# Пустые комнаты

Алекс Палвин

Дэн крепко выпил, и ближе к полуночи сел за руль. Темный холодный лес подступал к шоссе с обеих сторон. Стылый воздух свистел на зеркалах заднего вида. Водитель лишь на мгновение прикрыл глаза. А когда открыл – увидел человека, который неторопливо переходил шоссе…. Тормозить было поздно. На черном асфальте остались только кровавые полосы. Тела Дэн не нашел.

Через два года он получил анонимное письмо – приглашение на встречу в город-призрак Хорслейк, в заброшенный особняк, прозванный местными «Ведьмин дом». В противном случае незнакомец обещал предать огласке происшествие на ночной дороге…

• Прекрасный литературный язык, который отличает точность метафор, немногословие, безупречная передача эмоционального состояния героев;

• Мозг при чтении просто отдыхает и наслаждается, так как в романе всего три действующих персонажа! Несмотря на это, они держат в невероятном напряжении и не отпускают до последней страницы.

• Автор завоевал первое место на литературном конкурсе «Неформат» в 2013 году.

• Эксклюзивную иллюстрацию к роману подготовила художница Анна Кожина.

Серия «Разрыв шаблона. Детектив с шокирующим финалом»

В оформлении обложки использована иллюстрация художника Анны Кожиной


© Павлик А.С., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *


> Боль зияет пустотами.

> Ей не вспомнить – давно ли

> Она родилась и было ли время,

> Еще не знавшее боли.

> Она сама – свое будущее.

> Попав в ее вечный круг,

> Прошедшее зорко пророчит

> Периоды новых мук.

> Эмили Дикинсон[1]


## Пролог

В начале одиннадцатого ночи, опрокинув около четырнадцати тумблеров неразбавленного виски, я побрел через парковку к своему автомобилю. Если вы собираетесь вести машину в изрядном подпитии, вам следует быть готовым к тому, что это может стоить вам денег, свободы, в конце концов, жизни. Причем не только вашей.

Я знал, что попаду в беду, как только мои руки коснулись рулевого колеса. Это не было предчувствие – нет, я просто знал это. Той осенью мой физический возраст сравнялся с возрастом моего отца на момент его смерти, и я не мог не чувствовать некой связи с ним.

Пустынное шоссе – десять миль однообразного леса и однотипной обочины – тянулось в коридоре деревьев. Я на миг прикрыл глаза, а когда открыл их, на дороге был человек. Он почти дошел до двойной сплошной. Помню, в тот момент меня посетили две мысли. Первая: у него нет фонаря, значит, он шагал по лесу в темноте. Вторая: какого черта он не выглядит испуганным.

Человек повернул голову и посмотрел на меня, наши взгляды встретились. На короткий миг мы были достаточно близко, чтобы заглянуть в мир друг друга. Я смотрел ему в глаза, когда сбил его на скорости сорок миль в час. По ветровому стеклу выстрелили длинные извилистые трещины, что-то прогрохотало по крыше и свалилось на дорогу в красном свете тормозных огней.

Сердце колотилось как сумасшедшее. Толкнув дверцу, я вывалился на дорогу и, спотыкаясь, опустил взгляд – убедиться, что не обмочился. На асфальте остались алые полосы, которые вели под деревья, в темноту. Я представил, как он подтягивает за собой ноги и всхлипывает от боли. Однажды я подстрелил олениху и шел по следу, крови на траве становилось все больше – хороший знак для охотника, выслеживающего подранка. Люди, которые никогда не были на охоте, полагают, что главное – попасть в цель. Отчасти они правы. Добычу еще надо отыскать. Когда я нашел олениху, она была уже мертва.

В свете фар упали первые снежинки. Именно тьма сделала свет таким ярким, а страх – ослепительным. Запрыгнув за руль, я дал по газам, а по возвращении домой выдул бутылку водки, вырубился на полу в гостиной и пролежал так до утра.

Утром я решил убедить себя, что это был олень. Конечно, почему бы и нет? Но у оленей не бывает таких глаз, возразил внутренний голос. Такие глаза привычнее видеть на морде волка.

В течение следующего месяца я был занят тем, что постоянно просматривал новости и ждал появления полиции на крыльце своего дома. Пробовал найти то место, в дальнейшем множество раз проезжал мимо, однако ничто не екнуло во мне, не шепнуло «остановись», холодок не сполз по позвоночнику. Снегопад скрыл кровь, я заменил ветровое стекло, потом – машину.

Со временем страх притупился. Я перестал просыпаться посреди ночи с бешено колотящимся сердцем, цепляясь за руль. Правосудие или кровь? Ну, вообще-то ни то ни другое. Предполагаемое убийство не повлекло за собой никаких последствий: я не сел в тюрьму, не попал в аварию, не поскользнулся и не разбил себе голову об унитаз. Если тот тип и выжил, то убрался куда подальше. Забрался в глушь, словно раненый зверь – в нору. Вряд ли он помнил о той ночи больше, чем я, верно?

Так я думал.

Последствия ждали меня в белом конверте два года спустя. Простые и понятные, точно удар Колодой по затылку или шипение газовой горелки.

Но обо всем по порядку.

## Часть первая. Хорслейк

### 1

Сквозь щель в неплотно задернутых шторах пробивался тусклый свет. Я открыл глаза с ощущением, будто сам себя уложил спать ударом кувалды, а потом вторым ударом – вышиб из темноты обратно в кровать. Часы показывали 7:31.

Накинув халат, я потащился в ванную, наполнил стакан водой из-под крана, бросил в него таблетку и, чувствуя, как колючие брызги осыпают лицо, попытался вспомнить, что было вчера. Две вещи я делал неизменно: отмывал кисти и палитры после работы, а по утрам отвечал на электронные письма. Последнее воспоминание: рухнув поперек кровати, я пинком скидываю запрыгнувшего на нее Гилберта. Затем – ничего, черный экран, будто кто-то выдернул шнур из розетки.

– Отлично выглядишь, спящая красавица, – сказал я своему отражению.

Мои глаза были налиты кровью и смотрели без всякого интереса, волосы всклокочены, а пятна краски покрывали руки, грудь, даже резинку трусов.

В сумраке облачного утра дом казался стерильным и безрадостным. Пересекая холл, мимо ярких пятен абстракции «Без названия XXV» Виллема де Кунинга, я хрипло позвал:

– Гилберт!

Большое блюдо на обеденном столе пустовало с октября, с тех пор как зеленые яблоки покрылись пятнами. Поблескивали огромная вытяжка и профессиональная плита с двойным духовым шкафом, которыми я ни разу не пользовался. Кухонные ящики выдвинуты, шкафчики открыты. Что я искал накануне? Может, пытался приготовить? Мое представление о готовке сводилось к «достать из морозилки и сунуть в микроволновку».

Я забрался на табурет возле мраморной столешницы вместе с галлоном апельсинового сока и, кажется, на некоторое время отключился.

* * *

Когда я пришел в себя, было по-прежнему тихо. Я жил в пригороде Шардона – небольшого городка на северо-востоке штата Огайо с населением в пять тысяч человек. Даже в шумные дни на Холлоу-драйв было спокойнее, чем в склепе. Но в этом молчании всегда присутствовал цокот собачьих когтей.

В гостиной на диване осталась вмятина; я коснулся ее – ледяная. Гилберт, американский бульдог по происхождению и говнюк по призванию, становился настоящей бойцовской собакой, самоотверженной и исключительно сообразительной, лишь в двух случаях: когда я пытался согнать его с дивана или грозился отобрать Коржика[2], его любимую игрушку.

Коржик лежал тут же, таращась на меня пустыми глазами с разъехавшимися зрачками.

Выпрямившись, я вдруг подумал, что шум, который производил Гилберт, был самой естественной вещью на свете, словно тиканье часов или гудение кухонных приборов. И теперь, когда он прекратился, я почувствовал, как необъяснимый страх сдавливает живот.

Назвать пса Гилбертом было идеей Вивиан, я даже помнил в честь кого – нет, не портретиста Стюарта, а писателя Честертона, чей роман «Человек, который был Четвергом» она в тот момент читала. Почему бы и нет? По большому счету мне было все равно, назови Вивиан щенка хоть Антон Шандор ЛаВей.

Дом был слишком пустым, слишком молчаливым.

Тогда я распахнул стеклянную дверь и вышел на задний двор. Ночью прошел первый снег. Шезлонги и кусты можжевельника придавили белые шапки. Слева из снега торчали остатки цветника Вивиан: что-то высохло, что-то продержалось дольше и погибло от холодов, а что-то – от моей руки.

– Гилли!

Пес не выбежал мне навстречу, рыча и пытаясь повалить на землю.

Оглянувшись на дверь, ведущую в тепло, я запахнул халат из шелка и кашемира и спустился по ступеням в пухляк. Во мне шевельнулось узнавание, когда снег коснулся подошв ног. Без всякой на то причины мысль, что я найду пса, надо только пересечь сорок ярдов целинного снега, заставила мое сердце учащенно забиться.

