Собирайся. Через полчаса я тебя жду, – безапелляционно заявил Анатолий и вышел.

Николай вопреки желанию начал приводить себя в порядок и одеваться, но находился в крайне дурном расположении духа, что сказать по чести, не редко случалось с ним.


Дорога от дома Лемешевых до особняка Лаптевых занимала пешком около получаса и прорезала город как нож многослойный пирог. Сначала шли деревянные избы с резными наличниками, и ватагой босых и чумазых детишек, гоняющих гогочущих гусей. Затем покосившиеся деревянные бараки рабочих с окнами, похожими на черные беззубые рты, и колеи разбитых дорог, по которым человек то с трудом мог пройти, что уж говорить о застревающей после каждого дождя телеге.

Дальше шла, провинция каменная: двухэтажные дома из красного кирпича, украшенные художественной кладкой, как в столице.

В центре города, в двух шагах от бедности и грязи, друг против друга стояли пассаж купца Филиппова и пассаж купца Фетисова. Два здания, словно два петуха с ярмарки, нахохлились и распушили свои разноцветные хвосты, сияющие на солнце всеми цветами радуги, в немом поединке. Два великолепных образчика архитектуры не случайно расположились друг против друга, о соперничестве Филиппова и Фетисова судачил весь город, и ведомые старым, как мир инстинктом, инстинктом борьбы за первенство, явили на свет двух эклектичных гигантов, не вязавшихся с убогой атмосферой царившей вокруг. Тут и купола на православный манер, увенчанные остроконечными шпилями, и пилястры в два этажа и колонны оплетенные листьями буйно растущего аканта. Фронтоны главных входов были украшены экзотическими пальмовыми листьями, ковры лепных цветов, декоративные кронштейны и замысловатые карнизы в стиле модерн яростно вытесняли друг друга. Казалось, архитекторы страдали скорее избытком идей, нежели их недостатком. И хотя оба здания должны были стать олицетворением власти, богатства и мужской силы, была во всей архитектура какая-то девичья женственность, собственно как и во всей России.


Путь был недолог, но под полуденным зноем, в шляпе, туго зашнурованном корсете и шерстяной юбке, Анна чувствовала, как начала таять, словно сливочное масло на блинах. Нижняя рубашка промокла насквозь, пот стекал по ключицам вдоль спины, влажные капли, будто роса выступили над губой и на лбу. И без того румяные щеки стали красными как августовский переспелый томат, шляпка сдвинулась налево, а ее полы грустно свисали над ухом, летний зонтик больше мешал нежели защищал от солнца, ноги под теплой юбкой зудели без меры. И к тому времени как Анна дошла до особняка Лаптевых, от приподнятого настроения ни осталось и следа.

Постучав в деревянную дверь, Анна приготовилась ждать долго, однако старый дворецкий был на удивление расторопен. Анна иронично заметила, что между ней в съехавшей на бок шляпе и дворецким с криво одетым париком есть немалое сходство. Он проводил ее в гостиную и попросил подождать. С заднего двора доносился женский смех и приглушенные мужские голоса. Присев на краешек стула обитого синим шелком с рисунком из экзотических желтых птиц и розовых фуксий, Анна наслаждалась прохладой и богатым интерьером. Как не похожа была эта гостиная, на простое убранство ее дома. Тут и мягкий персидский ковер вместо самотканых дорожек, картины и рисунки с изображением хозяйки дома и других членов семьи, развешены по стенам тогда как в ее доме были лишь скромные иконки в уголках. Тут и мягкий диван с тем же рисунком что и стулья, и горчично-желтое кресло с кистями, и кукольный столик с фарфоровыми миниатюрами. Этот мир был так не похож на ее собственный, и был так пугающе красив, что первым малодушным порывом было сорваться и сбежать пока еще не поздно. Конечно, это был не первый господский дом, который посетила Анна, но такой роскоши она не видела никогда.

Вдруг голоса стали приближаться, и пестрая шумная компания вбежала в гостиную с заднего двора. Отступать было поздно, оставалось лишь принять удар. Это были двое молодых людей и две юные прелестницы. Один из них, голубоглазый блондин, в коричневом цилиндре, хорошо скроенных полосатых брюках, приталенном бежевом сюртуке и рубашке, с вшитым пластроном, был высок и хорош собой. Его ловко подкрученные усы и пышный галстук, скрепленный, хотя и вышедшей из моды, жемчужиной булавкой, делали его настоящим щеголем, пусть и провинциальным.

Второй же напротив, был, хотя и одет слегка небрежно, но вместо вычурного галстука ворот накрахмаленной рубашки скрепляла простая лента с маленьким плоским бантом, брюки были однотонными, а сюртук темно-синим. Образ был сдержан, но вместе с тем элегантен. Он не носил ни щегольских усов, ни модной бородки, лицо его было гладко выбрито, темно-каштановые волосы, напротив, чуть длиннее, чем того позволяла мода. Тонкие черты лица, чуть квадратная челюсть, мужественная чувственно-изогнутая линия рта, глубоко посаженные глаза под прямыми густыми бровями и хищный ястребиный нос, делали его лицо красивым, но высокомерным. А с каким пренебрежением он смотрел на всех и вся.

Что касается дочерей купчихи Лаптевой, то они были чудо как хороши, в своих легких чайных платьях, в шляпках похожих на воздушный зефир, с лентами и цветами они были словно райские птицы. Тогда как Анна, в своем невзрачном платье, больше походила на воробья, минуту назад искупавшегося на дороге в песке.

Вся компания, только что щебетавшая в саду, увидев Анну, сидевшую на краешке стула, сразу замолчала и устремила на нее вопросительные взоры. Мысленно съежившись, и чувствуя, как от смущения кровь предательски заливает лицо, она встала, и уже хотела было представиться, как в комнату вплыла сама Надежда Григорьевна Лаптева, правда не одна, а со своей старой матушкой. Они были похожи как две капли воды, словно матрешки, отличающиеся друг от друга лишь размером. Но если купчиха была еще полна жизненных соков, то матушка была ее лишенной жизни копией.

Купчиха Лаптева была одна из богатейших женщин своего города, и хотя состояние сколотил ее ныне покойный муж, после его смерти, вопреки ожиданиям многих, она не только не пустила по ветру наследство, но и умудрилась его приумножить. В общем, женщиной она была хваткой, жесткой, хитрой и смекалистой, но грубоватой и малообразованной, так как сам характер ее бизнеса – торговля спиртным, высокие материи, увы, не подразумевал.

– Ах, Анна, почему же мне не доложили! Долго ли ты тут ждешь!? – драматично воскликнула купчиха, и, подойдя к ней, театрально взяла за руку, потом тут же выпустила и закричала: – Никифор! – и снова поменяв ход мысли, обратилась к веселой компании, – дети мои, познакомьтесь, это дочка моего дражайшего друга, Анна. А это мои дочери Анастасия, Мари, друг нашей семьи Анатоль Цебриков, – она с нежностью и почти материнской любовью посмотрела на блондина, – и его, стало быть, друг, а наш гость Николай Иевлев, – взгляд же устремленный на заносчивого брюнета, выражал гораздо меньшую симпатию, если не сказать обратное. Потом всплеснув руками снова воскликнула: – Никифор, ну где же чай! Ах, да Бог с ним с чаем! – И снова обратилась к компании: – Я пригласила Аннушку, составить вам компанию, помните ли вы ее батюшку, он был прекрасным учителем французского моим дочерям, и мы безмерно ему благодарны, – затем вновь, обращаясь, толи к Анне, толи в матушке, толи и вовсе к молодым людям: – французский Анастасии и Марии превосходен, даже сам француз бы не отличил! Ах, да и возьмите Матушку, Мама?! – повернувшись на сто восемьдесят градусов, чуть наклонившись к уху старушки, прокричала: – Мама-а-а-а, вы меня слышите?! Прогуляйтесь с молодыми! – Старушка же сделала вид, что ничего не видит и не слышит, тогда как цепкий колючий взгляд говорил обратное.

