Екатерина Романова
Искра. Судьбе вопреки

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена административная и уголовная ответственность.

Подобные действия на территориях стран подписавших международные конвенции по авторскому праву влекут административную и уголовную ответственность в соответствии с действующим законодательством этих стран.

* * *

Сегодня я не мыла полы. Сегодня я обычная балерина, которая пришла на работу. Лифт медленно полз наверх. Я прислонилась лбом к толстой стеклянной стенке, по которой стекали ледяные капли дождя, и грела ее ладонями. За спиной смеялись и шушукались другие танцовщицы, но за последние дни я изрядно натерпелась, а потому на разговоры позади себя перестала обращать внимание. Я так устала… Настолько сильно, что, пожалуй, не осталось сил на сомнения, страх, жалость к самой себе. Вместо чувств внутри пугающая пустота. Холодная, бесконечная и безразличная. Звякнул звоночек, оповещая, что мы на нужном этаже.

Я тенью скользнула по полупустым коридорам в дальний зал, самый маленький, но самый уютный, именно в нем мы занимались с Ронхарским. Именно в нем я впервые услышала его голос. Именно здесь впервые оказалась в его руках. Таких сильных и таких надежных. Он не боялся и не боится заявить о своих чувствах, с ним все просто и понятно. Хоть я ему и не ровня, но Макс имеет право и возможность назвать меня своей для всех. И ни одна живая душа его не осудит. Да ладно, Сандра не в счет, у нее души-то нет. Из-за наших с Максом отношений никто не навредит Тану и Альби. Из-за нашей связи не пострадает Оуэн, чьи нервы и без того на пределе из-за меня. Да и я нравлюсь Максимилиану. Всем будет хорошо. Всем. Кроме меня. Хотя почему же… Возможно, Зейда права и мне стоит впустить его в свою жизнь? Уверена, со временем даже смогу полюбить его. И совершенно точно не буду больше чувствовать себя ничтожеством. Уйду с головой в балет, воплощу мечту и накоплю денег на выкуп маминого кафе. Даже попробую счастливой стать. Одно только «но».

Харви позабыть не смогу. Никогда.

Переоделась и размялась на автомате, находясь в какой-то странной прострации. Когда появился Макс, уже была в полной готовности. Физически. Морально я напоминала манную кашу с комочками. Нервов.

– Привет. Как ты?

Я смотрела на него с усталой улыбкой. Привычным уже жестом он бросил олимпийку на лавку, туда же шмякнулась кожаная сумка. Мягко, бесшумно мужчина подобрался ко мне, обнял, прижав к широкой груди. Не спрашивая разрешения, просто понимая, что сейчас мне, откровенно говоря, паршиво. Правда настоящую причину паршивости он не знает, думает это из-за брата с сестрой. И пусть дальше так думает!

– Уже лучше. Но я так испугалась. Ты представить себе не можешь…

– Все позади. И я знаю, что тебе поможет.

В его глазах плеснул азарт.

– О, да! Пятичасовой танцевальный марафон?

Он отстранился, приподнял бровь, и зазвучала музыка. Улыбка помимо воли расползлась по лицу. Разве есть для души танцора лучший бальзам, чем музыка и танец? Пожалуй, только движение заставляет отринуть мысли, несущие боль.

Полтора часа мы репетировали сольную партию из «Взрослые тоже верят в сказки». После нашего завтрашнего выступления я приступлю к общим репетициям запасного состава, в том числе на сцене. Макс считает, что я готова. А как считаю я? Считаю, что должна быть готова! Невзирая на боль, превозмогая страх, сомнение и неуверенность. Как там говорил Ронхарский? Когда исчезает страх, танцор умирает. Так вот я боялась. Но, по крайней мере, это заполняло пустоту, которая образовалась в груди после слов Зейды. Пусть лучше там будет волнение, чем пугающая бездна. Пусть там будет хоть что-то…

Вместо перерыва – примерка костюмов. Для завтрашнего выступления платья солистки требовалось подкорректировать под мою фигуру. Как ни странно, фета Тильда Льюби, которую мне предстояло заменить на один день, ничуть не возражала против незапланированного выходного, более того, всячески меня поддерживала. Мы с ней познакомились во время следующих полутора часов. Она заглянула ненадолго из соседнего зала, чтобы поздороваться, поддержать и предостеречь на счет Сандры – известной скандалистки и заговорщицы. Поговаривают, что Сандра заняла место главной танцовщицы сразу из запасного состава. Действующая солистка получила перелом лодыжки во время одной из репетиций. Каким-то образом у нее развязался пуант, и после гранд жете та неудачно приземлилась… Криминальное вмешательство доказано не было, но, как известно, нет дыма без огня. Конечно, ногу срастили магией, но всем известно, сломанная кость – сломанная карьера.

Кроме Тильды мне предстояло познакомиться с немногочисленными танцорами «Блюза для двоих». В отличие от массового спектакля, что ставит Ронхарский, в этом задействовано всего порядка двадцати человек. Коллектив мне понравился куда больше. Напоминал большую дружную семью. К перерыву я уже и забыла, что меня что-то терзало. Тело ныло от усталости, сердце загнанно колотилось, тренировочное платье насквозь промокло, волосы слиплись от пота, пальцы ног кровоточили, но именно из этих моментов и состоят будни танцора. Именно это – постоянная необходимость преодолевать себя, становиться сильнее, выносливее, лучше, расти и развиваться – и является наркотиком любого из нас. Если ты на него подсел, остановиться уже не получится.

Во время перерыва мы с Максом сидели рядом, ловили на себе заинтересованные взгляды, а потом, наконец, Бриг – один из танцоров – не выдержал и в открытую задал вопрос, который обсуждали присутствующие шепотом и между собой, строя невероятные теории и предположения:

– Фет Ронхарский, если не секрет. Почему после стольких лет вы все же решили вернуться на сцену?

Макс посмотрел на меня, так, что внутри все обмерло:

– Разве это не очевидно?

По залу прошлась волна восторженного «о-о!», а за ней последовали аплодисменты. Я не удержалась, рассмеялась и спряталась в объятиях Максимилиана. Таких крепких и надежных, таких безопасных. Вот только взгляд Сандры, заглянувшей в приоткрытую дверь, злой, полный ненависти, дал понять, что просто не будет и такой быстрый взлет пустышке с улицы не простят. Таким взглядом смотрит пустынный мертвоед, что затаился между камней в ожидании жертвы. Эти твари терпеливы, опасны и смертоносны. Они способны выслеживать добычу часами, если понадобится – днями. Потом нападают, чтобы зверски убить, но не едят, пока мертвечина не остынет. Что-то подсказывало, Сандра из таких. Жестоких, хладнокровных и циничных особей. Это тебе не безобидная дохлогрызка.

– Почему вы расстались с ней? – негромко спросила, когда танцоры расселись по разным углам зала, разминая пальцы, освежаясь водой, и болтая друг с другом.

– С Сандрой?

Мне нравилось, что Макс не юлил, не делал вид, что он мужчина-девственник, а я для него самая-самая, единственная, «ты моя» и все в таком роде. Нет, он был другим. Простым и при этом непостижимо сложным. Откровенно заявлял, что не знает, какое нас ждет будущее и от этого с ним дышалось легко.

– Я понял, что она пытается казаться лучше, чем есть. Играет. Да и прямо говоря, использовала меня, чтобы получить роль.

– О, фет Ронхарский, вы пали в моих глазах, – я усмехнулась и толкнула мужчину в бок. – Какое клише: балетмейстер и балерина!

Он улыбнулся одними уголками и губ и притянул меня к себе.

– На самом деле, танцует она отлично. Пока ты ей уступаешь. Пока, – повторил он. – Но я натаскаю тебя и, думаю, уже в следующем году зрители национального театра оперы и балета будут приветствовать новую диву.

– Ты шутишь так сейчас?

О подобном я и мечтать не могла. Чтобы всего за год подняться из никому не известной поломойщицы до звезды балета? Танцевала со швабрами, а буду со звездами?

– Это ведь не связано с тем, что мы…

– Аллевойская, давай я сделаю вид, что просто не слышал последнего предложения.

Казалось, мои слова оскорбили его. Впрочем, есть ли у меня основания сомневаться в профессионализме Ронхарского? Он не льстит мне, прямо говорит, что Сандра лучше. Сейчас лучше. Да я и сама это вижу. Когда она танцует, кажется, что по залу порхает бабочка: изящная, легкая, невесомая. Ее ноги сами летят к потолку, тоненькие, идеально стройные, они изламываются и выписывают затейливые фигуры так просто, словно сами являются воплощением музыки вовне. К такому стремиться и стремиться. Со стороны зрительного зала может показаться, что солист выбирается наугад, пальцем в небо. Зрителям кажется, что не отличить мастерство одного танцора от мастерства другого. Вот только это далеко не так. Если ошибиться при выборе солиста, то вся постановка будет загублена. Из-за недостаточно впечатляющего исполнения одной актрисы остальные сто пятьдесят танцоров просто потеряются…

Последние полтора часа я еле передвигала ногами. Они отказывались сотрудничать, и я танцевала уже на чистом упрямстве и силе воли, заверяя себя, что делаю это для фета Сайонелла. А потом прозвучало то, чего я так ждала и боялась:

– Все свободны. Ландрин, отработка последней сцены.

Пока ребята расходились, а я рассеянно кивала и улыбалась им на прощанье, на самом деле думала, как лучше сказать Максу, что решилась. А потом увидела спокойный взгляд медово-карих глаз, и смело заявила:

– Я хочу поцелуй.

Он замер на миг, напрягся, потом поставил открытую бутылку на рояль, в три шага преодолел разделяющее нас расстояние и поцеловал меня, крепко стиснув в объятиях. Медленно, нежно, по-настоящему. И пусть ласка была не долгой, но запечатлелась на душе шрамом, потому что отстранившись, я увидела перед собой Харви… Закрыла глаза, тряхнула головой, сдерживая слезы и горечь предательства фетроя.

– Ты имела в виду другое, так? – ничуть не смутился Макс, а я уткнулась ему в грудь и рассмеялась. Мой истерический смех он понял по-своему. – Отлично. Ну что ж. Будем считать, что первая репетиция состоялась. Не передумаешь? Менять рисунок перед выходом на сцену чревато. И не профессионально, Аллевойская. Есть такое слово, думаю, ты слышала.

– Не передумаю, – поднимаясь на пятачки и упираясь в сильные плечи мужчины, я приготовилась к финальной связке. Самой сложной, самой эмоциональной и самой ответственной.

Мы прогнали сцену пять раз, поцеловались трижды, смутились всего один раз и на том ладно. Странное дело этот наш женский организм. С Великогадом Ненавижу Сволочуевичем я сотворила столько всего непотребного, что впору написать вторую Камасутру без прикрас и хоть бы раз устыдилась. А с Максом смущалась от обычных объятий и уж тем более поцелуев. Не было ощущения полета, понимания, что я поступаю правильно. Не было единения душ, ощущения, что весь мир замер, желания продлить миг, превратив его в бесконечность. Ничего такого. Просто действие губами.

Совесть грызла меня, будто я изменяю этому аркху плешивому, что кувыркался со своей дохлогрызкой в то время, пока я думала, как бы отблагодарить его, принца кобелястого. Как-как? Для подобной благодарности уже давно придумали слово такое. Красивое. Вазэктомия называется! Теперь каждый раз, когда буду видеть его лицо или слышать голос, буду думать о ней! Фетрой Харви Вазэктомия Хартман. Когда пришла в себя, с удовольствием отметила, что вторая я, та, что в зеркале, стоит и плотоядно улыбается.

– Что ж. Сегодня вечером общий прогон на сцене, завтра с утра финальный, и в восемь вечера дебют. Для твоего друга подготовят центральную ложу, с особыми комплиментами от театра.

– Ты ведь все это делаешь, чтобы меня впечатлить, да?

– Получается?

Против такой обаятельной улыбки устоять сложно. Еще сложнее признать, что я не люблю ее обладателя. Очарована, конечно, благодарная, но благодарность – не любовь. Хотя, такой как я мечтать о любви и не приходится. Макс замечательный мужчина и пора отпустить себя. Хартман же не стеснялся высадить свой фетройский десант в пещерах Зейды, так чего бы мне чувствовать неловкость от отношений с другим мужчиной?

– Получается…

Мы расстались не прощаясь, ведь уже скоро встретимся вновь на генеральном прогоне в костюмах. Признаться, это было волнительно. Настолько волнительно, что выйдя из душа в одном полотенце, я автоматически приняла вызов на планшете, даже не обратив внимания, кто вызывал.

– Да, – ответила, не в силах скрыть улыбку. Большая сцена! А там – он! Харви?

