Я в Петербурге умереть хочу…
Стихи о любви к Восточной Европе и матушке России
Алессандро Далль’ Ольо

Рисунки: Памятник Отечеству в Волгограде, статуя Георгия Волкова, сохранившаяся на некатолическом кладбище в Риме, то есть кладбище Тестаччо или художников и поэтов Рима.

© Алессандро Далль’ Ольо, 2023

ISBN 978-5-0055-7807-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Алессандро Далль’Ольо

Я в Петербурге умереть хочу…

Стихи о любви к Восточной Европе и матушке России.

Alessandro S. Dall’Oglio

Voglio morire a Pietroburgo…

Poesie d’amore per l’Europa Orientale e la grande Russia.

Статуя Георгия Волкова, сохранившаяся на знаменитом

Hекатолическом Kладбище в Pимском районе Тестаччо

Памятник Отечеству в Волгограде

Эта книга посвящена всем территориям Восточной Европы и великой России, наполненным красотой, историей, культурой и чудесами.

Questo libro è dedicato a tutti i territori dell’Europa orientale e della grande Russia, straripanti di bellezza, storia, cultura e meraviglie.

Prefazione
Prof. Corrado Veneziano

Erodoto scrive che «viaggiare» significa una cosa precisa: andare a Est.

Per il più antico e fascinoso storico dell’età classica, a Est ci sono i territori che più di tutti gli altri meritano di essere guardati: che portano nuove «storie», e nuove «teorie», e nuovi «teatri»: tre termini che contengono la stessa radice etimologica: «guardare».

Alessandro S. Dall’Oglio ha molto viaggiato a Est, e ha guardato-visto-ammirato (preso «di mira») oggetti, soggetti sensazioni; e subito dopo ha «scritto». Scrivere: il tentativo più complesso, analitico e articolato di restituire ad altri (e fissare per altri, che forse mai incontreremo) ciò che si è visto e meditato.

Per Alessandro, l’Est comincia con la mitologia dell’antica Grecia. E dunque dalla «visita» (un doppio vistare, con i suoi occhi e con il suo viso. Qui (nel suo vagare fantastico) si intrattiene in conversazioni dense e allo stesso tempo effimere persino con Psiche. Qui Alessandro è felice, e dunque celebra un momento puro, un attimo astratto e corposo, consegnandolo (consegnandosi) all’assoluto, finanche alla morte.

Alessandro S. Dall’Oglio vuole viaggiare a Est, e vuole vagare intensamente nella Città del (dove nasce il) Sole: il luogo più adatto alle sue ultime giornate di esistenza. Una città necessaria, in cui la purezza delle forme si concilia con quella delle idee e delle geometrie dei luoghi. Qui (tra utopie, u-topoi, e altre astrazioni), Alessandro trova una dimensione soffice e leggera in cui poter percepire, con meno angoscia, quel destino che ci rende transitori, viaggiatori, finiti.

È un Est puro, quello di Alessandro, ma è anche un Est immanente, storico, che ancora soffre ed esibisce le ferite di cui (come ogni territorio, nelle foreste del suo passato) è stato artefice e vittima: è l’Est di Auschwitz in cui non si vede la luna («o si è vista soltanto a metà, mai piena, semmai vuota e buia, nell’angolo inverso; o forse si è intravista da troppo lontano o percepita senza il tempo»), ed è l’Est delle Grandi Guerre che mostrano ancora la nostalgia verso un equilibrio statale (e psicologico) ormai non più proponibile (superato? cancellato? rimosso?): un nome per tutti a testimoniarlo, Marienbad.

E l’Est è anche contemporaneamente Sud-Est, laddove (nel giardino di Silistra) le stratificazioni di resti, tracce, archeologie, mettono in luce l’età romana e quella Tracia. La geografia si fa storia; il ritmo dei polsi fa da sponda a quello dei baci, e tutto questo, sapientemente orchestrato diventa poesia: «forse sarà nel giardino del Danubio, dietro o sotto gli alberi castani. Penso che avverrà a Silistra che attraverso l’ostacolo udirò una voce soave, la riconoscerò come tua». E ancora: «ascolto i polsi tremare muti e sogno l’attesa di te mio amore accompagnata dai baci nel giardino».