Через минуту, купчиха уже давала указания принести корзину для пикника, а потом и вовсе исчезла так же внезапно, как и появилась. От всей этой оперетты Анна почувствовала легкое головокружение. Впрочем, дочери и матушка купчихи воспринимали это светопреставление с видом равнодушным, привычным и даже скучающим.

Одна из дочерей графини, по-видимому, старшая, подошла к Анне и заключив ее ладонь в свои, крайне любезно, но с чувством превосходства заверила ее: – Мы так рады вас видеть, ваш батюшка был моим самым любимым учителем, был всегда неизменно терпелив ко всем нашим с Мари шалостям. За это мы ему крайней благодарны. Не так ли Мари? – спросила Анастасия. Сестра как по команде охотно кивнула. Сразу стало понятно кто главный в этом дуэте, а кто играет вторую скрипку. – Анатоль и его университетский друг Николя, уже завтра возвращаются к себе в Петербург, как это нехорошо с их стороны навестить нас всего лишь за день до отъезда, просидев всю неделю до этого, в усадьбе словно отшельники, – укоризненно покачала головой Анастасия, лукаво глядя на смутившегося Анатоля. Прекрасная кокетка была раскована и уверена в себе, взирая на всех словно с пьедестала, ловко жонглируя словами и людьми. Черты ее лица были, бесспорно, приятны, а в купе с уверенностью в себе делали Анастасию почти красавицей. Она знала свою сильную сторону и без зазрения совести эксплуатировала ее. Младшая же, по-видимому, находилась в тени старшей, но была также хороша собой и в не меньшей степени высокомерна. В общем две девушке были типичными представительницами провинциальной знати, были невероятно важными и заносчивыми, но все эти качества были актуальны лишь до той поры, пока указанные выше героини находились в рамках обитания своего ареала, как только провинциалки выезжали в большие города они сразу чувствовали, как ситуация менялась с противоположной точностью. Оттого видимо и не любили путешествовать.

Никифор принес долгожданную корзину для пикника, и с легкой руки Анастасии, тяжелый груз с фруктами, пирожными и лимонадом был передан Анне, словно вьючной лошади, которую затем сюда и взяли, чтобы облегчить путешествие господам. В общем, разношерстная процессия из двух кавалеров, двух дам, Анны с поклажей и глухой старушки, которую, к слову сказать, оказалось, зовут, Домна Федоровна, двинулась в путь.

С грузом в руках, в своем невзрачном платье строгой учительницы, Анна чувствовала себя скорее компаньонкой старой купчихи, нежели ровней этой прекрасной в своей молодости и беззаботности компании, таких благополучных, красивых и не отягощенных проблемами, людей.

– Картофельные примочки очень помогли мне прошлой осенью, бывает так разболеются суставы, что и ходить не могу, – жаловалась купчиха-мать. Это была сухонькая старушка, с безжизненным бледным, словно полотно лицом, испещренным мелкими глубокими морщинами, ее когда-то голубые глаза выцвели и провалились, казалось жизнь уже покинула ее, по ошибке забыв забрать бренное и уже отслужившее свое тело. Белый кружевной чепец, одетый под низ капора, делали ее по-младенчески невинной, что странно контрастировало с капризным, сердитым и вечно недовольным старческим лицом. И горе тому, кого этот невинный чепец ввел в заблуждение.

– Я сказала Прасковье, чтобы не готовила мне больше суп из крапивы, меня от него лихотит, продолжила старушка, – кашу надобно подавать каждое утро, это благотворно для пищеварения…

Анна с Домной Федоровной чуть отстали от главной процессии, шаг старушки был мелким и частым, словно походка фарфоровой куколки. Тяжело молодой и полной сил девушки было приноровиться к такому шагу. А с тяжелой корзиной плестись в хвосте было просто невыносимо, пожалуй, если бы она пробежала версту с мешком картошки на плече и то устала бы меньше.

До этой минуты Николай, казалось, не проявлял интереса ни к Анне, ни к пожилой купчихе, однако через минуту немного замедлив шаг, поравнялся с ними и одним ловким движением руки, перехватил корзину.

– Позвольте я, – сказал он. Анна подняла глаза, несмотря на надменность и высокомерие, взгляд его по обыкновению колючих карих глаз был теплым и выражал сочувствие. Анна была утомлена и унижена, так что с радостью и без тени гордости приняла помощь, то была соломинка для утопающего. Сердце девушки переполнилось благодарностью и трепетом. Как порой мало надо униженным и обделенным, чтобы в их сердце разгорелся огонь чувств.

– Домна Федоровна, а вы не пробовали к больному месту прикладывать лопух, моя маменька практикует это ежедневно, весь летний сезон, эффект я вам доложу, восхитительный, – обратился он участливо к старушке. Анна вопросительно взглянула на него, не веря своим ушам. Он лукаво улыбнулся и подмигнул ей, беря выжившую из ума старушку под руку, так что Анна, наконец, была свободна и смогла насладиться прогулкой, ну или хотя бы не мучиться.

– Уж не прикладывали ли вы лопух сами? Такая осведомленность о методах врачевания, говорит за то, что предмет вопроса, вы знаете не понаслышке, не так ли? – осмелев, спросила Анна.

Николай, едва не споткнулся, не ожидав, услышать такую колкость и так скоро, тихонько засмеявшись, он пристальнее стал разглядывать Анну. А кроткая малышка, оказалось совсем не кроткой. А он то, побежал ее спасать. Пожалуй, она сможет спасти не только себя саму, но и десяток других в придачу. Может, стоило бы ей вручить корзину и вредную старушенцию обратно.

– Разве что к сердцу, мне наверняка это понадобиться после общения со столь прелестной дамой, – парировал он. Комплимент был дерзок и откровенен. Румянец на ее щеках не заставил себя ждать, словно восход солнца озаряет сначала горизонт, а потом и всю природу, он вначале окрасил в пурпурный цвет нежную шейку, а затем словно гранатовый сок разлился на щеках. Пожалуй, сейчас, она стала даже премиленькой, хотя еще минуту назад такое при всем желании о ней сказать было невозможно.


А в это время Анастасия, обнаружила пропажу. По ее разумению, мужчины были не более чем спутники звезды с ее именем, и по не писаным законам природы, должны были кружиться вокруг ее светила день и ночь, не зная сна и устали. Желая вернуть потерянный космический объект на орбиту своего внимания, она решила использовать старый как мир прием, а именно: разжечь в нем ревность. С огромным интересом Анастасия начала слушать Анатоля, то заливаясь нежным смехом, то откидывая назад свою прелестную голову, увенчанную восхитительными льняными волосами, ловко демонстрируя изгиб тонкой шеи, то мило хмурила бровки, словом, в ход пошел весь женский арсенал. Ведь ничто не распаляет мужчину больше чем жажда соперничества, даже если объект вожделения до того не представлял для него никакого интереса. Сей прием сработал с ней, с женщиной, значит должен сработать и с мужчиной.

Анатоль после всего этого представления, уже изрядно влюбленно поглупев, смотрел на нее преданно и почти по-собачьи. Но купидон, как водится, был слеп и глух к желаниям несчастных, и оттого бросал стрелы, как попало и куда ему вздумается. Поняв, что ни одна из ее женских уловок, не увенчалась успехом, окончательно потеряв над собой обладание, не скрывая чувств, начала бросать яростные взгляды то в сторону Николя, то в сторону Анны. Еще несколько минут назад она списала со счетов эту бедную овечку, и вот уже красавец Николя, ведет за руку ее несносную бабушку и несет корзинку этой невзрачной девицы. Большего оскорбления и не придумаешь.

– Так значит вы друг Анатоля… – толи спросила, толи проконстатировала Анна.

