Сергей Юров
Брать живьем! 1919-й. 2

Глава 1

Оставив позиции бойцов гарнизонной роты, мы сели в Руссо-Балт и с ветерком поехали вниз по Базарной, громко подпевая Светловскому:

Снова мы в бой пойдем      

За власть Советов      

И как один умрем      

В борьбе за это.

Скворцов размахивал своей бескозыркой, Гудилин и Щербинин – фуражками, я не забывал приветствовать встречавшихся горожан сигналом клаксона. Люди останавливались, провожали нас глазами, поднимали руки, что-то кричали, понимая, что белоказаки за чертой города получили отпор.

На милицейском дворе нас встречал не только Маркин, но и председатель уездной ЧК. Особой радости на их лицах я, однако, не заметил. Напротив, при свете фонаря на них отчетливо читалась полускрытая досада.

– Оба не в настроении, – донесся голос Гудилина из кузова машины.

– Яркин гость у нас не частый, – заметил Скворцов. – Что-то не так.

– Сейчас узнаем, – сказал Светловский, поправляя фуражку.

Он встал на подножку и на ходу соскочил на землю.

– Илья Григорьевич, Яков Федорович, что-то вы уж больно мрачны? А ведь нам сегодня есть, чем гордиться!

– Верно, Григорий Иваныч, – кивнул головой Маркин, одернув френч. – Гордиться, в самом деле, есть чем. Только в бочку меда попала большая ложка дегтя.

– Что-то случилось?

– Алекс и главари бандитов во время конвоирования сумели скрыться.

– Что-о?! – Брови нашего начальника поползли вверх. – Петин, Белый и Большой дали деру?.. Вы это серьезно? Не шутите?

Маркин со вздохом пожал плечами. Мы все в недоумении переглянулись.

– Но, Яков Федорович, как, как вы проморгали их?! – воскликнул Светловский, повернувшись к чекисту. Тот сжал челюсти и хмуро посмотрел по сторонам.

– Возле Вознесенской церкви Митрохин со своими эсерами вечером собрали митинг. Народу собралась туча. Вот нам и пришлось вести участников заговора через край толпы – не пробираться же к Лебедянской оврагами. Во время прохождения и толкотни кто-то незаметно разрезал веревки на руках Перелыгина, Алекса, Белого и Большого. Те только и ждали этого, незамедлительно нырнув в толпу. Не повезло Перелыгину, далеко он не ушел, я ранил его в ногу. Алекс же, Белый и Большой смогли оторваться и добежать до извозчичьей биржи.

– И куда ж они сгинули?

– Добрались на легковом извозчике до реки, прыгнули в лодку к рыбаку и переправились на другой берег. Рыбак утверждает, что по дороге к лесным кордонам они сели в пролетку, в которую был впряжена гнедая лошадь.

– К Мамантову наладились, черти!.. А что же чекисты?

– Потеряли их из виду где-то на Площадной.

– Но это еще не все, – добавил Маркин с горькой ухмылкой. – Приблизительно, в это же время Тальский сбежал из-за решетки.

– Твою мать! – покачал головой Светловский. – Что ж это такое?! Как чернявый дьявол сумел освободиться?

– Все дежурному жаловался, что из-за ранения у него голова кружится. Потом внезапно рухнул на пол. Дежурный решил, что Тальский потерял сознание. Ну, и вызвал Журкина. Пока они приводили хитреца в чувство, тот возьми да и выхвати из кобуры дежурного наган. Оглушив обоих, он выскочил из здания, врезал револьвером по голове часовому у дверей, прыгнул в дежурную пролетку и умчался прочь. Журкин, к счастью, оклемался, а дежурного c часовым в морг отвезли, не сдюжили.

– Вот, скотина! – процедил Щербинин, сжав кулаки.

– Сволочь! – бросил сквозь зубы Гудилин, поглаживая раненную руку.

– Жаль, что не прикончил его у кабинета! – вырвалось у меня.

– Чудеса, едрена каракатица! – хмыкнул Рундук, закуривая цигарку. – Уж, не к нему ли в пролетку подсели Алекс, Белый и Большой?

– Получается, к нему. Милиционеры у моста, не зная об аресте зама, спокойно пропустили его на другой берег.

– Товарищ Светловский, стажер Нечаев, – проговорил Яркин, – попрошу к начальнику милиции!