Через двадцать ярдов я проехался пяткой по еще не успевшей промерзнуть куче. Она была замаскирована снегом, а значит, сделана засветло. Если бы Гилберт участвовал в соревновании Самая Большая Говешка, то стал бы призером. Я снова оглянулся и заметил теплый проблеск «Стога сена на закате» – одну из трех репродукций из знаменитой серии Моне, которые я держал. На самом деле изображенная на полотне конструкция была зернохранилищем из пшеничных колосьев с конической соломенной крышей, защищавшей зерно от дождя и грызунов.

Возюкая пяткой, я решил угостить Гилберта крепким пинком, как только найду.

Я почти добрался до деревьев, когда увидел кровь – всего несколько капель, но их хватило, чтобы мой желудок заледенел, будто туда всыпали ведерко колотого льда. Знаю, мне следовало вернуться за ружьем, но когда неизбежное рядом, хочется, чтобы оно стукнуло тебя как можно скорее. Не обращая внимания на ветки, цепляющиеся за халат, я пер, как заводной, пока не нашел его.

### 2

Первые несколько мгновений я видел картину Джексона Поллока «Глубина», кровь превратилась в мазки желтого.

Гилберт заскулил и попытался отползти, таща за собой налипшие на него иголки.

Меня бросило в жар, ощущать что-то на горле стало невыносимо. Очертания деревьев то наплывали, делаясь четкими до рези, то размывались. Я стукнул себя кулаком по лицу и часто заморгал. Вокруг были следы: полные оттиски подошв ботинок четырнадцатого размера, присыпанные снегом, но все равно безошибочно различимые. Они огибали Гилберта против часовой стрелки, тянулись мимо куста и терялись среди деревьев. На ветку куста брошено что-то вроде полотенца, набравшегося краски. Я отстраненно подумал, что с собой у него, вероятно, был арсенал средневекового инквизитора. Или рабочий комплект маньяка-убийцы. Впрочем, достаточно одного шкуросъемного ножа.

В висках стучало. Как и тогда, когда пухляк коснулся моих ног, при виде Гилберта во мне шевельнулось узнавание. Я вспомнил своего первого освежеванного оленя, четырнадцать лет назад. Это был крупный самец, я не стал подвешивать его, поскольку уже темнело, а я не хотел возиться с автомобильной лебедкой. Сделал все на куске брезента, закончил уже в свете фонаря. Олени созданы для боли. Другое дело домашние питомцы. Я мог пнуть Гилберта, но я бы никогда…

– Гилли, все будет хорошо. Ты поправишься, вот увидишь.

Постепенно он затих. Я представил, как поднимаю его на руки и везу в ветклинику, причиняя ему еще бо́льшие муки. Надо выбрать между страданием и избавлением.

Его зрачки были расширены от непроходящей боли; они все решили за меня.

Давай, Дэнни. Один хороший глоток, вернее, удар. Будешь послушным парнем или бунтарем? Учти, бунтари доживают до финала и им достаются все женщины.

Долго искать камень не пришлось. Я оборвал мучения Гилберта, после чего отвернулся, сделал два шага, и меня вывернуло.

### 3

Я вернулся в дом в распахнутом халате, шлепая босой ступней по каменному полу. Должно быть, где-то потерял правый тапок.

На журнальном столике в гостиной лежал белый конверт. Я таращился на конверт. Был он там полчаса назад? А что бы сделали вы, узнай, что кто-то вторгся на вашу частную собственность, надругался над вашей собакой, ходил по вашему дому? И это не Санта-Клаус, Мария, Иосиф и рождественский ослик. Даже не ваш арт-агент.

Ярость была подобна вспышке. Я обрадовался ярости, моему давнему другу, и бросился за ружьем, которое хранил в заряженном виде и не под замком. Схватив ружье, я бегал по дому – в халате, трусах и в одном тапке, – переполненный решительности вышибить ублюдку мозги. Но вскоре начал задыхаться – отчасти из-за похмелья, но еще и потому, что был не в форме. Ярость уступила место страху, а страх – опустошению.

Я потащился обратно в гостиную и вскрыл конверт. Внутри была открытка, изображающая пса в красных оленьих рогах, который сидит в стеклянном шаре со снегом и желает всем счастливого Рождества.

Трясущимися руками я развернул открытку. Буквы заполняли страницу сверху донизу, не мельча, но и не превращаясь в каракули. Почерк был аккуратным, как выложенные в ряд вальдшнепы, получившие частичный заряд дроби, «y» и «p» – их цепкие клювы. Кто бы это ни написал, он был методичен, но замкнут; из тех, кто тихо занимается своим делом и достигает в этом определенного мастерства.

«Дэниел, к тому моменту как ты будешь читать это, Гилберт должен быть уже мертв. Другой на твоем месте продлил бы его мучения. Но не ты. Ты видел его зрачки и отыщешь камень потяжелее. Как охотнику, тебе наверняка известна биологическая система хищник – жертва. Впрочем, неосторожный или потерявший бдительность охотник тоже может стать добычей. Приезжай по указанному адресу. Оставь машину на Главной улице, разбей палатку недалеко от особняка. Я найду тебя, когда все будет готово. Ах да, не советую обращаться в полицию или рассказывать кому-нибудь о письме. Иначе всем станет известно, что два года назад ты сбил человека и уехал с места аварии. Дэниел, я рассчитываю на твое понимание».

Из конверта на стол выпали фотографии брата, матери и Вивиан.

* * *

Поднявшись в спальню, я достал из встроенного шкафа спортивную сумку и, помедлив, зарыл лицо в белый кашемировый свитер, пахнущий яблоками «Гренни Смит»…

В день, когда Вивиан собрала вещи, я обезумел. Нет, не от горя. Все, о чем я мог думать: «Эта сука оставила проклятого пса». Мы вместе поехали в питомник, вместе выбрали щенка, она придумала ему имя, я вытирал за ним лужи, выгребал за ним дерьмо. И в тот момент, когда она шла с дорожной сумкой к своей синей «Хонде», я осознал масштаб катастрофы.

– Мамочка с папочкой ссорятся, – прорычал я и хотел схватить Гилберта за ошейник, но он цапнул меня за руку.

Тогда я схватил металлическую миску и, рассыпая собачий корм по всей кухне, рыча «смотри на меня, сука, когда я с тобой разговариваю», выскочил на улицу. Сделал несколько шагов, замахнулся – и свалился в куст гортензии.

Вивиан вернулась и сказала, что знает, что я все еще люблю ее, просто мне не хватает сил вытащить свою лучшую часть. Дэн, позвони, когда протрезвеешь.

Удивительно, что я запомнил ее слова – и ничего из того, что предшествовало им.

Той ночью были первые заморозки, и я пролежал бы в кустах до утра, однако Гилберт соизволил покинуть диван и полаивал у распахнутой двери. В круге света от фонаря моросил дождь. Капли крови размером с десятицентовик вели по ступеням в холл. Подхватив миску, я заполз обратно в дом, оставляя за собой оттиски пятки – порез снова открылся.

В холле я остановился. Размашистые следы, состоящие из неполного отпечатка правой ступни двенадцатого размера, взлетали по лестнице на второй этаж, потом – обратно в холл, сворачивали на кухню, откуда устремлялись прямиком на улицу. Их сопровождали редкие капли – раздавленные ягоды рябины, как раз созревшие в сентябре. Я осмотрел себя: откуда капли?

В гостиной кровь была повсюду: там, где я мазнул рукой белую стену, брызги на журнальном столике и на «Стоге сена» («Стога сена» и «Стог сена на закате» не пострадали). Но больше всего ее было возле небесно-голубых осколков бутылки.

Слишком много, онемев, думал я. Слишком много для одного, пусть и глубокого пореза.

Водка, смешавшись с кровью, смахивала на клюквенный сок.

Что, если… Вивиан… Господи, что я натворил?

Когда я собирал осколки полотенцем, то заметил порез на безымянном пальце; обручальное кольцо потемнело под высохшей коркой. Вот откуда капли.

Я снова стал ждать, что на Холлоу-драйв нагрянет полиция. Рваные вспышки проблесковых маячков, громкие голоса, отдающие приказы, стук ботинок, нержавеющую сталь часов сменит браслет наручников.

Но этого не произошло, жизнь вернулась на орбиту похмелья и завращалась вокруг него подобно колесику с магазинной тележки – медленно, со скрипом. Потеря Вивиан заставила меня работать на пределе возможностей, а также со всей страстью отдаваться бутылке. Я отметил свое тридцатипятилетие. Вокруг были люди, но именно так одиночество ощущается острее. Говорят, одиночество необходимо для того, чтобы понять, кто ты есть. Ерунда. Я это понял еще давно.

Разве мог я после такого позвонить Вивиан? Смотреть ей в глаза? Сколько боли ты можешь причинить женщине, которую любишь?