– Как мне это понимать?

– Э-э… – признаться, вопрос привел меня в ступор. Великогад был снова недоволен! Кажется, это его профессиональное состояние! Мастер спорта по недовольству. Оказываю квалифицированные услуги по доведению вас до истерики. И как же приказ Зейды? Впрочем, он касается лишь осознанных действий, а я приняла вызов неосознанно. Решила перейти в наступление. – Зейда беременна!

– При чем тут это?

Знает! Сволочь! Гад! Нет, гадская сволочь!

От подобной наглости с меня свалилось полотенце. В двери душевой уже стучали другие танцовщицы, которым тоже хотелось помыться.

– Я сейчас, подождите!

– Помешал, надо полагать?

– Да. То есть, нет, конечно. То есть… Я голая.

Капец!

Тишина. Шлепок. Это я себя ладонью по лбу треснула. Вызов сбросился.

Аркха мне в задницу! В смысле, меня в задницу аркху. То есть ситуация – как в заднице аркха. Так же темно и никакой надежды найти выход. Бедный зверь, икает, наверное, уже…

Ланни! Ты – дура! Идиотка просто!

Хотя, с другой стороны, чего это он мне звонит вообще? Жена что ли разрешила? И он мне никто, чтобы я объяснялась, где и с кем нахожусь, тем более в каком виде! Хочу голой быть – имею право! Да и как смеет скучающим тоном заявлять: «при чем тут это?». При том! При всем!

Забыть! Забыть, забыть, забыть!

– Да иду уже!

Кому-то там совсем невмоготу уже было, потому я наскоро высушила волосы в капсуле, быстро нырнула обратно в обтягивающее платье лазурного цвета с глубоким квадратным вырезом, втиснула перетянутые пластырями ноги в шлепанцы, потому что надевать туфли после пятичасовой репетиции – самоубийство и вышла в коридор. Странное дело, но балерины мыться перехотели. Невтерпежниц не стало.

Закинула сумочку на плечо, сделала пару шагов и громко выругалась.

Вот моя нога подозрительно скользит. Меня немного качнуло вперед, а затем резко, со всей силы назад. Руки, словно в замедленной съемке, поднимаются вверх, правая нога летит вверх вместе с ними, сумочка соскальзывает, ее содержимое вываливается и крутится в воздухе. А затем я со всей дури трескаюсь головой об пол и умираю, а подо мной растекается миленькая лужица крови.

Ага. Надейтесь, недоброжелатели!

Вот в такие моменты начинаешь ценить незаметных рейгвердов, научившихся в нужный момент подставить свои мягкие лапищи, чтоб охраняемая не ударилась.

– Вы в порядке? – прозвучало над самым ухом.

Я медленно хлопнула ресницами, рассматривая перевернутое лицо охранника, точнее, шрам на его губе и пыталась понять, что произошло.

– Фета, сколько пальцев вы видите?

Передо мной нависла рука в черной перчатке, а в коридор на мой вскрик тут же высыпали танцовщицы, среди них мелькнула фигура фета Ронхарского.

– Пять. Три прямых, два согнутых, – не сразу, но смогла ответить.

Кто-то собрал мои вещи и подал сумочку, когда рейгверд помог подняться.

– Что случилось, Ланни?

– Я… – потерла голову, пытаясь сама для себя ответить на вопрос Макса. – Ничего, просто поскользнулась.

– Поскользнулась? – мужчина в удивлении вскинул брови, осматривая меня и поправляя подол задравшегося платья. – На ровном месте?

Бред бредовый, конечно. Я лично мыла полы в этом холле и знаю, что каждый день блестящий мрамор натирается специальными противоскользящими средствами. Это только кажется, что по полу можно скользить, словно по катку на гладкой подошве. Но нет, такая фигня не прокатит. В прямом смысле.

– Не знаю. Просто потеряла равновесие. Все хорошо…

Вот только фет Ронхарский так не считал. Он, вместе с рейгвердами, осмотрел место моего падения. В косопадающих лучах неоновых ламп отчетливо виднелось масляное пятно. Растерев между пальцами жидкость, Макс выругался и выпрямился. Его глаза хищно сверкнули, а губы сжались в плотную линию.

– Недоброжелатели?

– Недоброжелательница. Для всех присутствующих хочу пояснить. Если мне станет известно, что кто-то из вас пытается навредить кому-то из коллег, вылетите из постановки в два счета и поверьте мне, я сделаю так, что ни один, даже самый захудалый театр двадцатого района не возьмет вас и в поломойки!

Я смущенно кашлянула, хотя сказано было явно без намека.

– Расходимся, концерт окончен! – и так рыкнул, что любопытных зевак через три секунды как ветром сдуло, а в коридоре снова стало пусто и тихо, лишь из-за многочисленных дверей на разный лад доносились приятные звуки музыки и постукивание пуантов. Рабочая атмосфера. О случившемся напоминали лишь рейгверды, пятно на полу и взъерошенный балетмейстер.

– Все хорошо. Правда…

Странно, но успокаивать приходилось его, а не меня.

– Она за это ответит. Обещаю.

– Почему ты думаешь, что это… Сандра?

Он вместо ответа еще раз вдохнул запах разлитого масла, оставшегося на пальцах. Должно быть, Сандра разлила одно из своих косметических средств. Гель для душа или масло для тела. Но неужели не понимает, что столь радикальный способ избавляться от соперниц может привести к тюремной камере? Передернула плечами и, попрощавшись с Максом, отправилась к выходу. В рубашке родилась. Или, вернее сказать, в шлеме…

Я искренне полагала, что ехать в больницу придется на трене. Вроде как мои услуги Хартманам больше не требуется, тмс-ку о необходимости прибыть в шар я так и не получила, а взамен мне досталось внушение от Зейды. Настолько красноречивое, что теперь Аклуа Плейз я буду обходить через двадцатый квартал. Хоть это и невозможно, но очень постараюсь!

Вот только человек предполагает, а рейгверды располагают. Меня повели к волару. Тому самому, на котором я сюда прибыла. Синенькому, сияющему, удобному такому. Спортивная версия Саймана, вроде Д8 или как-то так. Однозначно дамский вариант, но я его уже полюбила. Чем-то он мне Пугало напоминал. Такой же хитрый и игривый прищур глаз-фар. И стоит так низко к земле, того и гляди, прыгнет на ручки и станет выпрашивать вкусности.

Напомните, я головой не треснулась или все же приложилась? Какой-то футуристический бред…

– Вы что-то путаете. Фетроям мои услуги больше не нужны, значит, я не могу пользоваться собственностью дистрикта.

Вот только меня проигнорировали, словно я не человек, а пустое место. Пилот, которого я подозревала в глухоте, вовсе не был тугоухим, хотя слова цедил так, словно ему их было жалко. Я повторила все то же самое и получила в ответ сухое:

– Мне особых распоряжений на ваш счет не поступало, фета. Летим в больницу?

– В больницу, – пожала плечами и откинулась на мягкую спинку сиденья.

К хорошему быстро привыкаешь. Мысль, что не придется добираться до работы, стиснутой со всех сторон, заставила улыбнуться. О чем я точно не стану никогда скучать, так это по ароматам «потная подмышка», «нафталиновая бабка», «синий и ароматный». Учитывая, что сегодня пятница, синих будет особо много, а аромат у них так себе… К тому же, как всегда не достанется мест в трене, а сидящие с широко расставленными ногами молодые парни обладают удивительным умением мгновенно засыпать, когда в вагон заходят девушки на каблуках, беременные или старушки.

Вот только опасно привыкать к комфорту, ведь совсем скоро я снова вернусь к прежней жизни. Хартман меня уже оставил, вскоре оставит фет Сайонелл… Мысль обожгла сердце. Я потянулась к планшету, чтобы написать Оуэну, что скоро буду, но входящий от Альби вышиб все мысли напрочь.

Я активировала вызов и едва не лишилась чувств, когда сестренка завизжала.

– Что? Что случилось? Альби? Где ты? Кто…

– Ланни, ты не поверишь!!! – планшет показывал то белокурые локоны сестренки, то хмурое небо, то осколки небоскребов.

– Альби? Что стряслось? Ты в порядке?

– Ланни! – она смеялась и кружилась, прямо на улице. – Я получила письмо! Из Лисмен Эколоджик! Они приглашают меня на стажировку и приглашают к участию в конкурсе проектов на озеленение участков пустыни, которые мы освоим, когда удастся закрепить новые границы купола! Ты представляешь? Меня!

Ну, в этом как раз особо удивительного не было. Со всего дистрикта едва ли тысяча людей с земельной искрой наберется. Из них человек пятьсот вообще не интересуется тем, что дает им искра. Если откинуть из оставшихся тех, что слишком молоды или стары, работают на террористов, конкурентов, преступников или уже в Лисмен Эколоджик, останется не так и много. Впрочем, кое-кто обещал посодействовать Альби. За поцелуй, помнится. А в воларе, видимо, мы неплохо скрепили сделку. Харви! Опять Ползучее Великородие! Уу, проклятый. Хватит лезть в мои мысли! Хуже крошкоеда! И там пролезет, где крошкоед застрянет!

– Поздравляю, Альби! Ты этого достойна!

А еще мне помнится, что Харви предлагал разработать проект и выступить с ним в Конгрессе… Вряд ли это актуально, но ведь я могу присоединиться к Альберте в ее конкурсе. Заодно проведу время с сестрой!

– Если ты не против, у меня есть пара идей на счет этих территорий…

– Что ты! Я только за! Как только доберусь до дома, сразу же займусь! Кстати, на счет Тана не парься. Он остался на факультатив по изобретательству, а потом пойдет в шахматный клуб.

– Танар? На факультатив? В школе?

– Он, правда, изменился, ты не поверишь! Итан с ребятами пытались его достать, разозлить, но ему и дела не было! Он не повелся на провокации, сказал лишь, если Итану хочется выяснять отношения, то он должен бросить ему вызов. Как мужчина мужчине. А на брехню пустынных мертвоедов он отвечать не станет.

– Ого. И?

– Да ладно тебе. Итан никогда на это не пойдет! Он зассал! В смысле, – стушевавшись под моим недовольным взглядом, сестренка поправилась. – Струсил, конечно. Парни его подначивали, но черной папочки Тан так и не дождался. И не дождется. Кишка тонка у этого задохлика.

– Так ли и задохлика?

– А чем я хуже Тана? Если он за голову взялся, то и мне стоит. Отныне никакого Итана! Мне не нужны такие трусливые парни, которые пытаются добиться своего подлостью и отцовским авторитетом. К тому же, я ему совсем не интересна.

– И слава тебе боженька! – я усмехнулась, потому что этот лицемерный блондин мне никогда не нравился.

– Кстати, Ланни. Что у вас с Харви творится?

– О чем это ты?

– Новости-то проверяй иногда! Сейчас скину тебе ролик с ноосферы, – она мазнула пальцами по планшету и негромкий бульк возвестил о входящем сообщении. – Я конечно всегда за тебя и все такое, но ты это серьезно? Мой голос, если что, за правящего!

– Боюсь, что не понимаю, о чем ты.

– Ладно, ты сама разберешься, а мне пора! Лисмен Эколоджи-ик! – пропела сестричка и отключилась.

Ох, чувствовала моя печенка, а вместе с ней селезенка и другие органы, что ничего хорошего обо мне в новостях не скажут, но все равно открыла файл.

Бессменная и уже начинает казаться, что незаслуженно бессмертная Аландри Деморти смотрела прямо на меня своими льдистыми глазами и плотоядно улыбалась:

– Заскучали? Это вы зря. Любимица публики, фета Сайонелл-Аллевойская снова радует нас пикантными подробностями своей жизни! Недавно она была любовницей Венероликого, затем участницей опекунского скандала, а сегодня мы получили снимки того, как именно фет Ронхарский делает из нее солистку в запасе.

На экране фотографии, как Макс обнимает меня, на других фотографиях – целует. Много, очень много фотографий. Такое чувство, что мы ничем другим на репетиции не занимались. Снимали из-за двери, и у меня даже сомнения не возникло, кто автор снимков. Играла романтичная музыка из постановки «Взрослые тоже верят в сказки» и по монитору плавали сердечки и напомаженные красные губки.

– Не знаю, в какие сказки верите вы, но что-то мне подсказывает, что скоро на афишах поменяется имя исполнительницы главной роли. Вперед, Ландрин, дистрикт в тебя верит!

– Очень смешно, – сказала погасшему экрану, на котором отразилась моя подвисшая от подобного хамства физиономия. – Прямо обхохочешься.