– Да, мы знаем друг друга с университетских лет, он предложил погостить у него в имении, а меня не пришлось долго уговаривать. В Петербурге, где мой дом, летом, не лучше чем зимой в Сибири, промозгло, сырость, слякоть, дожди. А тут благодать, просто рай, хоть и с мошкарой. Тем более, я пишу повесть, очерки провинциальной жизни, а тут и материал и вдохновение. Как сказал один великий писатель «роман готов, осталось лишь его написать».

– Так Вы писатель? – восхищенно воскликнула Анна.

– Не то чтобы писатель, скорее графоман. Пишу по большей части для себя и в стол. Редкий опус доходит до читателя, – иронично заметил Николай.

– Вы так строги к себе?

– Не думаю, что слишком строг, скорее стараюсь не терять здравомыслие.

– Всегда хотела знать, каково это иметь дар плести кружево слов, предложения в мысли, мысли в идеи, и вот уже целый мир тобою создан.

– Скажу я вам, это похоже на катание с горки, сначала ты тащишь санки на самую вершину, а потом уже несешься с горы, не разбирая дороги и не управляя процессом. Так и писательство, сначала ты пишешь роман, а потом роман пишет себя сам, а ты просто водишь пером по бумаге. В общем, результат непредсказуем, и оттого интересен. Ты и сам не знаешь, какие мысли живут в потаенных уголках твоего сознания, пока не начинаешь писать, превращая эфир мысли в материю. Поверьте мне, наш разум таит в себе столько секретов, о коих мы и не догадывались. Но материал собран, хотя и не написан, стало быть, пора и честь знать. Уже завтра я возвращаюсь в именье, заботы, маменька, – с тяжестью в голосе сказал Николай, – потом улыбнулся, и продолжил: – да, да, а как вы думали, откуда я знаю и про лопух, и про жабий глаз от мигрени, не говоря о настойке мухомора – ценнейшее зелье я вам скажу.

– Ваша матушка больна? – с тревогой и сочувствием спросила Анна.

– О нет, нет, что вы, нисколько. Здоровее чем мы с вами, и не мудрено, с таким то лечением, – совершенно серьезно заявил Николай. – Человек редкого здоровья смог бы выжить после такого.

Анна, закусила губу, чтобы не рассмеяться.

Он хотел было спросить, чем она займется, когда лето закончится, но вспомнив, что она дочь бедного учителя, и пробежавшись быстрым взглядом по ее скромному платью, вышедшей из моды шляпки и изрядно поношенным туфлям, ответ был очевиден. По всей видимости, ее ждет судьба батюшки, или участь, тут уж как посмотреть. Порой выбор в жизни так невелик, что не многим лучше отсутствия выбора.

– Уверен вы прекрасный учитель и наставник, – сказал Николай и чертыхнулся про себя, испытав чувство стыда за столь нелепый комплимент. Едва ли это был тот комплимент, о котором мечтает молодая девушка.

– Почему вы так считаете? – лукаво улыбнулась Анна, нисколько не обидевшись на его бестактность.

– Вы умеете не только говорить, но и внимательно слушать, а это знаете ли ценнейший дар.

Анна удивленно вскинула брови, затем посмотрев вниз под ноги, заговорила: – А вот в этом, боюсь, вы не правы, во мне так мало смирения и еще меньше терпения. Едва ли я гожусь для этой профессии. Но даже если на то нет моей воли, так было и так будет, разве есть выбор у горихвостки, пойманной в силки?

Анна подняла голову и в его глазах она прочла понимание и какую-то потаенную грусть, удивительное чувство сопричастности, созвучие с чужой жизнью.

Но в ту же минуту, Анастасия окликнула Николая, тем самым нарушив столь интимное прикосновение душ. Словно сбросил оцепенение, он ускорил шаг, оставив Анну и старушку в растерянности, и присоединился к компании. Уж не привиделось ли ей все это, уж не полуденная ли жара сыграла с ней злую шутку. Но вдруг Николай повернулся, и почти любовно коснулся ее лица своим взглядом, а затем заговорщески подмигнул. Нет, все происходило в реальности.

Анна со старушкой, передвигаясь со скоростью торопящейся улитки, уже порядком отстали от весело хохочущих молодых людей, и когда, наконец, достигли парка, вся компания уже уютно расположилась, расстелив плед в тени берез. Ветки вислой березы, укрыли их полуденного зноя словно восточный шатер. Лучшего места и не найти.

Усадив старушку поодаль на скамейку, Анна подошла к ним. И хотя на расстоянии было явственно виден краешек пледа, на который она могла бы присесть, как только она приблизилась, Анастасия высокомерно посмотрела на Анну и бросая вызов, демонстративно вытянула свои прелестные ножки, заняв все свободное место, при этом попутно, обнажив две пары чудесных шелковых туфелек. Шах и мат. Устав от игры в равенство, она ясно дала понять – Анне здесь места нет. Ее место, на скамейке подле старушки и точка.

Анна и без того начала догадываться, что приглашение купчихи, великодушный поступок лишь на первый взгляд, ничто не бывает даром, даже милосердие. То был ловкий и хитрый прием, сбыть Анне свою матушку, избавив тем самым и себя и свою дочь от бремя опеки над выжившей из ума старухой, которая честно признаться давно тяготила их. Ее позвали в качестве бесплатной прислуги, как компаньонку для старой купчихи, а не как равную им. Для них пикник должен был стать отдыхом, а для нее работой. И хотя такой порядок вещей был естественен, учитывая то социальное положение, которое занимала Анна и ее бедный учитель отец и должно было быть принято Анной, как нечто само собой разумеющееся, ярость, бунт и чувство несправедливости, и ели сдерживаемый гнев вспыхнул в Анне со скоростью сгорающей в атмосфере кометы, казалось даже шляпка сейчас начнет вздрагивать словно крышка на кипящей кастрюле, а два алых пятна горели на щеках, будто невидимая рука отвесила ей пару хлестких пощечин. Но быстро спохватившись, вспомнив кто она, и как они зависимы от этих людей, она взяла себя в руки, и попыталась улыбнуться. Правда улыбка получилась неестественная, а скорее мученическая.

– Позвольте, я вам уступлю, – вызвался Николай, поднимаясь с земли.

– Нет, что вы, не стоит, я всего лишь возьму пирожное, мне не следует оставлять Домну Федоровну одну, – и она указала рукой на дремавшую на скамейке старушку.

Она и минуты не хотела проводить в обществе этих избалованных и испорченных молодых людей, привыкших получать все, что они хотят в жизни, без усилий и труда, всего лишь по праву рождения.

Взяв пирожное, под устремленные на нее взгляды молодых людей, она развернулась и с прямой спиной собралась удалиться, как вдруг услышала язвительный выпад Анастасии:

– Николя, уж не влюбились ли вы в Анну? Признайтесь сразу, но если нет, то боюсь, вы излишне галантны. Ваша галантность, право слово, в провинции, может быть неверно истолкована, особенно, несведущими в делах этикета, людьми. Петербургская учтивость и добросердечность, здесь может вам дорого обойтись, а ваши летние каникулы, закончатся не только тем, что вы увезете домой очерки о провинциальной жизни, но и тем, что Вам придется взять с собой провинциальную невесту.

Николай почувствовал, как будто его поймали на крючок, как будто застали за неким постыдным занятием, преступлением против социального порядка, и хотя Анастасия лишь зло пошутила, тот факт, что шутка попала точно в цель, застало его врасплох, задело за живое, обескуражило, обезоружило и как следствие напугало его. Толи из чувства самосохранения, толи от малодушия и в силу молодости, ибо несмотря на рост и манеру держаться ему было всего лишь двадцать девять, толи из страха стать объектом насмешек, а может все эти причины в тот момент имели место быть, но он сказал, а сказанного, как известно, не воротишь: – Боюсь дорогая, Анастасия, во мне столько грехов, что, пожалуй, не один год мне придется жариться в дьявольском котле, но соблазнение бедных учительниц, явно не один из них. И потом, – наклонившись ближе к Анастасии, он шепнул ей на ушко, так что та превратилась в один лишь слух, – боюсь у меня более взыскательный вкус, чтоб польститься на горбушку хлеба, когда передо мной столь изысканный десерт.