* * *

Бросая в сумку трусы и носки, я вдруг кое-что вспомнил. Это произошло недели две назад. В тот вечер, по обыкновению быстро накатив после утомительного дня, я рухнул в кресло, голый по пояс, в засохшей краске. Каждый алкоголик знает, что из всего разнообразия пьяниц худшими являются те, кто напивается в одиночку. Гилберт с безразличием уставился на меня, не отрывая морды от Коржика.

– Скучаешь по ней? – спросил я.

Во взгляд Гилберта просочилось презрение. С тех пор как мы остались вдвоем, Гилберт решил, что превосходство на его стороне – как физическое, так и интеллектуальное. Он обожал Вивиан, позволял ей тискать себя, не сопротивлялся, когда она чистила ему глаза и уши. Полагаю, он раскусил меня с самого начала и с тех пор задался целью отгрызть мне пальцы.

Проснувшись посреди ночи в том же кресле, я тут же заблевал безворсовый ковер, снова ощутив вкус выпитого накануне. Переполненный мочевой пузырь толкал меня на улицу. Выбравшись на газон, я направил струю между шезлонгами.

На убывающую луну, напоминавшую изогнутое лезвие садового ножа, то и дело наплывали облака. Ветер задевал верхушки деревьев. Изо рта шел пар. Краем глаза я заметил движение и, подняв голову, увидел высокий бесформенный силуэт.

Сперва только по движению тени можно было уследить за ним. Потом человек вышел из-за деревьев и остановился на границе леса и лужайки. Он не был похож на птицу, готовую упорхнуть обратно в темноту. Скорее, на волка. Хотя он напугал меня, в тот момент я убедил себя, что это просто энтузиаст, который пришел посмотреть, как Митчелл держит свой самый большой рабочий инструмент.

* * *

Я ответил на все электронные письма, требовавшие моего внимания. Джерри Флемингу, моему арт-агенту, я написал, что какое-то время меня не будет на связи. «Какое-то время» звучит лучше, чем все остальное.

Затем вбил в поисковике «Хорслейк, Верхний Мичиган». Так-так, захолустье, потерявшее статус муниципального образования еще в 1987 году. Одна-единственная улица, несколько строений и густой северный лес. Население – ноль человек. Мечта путешественника. Или психа? Меня ждала поездка длиной в пятьсот пятьдесят миль на север Мичигана.

Натянув джинсы и футболку, я взял с прикроватного столика фотографию в рамке – мы с Вивиан на фоне замерзшего озера Джефферсон, что в Колорадо, четыре года назад. Островерхие ели, заснеженные вершины, стерильное небо. Вивиан подражает ниндзя (в тени ее глаза и волосы кажутся темными), а я замер в позе копьеметателя, со спущенными до колен брюками, в черных боксерах.

Я сел на кровать и закрыл лицо руками. Неужели я действительно собирался оставить все? А осталось ли у меня хоть что-то после ухода жены?

* * *

Сквозь щель в шторах, которые не раздвигались даже днем, в студию проникал блеклый, безжизненный свет. Под студию я объединил две комнаты на втором этаже, в одной из которых у прежних хозяев была детская. Лично снес кувалдой стену – розовую, в бабочках и единорогах.

Повсюду были картины, подрамники, рулоны холстов, холсты, уже натянутые на подрамники, кисти, краски, бумажные полотенца, светильники с антибликовыми плафонами. У двери – антикварная кушетка, у северной стены – музыкальный центр, окруженный башнями дисков. В сентябре одна всемирно известная треш-метал-группа выпустила альбом, на обложке которого был коллаж из двух моих картин. В конце августа я даже снялся в их клипе на заглавную песню альбома, где с маниакальной сосредоточенностью предавался чрезмерному насилию.

Если бы я мог, то вообще не покидал бы студию: спал на кушетке по четыре часа, врубал музыку, питался консервами, не принимал душ. Первое время так и было, потом я потерял эту способность. Иначе и быть не могло. Даже дерево рано или поздно прогорает, оставляя после себя тлеющие угли, почти не дающие жара.

Я остановился возле мольберта. Краска подсохла, и картина, все еще без названия, открылась мне, как женщина открывается мужчине.

Все пространство занимали небо и заснеженный ельник. В левом верхнем углу в разрыве туч сияет луна – холоднее металла на морозе. Мужчина изображен со спины. Он худ, почти истощен, одежда на нем висит, темные волосы лежат на плечах. Жилистая кисть, бледные пальцы, кровь под ногтями и на алюминиевом корпусе фонаря в его руке. Вместе со странником я смотрел на старую бревенчатую хижину.

Мне потребовалось полгода, чтобы передать незримое. А именно: человек только что преодолел большое расстояние и достиг пункта назначения, который одновременно вселяет в него ужас и притягивает. Он знает, что не доживет до утра, и это придает ему решимости войти в хижину. Я смотрел на мертвеца, и мы оба – я и он – знали это. Или же думали, будто что-то знаем.

Люди в моих работах всегда обращены спиной к зрителю. Лица я писал несколько раз. Вернее, дважды. Первый раз сжег все на заднем дворе: облил уайт-спиритом и смотрел, как в огне распадаются месяцы работы. Второй раз – не глянул на картину с тех пор, как поставил подпись Mitchell в правом нижнем углу.

В Википедии говорится, что разгадка моих работ кроется в моем детстве. Разгадка! Какая разгадка? Хотел бы я взглянуть на того, кто рос без страха и взрослел без рубцов.

Закончу ли я эту картину? Вернусь ли когда-нибудь к работе?

Меня захлестнуло странное спокойствие, граничащее с онемением. Я погасил свет, закрыл дверь и спустился в холл, когда осознал, что забыл о Гилберте.

Я выбрал место между двумя лиственницами. Земля под снегом была усыпана рыжими иголками и еще не успела промерзнуть. Мне не пришлось выдалбливать яму, стирая лопатой руки в кровь, поэтому я сделал ее достаточно глубокой, чтобы до Гилберта не добрались дикие звери. Завернул его в плед, рядом положил Коржика и предмет, который снял с куста, уже превратившийся в подобие чрезмерно накрахмаленного полотенца, жесткого и негнущегося. Камень я зашвырнул в лес.

Встав на краю могилы, я хотел сказать что-нибудь подобающее случаю, но в голову ничего не шло. Из-за туч показалось солнце, заполнив лес ослепительным сиянием. Забрасывая яму землей, я думал о том, что чертов пес мертв и мне будет его не хватать.

### 4

Когда я вышел на лужайку перед своим домом, на подъездной дорожке как раз остановился черный «Кадиллак Эксалейд». Открылась дверца, Уильям Утвиллер, мой сосед и лучший друг, выбрался из автомобиля и, завидев меня, завопил как телевизионный проповедник:

– Дэнни, мой мальчик! Ну что, прорвался на ту сторону?

Это было наше приветствие, но сегодня я на него не ответил. Я смотрел на колеи, проложенные «Кадиллаком», на следы, начинающиеся там, где Вилли спрыгнул в снег, – и все. Как автору послания удалось проникнуть в дом, не оставив отпечатков ни на подъездной дорожке, ни на лужайке? Я не сомневался, что если обойду дом, то найду как. Конечно, если только он не прилетел с восточным ветром, держась за зонт или ниточку воздушного шара.

Тут из машины вырвались двойняшки и окружили меня. В сентябре им исполнилось по пять.

– Неужели все из-за того, что однажды я покормил их?

– Одной кормежки достаточно, – заверил Уильям с мрачным видом, но я готов был спорить, что за зелеными линзами его вайфареров уже запрыгали чертики. – Я тоже совершил эту ошибку.

Бросив лопату, я подхватил Вайолет на руки. Под курточкой на ней была розовая пижамная кофта с изображением не то зайца, не то дикого кролика. Наверное, все же кролика – его уши были коротковаты.

– Просто мы любопытные. – Девочка смахнула светлые пряди со лба – сначала со своего, потом с моего. – Как мускусные утята.

– А мускусные утята любопытные?

– Ужасно любопытные! Они также ужасно умные.

– Крайне, чрезвычайно, в высшей степени, – подсказал Утвиллер.

Вайолет дернула меня за бороду.

– И ужасно, крайне, чрезвычайно любят нырять. Дядя Дэн, у нас с тобой одинаковый цвет волосиков.

Темноволосый Уильям опустил подбородок и пристально посмотрел на меня поверх очков:

– Дядя Дэн, что это у тебя? Ты строил замки из снега?

Я вымученно улыбнулся, забирая лопату у Вилли-младшего.

Мы поднялись по ступеням.

– Чем обязан визиту?

– Вообще-то я собирался сплавить двойняшек бабушке и дедушке, но они устроили бунт и наотрез отказались сотрудничать, пока не увидят дядю Дэна.

– Как София?

– Вся в работе.

– Вам следует взять отпуск и умотать куда-то вдвоем. – Я проводил взглядом погнавшуюся за братом Вайолет и сунул лопату под банкетку; я знал, что Уильям заметил и сумку, и лопату.

– Разве что нас похитит какой-нибудь психопат, сунет в багажник и провезет через всю страну в уединенное бунгало в безлюдном живописном месте. Период перед Рождеством всегда самый трудный.