Теперь понятно, чего это сам Великогад снизошел до звонка! Самому не надо, но и другим не дам, получается? У него невеста есть. Беременная, между прочим! От него, на минуточку! От меня-то что нужно?

Вспомни плешивого… Не он, конечно, но час от часу не легче.

– Внимательно, – вложила в свой голос всю пренебрежительность, отвечая на входящий вызов.

– Это фетрой Хартман. Кайл.

– Спасибо, что уточнили. А то бы терялась в догадках.

Лучше ему не знать, что планшету фетрой известен как Великогадище Ядомбрызгающее.

– А вы все язвите! Сегодня ваши услуги в шаре не понадобятся. Ваше присутствие нужно завтра, в течение дня.

А то я не знала. Задница, простите, Зейда уже доложила. С первыми петухами прискакала меня этим обрадовать. Хотя нет. В такое время петухи еще крепко спят, они же, в отличие от этой дохлогрызки, птицы гордые.

– Исключено. Мы договаривались, что я хожу в шар трижды в неделю, по будням и ночами. Завтра у меня выступление и генеральная репетиция. Вы уж как хотите, но усмиряйте свой барьер сами.

– Фета Сайонелл! – недовольно прорычал фетрой. Пф. После Харви вот ни телепатюсечки не страшно. Не доросли вы, Великогадище, до рычания Ползучего Великородия.

– Договор, фетрой, никто не отменял. Не нужна сегодня – пожалуйста! Встретимся, никогда, например. Меня вполне устроит, – уже погасшему экрану любезно добавила: – вы звоните, звоните. Всегда приятно подергать за хвост пустынного мертвоеда.

Поймала на себе ироничный взгляд пилота, глянувшего через зеркало заднего вида, и прикусила язык. Шпионы. Кругом одни шпионы!

– Да, фетрой, – негромко произнес пилот и бросил взгляд на меня, все так же, через зеркало. Что, теперь Кайл пилота подначивает? Я и не заметила, что у него там какое-то переговорное устройство. – В порядке. Повреждений нет, изволит язвить. Хорошо. Обязательно. Вас понял.

– Простите, кто это был?

Ответом стало молчание. Отелепатеть. Нет, ну нормальное поведение для взрослого мужика?

– Если фетрой Кайл Хартман, и вы меня в Аклуа Плейз доставляете, то я прямо сейчас выйду!

Для убедительности даже за ручку дверную взялась, но, глянув вниз выходить передумала. Высоковато как-то. Этажей четыреста-пятьсот лететь. С такой высоты я приземлюсь, конечно. Красивым таким пятном красненьким… Не стоит оно того.

Сработали блокираторы дверей.

– Это еще как понимать?

– Для вашей безопасности, фета. Мы следуем заданному маршруту. В больницу.

Действительно, уже маячил шпиль Аклуа Плейз, а больница совсем рядом. Я напряженно следила за полетом и только когда убедилась, что приземляемся мы действительно на больничную парковку, успокоилась и попрощалась с пилотом. На всякий случай навсегда. Мало ли. Жизнь такая неспокойная стала. Или он улетит, или я… улечу.

Вот как чувствовала, навсегда прощаясь! Хлопнула дверью, ступила на асфальт и едва ли не взвыла от боли. В театре я и не поняла, что повредила ногу. С жизнью, конечно, прощаться рановато, но с карьерой балерины может не срастись, если вовремя не залечить травму как положено. К счастью, мы приземлились на верхней парковке и на родимый пятидесятый этаж я дохромала довольно-таки бодро. Желающих подставить дружеское плечо, увы, не нашлось, но я же, как там… а! Гордая и независимая женщина. Добралась, конечно, куда делась.

Стоило ступить в длинный и прямой, словно спагетти коридор платного отделения, как меня уже выцепил хищный взгляд подруги. Она помахала мне и кивнула на свою дверь, а, заметив мою боевую травму, поспешила на помощь.

– Что с тобой? – подставила плечо, а сама уже вызвала по планшету Григория. Доктора с очень сильной лекарской искрой. Вспомнилось, как играючи Харви залечил мое растяжение. Нельзя просто взять и исправить что-то в организме. Можно либо забрать травму и боль себе, либо ускорить регенерацию. Иного не дано. Лекари способны ускорить процессы заживления в десять, а то и в пятнадцать раз. Порой это спасает человеку жизнь… Отсюда напрашивается вывод, если у меня все прошло разом, то у фетроя, должно быть, заболело? А ведь и вида не подал! Стоп. Я же его ненавижу за предательство. Так что так ему, так ему противному!

– Бывшая фета Ронхарского от меня не в восторге, – пожала плечами. – Наверное, ничего серьезного. У меня завтра выступление для фета Сайонелла, надеюсь, я смогу танцевать!

– На счет этого…

Вездесущая Марта как раз выходила с уткой из двенадцатой палаты. Заметив меня, не удержалась и вставила высокоинтеллектуальное замечание:

– Что, в трусах запуталась, пока снимала?

– Да что ты! – улыбнулась во весь свой рот. – Я их не ношу! Профессиональное.

И похромала дальше. Вот только брюнетка нарочито пихнула меня плечом, когда подрезала и едва не расплескала ароматное содержимое утки на мой подол.

– Вот ей богу! Мы на пороге пятого тысячелетия, а все эти утки! Неужели нельзя придумать, ну не знаю, «какашку-пропадашку» и мочу, куда надо утекашку? – беззлобно глядя вслед удаляющейся рептилии, я вдруг окунулась в философские рассуждения. После Зейды и Сандры с их попытками мне навредить, Марта для меня не страшнее дохлогрызки для аркха. Тявкает, пытается цапнуть, да только не достигает цели. Сандра видит во мне конкурентку, значит, мне нужно работать еще усерднее, чтобы достичь высот в балете, а Марта в принципе завистница та еще и, явно, далекая родственница Хартманов, потому что никто и никогда не видел ее довольной.

Лоби расхохоталась, но, вспомнив о своем статусе, закрыла рот ладошкой и продолжила смеяться, но уже тише.

– Ланни, тебе впору анекдоты писать. Какашка-пропадашка, серьезно?

– Ну, а что? Какой-нибудь такой утилизатор, чтобы…

– Дорогая, – подруга поморщилась. – У меня целый планшет дерьма. Не хочу еще и о всамделишном. В отличие от древних, мы пошли по пути духа, а не техники. Нельзя иметь все и сразу. Но знаешь, я не жалею.

Она распахнула двери в свой кабинет, а я задумалась, пока хромала. А ведь придумай кто какашку-пропадашку, я бы не познакомилась с фетом Сайонеллом. Смех, но, правда, мы познакомились благодаря памперсам и уткам…

Лоби помогла устроиться на кушетке, сняла мои босоножки и заставила лечь. Пока аккуратно пальпировала ногу, спросила, словно между прочим:

– Ты выкупила таблетки?

– Эм… Нет.

Подруга смолчала, но я видела, как она улыбалась. Сама скоро станет мамой, а женщины с пузожителями сплошь и рядом состоят из странностей и причуд.

– Я проверю, если хочешь. После того, как Григорий поможет с твоей ногой. Растяжение связок, ничего серьезного. Но завтра выступать придется на обезболивающем.

– Нам, балеринам, не привыкать к боли.

– Ланни, по поводу фета Сайонелла и завтрашней поездки…

– Где наша болезная?

В самый, так сказать, подходящий момент, двери в кабинет распахнулись и на пороге, картинно натягивая перчатку с серебристым антибактериальным напылением, застыл Григорий. Высокий коренастый мужичина с залысиной на затылке, на которую он, не теряя надежды, все время зачесывал свои волосы. Как он сам пояснял, подобное тянется к подобному. Вот только волосы, видимо, об этом не знали и упорно не желали расти. А ведь всего тридцать пять мужику. Не солидно как-то…

– Не стала бы называть себя болезной…

– Разговаривает? Значит, не безнадежна.

Он по-свойски отодвинул Лоби в сторону и внимательным, цепким взглядом просканировал меня сверху донизу, остановившись лишь на животе и на ноге. У меня даже сердце дрогнуло, когда он снова к животу вернулся. Ей-ей сердце сейчас будет театрально разыгрывать инфаркт миокарда, лишь бы на себя внимание перетянуть.

– Без паники, милочка, от аппендицита еще никто не умирал, – по-своему оценил мою реакцию лекарь. – По крайней мере, на моем операционном столе.

– Ап… аппендицита? Какого еще аппендицита? Мне нельзя аппендицит! Мне танцевать завтра!

Как ни странно, но мысли о возможной беременности отошли далеко назад. Нет, вот если беременна – ладно, это еще переживу. Но аппендицит даже сильнейший лекарь не вылечит, его вырезать надо, скальпелем, ручками, это всем известно!

– Да я в два счета все сделаю! Через час на стол, через два вперед ногами, полежишь денек и готова! – он уже с деловым видом переместился к моей ноге и с силой сжал именно в том месте, где сосредоточилась боль.

– Впере-о-ай!!! Больно же! – мужчина игнорировал протесты и усердно давил там, где больно. – Что значит, вперед ногами?

Григорий посмотрел на меня поверх круглых очков как на пришельца. Потом вспомнив, что я вовсе не врач, а так, прихожу тут шваброй помахать, да с утками побегать, пояснил:

– Из операционных уже века так три-четыре больных вперед ногами вывозят. Примета такая.

– Дурная какая-то примета, – впившись ногтями в кожаную кушетку, я шипела и пыхтела, явно напоминая рысокоть в период половой охоты. Вот как-то так ее показывали «В мире животных». А еще чуть-чуть и перейду в состояние беременной дохлогрызки. Ну, в то самое, когда она мужику своему голову откусывает. Это хорошо, что у Григория залысина. Меньше изжоги будет!

– Дурная не дурная, а из моей операционной в крематорий вывезли лишь семерых.

– Это должно меня утешить?

– Из тринадцати тысяч? Думаю, должно. Ну так что, решилась, красавица? Не терпится оценить твой богатый внутренний мир!

Меня замутило. Натуральненько так, когда представила тот самый «богатый внутренний мир».

– Шутки у тебя, Григорий, так себе. Наверняка, у тебя девушки нет…

– Зато парень есть! – подмигнул он, а мне поплохело еще больше. Лоби изо всех сил давила смех. Она, в отличие от меня, с этим чудом в серебристо-зеленом халате ежедневно общается, а я к таким подвыподвертам не привыкла. – Все!

– Что все?

– С ногой – все!

За дурацкими шутками и не заметила, что с ногой он действительно закончил. Отек существенно спал, а боли практически не ощущалось.

Вот только Хартман действовал нежнее и эффективнее. Пара прикосновений, мурашки по коже, дрожь… Та ночь встала перед глазами так отчетливо, будто я сейчас на переднем сиденье волара, а моя нога в его сильных руках и…

– Я за каталкой.

– Ка… какой каталкой? – села на кушетке до конца не понимая, что происходит.

– Так, дорогая, – Григория снял очки и размял переносицу, после чего вернул стекляшки на место и глянул на меня так серьезно, что внутри похолодело. – Нормальный аппендицит вот такой толщины, – он показал двумя пальцами от силы сантиметр. – У тебя – вот такой вот.

Какой-то неправильный у меня аппендицит, судя по пальцам доктора.

– Смекаешь? Как должно, а как у тебя, – он сузил пальцы, затем расширил. – Должно быть – у тебя. У тебя – должно быть…

– Я поняла, поняла, хватит! – не выдержала и схватила его руку, чтобы перестал мельтешить перед лицом. Карие глаза уставились на меня в ожидании решения. Я прямо-таки видела, как внутри кофейной радужки скальпели блеснули. Маньячина в белом колпаке! – Что можно такого сделать, чтобы ничего не делать?

Григорий усмехнулся и посмотрел на Лоби, в поисках поддержки, но та лишь пожала плечами.

– Ладно. Поясняю. Когда аппендикс такой, как у тебя, то совсем скоро будет… Бабах!

И так он живописно этот самый «бабах» изобразил, что я даже подпрыгнула! Мое сердце и вполовину так круто инфаркт не имитирует, как этот недодоктор последствия разрыва аппендикса.

– Ну и потом это все растечется, расползется, разрезать живот поперек, доставать четыре метра кишечника, промывать, запихивать обратно, тут, знаешь ли, главное не перепутать, когда укладываешь…

Я посерела. Особенно жестикуляция и наглядная демонстрация впечатляли. Мужик явно профессией ошибся. Актер из него тот еще! В такие моменты начинаешь жалеть о живом воображении…

– Лоби, уведи отсюда этого изверга, пожалуйста. Богом прошу.