Равновесие восстановлено, он сказал то, что от него ждали и то, что должен был сказать.

Казалось, птицы умолкли, ветер перестал гулять в ветвях деревьев, а вся природа превратилась в тишину, только для того, чтобы Анна услышала эти слова. И когда смысл сказанного, стал для нее понятен, сердце остановилось, ладони вспотели, кровь отхлынула от лица, а душевная боль была такой силы, что казалось, человек не в силах вынести ее. Она инстинктивно дотронулась до своих мелких кудрей, потом прижала ладошку к губам, чтобы не зарыдать, и, стараясь, ничем не выдать своих чувств, стойко направилась к скамейке, где одиноко сидела старушка.

Николай, понял, что она все услышала, по твердой походке, по несгибаемой прямой спине, по быстрому взмаху рук, по широким шагам, и по тому, как поспешно она их покинула. Жгучее чувство стыда и отвращение к себе захлестнуло его. Он так хотел перед другими скрыть свои чувства, так оберегал свое душевное спокойствие, что принес в жертву чужое. Он оскорбил ее самым не достойнейшим образом, на виду у не достойнейших людей. А самое ужасное, что он ничуть не лучше их. Его душа рвалась побежать за ней, утешить, но ноги как будто налились свинцом, и он не сделал и шага.

– А вы слышали, что число пуговиц на костюме должно быть непременно нечетным. Четное число пуговиц, право слово, прошлый век, а уж застегивать четное количество пуговиц на все – верх дурновкусия, а вот оставить одну не застегнутую – вот истинный парижский шик, – рассказывал Анатоль.

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть! – Мари, наконец, решив поучаствовать в разговоре, начала считать пуговицы на сюртуке Анатоля. – А где же седьмая! – воскликнула она. С гордым видом Анатоль, явил свету седьмую, потаенную пуговицу и гордо произнес: – Как вы могли сомневаться во мне Мари? – все дружно захохотали.

– Вчера в гостях у нас была Татьяна Павловна Лопухина, – тотчас перехватив внимание на себя, заговорила Анастасия, – и вы не поверите, ее веер был из петушиных перьев, представляете? Из настоящих петушиных перьев!

– Какой кошмар! – с неподдельным ужасом воскликнула Мари.

Николай сидел, погруженный в свои мысли. Он не слышал о чем они говорили, да и не слушал. Он смотрел на Анастасию, и она ему стала напоминать деревянную куклу чревовещателя, как будто кто-то дергал за веревочки этой марионетки, отчего у той магическим образом открывался и закрывался деревянный рот, то и дело, обнажая ряд ровных белых таких же деревянных зубов. Внезапно она перестала казаться ему красивой, или даже милой, а превратилось в самую уродливую женщину на земле. Но большее отвращение вызывал у себя он сам. Он желал, но не смел повернуться, хотел хотя бы краешком глаза посмотреть на нее, казалось его спина горит огнем, смотрит ли она на него, испепеляет ли ненавистным взглядом, а может ему это лишь кажется. Что ж, если даже это так, он это заслужил по праву.


Анна сидела на скамейке, медленно пережевывая пирожное. Еще минуту назад, оно бы показалось ей волшебным лакомством, но сейчас она не чувствовала ни вкуса, ни ароматного запаха выпечки, с тем же успехом она могла бы пережевывать цветной картон.

Она могла бы пережить, то, что ее отвергли эти богатые отпрыски богатых семей, в конце концов, ей не привыкать, но он, как он мог, как он мог поступить так, еще минуту назад, она чувствовали такую глубокую взаимную симпатию и единение душ. Словно крохотное зернышко в душе, дало нежный зеленый росток, но вероломно было брошено оземь и жестоко растоптано. Уж лучше бы она сама тащила эту корзину. Нет ничего больнее обманутых надежд и утраченных иллюзий.


К счастью для Анны, пикник подошел к концу, вся процессия двинулась в обратный путь. Теперь, впереди шел Анатоль, под руку с обеими дамами, чуть поодаль, в дурном расположении духа шел Николай. Замыкали процессию Анна со старушкой, ту совсем разморило на солнце, чепец сдвинулся набок, так что Анне пришлось, чуть ли не волоком тащить ее под руку.

Они ни разу больше не встретились взглядом. Она видела лишь его прямую широкую спину, затянутую в сюртук. Он по-прежнему широко шагал, но вид его был грустен, казалось, он не наслаждается прогулкой, а безнадежно идет на эшафот.

От тягостной атмосферы, казалось, дорога длилась вечность. Устав тянуть разговор на себе даже Анатоль и Анастасия замолчали.

Наконец дойдя до развилки, Анна сердечно поблагодарила Анастасию с Марией за приглашение. Анастасия к тому времени убаюканная словами Николая, перестала видеть в ней опасность, и начала испытывать некое подобие вины, тем более, что ревность более не глодала ее, и как это часто бывает, когда враг повержен и унижен, гнев сменился на милость. Как это милосердно, толкнуть, а потом помочь подняться. Убедившись, что социальная справедливость восстановлена и она по-прежнему на вершине, Анастасия снизошла даже до того, что поблагодарила ее за заботу об ее «обожаемой» бабушке.

Николай по-прежнему хранил молчание, и когда все попрощались, голос внутри, а точнее совесть уже не только играла на трубе, но и била в барабан, то был ее последний шанс найти успокоение. Но он так ничего не сказал и даже не поднял глаза. Только когда она удалилась на приличное расстояние, а ее силуэт был едва различим, он осмелился посмотреть ей вслед. Такой он запомнит ее навсегда и даже через годы, когда он состариться и превратиться в дряхлого старика этот образ и этот день будет всплывать в его памяти и отзываться щемящей тоской, рисуя в мыслях как могли бы сложиться события, не поступи он так.


Ничто не давалось Анне так тяжело как этот отрезок дороги. Казалось ноги будто из ваты, а руки, никогда до того момента она не ходила так, размахивая руками словно маятник, ленты на шляпке развязались и непослушные растрепанные волосы лезли в лицо и в глаза. Наконец завернув за угол, она с такой силой побежала к дому, что даже ветер не смог бы ее догнать.

Вернувшись домой, Анна стремглав бросилась в свою комнату, не сказав ни слова своим напуганным родителям, упала прямо в одежде лицом на кровать и разразилась горькими рыданиями, затапливая подушку солеными девичьими слезами.

Через минуту дверь, тихонько скрипнув, отворилась. Присев на краешек кровати, отец стал ласково гладить Анну по волосам, приговаривая слова утешения. И как это всегда бывает, толи от жалости к себе, толи от звука отцовского голоса, плакать стало легче и слаще.

– Полно тебе Аннушка, доченька моя, что же зря слезы лить, – мягко увещевал ее отец, – и безошибочно угадав причину слез продолжил: – Ты же знаешь, милая моя, у маленького человека выбор невелик. Чем слабее человек, тем меньше у него свободы. Так уж повелось. Смирение дитя мое оттого главная добродетель, что помогает человеку не сломиться духом, когда уж от него мало что зависит. Смиряясь дитя мое, ты не даешь бесплодному гневу испепелить душу твою. И лишь милосердие и добро к ближнему твоему не даст очерстветь душе твоей, стойко перенося все тяготы и обиды.

Но разве ж разбитое сердце внемлет словам.

Николай с Анатолем вернулись в усадьбу, и хотя надо было собираться к отъезду, так как экипаж должны были подать рано утром, Николай решил еще раз прогуляться. Удивительно как переменчива погода в Сибири, еще несколько часов назад была такая удушающая жара, что от нее некуда было скрыться, и вот уже ледяной ветер, а от реки холод, ноябрьский холод. Но это не смущало и не пугало его, он был даже рад прохладе, она была ему необходимо, остудить ум, мысли и чувства.