– Утвиллер, ты сам – классический психопат, которого нелишне сдать в лечебницу и накачать антипсихотиком. Твое счастье, что ты неплохо маскируешься.

Уильям никогда не занимался низкоквалифицированным трудом, не работал билетером в кинотеатре, уборщиком в больнице, официантом. Он окончил престижный колледж на Восточном побережье, где достиг определенных успехов в академической гребле. У него ирландские и немецкие корни, его предки владели огромными территориями в каком-то там графстве в Ирландии, а его прадед был частным коллекционером, в чьей коллекции, которая недавно перешла к отцу Уильяма, Коннору Утвиллеру-младшему, осели работы Пикассо, Эдуарда Мане, ван Гога. Когда я узнал об этом, то чуть не упал. Мы любили шутить, что я – просто еще одна сучка в его коллекции.

Дети унеслись в гостиную. Вилли снял очки.

– Что ты делал в лесу с лопатой? И зачем тебе сумка?

– Мне необходимо взять паузу. Возможно, я ненадолго уеду.

– А Гилберт?

– Я отвез его к матери. – Вздохнув, я поскреб щеку. – До последнего не был уверен, что решусь на эту авантюру.

Друг открыл рот что-то сказать, когда из гостиной выскочил Вилли-младший, размахивая открыткой. Я похолодел до самых ботинок. Хоть ружье додумался спрятать.

– Вайолет, смотри, что у меня есть! Открытка с Гилли!

Мы с Утвиллером переглянулись – и я погнался за его сыном.

– Дай сюда долбаную открытку, – прошипел я, – пока я не перегнул тебя через колено и не отшлепал на глазах у твоего папаши.

– Дядя Дэн сказал плохое слово! Дядя Дэн назвал открытку долбаной!

– Митчелл, мать твою так-растак! Не выражайся при детях!

Вайолет закрыла рот руками и захихикала. Я схватил конверт и сунул его в сумку.

– Это не отменяет моего первого вопроса: что ты делал в лесу с лопатой? Закапывал сундук мертвеца?

– Я хочу кушать!

Уильям уставился сначала на дочь, потом на меня – с безысходностью во взгляде, известной всем молодым отцам. Ему было тридцать два, выходит, он узнал, что станет отцом двойни, в двадцать шесть. Меня, двадцатишестилетнего, такая новость подкосила бы. Вот и Уильяма она подкосила.

– В холодильнике есть пеперони. – Я похлопал Вилли по плечу. И, опережая его возражения, добавил: – Запретив своим отпрыскам съесть пиццу, ты не вернешь себе свои причиндалы. Они в сейфе, а ключ от сейфа у Софии, помнишь?

Моя забота была вознаграждена ледяной улыбкой.

* * *

В раковине лежал нож для рыбы – особой формы, с рукоятью, защищавшей руку от скольжения. На столешнице – галлон сока уже комнатной температуры. Завязав волосы в хвост, я закрыл навесные шкафы, задвинул ящики и, спрятав нож, вымыл руки с мылом.

Утвиллер забрался на табурет, на котором два часа назад, борясь с похмельем, сидел я.

– На вопрос ответишь?

Я сунул пиццу в микроволновку, а коробку затолкал в мусорное ведро. Помимо коробки, там была бутылка из-под виски, что-то синее, свернувшееся кольцами, и слипшийся, некогда серый ком, как мои…

– Вы только посмотрите! – Я вздрогнул, но Вилли продолжал как ни в чем не бывало: – Митчелл не реагирует на внешние раздражители. С тех пор как вышел из леса, смотрит темным равнодушным взглядом. Вероятно, внешние раздражители недостаточно весомые. Может, мне следует отыскать твой сундук мертвеца?

Я затянул мусорный пакет, прежде чем успел рассмотреть что-либо еще.

– Дэн?

– Все в порядке.

– Ну, я так не думаю. Ты позеленел.

– Кажется, я был не готов к запаху еды.

Уильям подался вперед, придирчиво изучая мою физиономию.

– У тебя отрешенный вид и остекленевшие глаза. Много ты вчера выпил?

По мнению Утвиллера, я был одним из самых счастливых парней на планете. Но, само собой, я им не был. Проблема с алкоголем заключается в том, что однажды ты просыпаешься и понимаешь, что он нужен тебе не только скоротать вечерок, а просто чтобы почувствовать себя нормальным. Сначала мысль о стакане завлекает тебя в бар, потом заставляет выбираться из постели, а уж затем выпивон хватает тебя за шкирку, швыряет на пол и тащит за собой, словно добычу. Дважды я подходил к черте, дважды мне удавалось откатывать. Последние два месяца я снова уверенно полз проторенной дорожкой. Вопрос пары недель, когда первым делом утром я буду тянуться не к шипучим таблеткам, а к бутылке. А без Вивиан я не был уверен, что, достигнув этой точки, захочу откатывать в третий раз. Для кого? Для себя? Себя я не так чтобы любил. По правде говоря, я себя ненавидел. Делать что-то для себя всегда было своеобразной формой мазохизма: что бы я ни делал, это было разрушительным, самоубийственным.

– Я решил завязать, – сказал я неожиданно для самого себя.

– Когда?

– Сегодня утром. Только что.

Это была чистая правда. С другой стороны, я не брался утверждать, насколько она жизнеспособна. Вилли продолжал смотреть на меня с легким беспокойством, когда звякнула микроволновка.

Детей мы нашли у двойных дверей с ручками в виде оскаленных демонических морд.

– Я хочу посмотреть, что там внутри! – разнылся Вилли-младший. – Когда я смогу посмотреть, что там внутри?

– Они видели «Семейку Аддамс», – заметил я, поднимая брови. – Полагаю, фильмы студии «Хаммер»[3] приведут их в восторг. – Утвиллер метнул на меня свирепый взгляд, и я догадался, о чем он думает: о том, как впервые попал в комнату за двойными дверями. – Ладно, ладно. Но так и знай: есть вещи похуже ужастиков.

Лицо Уильяма приняло исступленное выражение, он зашатался подобно монстру Франкенштейна.

– И все они ходят на двух ногах, выглядят как мы с тобой, но их глаза холодны, как лед, а в сердце у них сажа. А теперь все живо на кухню, иначе я озверею и кого-нибудь проглочу!

Я переглянулся с малышней:

– Робин Бобин Барабек cкушал сорок человек, и корову, и быка, и кривого мясника…[4]

Холл наполнил детский смех.

* * *

Получасом позже, бросив пакет в мусорный бак, я остановился у входной двери. Сквозь голые ветки кленов и осин виднелась Холлоу-драйв. Соцветия гортензии, присыпанные снегом, напоминали покинутые гнезда шершней. Я прожил здесь шесть лет.

– А как же твоя работа?

Пристегнув двойняшек на заднем сиденье «Кадиллака», Утвиллер приблизился ко мне.

– Мне платят не за то, чтобы я торчал в офисе с девяти до пяти. Более того, люди готовы платить мне еще при моей жизни. – Я поставил сумку в багажник. – Между прочим, все тридцать пять лет жизни Модильяни прошли в исключительной нищете. Он был так беден, что часто писал и на обратной стороне холста. А умер от туберкулезного менингита в больнице для бездомных. Как только гроб с его телом был предан земле, арт-дилеры и воротилы принялись скупать его работы за тысячи франков.

Открыв дверцу, я забрался за руль. Одной рукой Уильям оперся о крышу, другой – о дверцу, заглядывая в салон.

У Вилли был класс, а у меня – поразительная готовность к насилию. Однажды мы возвращались с двойного свидания – я, Вивиан, Уильям и София. И какой-то парень на парковке начал спорить с ним из-за парковочного места. В итоге тот тип ударил его, а Утвиллер просто стоял там, с кровью, бегущей по губам, и с таким видом, будто решал сложное математическое уравнение. Я позаботился о том, чтобы это не повторилось, и под воинственные крики Софии уложил ублюдка мордой в асфальт. Вот такой была разница между мной и спокойным, бесконфликтным Уильямом. Кстати, за время нашей дружбы мы ни разу не сцепились.

Три года назад я заготовил конверт на случай, если склею ласты, который хранил в верхнем ящике бельевого комода, подписанный: «Вручить Уильяму Коннору Утвиллеру».

– Вивиан звонила, – заметил друг. Из-за низких туч вновь выглянуло солнце, и линзы его вайфареров позеленели. – Они болтали с Софией больше часа.

Я молча кивнул. Утвиллер был в курсе, что на данный момент мы с Вивиан не живем вместе. Расстались, разбежались, подали на развод – этих слов не было… еще. Он не знал, что случилось двадцатого сентября. А иначе осмелился бы я попросить его рассказать мне?

– Набери меня, когда остановишься на ночь в какой-нибудь вшивой дыре. – Вилли похлопал меня по щеке. – Буду ждать твоего звонка в шелковой пижаме и с томиком Пруста.

Он стоял на подъездной дорожке моего дома и смотрел мне вслед.