– Ланни, боюсь, Григорий прав. Если он говорит, что тебе нужна операция, значит нужна. Разрыв аппендицита может закончиться смертью, если поблизости не окажется никого, кто способен наложить стазис и заморозить развитие осложнений.

Фиговенько.

– А нельзя это отложить на завтра?

– Да хоть на послезавтра, – охотно согласился Григорий. – Крематорий работает круглосуточно и без выходных. По воскресеньям как раз, вроде бы скидки.

– По понедельникам, – поправила Лоби с деловым видом.

– Ну, для своих-то можем и до понедельника подождать. Полежишь, отдохнешь денек. Ты, главное, сильно не воняй…

Не выдержала и пнула доктора ногой. Той самой, что он вылечил. В благодарность. Того не проняло.

– Лоби, – растерянно протянула я. – Ты же знаешь, какой завтра день. У меня не будет другого шанса станцевать для Оуэна.

– Танцевать? – едва ли не взвизгнул Григорий. – Прыгать, скакать, кишечник туда-сюда? Не-не-не, исключено, друзья!

– Григорий, – я схватила мужчину за рукава халата и с силой сжала. – От вас зависит мое будущее. Мне очень-очень нужно завтра вечером танцевать. Просите что хотите, я знаю, есть какой-нибудь способ перенести операцию на завтра. У меня же ничего не болит, температуры нет, ничего такого.

– Это еще ни о чем не говорит. Я вижу то, что вижу. Кишечник. Аппендицит. Должен быть…

– Да, да, я понимаю, – убрала его руку, которая опять принялась демонстрировать мне масштабы моих кишечных трудностей. – Я не отказываюсь. Познакомитесь вы с моим внутренним миром, но только попозже. Можно же, не знаю, этот самый стазис наложить?

– Милочка…

– Пожалуйста! – я сложила руки в умоляющем жесте и тут холодное докторское сердце дрогнуло.

– Ох, оюшки! Могу я накинуть небольшую сеть со стазисом, но гарантий никаких. Прыгать-бегать? Нет. Исключено. Если только на операционный стол добежать и запрыгнуть. Ты должна сознавать последствия. Каждый прыжок и может случиться…

– Бабах. Я понимаю. Накидывайте вашу сеть.

Улеглась обратно на стол и решила поинтересоваться, пока доктор намазывал мой живот какой-то пахучей жидкостью. Вроде как, у него рентгеновское зрение, он человека насквозь видит. В прямом смысле…

– Григорий, а я…

– Нет пока, но в ближайшие дня три советую воздержаться. Твоя королева настроена агрессивно. Планирует явиться народу и познакомиться с прибывшей знатью. Она ей приглянулась.

– Чего? – я приподняла голову и покосилась на Лоби, которая, пользуясь случаем, уже устроилась за столом и погрузилась в работу, не обращая на нас внимания.

– Ты так на свой живот косилась, что у тебя в глазах все написано. Нет. Твоя яйцеклеточка только принарядилась и прихорошилась. Готовится.

Я легла на кушетку и уставилась в потолок, пока Григорий то давил на мой живот, заставляя меня сжиматься и кряхтеть, то поглаживал его, то постукивал. Хорошая это новость или плохая? У меня не будет ребенка от Харви. А вот у Зейды будет. У Зейды он уже семь часов как есть. Точнее, уже двенадцать. Их маленькому счастью уже двенадцать часов. А то и больше. Зажмурилась, чтобы не дать слезам застилать мой мир пеленой и проморгалась.

– Вот и ладненько. Если не будешь скакать, завтра поживешь еще.

– Очень оптимистично, – заметила я, поднимаясь и опуская подол.

– Хочешь оптимизма – тебе к психологу.

– Ну, могли бы хоть улыбнуться, не знаю. Чтобы не было так тоскливо.

– Чтобы не было тоскливо в цирк сходи. Я предупредил. Не прыгать, тяжести не носить. Если все это дело разорвется, сеть удержит инфильтрат примерно полчаса. Этого должно хватить, чтобы добраться до операционного стола. Как только почувствуешь боль, жжение и прочее – сразу беги ко мне.

– А если не смогу бежать?

– Тогда ползи! – настаивал он. – Ползти не сможешь – ляг и лежи в направлении операционного стола. Глядишь, возьмут и донесут. Это называется целеустремленностью. Ты, главное, стонать не забывай, так, чтоб за душу брало. И крепко запомни, милочка. Полчаса, иначе не ко мне, а этажом ниже.

Я уже говорила, что чувство юмора у этого Григория средненькое такое?

В крематорий. Ага. Славненько поплясала. Зато рядом с фетом Сайонеллом смогу себе местечко забронировать…

Григорий исчез так же неожиданно, как и появился. Снял перчатки, бросил в ведро и вышел из кабинета, ни с кем не прощаясь. Перевела взгляд на Лоби, до конца не осознавая, что произошло. Я столько раз видела, как людям сообщали о том, что они смертельно больны или о том, что им необходима операция, но никогда не задумывалась, каково эту новость воспринимать. Когда работаешь в больнице, неважно кем, когда каждый день видишь чужие страдания, сердцем черствеешь. Начинаешь воспринимать мир как место, где нет добра и справедливости. Тут, на самом деле, свихнуться в два счета можно. Да и, если хорошенько поглядеть, Григорий, похоже, уже катится куда-то в пропасть под названием шизофрения, однако же на его счету множество успешно проведенных операций и это факт. Он лучший из лучших в девятом дистрикте и мне повезло, что резать меня будет он. Резать. Как свинину или колбаску… Ветчина «дистриктская». Вкусная, поговаривают…

– Я ведь просто… поскользнулась!

– Скажи спасибо бывшей своего балетмейстера. Но, если хочешь мой совет…

– Я буду танцевать!

Лоби улыбнулась и терпеливо повторила:

– Если хочешь мой совет, то пригласи на всякий случай того, кто заменит тебя на сцене. И держи планшет поблизости. Или кого-то, кто при случае наберет меня, чтобы мы подготовили операционную. Но ты рискуешь, Ланни. Стоит оно того?

– Стоит. Еще как стоит! И ты что-то хотела сказать об Оуэне.

Она тяжело вздохнула. Но, за что любила подругу, никогда не сгущала краски, но при этом и не приукрашивала.

– Ему хуже. Руки полностью утратили чувствительность. Скоро болезнь доберется до легких.

А это значит, что понадобится аппарат для поддержки дыхания. Конечно, сегодня они компактные и помещаются даже в рюкзаке, но вопрос не в размере техники и ее весе, вопрос в том, сколько у нас осталось дней с Оуэном. По щекам скатились слезы, а я помотала головой. Не хочу. Нет. Я даже думать об этом не стану.

– Ланни, эй! Ну что ты? Это же просто пациент.

– Это не просто пациент, Лоби! Фет Сайонелл он…

– Подожди… Пятый дистрикт. Ты что же, думаешь он…

Брови подруги поползли вверх от догадки. Я лишь кивнула, сдерживая рвущийся наружу всхлип, и уткнулась в плечо подошедшей подруги. Она прижимала меня к себе и гладила по волосам, пытаясь успокоить:

– Ох, дорогая. Мне так жаль, что все… все так сложно.

– Теперь ты понимаешь, почему мне важно выступить завтра?

– Мы справимся, – она обхватила мое лицо руками, чтобы посмотреть в глаза. Затем вытерла мои слезы тыльной стороной ладони и спокойно повторила. – Справимся. Вместе. Я останусь с тобой, Ландрин. И поддержу, когда все случится. Но ты должна быть сильной. Ради Тана и Альби. Они знают?

– Я не решилась им рассказать. Я и сама до конца не уверена, но вряд ли это может быть совпадением. А проверять не хочу. Узнавать не хочу. Потому что тогда мне нужно будет его ненавидеть, а я не могу, у меня слишком мало времени, чтобы ненавидеть его.

– Стоп, – строго приказала Лоби. – Ему меньше всего сейчас нужны твои слезы. Переживания отбирают драгоценные минуты его жизни. Успокойся, приведи себя в порядок и иди к нему. Он как раз заказал обед для двоих. Ждет тебя.

– Я не заслужила вас. Ни твоей дружбы, ни Тана с Альби.

– Если бы не ты, меня бы здесь сейчас не было. Я бы так и осталась мыть посуду в дешевой забегаловке. Я бы не познакомилась с мужем. И уж тем более я бы не получила шанс стать матерью. Мне до конца жизни не отплатить тебе за это.

Я утерла остатки слез и улыбнулась. Поддержка Лоби оказалась как нельзя кстати.

Быстро поправила прическу, припудрила щеки и в палату фета Сайонелла заходила, источая сияние если не летнего солнца, то хотя бы самой яркой утренней звезды.

– Оуэн, добрый день!

– Добрый ли? – он строго приподнял бровь и кивнул на пустующий стул за обеденным столом.

Вот так-так. Надеялась на теплый прием, а тут даже не сквознячок, тут целая пурга.

Села рядом с мужчиной и, взяв ложку, аккуратно зачерпнула желто-оранжевый суп-пюре. Оуэн с благодарностью воспользовался моей помощью и поделился причиной недовольства.

– Фет Барский показал последние новости. Телепатовизор пришелся ему по душе. Удивительно, но мы нашли способ общаться при помощи него.

Вот. А говорят, что болезнь Торкинсона неизлечима! Живет ведь фет Барский уже три недели! Конечно, исключительно за счет аппаратов и бешеных доз обезболивающего, но живет же.

– Да уж. Угораздило один раз попасться с Хартманом и пресса теперь никак не может оставить меня в покое! – угостила мужчину еще парой ложек супа и промокнула его губы салфеткой.

– У этого есть разумное объяснение?

– Даже два! Мы с Максимилианом встречаемся! И второе – это была репетиция балета и только.

– Встречаетесь? – от ложки супа отказался, а теплые васильковые глаза покрылись инеем. Натурально так. – А как же Харви?

– Вы правда хотите об этом поговорить?

– Мне не безразлична твоя судьба, если ты еще не поняла.

– Харви вам не нравился, и вы просили присмотреться к Максу. Я присмотрелась. Разглядела замечательного мужчину. Он надежный, я в нем уверена, с ним удобно и комфортно…

– Надежный, удобно, комфортно… Это описание хорошего дивана или нового волара, а не любимого мужчины.

– Я уже поняла, что все эти искры, дрожащие коленки и огонь по венам яйца выеденного не стоят. Они пройдут и что мне останется? Человек, который меня не ценит?

– Не ценит ли?

– Не понимаю. Вы же были за Ронхарского. Что изменилось?

– Кто я такой, чтобы диктовать тебе, что и к кому чувствовать? – грустно улыбнулся он. – Ты ведь не любишь этого балетмейстера.

– Нет. Не люблю. Но многие семьи, крепкие, между прочим, строятся не на любви, а на… уважении, – я задумалась, представив себе семью, как своего рода сделку. Покупку там предприятия или завода. Грустно как-то. Тоскливо. Но зато надежно и стабильно.

– Уважении, – повторил фет Сайонелл и скривился, словно в его супе крошкоед потоптался. – Семья должна строиться на любви. На уважении строится дружба.

Друг по койке? Тоже вариант…

– Что между вами произошло? Я тебя неплохо изучил, Александрин. Ты не позволила бы себе такое поведение с другим мужчиной, не случись что-то действительно серьезное.

– Вы слишком проницательны и порой меня это пугает! – я отправила Оуэну в рот еще одну ложку супа и, подчистив тарелку, следом другую.

– Ты мне зубы не заговаривай, – беззлобно пригрозил он.

– Хорошо. У меня состоялась очень познавательная беседа с невестой Харви, которая привела аргументы, по которым мне следует его забыть.

– Слушаю.

– Э-э… Ну, как бы… Хорошо, – я отставила суп и придвинула Оуэну тарелку со вторым блюдом. Аккуратно отрезала кусочек мяса и поднесла к его сухим губам. – Альби неудачно пошутила и отправила Хартману смс. С признанием. От моего имени. А он вместо ответа прислал мне беременную невесту с угрозами. Это уже не хилая такая причина оставить в покое чужого мужчину.

– И ты решила, что удобнее и приятнее поверить Зейде, чем Харви? Постой. С Харви ты даже и не разговаривала. Разве я не прав?

– Удобнее? Приятнее? – я возмутилась. – Что приятного в новости о беременности невесты человека, которого я…

Осеклась на полуслове, а глаза вдруг защипало.

– Да чтоб меня дохлогрызки заживо сожрали! – замерла, осознавая свои настоящие чувства к Хартману. К этому Ползучему Великородию. Моему! Моему Великогаду! – Оуэн, у них ребенок будет! – произнесла тихо-тихо. Мужчина ослабшими руками притянул меня к себе и неуверенно погладил по голове. – О чем тут можно разговаривать? Об имени их будущего сына? Или мне в няни напроситься?