События сегодняшнего дня вновь и вновь всплывали перед его глазами, где то под грудью неприятно саднило, толи испорченный десерт тому виной, толи это совесть грызла его внутри. Он тряхнул головой, отгоняя мысли как бык отгоняет назойливых слепней, и закурил. Посидев немного в раздумьях и поняв, что легче не станет, и что холод не исцелит, а лишь проберет до костей, затушил сигарету и поднялся к себе.

Ночь была без лунная, так что в комнате темно было точно в погребе, наощупь ему кое -как удалось зажечь свечу, желтый тусклый свет озарил аскетичное убранство гостевой спальни, он сел за письменный стол, достав мятую тетрадь, исписанную крупным чуть округлым размашистым почерком. Он хотел печаль превратить в слово, но вдохновение не шло, слова словно застревали в горле как сухари, мысли не обретали жизнь на бумаге, он то рисовал квадратики, то кружочки, то домик с кошкой, но в конце концов, поняв, что попытки тщетны и муза не придет, верно в наказание за содеянное, он злобно перечеркнул название своей повести «Провинциальная история» и пошел спать.

Но и сон не шел, не к месту и не ко времени появилась луна, без надобности ярко освещая спальню, так, что теперь он мог легко разобрать не только очертания мебели, но и безделицы, лежащие на столе. Он вспомнил как в детстве, также лежал без сна, обуреваемый чувством вины и стыда, наказывая себя сам больше, чем наказывали его другие. Было бы не правдой сказать, что мать была с ним жестока, нет, однако она была деспотична и до крайней степени требовательна. Соответствовать ее желанием было не только трудно, но и невозможно. Сколько ночей он провел, истязая себя в мыслях, за то, что разочаровал, подвел, ослушался, сказал лишнее, или не сказал, что требовалось, не в такт сказал, не в тон промолчал. И это чувство несовершенства, чувство собственной неполноценности, стало неизменным спутником его жизни, его ахиллесовой пятой, заставляя делать то, чего он делать не хотел, изображать того, кем он не был, поддерживая образ хорошего ребенка, а затем и идеального мужчины в глазах матери и общества. Ночным кошмаром стал образ Николая угодника, со старой потертой иконки, которую принесла в комнату его мать. Тот образ должен был стать его оберегом, а стал немым укором, так что в бессонные ночи, ему приходилось накрываться одеялом с головой, лишь бы не видеть строгий взгляд святого старца.

Отец его умер рано, так что мать, заполнила собой все его сознание, что порой, казалось, будто все что он делает в этой жизни, он делает ради нее или вопреки.

И как это бывало в далеком детстве, откуда все мы родом, промучившись полночи без сна, в конце концов, устав от мыслей и от себя, Николай уснул тяжелым крепким сном, зная точно, что утро рассеет мрак.


На следующий день Анна проснулась, будто с похмелья, хотя это было недалеко от истины. Ведь и она всю ночь пила свои горести.

Мать как обычно ловко хлопотала по хозяйству, отец неумело пытался отремонтировать покосившийся забор. Но все валилось из рук, а угол крена после ремонта лишь увеличился. Отойдя на шаг, желая окинуть взглядом, результат своих усилий, он к удивлению супруги, хлопнул в ладоши, довольно улыбнулся и сказав: – ох и ладная изгородь получилась, ох и славно выглядит, – вернулся в дом, к тому времени уже изрядно проголодавшись после «тяжелого» труда.

Говорить он мог часами и с превеликим удовольствием, но когда дело касалось физического труда, пожалуй, более неумелого работника и во всем городе было не сыскать.

– Тебе принесли письмо доченька, сегодня поутру, ждал, пока ты проснешься, уж будить тебя не стал, милая моя, – участливо сказал отец.

Сердце забилось в бешеном ритме, казалось, даже дышать стало трудно, она поставила кувшин на стол, чтобы ненароком не уронить. Только тогда она увидела лежавший на столе конверт. Взяв письмо, с потаенной надеждой, что оно от него, увидела маленькие аккуратные буквы, с легким наклоном вправо и надпись «от З. В. Лаптевой», сердце Анны только что воспарившее ввысь, кубарем скатилось вниз. Не этого письма она ждала.

В письме было много слов любезности, благодарность за заботу и внимательный уход за ее престарелой матушкой и предложение стать ее компаньонкой, а скорее сиделкой с более чем щедрым вознаграждением, вдвое превышающем то, что она получала в школе.

По правде сказать, предложение было на редкость удачным. Тем более преподавание в школе, удовольствие и радости ей не приносило, не говоря уже о скромном жаловании, так что терять ей на прежнем месте было нечего.

Рассказав отцу и не успев, спросить следует ли ей принять предложение. Она прочла в его глазах счастье и надежду на ее согласие. Значит, так тому и быть, хотя радости ей то решение не принесло, ибо ударяло по ее и без того растоптанной гордости. Но разве бедняку гордость по средствам?


Прошло три года. События той летней субботы давно забылись. Череда будних дней, мелких проблем и незначимых событий, затянула Анну в свой водоворот, и хотя работа в доме Лаптевых была не тяжелой, и хорошо оплачивалась, но была крайне скучна и состояла в основном из трех вещей: читать старушке сказки, поправлять вовремя плед, да смотреть, как бы та, уснув, не свалилась с кресла. Впрочем, старушка оказалось крепче, чем думала Анна и чем ожидала купчиха. Все три года она пробыла в одной поре, много говорила, много спала и имела отменный аппетит, не пропускала ни завтрак, ни обед, ни ужин. Сама купчиха относилась к Анне благосклонно, но с высока, что было ожидаемо и естественно, если учесть их разницу в возрасте, социальном положении и статусе. Что касается дочерей купчихи, то вначале те не скрывали своего неудовольствия от принятого маменькой решения, и не забывали всячески это показать, но натолкнувшись на стену молчания и абсолютного принятия своей судьбы, а также места в этом маленьком мире, в конце концов, потеряли к ней интерес и перестали видеть в ней угрозу для себя. А через год и вовсе не замечали, как стул, стол или комод.

Друг за другом с разницей в год, Анастасия и Мари вышли замуж. Сколько было суматохи. Сколько слез и радости. А потом дом опустел. Перед ее глазами проходила целая жизнь, только в ней она была лишь сторонним наблюдателем. Все вокруг менялось, неизменно было только одно, ее место подле старушки. Не то чтобы она была не счастлива, но и счастьем это не назовешь.

Конечно, справедливости ради, необходимо заметить, что Анна не совсем была лишена мужского внимания, а скорее наоборот, ей нередко их оказывали.

Например, учитель музыки, который был частым гостем в доме Лаптевых и давал уроки скрипки для Мари. Персонаж по большей части положительный и не лишенный неких добродетелей. Главное, из которых было терпение, когда лишенная таланта Мари рвала конские струны и заставляла скрипку не только плакать, но и рыдать, он невозмутимо в такт музыки качал головой и говорил: – Прелестно, прелестно, без сомнения у вас талант! – Тогда как даже сама матушка говорила, что игра Мари больше похоже на вой кота, которому наступили на хвост десять тысяч раз, после чего затыкала уши платком или вовсе уходила на улицу. Но кто сказал, что воспитание благородных девиц легкий труд?

Учителя музыки звали Азарий, будто бы одного странного вида, оказалось мало и ему было даровано не менее странное имя. Он был высок, худощав и сутул, так что издали больше напоминал вопросительный знак, а волосы носил редкие, но длинные, по всей видимости, длиной компенсируя количество. Голос же имел монотонный, лишенный эмоций, а речь невнятную и неразборчивую. Толи данное обстоятельство являлось частью его натуры, толи результатом пятикратного пригубления каждые двадцать пять минут неизвестной жидкости, находившийся во фляжке нагрудного кармана, сие доподлинно неизвестно. С другой стороны, выносить музыкальные этюды, лишенных таланта барышень, в трезвом уме мало кому было под силу.