Мысли вихрем проносились в голове. Одни, громкие и ясные, призывали сделать все, чтобы мои близкие не пострадали. Другие – голоса из темноты – требовали любой ценой сохранить в секрете поступок двухлетней давности. Я говорил себе, что делаю это ради Вивиан, брата, матери, но голоса из темноты утверждали, что я делаю это ради себя. Хотя моя поездка была единственным способом спасти нас всех.

Именно в тот момент, свернув с Холлоу-драйв на Уилсон-Милс-роуд, я осознал, что еще два года назад сделал первый шаг по дороге, вернуться обратно по которой невозможно.

### 5

В час пополудни, покинув пределы штата, я остановился пообедать. Среди грузовиков и седанов, выстроившихся перед кафе, мой «Порше Кайен» с полностью черной отделкой экстерьера казался чужаком.

Какой-то старик за соседним столиком заунывно пересказывал другому старику самый нелепый эпизод очередного сериала. Это окончательно превратило мой обед в скучнейшие похороны бургера, картошки и трухлявого салата.

* * *

Успело стемнеть, когда я въехал на Макинак – мост длиною в пять миль через пролив Макино, в котором соединялись два пресноводных озера из цепи Великих озер – Мичиган и Гурон. По мою правую руку мерцал Макино-Айленд. Я опустил стекло, и в салон ворвался холодный ветер. До постройки моста здесь была паромная переправа, а еще раньше часть Мичигана оказывалась отрезана от мира в зимнее время.

Перед пунктом взимания платы за проезд по мосту образовалась очередь из семи автомобилей. Головная боль, с обеда набиравшая обороты, теперь ощущалась резким покалыванием на корне языка, будто металлические контакты батарейки. Я не мог залить боль, не мог сосредоточиться. Сто миль до Парадайса. Полтора часа за рулем. Исключено. Мне нужен был восьмичасовой сон.

Я заехал на парковку первой попавшейся на пути гостиницы Сент-Игнаса. Немая пустота коридора поглощала звук моих шагов, а где-то там, впереди, сияла алая надпись «ВЫХОД».

* * *

Над кроватями висело по абстракции, которые я счел умеренно оскорбительными. Не хватало какой-нибудь работы Томаса Икинса, скажем, его «Шахматистов», чей реализм заставил бы меня сомневаться в реальности стеганого покрывала и штор с цветочным орнаментом.

На ходу срывая защитную мембрану и забрасывая в рот сразу две таблетки аспирина, я прошел в ванную комнату, смыл их водой из-под крана и умылся. Затем пустыми глазами уставился в далекое ничто. Меня не покидало ощущение, что еще чуть-чуть – и я проснусь дома, на часах снова 7:31, а Гилберт посапывает у меня в ногах. И все это окажется просто дурным сновидением, дикой, бессмысленной, жестокой чепухой.

* * *

Приняв душ, я встал перед зеркалом. Волосы отяжелели от воды; высохнув, они пойдут волнами, словно рожь под порывами ветра в солнечный августовский полдень. Рослое, широкоплечее отражение равнодушно уставилось на меня в ответ сквозь пар, заволокший зеркало.

Мне исполнилось тридцать пять, я пережил своего отца уже на два года. Хотя я не держал в доме ни одной его фотографии (думаю, Зак тоже, а вот у матери наверняка где-нибудь остался семейный альбом, в котором есть снимки отца, пусть она никогда не предложит полистать его, а я не попрошу об этом), мне не нужны были фотографии, чтобы помнить его лицо – достаточно посмотреться в зеркало. Только отец не носил бороды и коротко стриг волосы. Я начал отращивать волосы еще в средней школе, а бороду – в колледже и с тех пор ничего не менял. Впрочем, сходство все равно было поразительным.

Кто это? Это ты, Дэнни? Это Джозеф?

Я провел ладонью по зеркалу, встречая свой взгляд – то ли серый, то ли зеленый, то ли голубой. Иногда это был оттенок хлорированной воды в бассейне, иногда – мокрой серой плитки, иногда – Джозефа Хантера Митчелла.

Говорят, глаза – зеркало души.

Я опустил взгляд на свои руки.

Но руки – руки могут рассказать о человеке все.

Именно в тот момент, вглядываясь в свое отражение, вновь затягиваемое паром, комариный писк начал расти, и я разобрал в нем слова: «Никогда не стесняйся своих шрамов, Дэн. Они рассказывают другим людям о важных событиях, которые произошли в твоей жизни».

Взяв швейцарский нож, я вытащил ножницы и подровнял бороду, в последние месяцы превратившуюся в грачиное гнездо. Теперь рубец на шее стал заметен. Второй рубец, напоминавший туго скрученное белое полотенце, протянулся ниже правого бедра, над коленом. Я раздумывал набрать Вилли, но в итоге отказался от этой затеи: время близилось к полуночи, я был без трусов и собирался позвонить другому мужчине.

На вешалке в прихожей висел халат, однако лишь чудо, Господь Бог и крепкий алкоголь, объединив силы, смогли бы заставить меня надеть его. Я не располагал ни тем, ни другим, ни…

Подняв с пола трусы, я подошел к мини-бару. Пиво, содовая, маленькие бутылочки водки, виски, вермута. На задворках сознания, становясь все навязчивее, билась мысль – НАДО НАГРУЗИТЬСЯ. Все остальное – временное препятствие. НАДО НАГРУЗИТЬСЯ. Стать лучше, сильнее, прямо сейчас. Подумать обо всем завтра.

Я взял водку. Казалось, она улыбается мне. Я вижу тебя, Дэнни. Я вижу тебя, друг. Давай, я буду трахать тебя до потери пульса, тебе лишь надо скрутить крышку и сделать глоток.

Я сунул водку обратно.

Насколько меня хватит?

### 6

Я достал из сумки «Глок-19» и коробку патронов. За счет укороченного ствола исходного «Глока-17» он казался слишком маленьким, чтобы доверить ему свою жизнь. Ничего страшного, я вверял свою жизнь и гораздо меньшему.

Сев на кровать и включив прикроватное бра, я извлек магазин из рукоятки. Сопротивление пружины возрастало по мере уменьшения количества патронов в руке, в то время как сопротивление другой – той, что внутри меня, – ослабевало. Впервые за весь день я отпустил те свои мысли, которые возникли еще при чтении письма, и теперь они обступили меня безмолвными надзирателями. Я не мог допустить, чтобы кому-то стало известно о моем проступке. Проступок – так ты это называешь? Проступок, недоразумение. Он оступился всего раз, а потом было поздно. Плевать. Хорслейк находится в глуши. Я убью его и закопаю там же.

Вогнав магазин обратно в рукоятку, я положил пистолет на прикроватный столик, сорвал с кровати покрывало и забрался под одеяло.

Я вспоминал свою последнюю поездку в Нью-Йорк в конце октября. Уладив все дела, мы с Джерри отправились ужинать в мой любимый ресторан.

Джеральд Флеминг из «Синнерс Арт» был моим агентом уже двенадцать лет. Когда я впервые увидел его, он не произвел на меня огромного впечатления, но он оказался настоящим бойцовским псом от современного искусства. Джерри первым заинтересовался моими работами. Я жил своей жизнью – и вдруг обо мне заговорили. На первой выставке, в которой меня пригласили принять участие, мне выделили отдельный зал. Через полгода, когда мне исполнилось двадцать три, один известный галерист устроил мне персональную выставку в своей галерее в Сохо. В первый же вечер были распроданы все мои картины. А я бродил из зала в зал, недоумевая: «Какого черта? Когда это произошло?» К 2010-му выставки моих работ прошли в галереях Нью-Йорка, Вены, Парижа, Берлина, Мюнхена, Гамбурга, Москвы, Милана, Лос-Анджелеса, Женевы, Будапешта.

Я заказал севиче из гребешка и пасту с морепродуктами. Джерри погрузил нож в кусок сырого мяса, который почему-то назывался стейком.

– Где Вивиан? – спросил он.

– Ты же знаешь, она терпеть не может летать.

Джеральд отложил столовые приборы, перевел взгляд на кого-то поверх моей головы и постучал пальцем по сапфировому стеклу над синим циферблатом Oyster Perpetual.

– Хорошо, Дэниел, как скажешь.

Повернувшись на стуле, я с отвисшей челюстью наблюдал, как официант несет торт, меня окружают люди, а музыканты начинают исполнять «С днем рождения» в джазовой манере, в то время как невозможность немедленно покинуть ситуацию кипятком разливается внутри меня. В итоге я отлучился в уборную и долго держал пальцы под ледяным потоком.

– Считай меня старомодным, но я настоял, чтобы свечей было тридцать пять. Знаешь, есть у меня ощущение, что этот год изменит все.

Флеминг был одним из самых безупречных и профессиональных людей, с которыми я когда-либо имел дело, но это не отменяло того факта, что мне хотелось дать ему в морду.

– Я не отмечаю дни рождения.