Tra Est e Sud Europa tutto è mobile e dialettico, e all’interno di ogni fluttuazione c’è ovviamente un fiume (culla sempiterna di ogni primo insediamento). E qui, in questi luoghi, il fiume privilegiato è – anche – il Danubio: quel «Danubio, che forse non è più blu» e ci ricorda «quando ci trovavamo tra bosco e rupe, sottosopra, e tutto era leggero, facile rovistare tra le nuvole sparse…”. Ed è sempre il Danubio, in un’altra poesia, a parlarci di quel «cemento armato che scalfiva le dune, nei ricordi di innocenti paesaggi, ormai dispersi», forse perché «troppi sogni maturi hanno ribaltato le verità, dei coscienti».

E il Danubio nel suo viaggiare e vedere evoca (invoca? dà voce? ad) altri fiumi, e tra questi il più ampio, ingombrante, presente Volga che «nessuno osa fermare o affrontare». E Alessandro S. Dall’Oglio paradossalmente però l’affronta; ci dialoga, gli parla: in un colloquio che rende paritari osservatore e osservato. In cui è la poesia che conversa in modo amichevole e saggio con il flusso universale che il Volga testimonia: «hai visto guerre e paci, principi e altri sovrani. Col tuo ritmo hai respinto il vile invasore, che non si è immerso a battezzo in Te, ma tu lo hai ricoperto per tre volte sprigionando portata di maggio: Madre Volga, Padre Volga».

Non ha remore, Alessandro, a parlare di Madre, di Padre, perché da essi la vita sboccia e verso essi ritorna, tornando ancora una volta a sovrapporre viaggio-piacere-estasi-morte: giacché il viaggiare è anche la ricerca di un punto estremo in cui assopirsi e placarsi, in cui immaginare un futuro senza un dopo: una dolcissima stasi assoluta.

Tutto questo Alessandro lo cerca tra smarrimenti, fughe, ritrovamenti. E, tra i tanti (tantissimi luoghi che fanno ricco l’Est), compare Praga, a ricordargli che «trovare e perdere fossero contrari». Ma poi «conobbi Praga, sintesi e scissione. Mi accorgo solo adesso che sbagliavo, perché trovare è sinonimo di perdere. Ci siamo trovati per vivere subito persi».

Insomma luoghi, città, villaggi nazioni. E poi quartieri, vicoli, laghi, corsi d’acqua. E inevitabile, gli approdi possibili sono forse due: da un lato un luogo purchessia che gli consenta di vivere, come lui scrive, «percorsi semieterni», scortato da «tramonti e albe», in cui non temere «cambi», «bagagli ben ricolmi di speranze intrecciati a sogni rigidi quanto l’inverno»: in cui poter essere apolide, «cosmopolita». E in cui «nessuna carta di soggiorno potrà mai schedarti».

Dall’altro lato, tra tutti gli infiniti luoghi della terra – recenti, antichi, remoti, suggestivi, simbolici, sconosciuti – l’alternativa è forse Pietroburgo: la città più adatta per segnare la parola ultimativa su questa astrazione affascinante della vita. Pietroburgo è una città lontana – innevata, candida, per molti versi pura – e Pietroburgo è una «Città del Sole» per intima aspirazione del suo aristocratico architetto. E il bianco (colore dell’incontaminato) la governa tra parchi e fiumi, marciapiedi e volti. Pietroburgo è vodka, girovagare tra strade e viali; è rigore e rigidità di desideri (pervicaci, voluti, strenui), e Pietroburgo ben si concilia con una medietà tra «Est e Ovest, verso il Volga, e quel Danubio blu», «unico silente rumore, che viene dall’Europa orientale». Qui ci si perde e ci si ritrova, ci si allaccia (nel senso fisico, erotico del termine) e accompagna. Puoi trovare ballerine sensuali campionesse di grazia e dall’anima di cobra.