Однажды, набравшись смелости он «пылко» признался Анне в любви. Без труда сдержав столь «бурный» натиск, она ласково погладила его по руке, твердо сказав – нет. Что за грустная мелодия жизни ждала бы Анну, прими она предложение.

Был еще один поклонник, почтенного возраста отставной унтер-офицер. Познакомились они на масленичных гуляниях. Ах, что это были за гулянья, пожалуй, ни один праздник не проходил в России так весело и с таким широкий размахом, олицетворяя собой размах русской души, правда в ее языческом проявлении. Праздник тот был без меры: тут тебе и ледяная горка, и дед зазывала, рассказывающий о своих похождения так, что щеки незамужних девиц горели нежным румянцем, а замужних заставляли заливаться громким смехом, и масленичный столб с призовым петухом, а уж всевозможных блинов и лепешек на каждом углу было не счесть, тут тебе и со сметаной и с брусникой и с липовым медом.

А катание на санях, спрос на лошадей был так велик, что запрягали в сани, как восхитительных скакунов, так и старых грустных кляч. Украшали лошадей разноцветными лентами и колокольчиками, а ездили с такой скоростью, что и во хмелю становилось страшно.

В тот день Анна с подругой Женечкой уплетали блины с медом за обе щеки и зачарованно смотрели на высокого крепкого парня, раздевшегося по пояс, обнажив широкие ладно сложенные плечи. Оставив сапоги на снегу, под возгласы улюлюкающей толпы, он ловко карабкался голыми руками и босыми ногами на масляничный столб.

– Эк, каков молодец, много ума не надобно, лазить по столбам, – раздался сзади чей-то мужской голос. Девушки с любопытством обернулись. Перед ними стоял уже не молодой, но по провинциальным меркам все еще видный мужчина. Фигура его была рослая, но до крайней степени несуразная, в той мере, что вопреки требованиям, предъявляемым к мужской фигуре, все его части тела были одинакового размера. Плечи, грудь, торс и бедра – все едино, отчего он напоминал длинный французский багет, а глубоко, запрятанные глаза, и пышные, свисающие вниз усы, делали его похожим на немецкого дратхаара. Однако, чем больше он выпячивал грудь вперед, подчеркивая свою важность, тем более нелепым казался.

– Разрешите представиться, отставной унтер-офицер, Александр Валерьянович Фомочкин, – и по привычке встав на выправку, отдал честь. Польщенные вниманием девушки, расплылись в улыбке, наперебой называя свои имена. Не часто на рыболовецкий крючок попадает столь откормленный улов.

Приободренный благосклонностью дам, отставной военный решил продолжить знакомство и указав пальцем на блины с медом в руке Анны произнес:

– Вот, это дело для настоящего мужчины.

Увидев, что фраза не возымела успеха, а вызвала скорее недоумение, нежели восхищение, чертыхнулся про себя, а позже и вслух. В сотый раз он клял себя за неумение общаться с дамами, неизвестно откуда при виде барышень, накатывало волнение, а с губ срывались сумбурные фразы, сказанные не вовремя и не к месту. Такими темпами его и без того, затянувшееся до неприличия вдовство, закончиться не скоро, – горестно подумал он.

Но тотчас поспешил все разъяснить и пустился в пространные рассуждения:

– Я, знаете ли, барышни, – важно начал он, – занимаюсь пчеловодством. Так что может так статься, а скорее даже более чем вероятно, что мед на ваших блинах сделан моими пчелами. – Что ж, и эти слова не произвели должного эффекта, но не теряя надежды продолжил: – у меня все по-научному, я выписываю специальные журналы, пчеловодство это знаете ли целая наука, не хуже арифметики. Пчелы мои довольны, а оттого и мед сладок. Настроение пчелиное, я вам скажу, очень даже на вкус меда влияет. У меня самый лучший мед в губернии, настоящее разнотравье, стоит мне мед попробовать, я легко пойму, хорош он или нет, и с какого цветка собран акация ли это, одуванчик ли, а если попадется молочай, то мед станет густой и темный как патока, с горчинкой, отменный мед, – все это он произнес медленно, растягивая слова, перекатывая буквы во рту, будто мед смакуя.

Озорные дерзкие шутки так и вертелись на языке Анны, но увидев, с каким неподдельным интересом лекцию про пчеловодство слушает ее подруга, решила лучше занять рот блинами.

Оставшуюся часть масленицы они провели уже в компании пчеловода. Глядя на опьяненный, словно медовухой, взгляд своей подруги, внимающий каждое его слово, Анна ткнула ее в бок и с ели сдерживаемым смехом прошептала: – Не думала я, подруженька, что ты такая любительница меда. У нас в доме стоит целая банка, что ж ты не сказала то. – Но подруга, в столь важный момент, шутки не оценила и лишь гневно зашикала, а глазами метнула молнии.

Анна уже порядком притомилась от этой пчелиной компании, Александр Валерьянович, не оставлял их ни на минуту, словно толстый шмель кружил над цветком, желая испить его нектар. И все говорил и говорил, и говорил, и говорил… о пчелах. Его монотонный голос слился в одно протяжное жужжание. Каково же было удивление Анны, когда она поняла, что несмотря на отсутствие с ее стороны интереса, назойливая пчелиная лекция предназначается по большей части ей.

– А знаете ли, Анна Тимофеевна, из чего самый лучший мед, из чабреца и клевера, сладкий, а цвет, цвет какой, золотой янтарь, словно глаза ваши…, – мечтательно прожужжал пчеловод.

Ну что за пчелиный Ромео, – подумала Анна, – нет, право слово, так сильно я мед не люблю.

Вот и подошли к концу народные гуляния, сожгли чучело масленицы, и, улучив момент, откланявшись перед загрустившим поклонником, Анна, молниеносно взяв сопротивляющуюся подругу крепко под руки, утянула ее в толпу, а потом и вовсе затерялась.

Стоит признаться, после той масленицы подруга две недели отказывалась видеться и разговаривать с ней.


Однако ничто в жизни не вечно, и однажды придя в дом Лаптевых и по привычке постучав в дверь, вопреки ожиданиям, дверь ей открыл хотя и тот же Никифор, но одетый в парадный траурный костюм.

Также как и три года назад она присела на краешек синего атласного стула, вышитого прекрасными райскими птицами и розовыми фуксиями. Она уже привыкла и к этой гостиной, и к молчаливому Никифору, и к старушке, и даже к самой купчихе Лаптевой, но повторюсь, ничто в этой жизни не вечно. И теперь, Анна чувствовала и свободу, и пустоту, как заключенный с одной стороны рад избавиться от тяжелых оков, но вместе с тем проведя в заточении слишком долго, не знает что с этой свободой делать.

Через минуту спустилась купчиха, с ног до головы, одетая, в заранее припасенное, уже лед дцать как, для этого случая черное траурное платье. Они обменялись короткими фразами и принятыми словами соболезнования. Больше им говорить друг с другом было не о чем.

Подали чай.

– Дорогая Анна, нет слов, чтобы выразить, как я вам благодарна за заботу о матушке, вы были ей не только компаньонкой, но и верной подругой, в ее последние годы жизни. Ничто не предвещало беды, матушка была вчера вечером в добром здравии и хорошем расположение духа. Отменно и с большим аппетитом отужинала…и… А по утру, ее не стало. Как печально и пусто будет без маменьки, особенно после того как мои девочки упорхнули из дома, – и Лаптева украдкой вытерла слезы, то были слезы скорби по себе, слезы надвигающегося одиночества и старости.