В кабинете все трое курильщиков достали портсигары и закурили. Дым повис коромыслом, мешая мне дышать.

– Хочу сказать, что для Петродара все это не есть хорошо, даже совсем не хорошо, – начал Яркин, хмуря брови. – Факт на лицо: четверо ярых врагов Советской власти сбежали к Мамантову. Нет сомнений, что они попытаются заручиться поддержкой генерала и подготовить новый заговор. Нужно проведать не только об их планах, но и устремлениях Мамантова, долго ли он со своим корпусом будет кружить в нашей стороне… Григорий Иваныч, мне кажется, эту важную миссию можно поручить вашему подопечному, cтажеру Нечаеву. В последнее время он зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Никто не сделал больше для раскрытия заговора и расследования хищения художественных ценностей из имения Заградского. Я уж не говорю о его вкладе в поимку членов банды «затейников», фактическое уничтожение шайки «синих», разоблачение опасного убийцы «пустырника».

Светловский пристально взглянул на меня и сжал мое плечо.

– Cправишься?

– Постараюсь! Только хотелось бы знать больше деталей, подробностей.

– Разумно! – заметил Яркин.

Пустив к потолку клуб дыма, он пригласил нас к большой карте Петродарского уезда, висевшей на обитой обоями стене, и вооружился короткой указкой.

– Вчера на железнодорожном узле белоказаками были взорваны железнодорожный мост и бронепоезд «Атаман Чуркин», захвачены два эшелона с имуществом воронежских коммунистов, разграблены мануфактурные склады… Бойцы разведбатальона утверждают, что штаб корпуса Мамантова из села Дрязги, вот отсюда, был переведен вчера вечером в село Телелюй, вот сюда… Такой расклад, а я вот о чем. На дальнем кордоне служит двоюродный брат нашего чекиста Архипова. Росли вместе, по сей день не разлей вода. Устин Макарыч Черкасов его полное имя. Участник империалистической, отличный охотник, всей душой за Советскую власть, за большевиков. Сегодня к вечеру на телеге своей в город пожаловал, за хлебом там, мылом и прочими вещами. Заглянув в отдел лесного хозяйства, заскочил потом к Архипову и вот что ему поведал… да что там, пусть сам и расскажет.

– Дежурный! – открыв дверь, крикнул Маркин. – Пригласи-ка сюда лесника.

Через минуту в кабинет вошел высокий жилистый мужчина в большом картузе, прорезиненном плаще и высоких болотных сапогах. На вид ему было лет сорок пять-пятьдесят.

– Устин Макарыч, знакомься, – cказал Яркин, – начальник Угро Григорий Иваныч Светловский, стажер Данила Нечаев… Расскажи, как все было на кордоне.

Лесник снял картуз и стал мять его в своих крепких руках.

– Как все было?.. Да так, выхожу вчера поутру с ружьецом из своего домика, насчет дичи, значит, утки там или кулика какого, а со стороны шингаревской мельницы вдруг стук копыт. Вижу сквозь просветы деревьев, трое белоказаков скачут. Я-то уж знаю, что мамантовцы по округе шастают, вот-вот наедут. Потому стою ровно, не подаю виду, что напуган. Подъезжают, ребята справные, в седлах сидят как влитые, особенно главный, адъютант Мамантова подъесаул Благородов. Спрашивают, отвечаю, все как есть. Куда, мол, по утречку лесник с кордона. Что ж, поохотиться вышел, говорю. А подъесаул мне: «Это ты, дядя, правильно сделал, что вышел поохотиться. У тебя теперь вот какая забота будет: пока мы стоим лагерем поблизости, ты должен к столу генерала Мамантова и офицеров штаба рябчиков и вальдшнепов поставлять. Регулярно, утром и вечером. И что б без пропусков! Рябчиков утром, вальдшнепов вечером». Вот и занимаюсь поставкой, Благородов пригрозил к стенке поставить, ежели что. Вечером вальдшнепов отвез, завтра рано поутру на рябчиков пойду… Да, доставая трубку из кармана, подъесаул два листка обронил. Поглядите.