– Конечно, куда спокойнее сделать выводы, основываясь на слухах и жалеть себя, чем набраться смелости и поговорить с человеком, который тебе по-настоящему важен.

– Он мне соврет!

– То есть, ты уверена, что он соврет, а она – нет?

– Она угрожала Альби и Тану! Велела не связываться с Харви.

– По-моему, фетрой уже доказал, что с этим вопросом справится запросто.

– Почему вы так его защищаете? Хартманы и Сайонеллы, насколько мне известно, недолюбливают друг друга. Что изменилось?

– Мы поговорили, – улыбнулся Оуэн, неуверенными, рваными движениями убирая с моего лица сырые от слез прядки. – Советую тебе поступить так же. Ты удивишься, но большую часть проблем, не связанных с деньгами, можно решить за пять, от силы – десять минут. Но для этого требуется отвага.

Никогда бы не подумала, что откровенный разговор с человеком, который стал тебе не безразличен, действительно требует мужества… Вот только где его взять, мужества этого? Я бы отоварилась…

– Я в любом случае не оставлю ребенка без отца. Уж лучше вообще не говорить с Харви, чем бередить рану.

– И ты так уверенна в беременности фетессы Лоуренс?

– Палочка Киссенджера не может врать. Ее нельзя подделать. Точное время беременности, пол и отец. Ошибка исключена, – заявила с видом знатока.

Фет Сайонелл усмехнулся и огорошил меня:

– Зейда сделает так, что ты увидишь зеленых чертей, танцующих ламбаду. Что ей какой-то тест.

– Искра иллюзий? – невероятное предположение, но вдруг.

Применение такой опасной и крайне редкой искры на территории дистрикта разрешено только в узконаправленных сферах и при наличии лицензии. Но что-то подсказывало, таким как Зейда положить на получение лицензий, учитывая, как она уважительно посылает к аркху под хвост закон о недопустимости ментального вмешательства. Да и кто ее уличит? Я? Бессменный источник сюжетов для Аландри? Все решат, что снова пытаюсь мелькнуть на весь дистрикт, а просить, чтобы меня допросили ментально чревато олигофренией. Не стоит Зейда того, чтобы я потом всю жизнь слюной на пол капала.

– То есть… она не беременна? Или беременна, но не от Харви?

– Этого я знать, увы, не могу. Тебе есть о чем подумать, Александрин. Послушай мудрый совет старика. Однажды Мина Хартман и Оруэл Сайонелл уже совершили ошибку, которую повторяете вы с Харви. Они поверили интригам окружения, а не друг другу, в результате прожили несчастную, а в случае с Оруэлом, еще и короткую жизнь. Теперь между нашими родами словно енот пробежал. Все винят друг друга в случившемся. Прежде, чем сделать вывод, как бы ни была сильна твоя обида, а доказательства вины Харви – убедительны, всегда говори с тем, кто тебе дорог.

– Спасибо, фет Сайонелл. Я подумаю над вашими словами.

– Подумает она, – недовольно передразнил он. – Я и крошки в рот не возьму, пока ты не наберешь его!

– Ладно, ладно. Только не нервничайте, хорошо? Ради вашего спокойствия я что угодно сделаю.

И пусть я улыбалась, но пальцы дрожали, когда доставала планшет. А ведь я не могу набрать правящего. И не могу объяснить Оуэну, почему набрать нельзя. Пришлось схитрить.

– Можете сделать это за меня? Я не отважусь. Пожалуйста!

И взгляд такой, как у енота на ароматную печеньку.

Оуэн недовольно покачал головой, но принял планшет и с третьего раза смог непослушными пальцами нажать на панели кнопку вызова. Сердце пропустило несколько ударов, отделяющих тишину от гудков. Но вместо гудков я сразу услышала голос: «Если вы слушаете это сообщение, значит, я не могу или не хочу отвечать на ваш звонок. У вас десять секунд, чтобы убедить меня перезвонить».

Использовать свои десять секунд не стала. Сбросила вызов и растерянно улыбнулась фету Сайонеллу. Не могу или не хочу. Что-то подсказывало, что в случае со мной это скорее второе, чем первое.

– Снова делаешь выводы? – если бы мог, Оуэн наверняка пригрозил бы пальцем.

– Делаю, – а толку-то врать, когда у меня все на лице написано. – Мы набрали Харви, он говорить не хочет, теперь ваша очередь.

Но фет Барский нарушил наши планы и договоренности, прибавив звук телепатовизора:

– Чета фетроев не отстает от звезды этой недели – феты Сайонелл-Аллевойской и подбрасывает новые лакомые кусочки нашим пираньям. От источника, близкого к правящим, стало известно, что фетрой Харви, прежде, чем исчезнуть в неизвестном направлении, бросил очередной вызов на поединок. На этот раз своему старшему брату – Кайлу Хартману.

– Он что, совсем с катушек слетел? – вилка звякнула о тарелку, а сердце почуяло беду. Харви не стал бы разбрасываться вызовами забавы ради.

– Что творится за закрытыми дверьми Аклуа Плейз, что или кого не поделили братья? Пока вы присылаете нам тмс с догадками, что или кто мог стать причиной такого поведения, мы побеседуем с фетессой Лоуренс. Что это: бушующие гормоны или отчаянный шаг на фоне вызова Хи Ой Ли? Всем известно, после этого поединка проводить другие смысла не будет.

– Я бы на вашем месте не стала недооценивать Харви и раньше времени закупаться белым.

Всем известно, что белый – цвет скорби. Его на похороны надевают…

– Есть что-то, о чем мы не знаем?

– Очень может быть, – улыбка пустынного мертвоеда и взгляд в камеру, а показалось, что на меня. Да что я могу? Я бы рада, но не уверена, что что-то получится. Хотя, вряд ли эта злыдня меня имеет в виду. Тогда что?

– Поделитесь?

– Разумеется, нет. Это дистриктская тайна. Могу лишь сказать, что во время поединка тор-ана ждет очень неприятный сюрприз! Жители девятого дистрикта могут быть уверены, что мы не только останемся под руководством четы Хартманов, но и расширим границы на сто, а то и больше километров!

Мы? Тебя, вообще-то, ядерным ветром из четырнадцатого сюда надуло, чего замыкала-то?

Я хотела подумать еще какие-нибудь гадости про эту красотку с родинкой под глазом, но не успела – кожу под перстнем, что дал Харви, внезапно обожгло, а прозрачная сфера украшения стремительно налилась красным туманом. Медленно, опасно, словно кто-то впрыскивал в нее кровь…

– Александрин, сними немедленно! – приказал Оуэн.

Я и сама ухватилась, но при попытке снять украшение, перстень обжог мои пальцы почти до крови. Я завизжала, стиснув зубы от невыносимой боли, вскочила, не зная, куда себя деть. Камень пульсировал рубиновым светом, а боль из ладони перетекала в руку, поднималась выше. Я беспомощно смотрела на Оуэна, а Оуэн что-то стремительно набирал на планшете.

– Что происходит? Что мне делать?

– Потерпи, девочка. Просто потерпи. Кольцо тянет из тебя энергию, – впервые видела фета Сайонелла взволнованным. Он протянул мне ладонь, чтобы успокоить, вот только на нее капнула красная капля, вторая, третья. Не сразу поняла, что это из моего носа.

– Что… Что со мной?

В следующий миг легкие обожгло огнем, а грудь – невыносимой болью, я закашлялась и изо рта на пол шмякнулись красно-черные сгустки, перевела взгляд на живот – ткань платья стремительно окрашивалась красным. Последнее, что помню – шаги в коридоре, крик Оуэна и падение. Кто-то уже прибежал на помощь, вот только успеют ли?

Если это рай, то какой-то неправильный. Если ад – то не дотягивает по антуражу. Хотя, пожалуй, на преддверие ада весьма похоже. За что ты, боженька? Я ведь, вроде как, поверила в тебя. Или поздно? Стоп. Кажется, чтобы все сработало, нужно раскаяние. А постфактум вроде как раскаиваться поздно… А ведь мне есть за что. Всем есть за что.

Пока в голове крутился хтонический бред, осматривала место, где оказалась. В двух словах: невыносимое пекло. Агрессивные лучи испепеляли кожу рук, впивались в лицо, кусали за ноги. Перегоняемый ветром песок обжигал ноги множеством мельчайших уколов, а от раскаленного воздуха легкие едва не сгорали заживо. Пространство искажалось, но за мутной горячей дымкой я разглядела очертания чего-то темного. Не то камни, не то владыка мест не столь отдаленных. В любом случае, стоило проверить, кто по мою душу явился, потому что местечко, прямо говоря, не ахти какое. Может, удастся договориться?

– Эй, кто здесь?

Тишина.

– Оуэн?

Снова тишина, только едва слышно трещит в ушах огонь да шелестит песок.

– Флер?

Расслышала слабый голос, в котором узнала… Быть того не может, Харви?

Сделала ладошку козырьком и присмотрелась. Действительно, одна из фигур – фетрой. Вот только он лежал и истекал кровью рядом с тушей огромного… Ничего себе пиончики на соседском балкончике! Аркх!

– Харви!!!

– Флер, уходи отсюда, – несмотря на неуверенный хриплый голос, слышала я его отчетливо. И просьбу сознательно послала на три интересных буквы.

– Харви!

Я пыталась бежать, но ноги увязали в горячем песке, словно чьи-то омерзительные раскаленные пальцы хватали меня и пытались затянуть на дно зыбучей трясины. Падала, до крови обжигая ладони, но поднималась и продолжала бежать.

– Харви, я сейчас…

– Уходи, немедленно!

Грозный рык сотряс странное место, где бы мы ни находились, а затем по песку скользнула тень. Нет, не тень. Тенище. Я только успела голову вскинуть и рот открыть: на меня, растопырив крылья, нападал аркх. А затем я получила телепатической волной и резко села на кушетке, шумно вдохнув полной грудью холодный воздух операционной. На меня с изумлением таращились Григорий, Лоби, фет Сайонелл и несколько медсестер.

– Там… Харви! – крикнула прежде, чем присутствующие успели прийти в себя. Почему-то казалось, что Оуэн меня поймет. – Мне обратно надо! Фет Сайонелл, он истекает кровью, аркхи кружат, я должна ему помочь, как мне вернуться обратно?

Сердце колотилось быстро-быстро. Возможно, у меня был бред, но казалось, что увиденное – правда. Интуиция подсказывала, что я должна сейчас находиться в другом месте, должна помочь фетрою, его попросту сожрут!

– Кольцо – твоя связь с ним, – нехотя, с болью произнес Оуэн, остальные хлопали огромными от удивления глазами и молчали. – Подумай о фетрое. О том месте, где он…

Дальше не услышала, меня словно засосало в какую-то пространственную дыру и выплюнуло ровно в то место и время, откуда забросило в палату. Твоего ж енота за ногу! Аркх, раскрыв клюв и заверещав так, что земля содрогнулась, ринулся на меня. Успела только скрестить руки над головой, что вряд ли убережет меня от поедания, но помогло! Зверина, словно обожглась, взвыла, дернулась на меня еще раз и, поняв, что я в невидимом коконе, взмыла в воздух. Харви! Он из последних сил меня оберегал.

На этот раз кинулась к нему молча и даже смогла добраться. Харви не шевелился, хотя, вроде как, дышал.

– Уходи, Флер, – прошептал одними губами.

Я не знала, за что первым схватиться: его грудь и живот исполосованы когтями аркха, который сейчас стеклянными глазами смотрел в вечность, вывалив язык из клюва. Фетрой же лежал, прислонившись спиной к мощному звериному телу, что больше не представляет опасности. Вот только в небе кружил еще один, которому явно не понравилось получить отпор от сахарной косточки. Уверена, это его лишь раззадорило и скоро будет второй заход.

Накрыла рану на животе фетроя ладонями, пытаясь остановить кровь. Глупо, конечно и бесполезно. Ему в операционную надо. Да только как я туда попаду?

– Хартман, срочно придумывай, как вытащить нас отсюда.

– Не хватит… сил… Но ты можешь… уходи…

– Ага. Раскатал губу!

Рваных слов почти не разбирала, они перемежались с грубым кашлем, отхаркивающим сгустки крови. Вновь мелькнула тень, а кончики пальцев фетроя заискрились. Он планировал снова выпихнуть меня из этого странного места. Его сил не хватит, но моих же хватит? В миг, когда почувствовала очередной удар телепатической волны в грудь, я схватила Хартмана за что-то. То ли рука попалась, то ли шея. Представила, что он отправляется со мной. Вот только, когда снова села в кровати, в палате, кроме меня, по-прежнему были лишь Лоби, Григорий, Оуэн и медсестры. Харви не…

Харви рухнул тяжелой кровавой тушей прямо на меня.