Анне и впрямь было жаль старушку, за все время, проведенное вместе, волей неволей она успела привязаться к ней, их совместный ежедневный ритуал: чтение, прогулка, обед – делал жизнь стабильной, предсказуемой, и даровал спокойствие, компенсируя отсутствие событий, которые должны происходить в жизни молодой незамужней девушки. Она посмотрела на пустое кресло, в котором еще вчера сидела Домна Федоровна, еще вчера она укутывала ее сухонькие ножки в плед, и вот, как и не было вовсе человека, он остался только памятью в сознании людей, кто знал его. Но и память не вечна.

Анна думала о своих родителях, которые были уже не молоды, о неотвратимости будущего, о предопределенности финала, когда голос купчихи прервал ход ее грустных мыслей:

– Дорогая, есть ли вам куда пойти работать?

– А, простите, задумалась, нет, не куда, вернее я не думала еще об этом, все произошло так неожиданно, – сказала вслух Анна, – хотя неожиданного в том было мало, – в то же время подумала про себя.

Ей и правда не куда было пойти, то место в школе, где она работала, уже давно было отдано другому человеку, больше свободных вакансий, соответствующих ее профессии и навыкам, в городе не было. Мало кому нужен французский, в городе, где русской грамоте то обучен не каждый.

– Да, совершенно с вами согласна, кто бы мог подумать, – и купчиха снова начала пересказывать события вчерашнего вечера и утра, пока закольцевав разговор, не вернулась к тому, с чего начала: – Ах да, я вот что хотела сказать, – спохватилась Лаптева, – сестра моего покойного мужа, ах, какой замечательный был человек, все его уважали, справедлив он был и к слугам и к крестьянам, такого человека уж теперь не сыщешь. Так о чем это я, ах, да, вспомнила, сестра моего мужа, ищет гувернантку для своих дочерей семи и восьми лет, сейчас надежный человека с безупречной репутацией, и высокими моральными принципами, такая редкость. Молодые люди в больших городах, в погоне за деньгами давно их утратили, только в провинции сохраняются исконные и «правильные» традиции. Сейчас все хотят гувернанток француженок или англичанок, но знаете ли, книжку читают не по обложке, или как там говорят, ну да не важно, у моей родственницы по мужу, был печальный опыт, знаете ли, они вынуждены были уволить гувернантку француженку, в виду произошедшей пикантной ситуации, – сделав театральную паузу купчиха многозначительно посмотрела на Анну, но в подробности пикантной ситуации вдаваться не стала, по всей видимости, та должна была догадаться сама, о чем идет речь, – но вы моя дорогая, в ваших моральных принципах я уверена, вы образец добродетели и высокой нравственности, – заключила Лаптева. Странное дело, но столь высокая оценка ее моральных качеств из уст купчихи не только не польстила ей, но и вызвала в сердце горечь. Как будто из этого следовало, что грешить это удел лишь красивых и богатых, а остальным остается лишь хранить и оберегать добродетель.

Но вслух лишь ответила: – Боюсь, вы слишком добры.

– Правильно ли я понимаю, что ты согласна, Анна?

– Да, конечно, для меня будет честью и превеликим удовольствием учить двух ваших племянниц, я приложу все усилия, дабы не разочаровать вас и оправдать ваши надежды, – не раздумывая ни минуты, ответила Анна. Да и раздумывать было не над чем, такой шанс для провинциальной, хотя и образованной бедной девицы выпадает только раз. Обеспеченные дворяне и состоятельные купцы все больше предпочитали гувернанток француженок или англичанок, в общем, любой иностранец казался им кандидатурой более подходящей, нежели соотечественник.

Вопрос был решен, так что пора было прощаться, Анне был выдан расчет и рекомендательное письмо, и адрес купца Кузнецова, с подробной инструкцией как добраться, чтобы не заплутать.

Возвращаясь домой, и сжимая в руках письмо – пропуск в новую жизнь, Анна едва ли понимала на пороге каких перемен стоит, как кардинально изменится ее жизнь, в тот день когда она выпорхнет из под родительского крыла. Она будто цветок в зимнем саду хотя и выращенный в любви, заботе и неге, но своими листьями неизменно тянущийся на живой свет. Пришло время испытать и зной солнца и шквалистый ветер и проливной дождь, словом все, что и является жизнью, ибо как бы не было хорошо в зимнем саду, любое растение или другое живое существо, должны жить на воле.

Сколько слез радости и печали принесло родителям известие о ее скором отъезде.

Время, отведенное до отъезда, Анна находилась в приподнятом настроении, в эйфории, в ожидании новых впечатлений, новой жизни, но когда пробил час, на нее напала такая свинцовая тоска и стали одолевать такие тревожные сомнения, уж не ошиблась ли она, приняв данное решение, рискуя потерять все, отправившись в пугающую неизвестность.

Но менять что-то было уже поздно. Все как в ремесле писателя, вначале ты пишешь повесть своей жизни, уверенно чувствуя себя властителем судьбы, но следом быстро понимаешь, что скорее судьба ведет тебя теми тропами, которые были тебе предначертаны, а твой удел, лишь следовать им. А все что в твоих силах, так это держать свет в руках, чтобы не упасть, плутая в потемках жизни.

Прощание было тяжелым, слезы родителей, объятия, и снова слезы. Тщетно пытаясь их утешить и успокоить, она как никогда соглашалась со всеми наказами: и одеваться теплее, и хорошо питаться, и быть осторожной, не забывать молиться и еще много-много других. Но час расставания настал. И со словами «долгие проводы, лишние слезы» они простились.

Решено было ехать на перекладных, так что до станции она отправилась одна. И когда багаж был погружен, а лошади тронулись Анна, наконец, дала волю чувствам и горько заплакала.

Всю долгую изнурительную дорогу Анна перебирала в памяти свою жизнь, а в особенности день отъезда. И милый дом и пес на крылечке, и глупые куры, не замечающие ничего вокруг, и мать с отцом стоящие у калитки, смотрящие на ее удаляющуюся фигуру, когда поднявшись на горку, она обернулась им в след. Слезы матери, и растерянность отца, горечь расставания с детством и запах сирени, скрип ржавого флюгера и лай собак, все это, и цвет и звуки и запахи, слились воедино, то был ее дом.

Теперь же, то мерно покачиваясь в экипаже, то сотрясаясь на ямах, кочках, да ухабинах, Анна вспоминала те события, которые, казалось бы, уже стерлись из памяти, и не были на первый взгляд значимыми, но если память скрыла их в глубине сознания и бережно хранила столько лет, являя их в минуты крайнего отчаяния, значит именно они и стали для нее определяющими, именно они стали плотом для ее сознания, не дающем утонуть в пучине тревог, напоминающим ей кто она и откуда, и что привело ее сюда.

Вот ей пять лет, и она с отцом идет к реке, высокая трава хлещет ей по ногам, где то стрекочут кузнечики и свистит коршун, солнце такое яркое, что почти белое и слепит глаза. Отец крепко держит за руку, рассказывает сказку про Телесика, она с трудом понимает ее смысл, но его голос и надежная рука, и солнце и луг и глухое мычание, пасущихся неподалеку коров, все это делает ее такой счастливой. А вот ей девять и она заболела краснухой, тяжелый жар и мать, не отходящая от ее постели, в комнате душно и пахнет свечным воском, мама тихонько молится о ее выздоровлении. На ее лице тревога и безграничная любовь, от нее пахнет выпечкой и каким-то лекарством, и хотя жар не спадает, пока мама рядом, Анна знает, с ней ничего не случиться, пока мама рядом она, своей любовью сокрушит любую болезнь и одолеет самых страшных демонов из преисподней. С мамой она в безопасности.

Десять дней ехала Анна из города Б. в город N. Так любившая природу Анна, в начале пути наслаждавшаяся с детским восторгом первым в своей жизни большим путешествием, каждым лугом и каждым лесом, в конце пути загрустила и совсем приуныла. Долгая тяжелая дорога, короткий отдых, нелюбезность станционных смотрителей, теснота, дурные харчи и грубость попутчиков, – все это сделало путешествие истинной пыткой. Тело болело и стонало, голова трещала так, будто была набита ржавыми гвоздями, пейзаж не то что не радовал, а приводил в еще большее уныние, казалось ее раздражает все вокруг, но она то знала, что злилась на саму себя. В глубину ее души закралось сомнение, и она корила себя, и за то, что приняла неверное и не до конца обдуманное решение. Сидя в экипаже, она уже начала подсчитывать деньги, хватит ли ей их на приличный стол, постель и обратную дорогу.