Маркин взял в руки бумажки с машинописным текстом и вслух прочитал:

– «Управляющему бывшим гарденинским сахарным заводом. Предлагаю вам сегодня начать продажу сахара местному населению по расценке за мешок сахара сто рублей николаевскими деньгами или по пятьсот рублей керенками, советских денег в уплату не принимать. Деньги и отчет за проданный сахар сдать начальнику нашей дивизии полковнику Дьяконову. Продажа должна происходить без задержек и в течение целого дня до наступления темноты. Успешность продажи возлагается на вашу ответственность. Воинским частям сахар отпустить по письменному требованию. Генерал Мамантов. 23. 08. 1919 г»…

– Хм-м, 5 сентября по новому стилю Мамантов был в районе сахарного завода, – проговорил Яркин, почесав в затылке.

– Ага, а это, кажется, часть газетного воззвания, – сказал Маркин, вглядываясь в другой листок. – «Крестьяне, вооружайтесь и восставайте против общего врага нашего и всей Земли Русской, против жидо-большевиков и коммунистов, изгоняйте бесовскую силу. На Москву двигается большая казачья армия и добровольцы, и скоро, скоро получим облегчение и вздохнем от цепких дьявольских рук!»

– Ишь ты, – хмыкнул Светловский, – сами к югу повернули, а брешут, будто на столицу нацелились. Арапа заправляет генерал! Хитер!

Маркин отдал бумажки Яркину. Тот положил их в карман и взял за локоть лесника.

– Вот что, Устин Макарыч, ты должен сослужить нам службу. Какую? Взять с собой на кордон стажера Нечаева и показать ему, где водится указанная дичь, ибо Данила будет добывать ее и поставлять на телеге белоказакам. Если, что, то он – племянник твой, сестры родной сын, приехал на кордон в помощь. Покажешь ему охотничьи места, возвращайся своим ходом в Петродар. Я к тому, что операция может провалиться в первый же приезда Данилы к мамантовцам. Тогда не поздоровится и тебе. Нагрянут и, как пить дать, открутят голову!

– Это ничего, надо так надо.

– Ну, ступай к телеге, а мы тут еще потолкуем.

Лесник кивнул, надел картуз и вышел из кабинета. Яркин прошелся туда-сюда по комнате. Поглядев в окно и подымив папиросой, предстал передо мной.

– Слушайте внимательно, стажер Нечаев. У белоказаков держитесь ближе к штабу, заводите по возможности с казачками разговоры, невзначай касайтесь перспектив рейда, командирских планов. Ну, и понятное дело, постарайтесь выяснить, что же затевают петродарские гостечки во вражеском стане – Алекс, Белый, Большой и Тальский.

– Попадаться им на глаза не след, – сказал Светловский. – Про Алекса и Белого не скажу, а бывший заместитель начальника милиции тебя в момент опознает, как, впрочем, и Большой.

– У завхоза на этот случай я взял подходящую одежду и обувку. – Маркин вручил мне фуражку, косоворотку, пиджак, штаны, грубые носки и ботинки. – Переоденься перед поездкой, Нечаев.

Мы все вышли на двор. Пока лесник приводил в порядок упряжь и осматривал телегу, я сбегал домой, переоделся, засунул за пояс наган и постучался к Лидии. Она открыла дверь и сразу все поняла.

– Сегодняшней прогулки, видимо, не будет.

– Не получается, Лидия, cлужба, – улыбнулся я со вздохом. – Извини.

– Я понимаю, не маленькая, – cказала она, характерным жестом поправив прическу. – Служба есть служба… Ну, ступай.

Я еще раз извинился и пошел к лестнице.

– Данила!

Я обернулся. Девушка помахала мне рукой и сказала c теплотой в голосе:

– Береги себя!

Вернувшись к зданию милиции, я тепло попрощался с каждым из сотрудников, крепко жал им руки, пытался шутить.

– Ерунда! Чего там сложного, рябчиков возить на телеге? Как-нибудь справлюсь.

– Вальдшнепом или рябчиком и я бы закусил, едрена каракатица! – улыбнулся матрос, смоля цигарку.

– Пшенной кашей обойдешься! – поддел его Светловский и, приобняв меня, по-отечески проговорил:

– Смотри там, парень, на рожон не лезь, будь внимательным.

Последним обратился ко мне Яркин.

– Я думаю, все будет хорошо, Нечаев, – сказал он, взяв мена за плечи. – Удача сопутствует решительным, смелым, но в то же время осмотрительным людям. А вы, похоже, из их числа.