– Носилки, срочно! – среагировал Григорий.

Рефлексы хирурга, в отличие от моих, сработали мгновенно. Я же лежала под мужчиной, истекающим кровью и не подающим признаков жизни и понятия не имела, что делать. Смотрела, как умирает любимый и не могла ему помочь.

– Харви, ты только держись. Все будет хорошо! – прошептала, когда фетроя устраивали на каталке. Вот только будет ли? Бордовое лицо с ожогами, бело-синие обескровленные губы, раны на груди и животе, на которые лучше не смотреть… Как он вообще оказался там, с аркхами? Енот пойми где и один?

– Нужно связаться с другими фетроями! – заявила Лоби и уже мазнула пальцем по планшету, как услышала тихое:

– Никаких… фетроев.

Она с недоумением глянула на меня, на Оуэна. Фет Сайонелл подтвердил, что ни с кем не нужно связываться.

– Поняла. Никаких фетроев.

Она кинула планшет в сторону и присоединилась к Григорию, который накладывал на правящего стазис, чтобы успеть довезти до операционной. Другой операционной. Моя, видимо, для работы с такими страшными, смертельными ранениями не подходила.

– Он жив, – прохрипел Хартман, глядя на Оуэна. – Я нашел его…

Легендарная выдержка фета Сайонелла дрогнула. Глаза мужчины расширились, а на лице живо отразилось волнение. Он подкатился ближе к фетрою, но Григорий четко делал свое дело и не давал спокойно пообщаться с пациентом.

– Все разговоры потом. Он умирает!

– Умирает? – наконец, я очнулась, вскочила и подошла к Харви. Да, выглядел и правда не краше покойника: кожа покрыта струпьями, глаза лихорадочно блестят и закатываются, едва дышит, но усердно цепляется за явь, не позволяя небытию унести себя. – Харви! Не смей умирать! Я запрещаю! Мы еще отношения не выяснили!

Сжала его ладошку, раскаленную, как те огненные пески в пустыне, но наше касание тут же прервала Лоби, которой понадобилось переместиться к голове пациента.

– Свяжитесь… Пятый дистрикт…

– Потом. Ты выживи, сынок. Поговорим потом, – приказал фет Сайонелл и к моему удивлению покинул операционную, не в силах сдержать эмоции. Кто жив? Кого нашел Харви? Я поняла, что это как-то связано с той встречей в больнице, но как?

Вскоре веки Харви закрылись и, кроме тяжелого хриплого дыхания ничто не выдавало в нем признаков жизни.

– Готово. Повезли! – скомандовал Григорий.

Я видела, как едва заметно мерцала над правящим золотистая пленка стазиса и бежала вслед за несущейся по коридору каталкой. Стерилизующий душ предоперационной, быстрая смена халатов, маска, шапка, перчатки… Никто не обратил внимания на мое присутствие, впрочем, оно могло оказаться и полезным. Лоби знала о моей искре, а Григорий, уверена, чувствовал усиление своей, потому я, обхватив себя руками, тихонько стояла в сторонке и молилась. Все пять часов, пока шла операция. Стояла в одной точке, слушала пиликанье датчиков, умирала, когда останавливалось сердце Харви, и воскресала, когда оно вновь начиналось биться. Мне казалось, стоит хотя бы моргнуть, присесть или отвлечься, и я потеряю Харви навсегда. Понимание того, что это может случиться в любую секунду, пугало до ледяной дрожи.

Через пять часов Лоби разрешила сесть рядом с фетроем и взять его за руку. Уверена, она считала, что это как-то могло помочь. Из-за моей искры или моих чувств. Но я как умела, а умела я, увы, никак, пыталась передать Хартману свои силы.

Не знаю, что произошло со мной в палате фета Сайонелла, но ни единого намека на раны у меня не осталось. Если Григорий смог меня вылечить, что ему вылечить великородного, у которого одна из искр – лекарская? Который сильнее всех великородных дистрикта?

Когда Хартмана под тройным восстанавливающим куполом перевели в палату интенсивной магической терапии, Лоби и Григорий едва держались на ногах. Шутка ли – с таким грузом ответственности вытаскивать с того света правящего! Учитывая необходимость соблюдать инкогнито, они не могли никого позвать на помощь, рассчитывая только на собственные силы и волю фетроя к жизни.

Сейчас оставалось лишь ждать, когда Харви придет в себя. Это может случиться через час, через день или через месяц. Может не случиться вовсе. После таких ранений никогда нельзя сказать наверняка. Но что-то мне подсказывало, что мой Великогад на то и Великогад, чтобы даже смерти показать средний палец и свою коронную улыбку. Такую, похожую больше на усмешку, но безумно, до одури обаятельную!

Хотелось думать, что самое страшное позади, но Лоби каждый раз повторяет после сложных операций, что самое трудное – впереди. Самое невыносимое – ожидание, когда от нас уже ничего не зависит. Никто и никогда не может дать гарантий. Ни маг, ни обычный доктор. Григорий и Лоби влили в Хартмана много энергии, я и сама чувствовала, как перстень передавал мою силу, не знаю, правда, присутствующим или Харви, которого я держала за руку, боясь отпустить. Я изучила каждый миллиметр его грубой кожи, каждый изгиб, каждый бугорок, каждую морщинку на сухой ладони. Наши перстни время от времени соприкасались, вспыхивая золотым сиянием, а, когда размыкались, снова сияли красным. Кто бы еще объяснил, что это значит?

Фет Сайонелл не появлялся, Лоби оставила мне тревожную кнопку и тоже ушла. Кроме меня и безмятежно отдыхающего фетроя в палате никого не было. А еще эта пугающая тишина, изредка прерываемая жужжанием аппаратов… Темноту рассекал приглушенный свет серебристого кокона, на тонкую пленку которого я смотрела с надеждой. Когда она истлеет и проклюнется вторая – голубая – можно сказать, что жизни пациента ничто не угрожает. Ну, а появление третьей – зеленой – свидетельствует о скором пробуждении.

За окном уже брезжил рассвет, когда комнату озарило зеленое сияние. На сердце сразу же стало легче. Я прижимала теплую ладонь Харви к груди, гладила мужчину по волосам, о чем-то рассказывала, чем-то делилась, кажется, в порыве страха и волнения с уст даже слетели те слова, что Альби отправила ему по тмс, а Зейда удалила. К лучшему удалила. Ни к чему ему знать. Это лишь осложнит и без того сложные отношения… А на Зейду сейчас мне было глубоко плевать! Я не могла оставить Харви. Не могла и все!

Последние пятнадцать минут я честно боролась со сном, концентрируясь на том, как красные швы на животе и груди фетроя постепенно бледнеют, стягиваются, превращаясь в тонки светлые нити, но все же моя голова мягко упала на плечо Хартмана, и сон унес за собой.

* * *

Правящий внезапно открыл глаза и долго смотрел в белый потолок, пытаясь осознать, где находится и что произошло. Последнее событие, отчетливо запечатленное в его памяти: как к нему бежит Флер, а он спешно из последних сил выставляет вокруг нее барьер. Она, кажется, и не понимала, что находилась в пустыне, и какую опасность представляют ядерные ветра. К счастью, в тот момент их не было. Затем нападение на нее аркха и портал.

Портал!

Устанавливая ло-ану, он полагал, что таким образом защитит Флер от своих братьев и любой угрозы, а в итоге это спасло жизнь ему самому. Но как она смогла протащить его через телепатический тоннель? Без тренировок! Подобная практика сама по себе практически невероятна и шансов, что они оба при этом выживут не было. Точнее, они были настолько малы, что их даже нельзя принимать в расчет. Тем не менее, они выжили. Оба. Возможно, арийская кровь великородных выступила стабилизатором, не дав силе разорвать их на мелкие кусочки. А, может, множество других «возможно». Сейчас он не хотел об этом думать. Он ни о чем не хотел думать, кроме той, что трогательно спала на его плече, сжимая руками его ладонь, неосознанно питая его своей силой, помогая восстанавливаться каждую секунду. Он должен был умереть. Но не умер. Вот только Флер не знает, что может иссушить себя, потому Хартман очень медленно освободил свою ладонь и, прикрыв глаза, отрезал нить, питающую его через ло-ану энергией. Кольца мгновенно померкли.

Не шевелиться бы, позволить ей отдыхать на его плече, выспаться. Но у него слишком мало времени. У фета Сайонелла его еще меньше, а информация, в достоверности которой Харви убедился лично, следовало немедленно передать в нужные руки.

Кокон над правящим полностью растворился – процесс исцеления завершен. Конечно, у подобного лечения есть свои последствия – недели слабости и недомогания, вот только это ничто по сравнению со спасенной жизнью.

Харви медленно поднялся, и потревоженная Флер сонно открыла глаза, не понимая, что происходит.

– Харви? – она потерла лицо ладошками, пытаясь сфокусировать взгляд, но не получалось.

– Все хорошо. Отдыхай.

Он поднял ее на руки, уложил в свою кровать и укрыл одеялом. Поворочавшись, она что-то неразборчиво шептала, а потом удобно устроилась на подушке и затихла. Он любовался женщиной, что спасла ему жизнь, и не мог поверить в свое счастье. Не мог поверить в то, что начал чувствовать. Жизнь обрела для него смысл, стала чем-то большим, нежели обязанность дарить свою силу дистрикту и оберегать спокойный сон миллионов людей, которых не знаешь. От которых никогда не получишь благодарности за то, что делаешь. Они принимают защиту и самопожертвование фетроев как должное, а в ответ еще и гадостей наговорят, пользуясь свободой слова и отсутствием цензуры. Впервые у Харви появилось что-то для себя: не однодневки, чьих лиц он не помнит, а его чувства, его любовь. И он не собирался отдавать Флер ни братьям, ни тем более балетмейстеру или неудачнику Вэльскому. Он поцеловал мягкие губы, не спрашивая на это разрешения, словно поставил на них печать:

– Моя Флер, – ласково погладил ее по щеке и, накинув на плечи халат, чтобы скрыть заживающие шрамы, превозмогая боль, покинул палату.

Стоило шагнуть в коридор, как от стены тут же отделились рейгверды. Те, которых он лично подобрал для охраны Флер, кому доверял, как себе.

– Фетрой. Вас разыскивают братья.

– Вы доложили, где я?

– Мы слышали вашу просьбу фете Мирианской. Никаких фетроев, – неуверенно доложил второй. – Решили подождать, когда вы придете в себя.

– Или пока умру? – Хартман ехидно усмехнулся, но первый поджал губы.

– Мы не сомневались, что вы справитесь. Тем более с ней.

– Молодцы. Хорошая работа. Оставайтесь с Флер.

– А как же вы?

– Меня бережет Венера, – обаятельно улыбнулся правящий с лицом незнакомца и направился вперед по коридору. Ему следовало спешить. Пока пациенты и дежурные врачи спят, он должен успеть обсудить с фетом Сайонеллом сложившуюся ситуацию и покинуть больницу. Братьям пока не следовало знать, где он, и что задумал.

Палату Оуэна нашел быстро, воспользовавшись навигатором по этажу. Запер двери, чтобы никто им не помешал и аккуратно тронул старика за плечо, вернув свой истинный облик. Вот только фет Сайонелл не ответил – чувствительности в его плече уже не было. Поняв это, фетрой произнес:

– Фет Сайонелл, проснитесь.

Дрогнули веки, старик медленно открыл глаза и не сразу понял, кто перед ним, а когда понял, его губы растянулись в улыбке, а из груди вырвался вздох облегчения:

– Я знал, что ты живучий! Помоги сесть, сынок.

Харви подложил подушки под спину Оуэну и открыл шторы, чтобы медовые лучи восходящего солнца разогнали неуютный полумрак.

– Как ты себя чувствуешь?

– Словно заново родился! – улыбнулся фетрой, превозмогая боль.

На самом деле, ему казалось, что он только что прошел через жернова мясорубки и каким-то чудом выжил, а в животе эта мясорубка все еще работает, активно пережевывая железными челюстями его внутренности.

– Красоваться будешь перед Александрин!

– Я выживу. Понадобится время, чтобы восстановить силы. Если бы не Флер… У вас невероятно отважная, но бесконечно безрассудная внучка! – улыбнулся Харви, осторожно устраиваясь в кресле возле кровати.

– Долг платежом красен, – улыбнулся Оуэн. – Ты спас ее от неминуемой смерти, перехватив управление воларом, она вытащила тебя из пустыни. Это невероятно!

– Верно. Невероятно. И у меня вопрос – как ей это удалось?