Он отпил из бокала и посмотрел на меня. В его глазах что-то неуловимо отсвечивало – струящееся пламя трех десятков свечей на фоне огромного полотна в духе Айвазовского или Тернера, с судном посреди шторма.

– Ты можешь ненавидеть игру, но не игроков.

Держась в тени, я задул свечи, напомнившие мне погребальный костер…

Сонное дыхание системы отопления подействовало ударом в основание черепа, и я отрубился.

* * *

По стеклу ползли капли дождя, мост и Макино-Айленд скрыл туман. Девять утра. Я почистил зубы и оделся: брюки карго, футболка, толстовка, ботинки из нубука. Взял пистолет и некоторое время стоял с ним в тишине номера, чувствуя тяжесть металла в руке.

До десяти в гостинице был бесплатный завтрак. Залив в себя двойную порцию кофе, я бросил спортивную сумку на заднее сиденье и выдвинулся в путь. В груди уже нарастало знакомое напряжение. Как правило, оно не оставляло меня, пока я не склонялся с ножом над добычей.

### 7

В начале второго, когда солнце перевалило зенит и продолжило свой путь в западной половине неба – поздний бледный призрак за тучами, – я вырубил музыку и вышел из машины. После мощных барабанных канонад и точных, будто удары ножом, гитарных соло от тишины Парадайса звенело в ушах.

Парадайс был частью поселка Уайтфиш, округ Чиппева. Люди приезжали сюда поохотиться и порыбачить, зимой – покататься на лыжах и снегоходах. Севернее был мыс Уайтфиш, а дальше, покуда хватало глаз, несло свои воды озеро Верхнее – самое крупное и глубокое в системе Великих озер. Я всегда ценил уединение, но жизнь в подобном месте выходила далеко за рамки уединения, приближаясь к затворничеству.

Осматриваясь, я завязал волосы в хвост. Воздух напоминал свинцовое русло реки, я делал глубокие вдохи, пока не почувствовал острые грани, полосующие легкие. Застегнул куртку и направился к ближайшей закусочной.

Над моим столиком нависало чучело гольца-кристивомера. Какой-то чудила посчитал, что гигантский голец замечательно впишется в интерьер забегаловки, – и не ошибся. Эта хрень как будто не в озере плавала, а из леса выбежала. Интересно, сколько он весил, когда его вытащили из холодной озерной воды, насыщенной кислородом? Готов спорить, не меньше шестидесяти пяти фунтов.

Однажды я принес с рыбалки двух красных снепперов. В том, как Вивиан чистила и потрошила их, было что-то… порочное. То, что я понимал очень хорошо. То, что понимали все, кто хоть однажды был испачкан кровью своей добычи и радовался этому факту. Ее руки были в крови и пахли рыбьими внутренностями, но я готов был взять ее прямо там, возле раковины.

За соседним столиком расположилась семья из четырех человек. Девочка лет восьми доедала картофель фри, мальчик предподросткового возраста уткнулся в телефон. У мужчины был такой вид, будто его все задолбало до смерти. А женщина, не замолкая, трещала о каком-то колоколе. Уже через пять минут мне хотелось задушить ее голыми руками. Я переглянулся с мужчиной. Ему была нужна выпивка, а не семейная поездка.

– Послушайте, – накидывая парку, женщина подошла к моему столику, – вы не тот парень из фильма?

Я поднял голову, не без неприязни отметив, что ее лосины худшего из возможных цветов – персикового. Вероятно, она полагала, что персиковый идет блондинкам.

– Из какого фильма?

Она начала щелкать пальцами у меня над ухом; у нее были длинные красные ногти.

– Как его… «Грань Будущего».

– Я не Том Круз.

– Еще бы! – рявкнула она. – Но был там один тип, похожий на вас… – Каждый щелчок болью отдавался в голове. – Тогда, может, из какого-нибудь журнала?

– Уверяю вас, вы меня с кем-то путаете.

– И все же у вас определенно знакомое лицо… Вы видели колокол Эдмунда Фицджеральда?

Смена темы была подобна удару электрогитары по голове. Я уставился на нее почти что с упреком, проглотив все колкости.

– Нет, не видел.

Пришел ее черед недоверчиво таращиться на меня.

– Вы не были в Музее кораблекрушений? Послушайте, – владелица рубинового маникюра оперлась о столешницу, отодвигая мою тарелку с недоеденным бургером, – вам обязательно следует его посетить. Тринадцать долларов – взрослый билет, сорок – для всей семьи. Но оно стоит каждого потраченного цента. Джина и Джеймс были в восторге!

Джина и Джеймс… Вместо того чтобы не обращать внимания, я позволил этим словам прожечь дыру в своей душе – еще одну.

– В музее полно огромных ламп, вытащенных из маяков…

– Линз Френеля.

– И, конечно, сам маяк. Подняться на него можно за отдельную плату: четыре бакса – и вы там. На Великих озерах миллион маяков. Мы едем в Мунизинг, так там…

Я не выдержал. Момент этого я четко услышал в своей голове; он звучал подобно ржавому ключу, который затолкали в заржавевший замок и попытались провернуть. Я посмотрел на женщину, улыбаясь. У меня было несколько улыбок, и эта была не из приятных.

– Вы заинтриговали меня постоянным упоминанием колокола. Умираю от желания узнать о нем больше.

Мгновение женщина еще хмурилась, потом вздохнула и убрала руку со столешницы.

– Ах, на самом деле это трагическое событие. В ноябре 1975 года в озере Верхнее во время шторма затонуло грузовое судно «Эдмунд Фицджеральд», все двадцать девять членов экипажа погибли. Тела так и не были найдены. Однако в 95-м со дна был поднят корабельный колокол. Говорят, – она заговорщически подалась вперед, – озеро не отдает своих мертвецов… Разве вы не слышали песню Гордона Лайтфута?[5]

Когда она оставила меня в покое, я уставился в свою тарелку. Озеро не отдает своих мертвецов. Но, может, не все мертвецы хотят покидать темноту. Некоторые совсем не хотят покидать ее – самые мертвые из них.

### 8

Магазин туристического снаряжения представлял собой одноэтажную бревенчатую постройку с двускатной крышей. Сразу за магазином начинался лес. Я прошел мимо звездно-полосатого кресла-качалки, двух неоновых вывесок («ЖИВАЯ НАЖИВКА» и «ОТКРЫТО») и толкнул дверь. В тот же миг на меня уставились бездушные рыбьи глаза. Чего здесь только не было! Помимо рыбацких трофеев, стены усеивали трофеи охотничьи: оленьи и лосиные головы, даже чучела уток.

За прилавком сидел старик, щипал усы и читал книгу в мягкой обложке. Когда звякнула дверь, он не без труда поднялся на ноги, громко щелкнув коленями. Шерстяная рубашка натянулась в районе живота. Согласно именному бейджу, его звали Майк.

У меня не было палатки – она осталась в моем гараже вместе со спальником, походной плитой, топором и черным «Феррари Италия-458». Я был патлатым, но не хиппи, и совершенно точно не собирался ночевать под открытым небом, распевая какую-то хрень у костра.

Десять минут спустя, взяв все, что может мне пригодиться, я положил на прилавок кредитную карточку. Майк чиркнул кредиткой и вернул ее мне.

– Не могу не поинтересоваться. – Его выговор напоминал смесь канадского и ирландского, но в действительности это был юперский диалект. – Откуда вы?

– Из Огайо.

– Планируете посетить Музей кораблекрушений?

– Нет, сэр.

– Значит, водопады?

– Нет, сэр.

– Как насчет сауны?

– Сана? Сона? – Слово никак не хотело звучать в моем исполнении. Должно быть, одно из местных словечек, которые вводят приезжих в ступор. – Это что-то вроде спа?

Открыто смеяться мне в лицо старик не стал, но объяснил, что же такое – эта чертова сауна.

– И надолго вы?

– Еще не знаю.

– Учтите, зимы здесь суровые, а из-за озер снега выпадает больше, чем на большей части восточных штатов. Например, зимой 79-го, когда я жил в Кино Каунти, там выпало около тридцати футов снега. Знаете, что такое тридцать футов? Это перекрытые дороги, сугробы высотой с дом, полная изоляция. Хотя, разумеется, ничто не сравнится с метелью 38-го, когда из снега выглядывали верхние перекладины телеграфных столбов. Ладно, спальник у вас хороший, палатка тоже. До весны сохранитесь в приличном виде.

«Оставь машину на Главной улице, разбей палатку недалеко от особняка». Я вдруг понял, что ничего не знаю об особняке. О чем и спросил Майка. И, кажется, удивил его.

– Без понятия, когда его построили, но наверняка раньше метели 38-го. Особняк принадлежал одной состоятельной семье. Они держали лошадей. Однажды в конюшне случился пожар. Все лошади погибли. Говорят, это был поджог. Так или иначе, семейство покинуло здешние места. Пару раз особняк пытались восстановить. В прошлом году кто-то нагнал туда строительной техники, но вскоре дом вновь стоял никому не нужный. Не все местные слышали о нем. Туристы и подавно туда не суются. Его называют Ведьмин дом. – Старик фыркнул. – Уж не знаю почему.