Alessandro è innamorato dell’Europa orientale perché qui ha trovato quei luoghi (più simbolici che altrove) laddove la bellezza è sostantivo declinato permanentemente al maiuscolo: luoghi ultimi e nativi, iniziali e definitivi, ingenui e maturi, eterei e ponderosi. E su questa parte di Europa così affascinante, scrive che è elegante e votata al «vero culto dell’arte», «scrigno di un grande tesoro, mai prima avuto, mai più trovato».

Alessandro vuole viaggiare nell’Europa orientale più estrema e dopo mille tappe, fermarsi anche a nord-est in quella Russia in cui si conciliano «tutte quante le passioni, le più disparate, così diverse tra loro che sembravano scollegate, senza legami», «collante e supremo saldo» in cui «confluisce poesia in pratica, teatro e cinema, arte e materialismo», in cui si legano e mischiano «danza con palestre di vita, cultura ortodossa a nuove ricchezze…».

Prima di concludere il suo viaggio, dovesse un giorno succedere, Alessandro vuole continuare a scrivere – sua fonte primaria di energia – e viaggiare: testimonianza e strumento per guardare e riportare, raccontare. E la sua poesia è fieramente pura e orgogliosamente contraddittoria, scevra da protocolli programmatici o scolastici.

Alessandro scrive i suoi versi (proprio quelli, i suoi) perché questo gli dà piacere e gli consente un dialogo (consapevole della sua sfuggenza) con personaggi nuovi e antichi, veri e falsi, possibili e improbabili. Scrive (pensa, progetta di scrivere) nelle sale d’attesa dell’aeroporto. È metropolitano e libero, indipendente e spavaldo, poeta e narratore, uomo qualunque e uomo ambiziosissimo.

Комментарий
Профессор Коррадо Венециано

Нет, Алессандро Далль’Ольо не хочет умереть в Петербурге. Вожделенным местом для него, скорее всего, является греческий Парнас, возвышающийся над Дельфи. Он стремится сюда, к Кастальскому источнику (его последнее желание? заветная мечта?), где можно дышать-писать-говорить-смотреть. Здесь он предается необременительной беседе с Аполлоном в окружении девяти Муз под защитой Урана и Геи. Здесь он счастлив, а посему возносит хвалу чистейшему мгновению, абстрактному и насыщенному, перепоручая его (себя) Абсолютному, смерти.

Нет, Алессандро Далль’Ольо не хочет умереть в Петербурге. Наиболее подходящим местом для его последних дней стал бы, скорее всего, Город Солнца. Место вымышленное, но памятное и насущное. В нем чистота форм созвучна чистоте идей и геометрии ландшафта. В нем (в месте, которого нет, οὐ-τοπος значит не-место), как равно и в протяженности иных абстракций Алессандро обретает то пластичное и невесомое пространство, в котором обостряется восприятие судьбы, недолговечности, мимолетности, тленности жизни человеческой, но понимание лишено тревожности.

Алессандро не хочет умереть в Петербурге. Он выберет любое место, где ему будет вольно жить, где будет его «путь начертан полувечностью», где спутниками ему станут «закаты и рассветы», где не надо будет бояться «перемен», где кладь «полна надежды // и обжигающей как изморозь мечты». В этом измерении можно ощущать себя аполидом, космополитом.

Что ж, из всего бессчетного количество мест на земле – из ближайшего прошлого, из древности, из были, мест чарующих, мест-образов, мест неизведанных – Петербург более всего подходит для произнесения не терпящего возражений слова, посвященного абстрактности жизни. Петербург далек от нас. Занесенный снегом, он чист в своей белизне и во многом невинен. В потаенных замыслах благородного архитектора Петербург являл собой «Город Солнца». Белый цвет (цвет непорочности) подчиняет себе здесь все – парки и каналы, тротуары и лица прохожих. Петербург – это водка, шатание по улицам и бульварам; это строгость и несгибаемость желаний (напористых, чувственных, безбоязненных). Именно Петербург способен играть роль посредника, сомкнуть «Восток и Запад», протянуться «до Волги берегов и синих вод Дуная». В Петербурге застыл «безмолвно Евразии шум».