– Должно быть, унаследовала одну из моих искр. Я об этом не знал.

– Вы ходите тоннелями?

– Когда-то, – мечтательно улыбнулся фет Сайонелл, вспоминая далекое прошлое, полное приключений и ярких событий. – Сейчас на полное перемещение у меня не хватит сил.

Так всегда, кажется, что вечно будешь молодым, что весь мир открыт перед тобой и каждый день, что вызов, который ты отважно встречаешь. И вот однажды просыпаешься и понимаешь, что прежняя отвага осталась, но силы покинули сухое тело. Как так выходит, что душа не стареет и, запертая в клетке беспомощности, бесконечно страдает, вспоминая былые времена. Воспоминания – вот что нам остается на закате жизни. Важно, чтобы за них не было стыдно, и теперь фет Сайонелл был готов уйти, понимая, что сделал и исправил почти все, что вызывало у него жгучее осуждение совести.

– Обещай научить ее обращаться с силой. Я уже угасаю и не успею этого сделать.

– Обещаю, Оуэн. И обещаю, что освобожу ее отца.

– Почему ты думаешь, что это Антуан?

Харви улыбнулся и, соединив ладошки, подался вперед:

– Вчера, когда я встречался с правлением Конгресса и обсуждал условия поединка с тор-аном, мне поступило интересное предложение, как увеличить свою силу.

– Принять кровь разжигающего искру? – Оуэн облизнул сухие губы.

– Куда больше! Правление в полном составе принимает эту кровь время от времени, как допинг. Мне было предложено провести древний ритуал. Съесть живое сердце разжигающего искру, чтобы получить невероятную мощь, несравнимую по силе даже с мощью тор-ана, – Харви скривился, явно демонстрируя свое отношение к подобному допингу.

– Сердце живого разжигающего… Сердце Александрин? – ужаснулся старик. – Или…

– О ней правлению неизвестно. Пока. Значит, был кто-то еще, ведь Самуил принимал кровь до того, как я обнаружил Флер. Когда я отказался, правление начало давить на меня, заявило, что Кайл одобрил этот план.

– Поэтому ты бросил ему вызов?

– У меня не оставалось другого выбора. Я прилетел к брату, услышал от него, что есть доступ к крови и телу разжигающего. Что можно не трогать Флер, воспользоваться другим человеком. Начал говорить об ответственности перед миллионами и ничтожности одной жизни. С такой философией можно быстро свихнуться. Не брось я ему вызов и не слей информацию Аландри, Кайл убил бы меня, совершил ритуал и в порядке переуступки принял бы вызов тор-ана. И победил бы, я думаю. Теперь же братья не смогут избавиться от меня без скандала. Смерть еще одного правящего, публично бросившего вызов брату… Правление перегрызет глотки Кайлу и Сэймиру, власть сменится и Драконы возьмут дистрикт даже без боя. Но суть в другом. Я получил от брата подтверждение, что жив разжигающий искру. И, судя по нашему разговору, у них в запасе не один такой. Вряд ли крови Антуана хватило бы, чтобы разжигать искры всего правления Конгресса. Через своих доверенных лиц в Конгрессе я смог узнать, откуда члены правления достают кровь. Оказывается, что в особо охраняемой тюрьме, в пустыне, есть капсула с несколькими комнатами. Кто находится в этой капсуле мой человек узнать не смог. Даже для члена Конгресса доступа нет. Но не для фетроя. Сначала я подумал, что ошибся, ведь имя узника ни о чем мне не сказало, но, когда покопался в документации, увидел, что пять лет назад оно было изменено. Настоящее имя – Антуан Георг Сайонелл.

Фет Сайонелл шумно выдохнул – он не дышал, слушая рассказ фетроя, не теряя надежды, что его сын все же жив.

– И… Ты уверен, что он все еще там?

– Уверен. Я видел записи с онлайн камер. Там он и… – Хартман осекся и его верхняя губа гневно дернулась. – Он и его дети.

– Дети? Мои… мои внуки?

– Мне жаль, Оуэн, но ваши внуки, что разбились в воларокатастрофе, мертвы. Это новые внуки. Мои братья сошли с ума. То, что мне удалось раскопать, ужасает. Существует программа «Искра», по которой подбираются девушки, великородные, желательно чистокровные. Они вынашивают ребенка Антуана, которого по договору передают дистрикту, взамен получают деньги. Если в ребенке проявляется дар разжигающего – его помещают в капсулу с Антуаном, чтобы выращивать и выкачивать из него кровь, если нет – разбирают на органы.

Фет Сайонелл, видавший виды, знающий о бесчеловечности и жестокости людей, даже предположить не мог, что кто-то способен на такие изуверства. Его внуки сейчас заперты в пустыне и подвергаются каждодневным пыткам! Каково ему осознавать, что немощный старик не способен их защитить?

– Одного из них сейчас носит под сердцем фетесса Лоуренс.

– Так это не твой ребенок?

– Мой? Откуда вы вообще знаете о ее беременности?

– Узнал от Александрин. Фетесса лично порадовала ее новостью, сообщив, что ребенок от тебя.

Харви в удивлении вскинул брови и усмехнулся. Он представлял, что могла накрутить в своей голове его маленькая вспыльчивая и неуверенная в себе Флер.

– Нет, Оуэн. Это не мой ребенок. Это ваш внук. Но я не позволю, чтобы он повторил судьбу других. Я пытался посетить капсулу с официальным визитом, и каково было мое удивление, когда на нас напали аркхи. Это не было совпадением или случайностью. Я знаю, что ведутся исследования по управлению разумом монстров и, кажется, кто-то все же сумел преуспеть в этом. Кайл всегда упрекал, что полигон не смог сделать из меня мужчину, потому братья многое скрывали…

– Полигон не смог убить в тебе человека! – не согласился Оуэн, накрыв ладонь фетроя своей. – Харви, не стоит рисковать. Очевидно, что тебе туда доступа не будет. Говоришь, тюрьма находится в пустыне?

– Я поэтому сразу пришел к вам. Пустыня – нейтральная территория. Если, скажем, случится налет на особо охраняемый режимный объект, расположенный на нейтральных землях, а на нападающих не будет знаков отличия, предъявить претензии будет некому.

Лицо Оуэна озарила надежда. Марк Гай, узнав, что Антуан Георг жив, бросит все силы дистрикта, армию, крегирсманов, кого угодно, лишь бы спасти брата и его детей.

– Я немедленно свяжусь с фетроями пятого дистрикта.

– Но вы должны понимать…

– Не учи меня, сынок, – улыбнулся мужчина, уже связываясь с племянником. – Я понимаю, когда следует держать язык за зубами.

* * *

Я проснулась от странного жужжания, словно рядом в стекло билась муха, не понимая, что от повторения этого действия результат не изменится. Бззз – тук, бззз – тук… Не сразу поняла, что этот противный звук издает не муха, а планшет. А, когда поняла, выругалась – палата залита ярким солнцем, а я лежу в постели, где положено отдыхать фетрою. Где Харви? Как он? Твоего ж пустынного мертвоеда – ребята! Репетиция! Выступление!

Схватила планшет – Макс. Нет, нет, нет!!! Девять утра уже! Телепатец!

– Да? – ответила, подскочив к зеркалу и закатила глаза. Ужас! Кошмар! Макияж размазался, глаза – красные от крови, волосы сбились в колтун, одежда помята. Выгляжу как после хорошей попойки, вот только как объяснить Максу, что я вовсе не пила?

– Жива – уже хорошо. Надеюсь, причина стоящая?

– Не то слово! – и вот что ему сказать? Наврать с три короба? Очевидно, что рассказать о смертельном ранении Харви я не могу. Пришлось выкручиваться с полуправдой: – Я в больнице…

– Что с тобой?

– Не со мной. Мой друг чудом избежал смерти, – а что, правда ведь.

– Все отменяется?

– Ни в коем случае! Я не посмею тебя так подвести, Макс. Я профессионал и докажу это сегодня на выступлении. Дай мне час, пожалуйста. Нет, лучше полтора! Обещаю, ты не пожалеешь, что поверил в меня.

– Полтора часа, Аллевойская, иначе на сцену выйдет Тильда, – грозно рыкнул балетмейстер, а затем уже мягче, потому что говорил мой мужчина, а не босс: – Надеюсь, с твоим другом все будет хорошо.

– Я тоже на это надеюсь. Спасибо! Ты невероятный!

Отложила планшет, воспользовалась душем, привела в порядок лицо и волосы. Никогда так быстро не собиралась! Заглянула к Лоби, но ее не было на рабочем месте, наверняка отсыпается.

– Ты явно этажом ошиблась, морг ниже, – съязвила Марта.

– Смотри, чтоб самой туда не попасть!

Сама не ожидала от себя подобной грубости, но черноволосая чертовка просто достала! Она открыла рот и, пока вдогонку не полетело еще что-нибудь столь же приятное, унеслась в противоположную сторону, бережно прижимая к себе утку с чьими-то успехами.

Ворвалась смерчем в палату фета Сайонелла, который уже проснулся и просматривал что-то в планшете:

– Александрин. Доброе утро, как спаслось?

Неожиданное веселое настроение Оуэна совершенно выбило из колеи. Вчера из операционной он выезжал белее снега, а сейчас светился как новенький волар. Где-то здесь пустынный мертвоед сдох.

– Незаслуженно хорошо! Как Харви? – спросила, осторожно закрыв двери.

– Улетел по делам. Кстати, фетесса Лоуренс беременна не от него.

Я хмыкнула. Ну еще бы. Кто ж признается-то в таком?

– Действительно не от него, Александрин. Я не сплетник и непроверенные слухи распространять не стал бы.

– Это ничего не меняет. Что ж. Раз он уже по делам летает, значит, здоров и на тот свет не собирается. И то замечательно! А как ваше самочувствие? Сегодняшний вечер в силе? У меня настолько грандиозный сюрприз, что мое сердце разорвется, если вы откажетесь!

– Отчего же? У меня прекрасное, просто невероятное настроение и мне хочется провести этот день с тобой!

– Вот на счет дня, увы, не получится, но вечер – я вся ваша. Вы даже не представляете, насколько! – от радости я подскочила, хлопнула в ладоши и поцеловала фета Сайонелла в щеку.

– Даже не позавтракаешь со стариком?

Если найму волар, до Арт Палас доберусь минут за двадцать. Конечно, правительственным коридором было бы быстрее, но кто его знает, может, у меня уже нет своего волара? В общем, время на завтрак у меня было, а Лоби, которая решает подобные вопросы – не было. Кто ее сейчас подменял, я не знала, а потому по заданию фета Сайонелла заказала завтрак с ресторана на крыше и уже через пятнадцать минут мы кушали кашу, круассаны и пили кофе с пышной пенкой, оседавшей на верхней губе усиками.

– Поделитесь причиной своего отличного настроения? – поинтересовалась, отправляя в рот Оуэну ложечку овсянки с ягодами.

– Харви скоро сам тебе расскажет. А, если очень повезет, то и покажет.

Я замерла, соскребая с фарфоровой тарелки остатки завтрака, а затем, грустно улыбнувшись, поднесла к губам фета Сайонелла последнюю ложечку:

– Не думаю, что мы с ним еще встретимся. Между нами пропасть. К тому же, как он теперь будет участвовать в поединках? Ведь никому и дела нет, что соперник побывал в когтях аркха. Всем на это плевать. Борись или умри. Еще неизвестно, не насмерть ли с Кайлом биться будет.

– До победного, – Оуэн подтвердил худшие опасения и попытался сам взять кружку с кофе, но его пальцы дрогнули, и горячая жидкость расплескалась по белой скатерти.

– Ничего, я все уберу, – сердце тревожно сжалось и, чтобы не разреветься, я усердно вытирала коричневое пятно салфеткой. Абсолютно бессмысленное действие, но такое необходимое сейчас, чтобы не думать…

– Это случится, Александрин. Совсем скоро. Я чувствую, как приближается конец, – негромко произнес Оуэн, и глаза ужалили слезы.

– Прекратите, – принялась тереть скатерть еще усерднее и вскоре волокна натуральной ткани истончились. – Есть же способы! Живет же фет Барский! Вон, даже телепатовизор смотрит, нам пару раз помог, когда Альби с Таном в опекунский суд увезли! Откуда бы я знала, где их искать? Мы и вас будем поддерживать, – остановилась, заметив, что затерла пятно до дыры. Сложила руки на коленях, не находя сил поднять взгляд.

– Нет, милая. Я на такое не согласен и уже подписал необходимые бумаги, чтобы не допустить подобного. Ты представить себе не можешь, какую боль приходится терпеть. Чувствительности нет, а боль – есть. Она словно течет по венам, раздирая меня на части. К тому же, я не хочу становиться обузой.