Он сказал – ведьмин дом? Или Ведьмин дом? Да, это больше похоже на правду.

– Почему? – спросил я.

– Разные истории ходят. – Майк снял синюю бейсболку, провел рукой по волосам цвета перца с солью и снова нацепил ее на голову. – Общался я как-то с парнем, который ночевал в одном из домов Хорслейка. Бывший морпех, здоровенный, как медведь. Ночью его разбудили странные звуки. Крики. Он записал эту хрень на диктофон и дал мне прослушать. Так вот, что бы ни вопило, оно было большим. По крайней мере, таскало в себе мощные легкие, чтобы производить звук такой силы и глубины.

– Может, там пробегал сасквач? – Я повертел в пальцах визитку магазина и сунул ее обратно. – Или перевертыш? Ладно, шутки прочь. Как насчет пумы или лося? Или другого животного, которое просто отчаянно нуждалось в подружке?

Продавец сухо улыбнулся:

– За семьдесят четыре года я много чего повидал, меня не так-то просто удивить. В какой-то момент даже самые немыслимые, шокирующие вещи начинают казаться скучными. Но та запись заставила меня похолодеть до самых кончиков усов.

Я подавил зевок.

– Что насчет Хорслейка?

– О, это город-призрак. Ну как город… одна улица, десяток домов, церковь, гостиница.

– Почему он был покинут?

– Полагаю, по той же причине, почему оказываются покинутыми множество других мест. Пришло его время.

– Что, и никакой страшной истории?

Улыбка Майка утратила часть своего первоначального добродушия. Если быть точным, он хмуро взглянул на меня.

– Не хочу говорить ничего плохого о вашей затее, потому что… Ну, вы и сами понимаете почему, верно? И все же, как насчет бальзама для моей совести? Терпеть не могу чувствовать себя виноватым, а вы к тому же сегодня сделали мне кассу. Я рассказал вам об особняке, а на обратном пути вы заглянете ко мне и расскажете, что видели.

Когда я вышел из лавки, нагруженный вещами, то заметил на дереве белоголового орлана; в тот же миг он взмахнул крыльями и унесся в сторону мыса.

### 9

Берег был усыпан плавником и украшен оползнями. Озерный воздух обжигал пазухи. По твердому сырому песку бежал йоркширский терьер, ветер трепал его лохматую шерсть, за ним волочился синий поводок. Обнюхав мой ботинок, он поднял морду и уставился на меня, черный влажный нос ходил ходуном.

Постояв немного, пес побежал дальше, что-то вынюхивая на песке.

Несколько желтых листьев, скользнув мимо, опустилось на воду.

К тому времени я уже выкинул старого юпера из головы.

* * *

В продовольственном магазине хватало сувениров: кружек в форме медвежьей головы, чашек с надписями вроде «Юперский мужик» и «Юперская девчонка», а также стикеров на авто, провозглашавших любовь к Верхнему полуострову. При других обстоятельствах я бы купил Джерри «Юперского мужика» и с удовольствием принял бы его сдержанную, с прохладцей, благодарность.

Забив тележку всякой ерундой, я катил ее к кассе, когда что-то привлекло мое внимание. Со стенда с журналами на меня смотрело мое лицо. Дэн Митчелл, бухарь с обложки. Я вспомнил день интервью, а именно – как помирал от похмелья и пару раз чуть не блеванул на журналистку.

Накануне меня вытащил промочить горло мой старый кореш со времен колледжа. Мы жили в одной комнате в общежитии. По традиции мы страшно напились. Сначала был стакан, потом еще стакан… и еще один… Затем была бутылка. Отправились промочить горло, а закончилось тем, что я чиркал колесиком зажигалки возле рукава его рубашки, пропитанной водкой. Помню, лупил его полотенцем, а он катался по полу. Помню, прикладывался к коньяку. Когда я входил в штопор, то старался пить что-то одно. Коньяк – лучшая диета для твоего духа.

Утром меня разбудила звонком его невеста. Кричала в трубку, обзывала подонком. У него ожоги второй степени, ты, подонок! Чтоб ноги твоей не было на нашей свадьбе, иначе я вызову полицию!

Я открыл журнал на фотографии, сделанной в день открытия моей выставки: я стою на фоне своих работ в футболке Slayer, черных джинсах и замшевых ботинках, пристально, без тени улыбки глядя в камеру.

«Его сравнивают с Каспаром Давидом Фридрихом и Уильямом Тёрнером… Мастер света… Поговаривают, что Митчелл добавляет в краску собственную кровь». «О детстве Митчелл рассказывать наотрез отказался, объяснив, что он никогда не поднимает эту тему. Дэниел Джозеф Митчелл родился 31 октября 1980 года в…» «Важно, чтобы искусство открывало перед тобой те двери, которые ты хочешь открыть, а другие держало надежно запертыми». «Я зависим от приходящих образов. Это боль, темнота и противостояние самому себе».

На втором снимке были мы с Вивиан – тем же сентябрьским днем, в номере отеля, на фоне тканевых обоев с орнаментом из красной герани, в тот момент напомнившим мне пятна крови на дощатом полу. На Вивиан короткое черное платье с длинными рукавами и закрытой шеей (мне понравилось снимать его с нее) и босоножки на высоченной шпильке, делавшие ее стройные ноги еще сногсшибательней (босоножки я оставил). Одной рукой я обнимаю ее за талию, другой показываю «козу» и вроде как кричу на фотографа. А Вивиан демонстрирует некую вариацию знака «шака», скорчив свирепую мордашку и высунув язык.

Помнится, когда мы вышли из отеля, мимо пронеслась «Скорая», вой сирены вызвал в моей памяти строку из старой песни The Doors: «Будущее неясно, а смерть всегда рядом».

В тот день мы с Вивиан были счастливы, и ничто, пусть и на короткий миг, не омрачало открывавшегося перед нами будущего.

### 10

От шоссе 123 отходила разбитая асфальтовая дорога. Даже указателя не осталось. Сбросив скорость, я съехал с шоссе и катил мимо высоких елей и деревянных столбов линии электропередач с провисшими проводами. На одном из столбов сидела ворона.

Лес тянулся до самого горизонта. В октябре здесь, пожалуй, было красиво, но в конце ноября лес стоял неприветливый и зимний. И что-то там, среди деревьев, с нетерпением ждало ночи. Что-то, предпочитающее охотиться в темноте.

Как долго я тут проторчу? Пару дней? Неделю? Как скоро он объявится? Я предполагал, что мерзавец не собирается меня убивать. Вероятно, ему нужны деньги. Люди делают и не такое ради денег. Мог это быть родственник или друг того типа, которого я сбил?

Полгода назад в окрестностях Шардона охотником были обнаружены человеческие останки. Останки, принадлежавшие мужчине, не удалось идентифицировать – ни головы, ни штифтов, ни одежды; по некоторым оценкам, он провел под открытым небом больше двух лет. Но знаете что? Я не припоминал, чтобы отшибал тому типу голову. Возможно, он убрался в кусты, прихватив с собой голову? Ага, где запрыгнул на лошадь и двинулся в ад.

Постройки начинались внезапно: что-то мелькнуло среди сучьев – и вот я миновал дом с разрушенным крыльцом, въезжая на Главную улицу.

Вытащив ключ из замка зажигания, прихватив пистолет и фонарик, я вышел на дорогу.

Тишина стояла почти сверхъестественная. Время от времени ее нарушал медленный скрип флюгера на крыше гостиницы «Хорслейк Инн», приводимый в действие дуновениями ветра. Флюгер изображал вздыбленную лошадь. Дальше по улице были закусочная и дощатая церковь.

Ветер шелестел в высокой жухлой траве, над молчаливыми сугробами. В четверти мили дорога упиралась в лес. Под деревья вела грунтовка.

Я дал себе полтора часа на разведку. Что-то в надвигающихся сумерках тревожило меня.

* * *

Возле грунтовки я наткнулся на каменную фигурку. Должно быть, когда-то это напоминало зайца Альбрехта Дюрера – одну из его натурных штудий, выполненных акварелью и гуашью. По сохранившимся обломкам я заключил, что заяц был установлен вроде почтового ящика. На камне осталась надпись:

Ведь все, что утро сохранит
От зайца, спящего на склоне, —
Травы примятой след[6].

Белели клочья снега. Я шел по вязкой земле, размытой осенними дождями. Дорога была изрыта старыми колеями. Просачивающийся сквозь кроны свет казался таким же старым и неподвижным. По лесу разносился стук. Я нашел взглядом черную птицу с красным хохолком и белыми полосами, спускающимися по бокам до шеи. Хохлатая желна. Вероятно, где-то в дупле осины у нее гнездо.

Вдруг деревья расступились, и я увидел его – маяк, по ошибке построенный посреди леса, распространявший невнятные сигналы в безлюдную пустоту. Я моргнул. Нет, это был не маяк, а центральная часть особняка – башня, зажатая с обеих сторон стенами из колотого темного камня. Башня вздымалась подобно трехглазому змею, вставшему в стойку; все три круглых окна смотрят на восток, в сторону озера.