Здесь нас поджидает утрата и обретение, здесь мы соединяемся (физически, в эротическом смысле слова) и здесь мы (нас) провожаем (провожают). Здесь можно увидеть чувственных балерин, непревзойденных в грации и наделенных душой кобры – за тобой выбор, влюбиться ли в них либо просто наслаждаться ими, отвергнув ханжество. А когда ты захмелеешь, утратишь себя, придет понимание, что в словах «обрести» и «утратить», «сопряжение и раскол» не всегда заложено противоречивое значение: «И тогда понял, что всё это время ошибался: / Ни к чему искать синоним для „утраты“! / Во встрече изначально живёт прощание».

Алессандро влюблен в Петербург, потому что он нашел в нем то место (обладающее наибольшей символичностью по сравнению с другими), где Красота неизменно употребляется только с заглавной буквы. Завершение и рождение, начало и конец, наивность и зрелость, воздушность и весомость. Петербург с момента своего рождения призван быть местом «поклонения искусству», в нем возможно «перерождение / наперекор пошлости» обывателя. Он – «ларь, сокровище хранящий, каким я прежде / Никогда не обладал и какое больше не встречал».

Наряду с этим (еще? наконец?), кого только нет в его парках. «Тут Лахесис, Атропос и Клота. / Тут старички – им опорой служит палка или родственника сердобольного рука». Все посетители парка в движении, они преследуют «мечту о легкости. / Мамаши властные детей, зависших между корнями и крыльями. / И псов без поводка несметное количество, они слились с природой. / Здесь царит покой, на лавочке внимательно следит за всем и всеми / И укачивает, как мать Евразия, принимающая всех своих детей».

Алессандро не хочет умереть в Петербурге. Но если бы ему пришлось все-таки сделать выбор, он хотел бы (стремится, утратил надежду) угаснуть в Атлантиде, на острове, которого нет и который, возможно, был, но ушел под воду, оказался покрыт водорослями в которых кружат стайки рыб, дно усеяно древними амфорами и плодами (цветами, деревьями), которых уж (никогда) нам не увидеть.

Алессандро не хочет умереть в Петербурге, потому город этот, зародившийся на чертежном столе, но в груди которого бьется младенческое и противоречивое сердце, примиряет «любые страсти, / самые несхожие, разные настолько, / что будто и не связаны между собой». Город этот та «связующая нить, та крепь / Что перекладывает в реальность стихи, / Театр, кино, искусство, повседневный быт!»… Он связывает «в череду танец и жизни мастерскую», он распахивает православие «новым ценностям».

Но прежде, чем умереть, когда бы не был предначертан этот день, Алессандро хочет продолжать писать – в этом первоисточник его энергии – и путешествовать. Наблюдать воочию и, вернувшись из поездки, рассказать. Его стихи достойно чисты и горделиво противоречивы, они лишены программных ходов и преклонения перед школами и академиями. Алессандро пишет свои стихи (именно так, свои), ибо он испытывает от этого удовольствие, ибо это позволяет ему вести диалог (осознавая, что он не может быть строго очерченным) с теми, кто живет ныне или жил раньше, подлинными или же вымышленными персонажами, возможными и невозможными. Пишет (думает, вынашивает замыслы) в залах ожидания аэропортов и, возможно, вне стен клубов внешнего благополучия. Горожанин, свободный, независимый и отважный, поэт и повествователь, человек обыкновенный и человек исключительно честолюбивый.

Нет, Алессандро не хочет умирать.

Apolide di Transnistria

Migravi su rotte tracciate di percorsi semieterni,
scortando tramonti e albe, non temevi cambi,
ché portavi bagagli ben ricolmi di speranze,
intrecciati a sogni rigidi quanto l’inverno.
Come nebulose dentro galassie, sei apolide.
Cosmopolita, mai nessuna carta di soggiorno,
potrà mai schedarti. Tu sei meraviglia di cosmo.

Aполид из Приднестровья