– Вы не обуза! – подняла ресницы и по щекам скатились капли отчаяния. – Боритесь, Оуэн! Ну, нельзя же вот так сдаваться? Мы вас сохраним, я займусь поиском лекарства, я буду умолять Харви помочь, он сильный лекарь, я знаю, он мне связки вылечил! Я отдам свою кровь, если понадобится, чтобы вам помочь могли, я…

– Александрин.

– Смогу сделать что-нибудь, буду стараться, мы обратимся в другие дистрикты…

– Александрин.

– Вы не можете сдаваться, какой пример вы…

– Я твой дедушка.

– Я знаю! – крикнула, посмотрев прямо в васильковые глаза и обомлела, наконец, признавшись сама себе в том, что Оуэн – человек, который разрушил мое детство. Забрал у меня отца. Тот, кого я должна ненавидеть всей душой. Но я смотрела на него сейчас и понимала, что не могу ненавидеть. Не могу…

– Знаешь? – прошептал одними губами. – Как давно?

– Не знаю. Просто в один миг догадалась, что возможно, – я жадно разглядывала его сейчас, получив подтверждение своей догадке. Как я сразу не заметила? Взгляд точно как у отца, прямой нос, черты лица, характер. Они очень похожи. Отца уже не вернуть, но я не хотела и дедушку отдать без боя. Для ненависти будет время. Но не сейчас!

– И… – он поджал губы, явно волнуясь. Слова признания вырвались у него неосознанно. Возможно, он вообще не планировал в этом сознаваться.

– И поэтому я прошу вас бороться! А еще рассказать обо всем Тану и Альби.

– Разве они смогут меня простить?

– Я ведь простила. Сама не знаю как. То, что вы сделали… Жестоко. Бесчеловечно. Низко. Но того Оуэна Голда уже нет. Он умер. Сейчас я вижу доброго, внимательного, заботливого человека, осознавшего свои ошибки и пытающегося их исправить. Папу не вернуть, конечно, но у нас теперь есть вы, – я встала с кресла и обняла дедушку, получив слабые объятия в ответ. – Я не отдам вас смерти!

– Боюсь, у нас нет выбора, – улыбнулся Оуэн, глядя на меня иначе. Он словно несколько помолодел. – Я знал, что ты великодушная, но не представлял, насколько!

– А давайте мы закроем тему, как вам такое предложение? Вам волноваться нельзя, а мне уже очень и очень пора. Сюрприз для вас, помните?

– Конечно, – он поцеловал мои ладошки. – Только сначала позавтракай, прошу тебя! Моя внучка.

Он так тепло произнес это слово, что в груди разлился ласковый жар нежности, а на душе расцвели прекрасные цветы счастья. Настоящего, человеческого и такого бескрайнего, что мне хотелось обнять весь мир! Я крепко-крепко обняла Оуэна, а затем завтракала, не в силах отвести взгляда от моего дедушки, стараясь запомнить каждую черточку, каждую морщинку, весь его образ! Он улыбался, глядя на меня с облегчением и любовью, осторожно поднося к губам чашку с кофе. Я лишь изредка подхватывала ее, когда та выскальзывала из непослушных пальцев старика. А потом мы сделали несколько фотографий на планшет. На долгую память. Навсегда.

Прощались очень тепло, а в театр я летела окрыленная счастьем.

Волар Харви не забрал. Стоило выйти на парковку и направиться в сторону такси, как внезапно появились рейгверды и отконвоировали к уже полюбившемуся мне лазурно-голубому Сайману. При этом слова мне никто не сказал. Просто кольцом обступили со всех сторон и повели, куда хотели. Каменные спины расступились только перед самим транспортом. В этот раз, к огромному удивлению, мне даже дверцу открыли. И не переломились даже! А, когда я поблагодарила столь дружелюбного рейгверда, то получила в ответ кивок. Целый кивок, Карл! Отелепатеть.

Пилот послушно исполнил просьбу и трассой для правящих домчал до Арт Палас в мгновенье ока. По пути я лишь успела написать Тану и Альби, что приглашаю их вечером на свое выступление, и отказ не принимается. Форма одежды – торжественная. Думаю, Макс не станет возражать. Какая разница, один гость или сразу три, если уж для меня он готов выделить целую ложу?

Мы приземлились на верхней парковке, потому до репетиционного зала бежала по лестнице, едва не вывихнув ногу на ступеньке. Стянула туфли и побежала босиком. Быстро переоделась, выудив из выделенного для меня шкафчика пуанты. Перекинула их через плечо и отправилась в репетиционный зал, но там оказалось пусто. Вообще на этаже было подозрительно тихо для этого времени. Только в двух залах шли репетиции.

Подошла к костюмерной, вот уж кто все время на боевом посту, так это швеи, и услышала знакомый голос. Внутреннее чутье заставило притормозить. Да-да, подслушивать не хорошо и все такое, но в некоторых случаях ради большого добра можно пойти на меньшее зло. Опасная практика, согласна, но не мне выбирать, когда вопрос касается судьбы человека.

– …просто сделай, что я прошу! – негромко произнес знакомый женский голос. Где-то я его уже слышала. Такой же приторно-сладкий. Осторожно глянула в узенькую щель приоткрытой двери. Тильда протягивала невысокой темноволосой девушке флакон с какой-то жидкостью. Без этикеток и без надписей.

– Я не уверена, что хочу помогать вам в этом, – швее явно не нравилась затея настоящей солистки «Блюз для двоих», а мне не нравился этот пузырек. Такой же темный, как и непонятная затея Тильды. Хочет сделать мне гадость? Но зачем, я ведь ей не конкурентка. Всего лишь выступлю один раз для фета Сайонелла и все, она знает об этом, более того, была так добра, что репетировала со мной самые сложные моменты, давала подсказки со стороны своего опыта исполнения этой партии. Если гадость не для меня, то тоже ничего хорошего!

– Не думай об этом, просто сделай. Тебе же нужны деньги? Я оплачу лечение твоей сестры, если пропитаешь этой жидкостью костюм Ландрин.

Отелепатеть! Все же она меня приенотить решила! И за что, спрашивается?

– Она точно не пострадает?

– Просто пойдет красными пятнами! Они, во всяком случае, лучше, чем эти ее татуировки на руках! Ты их видела? Кошмарные, как у заключенного из пустынь!

Нормальная лигари! Светлеет уже!

– Вместо них будут милые волдыри, которые сойдут через пару дней. Почешется немного и все. Разумеется, ни о каком выступлении не может быть и речи. Макс позвонит мне и, конечно же, я спасу постановку. Да! Не забудь подготовить мои наряды, чтобы можно было быстро меня переодеть.

– Не знаю, – мешкала швея, но Тильда не обращала на это внимания, расхаживая по костюмерной и небрежно трогая рукой разноцветные блестящие костюмы. – Они же сразу подумают на меня и уволят! Если уволят отсюда, я не смогу работать по профессии нигде! Это же такой позор будет!

– Гэлла! – Тильда закатила глаза и вернулась к девушке, которая от волнения едва не выронила темный пузырек – так вспотели руки. – Именно поэтому ты должна обрызгать наряд духами Сандры. Все подумают на нее. Поверь, никто тебя не упрекнет, все знают, что Сандра боится за место солистки. А в какие времена балет обходился без интриг? Разумеется, она решила сделать сопернице гадость…

Да, вот только как-то не вязалось в моей голове, как гадость с постановкой «Блюз для двоих» помогла бы Сандре с «Взрослые тоже верят в сказки»? Ну, ладно, два дня почешусь, но танцевать же от этого не перестану! Или перестану? Или почешусь до самых костей? Ладно, другой вопрос – зачем это все Тильде?

– Гэлла!

– Да, да… я… Не знаю, Тильда. Мне не хочется вредить Ландрин. Она же неплохая девушка. Ну, подумаешь, станцует один раз вместо вас. Неужели жалко?

– Не рассуждай о том, в чем разбираешься! Она мне потом сама спасибо скажет!

За подозрительную чесотку? Вот уж сомневаюсь. За подвернутую ногу уже надо спасибо сказать – аппендицит обнаружили.

Я и без того услышала достаточно, потому отошла от костюмерной, размышляя как быть. Тильда хочет подставить Сандру с платьем, а до этого Сандра хотела вывести меня, так сказать, из строя. Но была ли это Сандра или тоже Тильда? Мда. Тут интриги похлеще Хартмановских будут. Рассказать Ронхарскому? А ну скажет, что придумываю? Все же Тильда танцует «Блюз для двоих» уже целый сезон, а я на сцену-то еще ни разу не выходила. И доказательств у меня нет. Решила, что перед тем, как надеть костюм, поговорю с костюмершей. Похоже, она девушка совестливая и помогает балерине из нужды. Я прекрасно понимаю, что ради семьи на все пойдешь, потому винить ее не получается…

– Ландрин?

Вздрогнула, услышав обращение Тильды.

– Как настрой?

Девушка улыбалась, как ни в чем не бывало и, взяв меня под ручку, спешно повела подальше от костюмерной. Понятное дело, уводит с места преступления. Что-то подсказывало, уличать ее сейчас опасно. Не ровен час – возьмет да скинет с лестницы, скажет, что сама поскользнулась. Решила ничем не выдавать своей осведомленности.

– Волнуюсь. Боюсь, что забуду движения.

– Это всегда так. Не представляешь, как я волновалась, когда впервые выходила на сцену! – она щелкнула кнопку лифта и остановилась, повернувшись ко мне лицом. – Самое главное: не думай о движениях. Твое тело прекрасно знает рисунок танца и воспроизведет его. А, если где и ошибешься, Макс с легкостью все исправит, а зрители, поверь моему опыту, даже не заметят! Ну, если критиков, конечно, не будет. Но уверена, сегодня их не будет. Смену солистки не афишировали.

Странное дело. Держалась Тильда дружелюбно и уверенно, словно пару минут назад не обсуждала коварные планы по выведению меня из строя и превращению в жертву ядерных ветров. Звякнул лифт, она вошла внутрь и придержала створки, заметив, что я осталась в холле.

– Ты разве не едешь?

– Куда?

– Генеральный прогон! Макс выжал массовку как лимон. Они на тебя как на богиню уже молятся, так что дай ребятам передышку – поспеши. Ну же!

И улыбалась так искренне и открыто, что я сама стала верить, что собственный слух меня обманывает. Зачем и правда Тильде пытаться от меня избавиться, а затем проявлять доброту? Бред какой-то. Наверняка я что-то не так поняла. Наивно думать, что весь мир крутится вокруг меня одной.

Вошла в служебный лифт. В отличие от технического, этот выполнен в сценическом стиле: бархат, позолота и большое зеркало в тяжелой стариной раме, где сейчас отражалась перепуганная взъерошенная я и лучащаяся счастьем Тильда. Такой контраст привел в чувство. Самые гадкие делишки всегда вершатся с улыбкой! Так, чтобы никто о гадости и не догадался. А что, удобно. Если бы я не слышала разговора с костюмершей, в жизни бы не заподозрила дружелюбную Тильду в коварстве. Актриса! Великолепная! Не хуже Зейды иллюзорной мошенницы и Харви. Тот вообще фокусник. Фактами манипулирует, что жонглер булавами в цирке. И ведь самое главное, хочешь обидеться, а в итоге понимаешь, что, как бы, не на что…

– Идем, провожу тебя до зала.

– А ты не останешься на репетицию? – я ступила на бордовую ковровую дорожку, разглядывая портреты на стенах. Прежде я делала это как зритель, спешно и бегло, выглядывая из-за шикарных причесок других гостей, перьев и всевозможных шляпок, сейчас же, как танцор, могла полюбоваться великими балеринами девятого дистрикта, но не имела на это времени.

– Я? Нет. Раз уж у меня выходной, за что, кстати, огромное спасибо, – совершенно искренне заверила она, – сделаю то, на что у меня никогда не хватало времени!

Посетит родных? Займется благотворительностью? Помедитирует на Льдистом утесе?

– Обертывание для ног с магическим восстановлением!

Ого. На такое отелепатительное времяпрепровождение мое воображение не расщедрилось. Впрочем, как балерина я прекрасно ее понимаю. Посмотреть на мои пальцы ног и расплакаться. Синие, кривоватые и все в незаживающих коростах, потому что стоит им зажить, как нагрузка повторяется. Я слышала, как балерины обсуждали, что появилась какая-то процедура, после которой ноги месяц как новые, никаких мозолей и корост. Весьма завидная процедурка! Вот только мне почку жалко. Наверняка такое дельце стоит как новенький волар.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.