Я миновал скульптуру мальчишки с раскрошившимся лицом и веслом в том, что осталось от пальцев правой руки. Шел мимо заколоченных досками окон первого этажа, под окнами второго, заглядывающими в темноту, размышляя, что сам особняк напомнил мне старого, потрепанного ворона. Даже на старости лет ворон не утратил вкуса к падали и продолжал внушать страх. Кто в здравом уме захочет погладить эту мерзость?

Проверив пистолет, я поднялся по дугообразным ступеням в основании башни, толкнул высокую дубовую дверь и попал в дом.

### 11

Внутри дом впечатлял не меньше, чем снаружи. Я отметил пыль и сухость, несвойственные давно заброшенным местам. За спиной оставались кухня (несколько навесных шкафов, стол и два стула), столовая, пустые комнаты. Луч выхватил рогатое граффити, на которое я уставился с некоторым отвращением. Рисунок не был отмечен мастерством, хотя рука художника не дрогнула, изобразив резкие черты лица мужчины и рога безоарового козла.

Коридор упирался в гостиную – с огромным камином, лиловыми обоями и умирающей красотой лепного потолка. От люстры остался крюк. Контраст пустоты под ногами и обилия форм над головой поражал. В углу – еще одна дверь, из-под которой тянуло холодом; я подергал ее – заперта. Должно быть, спуск в подвал. Сам очаг был заключен в большой каменный портал. Над каминной полкой вырезаны ели, среди которых архитектор поместил вензель «ДХ».

В одном из проемов я обнаружил душевую или то, что могло быть ею: четыре крана, ни перегородок, ни шторок, ни зеркал, ни желтых резиновых уток. Что располагалось в особняке после прихода нового владельца?

В другом проеме была лестница на второй этаж.

Я очутился в просторной комнате с двуспальной кроватью и еще одним камином. На багровой стене – чучело головы лося, на лопатообразных рогах на сквозняке покачивалась паутина. Оконная рама не внушала доверия, с другой стороны, сколько бурь она уже выдержала?

В конце коридора приткнулось что-то вроде кладовки или каморки для швабр.

Перед тем как вернуться на первый этаж, меня занесло прямиком в 1973 год, на съемочную площадку фильма «Изгоняющий дьявола». О потолочной фреске напоминали пятна и неясные контуры – результат не времени, а чьих-то целенаправленных стараний. Под стеной лежало разломанное распятие, на половицах – огрызок свечи и капли старого воска. Я хмыкнул и пнул ботинком огрызок, отправив его к обломкам распятия. Что бы сказала моя религиозная бабуля по матери, если бы увидела распятие, превращенное в растопку для костра? Где голова демона Пазузу? Нет, не это. И близко не это.

В южной стене башни разместился узкий проем, через который я проник в небольшое помещение с заколоченным окном и чугунной винтовой лестницей. Лестница выглядела ненадежной. Я с силой наподдал балясине, лестница загудела, но не зашаталась.

Круглая комната на верху башни оказалась совершенно пуста. Из трех окон-иллюминаторов открывался вид на лес, который расступался лишь перед озером. Я пытался разглядеть флюгер «Хорслейк Инн».

* * *

Примерно в ста ярдах за особняком я обнаружил старый фундамент. Должно быть, это и есть конюшня, вернее, то, что от нее осталось после пожара. Теперь на бывшем пепелище росли осины.

С северной стороны дома был вход в подвал. Дверь не закрыта на замок. Снизу дохнуло холодным камнем, разлагающейся древесиной и подвалом дедушки Лоренса, прозванного Грязным Ларри нами с Заком. А еще – клубнем картофеля, который только-только извлекли из земли, и он все еще прохладный и грязный. Тухлые ноты.

Чем ниже я спускался, тем тише становилось. Стук желны, карканье ворон, шум ветра – все исчезло, кроме шороха шагов. Я ожидал, что ступени будут скрипеть, но лестница оказалась новой. Кто посчитал необходимым заменить ее? Очевидно, тот, кто пользуется ею.

Остановившись внизу, я глянул на прямоугольник света двадцатью четырьмя ступенями выше.

Дыхание пыльными полосами стелилось в луче фонаря, я все дальше уходил от внешней лестницы, пока не попал в большое помещение с внутренними опорами.

Абсолютная тишина и темнота.

Когда я водил фонарем, тени от опор качались, вызывая головокружение. Передо мной, точно штреки в шахте, зияли три проема; четвертый заложен кирпичом. Какой из них ведет к внутренней лестнице, в гостиную с лиловыми обоями?

За моей спиной тоже были ходы – целых пять, расположенных на разном удалении друг от друга, разного диаметра. К примеру, тот, через который я попал в помещение с опорами, напоминал дверной проем, а крайний справа – нору. К нему я и приблизился.

Изнутри повеяло сухостью, от которой щекочет в носу. Отшлифованные каменные стены, утоптанный земляной пол, низкий потолок. Пригибаясь, я прошел ярдов двадцать и остановился. Ход тянулся, покуда хватало света фонаря; так вглядываешься в зеркальный лабиринт, пока отражения не сливаются в одно целое.

Каково это – очутиться здесь в кромешном мраке?

В начале первого семестра я записался в спелеологический клуб. Меня всегда тянуло вниз. Можно увидеть пики гор, но не то, что скрывает глубина. Группа остановилась подкрепиться, все были заняты своими делами. Я тоже нашел себе занятие: захватив воду, последовал за качающимся эллипсом света, считая повороты в крайне любопытном боковом ходе. Я думал метнуться туда-обратно, в итоге ходил кругами, пока в фонаре не сели батарейки. В пещерах звук распространяется иначе: меня искали, но я ничего не слышал. Хотя время от времени раздавались шаги, замиравшие при первом же оклике. Тридцать пять часов спустя, когда меня вытащили на поверхность, я понял, что часть меня осталась под землей.

У меня возникло ощущение, будто я не должен тут находиться. Стоило вернуться в помещение с опорами – и ощущение пропало.

Почти.

Я направился в один из трех проемов, а именно – в тот, что соседствовал с глухой кирпичной кладкой. Кто и зачем заделал вход в четвертый коридор? Вопросы, вопросы – и ни одного ответа.

Стены и потолок здесь тоже были из камня, но и близко не такого безукоризненного. По пути попадались двери. Я выбрал наугад. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы я смог оценить обстановку.

В крошечной комнате стоял железный каркас односпальной кровати. Такие кровати применялись для хосписов. Ромбическая сетка крепилась к раме крючками, на сетке валялось какое-то тряпье. Если вы не представляете, как это пахло, то я вам скажу: ужасно. Смрад дымящихся покрышек, свежепрокопченной резины и старого шкафа, в котором что-то разложилось и высохло. Добро пожаловать в отель «Конец Света».

Я резко обернулся, будто меня застукали в церкви с расстегнутой ширинкой, но за спиной никого не было.

В другой комнате дела обстояли даже хуже. От плохого к худшему. Переступив порог, я начал с энтузиазмом, достойным, впрочем, лучшего применения, шарить лучом по стенам и земляному полу в поисках источника запаха, тут же попытавшегося свалить меня с ног. Ничего не обнаружив, уткнулся носом в сгиб руки и пинком захлопнул дверь, отправив эхо скакать по коридору.

– Для одного дня достаточно, – сказал я.

Казалось, произносимые мной слова обрушиваются в темноту, будто птенцы скворцов из гнезда – в неподвижную траву.

То, что произошло потом, буквально пригвоздило меня к месту. В глубине коридора вспыхнул и погас свет.

– Кто здесь? – крикнул я, хватаясь за пистолет.

Справедливости ради я мог подойти и узнать. А мог убраться ко всем чертям, убедив себя, что это всего лишь игра воображения.

С одеревеневшей спиной, чувствуя на себе неотвязный взгляд, я покинул коридор, пересек помещение с опорами, замешкался перед пятью ходами (только не оборачивайся, только не оборачивайся) – и взял левее, к внешней лестнице. Хлынувший сверху свет затопил меня облегчением. Поднявшись по ступеням, я тяжело привалился к стене и заставил себя выключить фонарик. Солнце уже опустилось за дом, и я стоял в тени каменной стены.

# Примечания

1

Перевод В. Марковой.

2

Вымышленный персонаж в детском телешоу «Улица Сезам»; прожорливый монстр, покрытый синим лохматым мехом.

3

«Хаммер» – киностудия, основанная в 1934 году в Великобритании, известна производством фильмов ужасов.

4

Английская песенка. Перевод К. Чуковского.

5

Гордон Лайтфут – канадский автор-исполнитель; имеется в виду песня «The Wreck of The Edmund Fitzgerald», написанная, исполненная и записанная им в декабре 1975 года.

6

Уильям Б. Йейтс – ирландский поэт, драматург. Перевод И. Бабицкого.