Но путь подходил к концу, лес неожиданно оборвался, а вдали показался город.

Как же она была удивлена, когда оказалось, что город N точная копия ее родного города Б, только в два раза больше. Все было также, только улицы были шире, извозчиков было больше, больше церквей с небесно-голубыми куполами и больше грязи. Ноги в ней просто утопали, и если бы не деревянные настилы, то в центре дороги, можно было утонуть в грязи как в топях болот. Мимо нее с необычайной скоростью пролетел грязный оборванный рыжий кот, а вслед за ним с громким лаем не менее грязный и оборванный пес. Шумная компания чуть не сбила Анну с ног, – Да, все и впрямь как дома, – подумала Анна.

Но никаких омнибусов, ни конок, ни изысканных дам как с обложек Петербургских журналов, ни щегольских денди расхаживающих с моноклем, ничего, что она представляла себе в мечтах, не было. Ожидание и впрямь наделяет объект несуществующими чертами, приукрашивает, преувеличивает, а то и вовсе придумывает то, чего нет. И чем дольше длится ожидание, тем дальше воображение от реальности, тем большее разочарование ждет человека, особенно если знания он черпает преимущественно из газет и журналов, а не путем опытным.

Зато такого количества кабаков, питейных и увеселительных заведений, сомнительных нумеров и вообще домов явно с дурной репутацией, она не видела никогда. И хотя все это для Анны было не в новинку и с избытком имелось в ее родном городе, но как оказалось в гораздо меньшем количестве и не с таким размахом.

С одной стороны город был самобытен и восхитительно красив: пассажи, дома и церкви строились с такой щедростью купеческой души, что достойны были украшать улицы столицы, но при этом был суров, грязен, разгулен, и в целом выглядел по-разбойничьи. Эффект от его красоты, во многом зависел от месторасположения. Как если бы роскошный императорский дворец в одном мгновение переместился в дебри непроходимой тайги. Величественные здания с вычурной и претенциозной архитектурой, эдакое русское барокко, контрастировало с абсолютно дикой, девственно чистой природой.

Дом купца Кузнецова был огромен, и хотя располагался всего на двух этажах, но в длину занимал почти половину улицы. Постучав в дверь, Анна с волнением ждала, что принесет ей будущее. Дверь открыла приземистая тщедушная девчушка, одетая в простое домотканое платье и фартук. Ее крохотное рябое лицо было по детски открытым, но по взрослому уставшим. С первого взгляда, тяжело было понять сколько ей лет, что-то между шестнадцатью и тридцатью пятью.

– Чего изволите, – спросила та и добродушно улыбнулась, обнажая скученный ряд крупных желтоватых зубов.

– Здравствуйте, я Анна Лемешева, мне бы увидеть Степана Михайловича или может Нину Терентьевну, я по поводу вакансии гувернантки, письмо от Надежды Григорьевны Лаптевой должно было уже прийти, но если нет, то при мне рекомендательное письмо имеется, – стараясь держать спину прямо, отчеканила Анна, но уверенность покинула ее, отчего голос стал предательски дрожать.

Девица не торопилась пригласить внутрь и с любопытством и недоверием рассматривала Анну, в ней не было враждебности, впрочем, и дружелюбия тоже.

Анна хотела было уже просить впустить ее и обождать в гостиной, до того она чувствовала себя униженно, стоя вот так на пороге дома, будто прося подаяние, как вдруг из-за угла показалось лицо мордастой и косоглазой девицы, по всей видимости тоже служанки. Увидев ее, приземистая и рябая девчушка, тотчас ретировалась.

Анне вновь пришлось повторить свой рассказ. На сей раз ее впустили, хотя и с неохотой. Единственно смотрящий на Анну глаз, с любопытством оглядел ее с головы до пят. Оказалось служанку звали Татьяной, но она просила называть ее Танюшкой. Не скупилась она и на расспросы. Бесцеремонно спрашивая и сколько ей лет, и отчего это она сорвалась с места и вот так решила уехать, и не водилось ли там женихов, за которых можно было бы удачно выйти замуж и не идти абы к кому в услужении. Однако натолкнувшись на нежелание отвечать, тотчас поменялась в лице, сменив милость на гнев, уже недружелюбно заключила:

– Барыня еще спит, так что вам придется обождать, барыня сегодня дурно спали, так что не велено будить, – и даже не предложив присесть с дороги, удалилась.

Кажется за пять минут пребывания на новом месте, Анна уже умудрилась нажить себе врагов.

Пока никого нет, самое время было осмотреться вокруг, ведь многое можно понять о людях, лишь основываясь на том, как устроен их быт. Такого количества красного Анна не видела нигде и никогда. Конечно, какой русский не любит красный, но эта гостиная пылала словно пожар. Красные шторы, красная обивка на стульях, красный восточный ковер, красный диван. Кроме того бесчисленное количество салфеток, кружевных накидок, платочков украшало каждое свободное место. Там же стоял многочисленный фарфор: чайнички, соусники, мелкие фигурки, словом все это больше походило на праздничную ярмарку, нежели на жилой дом. Тут и двигаться было страшно, не задев какую-нибудь очередную фарфоровую безделицу.

Неужели ей предстоит здесь жить, было ощущение абсолютной нереальности происходящего, как будто она покинула свое тело, и теперь взирала на все сверху вниз, в том числе на себя в этом сером пыльном платьице в ярко красной гостиной. Еще несколько дней назад в абсолютно другой гостиной, она пила с папенькой чай, а теперь она здесь, в чужом городе, в чужом доме, с чужими людьми, будто вырванный ветром из благодатной почвы полевой цветок, принесло в совершенно незнакомое и враждебное место. Она с тревогой перебирала пальцами подол своего платье, и чем больше ждала, тем больше волновалась.

Но вот послышался скрип половиц, и в комнату вошла низенькая полноватая женщина с маленькими, близко посаженными к переносице глазами, большим носом-картошкой и крупным алым ртом.

К облегчению Анны, Нина Терентьевна, встретила ее благосклонно и оказалась до того разговорчивой, что за час Анна узнала столько о семье Кузнецовых, что с лихвой хватило бы и на целый год.

– Моя дражайшая родственница, крайне высокого о вас мнения, как же тяжело в наше время найти человека подходящего во всех отношениях, ведь не приведешь вот так просто в дом, кого сам не знаешь, крайне опасно все это. Тем более, такой конфуз у нас случился, такая оказия, прежняя гувернантка француженка, оказалось вовсе и не француженка! Кто же мог такое подумать, такой обман, под самым нашим носом, – сокрушалась купчиха. Вас нас словно Бог послал, мы уже отчаялись для наших деток, найти добрую наставницу. И вы хотя и юны – она обвела взглядом Анну, по-видимому, оставшись довольна ее крайне измученным видом, – но производите впечатление девушки серьезной, а главное строгой. Анна и без зеркала знала, что после недельного путешествия по русской дороге, вид у нее был удручающий, темные круги под глазами, бледность и осунувшееся лицо, с сурово сдвинутыми бровями, все это сыграло, как ни странно ей на руку, ведь какая хозяйка возьмет в гувернантки пышущую здоровьем красавицу. Что ж хоть какой-то прок от ее непримечательной внешности, – подумала Анна. Способность дурно выглядеть в самый ответственный момент оказала ей добрую услугу. Словом в тот день Анна была именно той работницей, которую хочет видеть любой хозяин, а именно серая тень и немой слушатель. Эту правду жизни она усвоила уже давно.