Едва я устроился на козлах, как кнут возницы щелкнул возле уха лошади, и телега, дернувшись, загромыхала по вечернему городу к мосту. Преодолев его, пегая неспешно поплелась по низменному левому берегу. Впереди в неярком свете луны стала расти и ширится полоса векового бора. Вскоре мы оказались в его гуще. Чуть погодя, по правую сторону завиднелась прогалина ближнего кордона, где мне выпало пережить столько приключений.

– Устин Макарыч, вчера тут прошла встреча посланца Мамантова с нашими мятежниками.

– Знаю, Терентий рассказал. Говорит, парнишка наш едва здесь не погиб…

– Так это я и был.

Лесник всем корпусом повернулся ко мне, окинув пристальным взором.

– Правда?.. Да, похож… Слушай, Данила, а ты случаем не из тех Нечаевых, что живут на хуторе между Телелюем и Климентовкой. Ионычевы их подворье. Уж больно на Ивлия Ионыча смахиваешь.

Ивлий Ионыч, мой прапрадед! Оказывается, в это время Ионычевы жили на хуторе. Сколько сейчас моему прадеду, Федору Ивлиевичу?.. Семнадцать, он с 1902 года…

– Значит, не из тех Нечаевых?

Я отрицательно качнул головой. Что было сказать леснику? Что я прямой потомок Ивлия Ионыча, попавший сюда из будущего? Нет уж, обойдемся без этих откровений.

– И как же ты, Данила, сумел освободиться от веревок? – спросил Черкасов.

– Напильник в сарае нашелся.

– Понятно. А Терентий подумывал выпустить тебя из амбара, да только присмотр за ним был, не вышло.

– Что насчет овчарки, которую я ранил. Выжила?

– Терентий уверен, что выкарабкается.

– Собак-то я, вообще, люблю, но у меня не было выбора… А ты, Устин Макарыч, держишь пса на кордоне?

– У меня три собаки было, две погибли от волчьих зубов, одну кабан порвал.

– Кабан? И какой он из себя, большой?

– При виде него цепенеешь, по спине холодок бежит. Эту зверюгу видел брат мой двоюродный, Архипов… Приехал ко мне как-то на кордон, посидели, поговорили и к вечеру пошли на охоту. Уток решили пострелять, он со своей винтовкой, я с ружьецом. Идем, вдруг треск в смешанном подлеске. Смотрю, кабаняка выскакивает и стрелой летит прямо на брата! Тот так перепужался, что про винтовку забыл! Прыгай в сторону, ору ему, сейчас собьет или подденет! Еле-еле отскочил, кабан мимо него ураганом пронесся. Cлава Богу, что не вернулся для повторного рывка, а то было бы горе!.. После того случая я с собой всегда два ружья беру. На всякий случай… Кстати, Благородов интересовался насчет того, как бы ему поохотиться на кабана. Что ж, показал, где найти того секача…

Ночной лес жил своей жизнью, из чащобы доносились разные звуки. Вот ухнула сова, пропела короткую трель какая-то пичуга, шурша в траве, пискнула мышь. От внезапного порыва ветра зашелестела листва, закачались и заскрипели прямые высоченные стволы, посыпались вниз, ударяясь о суки и ветки, сосновые шишки.

Наконец справа от лесной дороги проглянуло огороженное горбылем пространство дальнего кордона. Приехали. Лесник выпряг лошадь, и, заведя ее в конюшню, запер на замок. Взяв из телеги суму, открыл дверь хижины и провел меня внутрь. Помещение мало чем отличалось от того, в котором хозяйничал Терентий. Те же бревенчатые стены с небольшими окнами, дощатый стол, табуретки, лавки и огромная русская печь.

Черкасов, сняв верхнюю одежду, быстро организовал горячий чай, поставил тарелку с сухарями. Мы посидели за столом, поговорили о том, о сем и легли спать. Устин Макарыч на железной кровати, я – на застеленной им широкой лавке. Сон одолел меня сразу, едва моя голова коснулась подушки.

Встали мы на рассвете. Когда я ополоснул лицо из рукомойника и оделся, лесник вручил мне двустволку для охоты на крупного зверя и повел к густому еловому подлеску, росшему в километре от кордона. С его правого плеча свисало видавшее виды ружье на пернатую дичь.

По дороге я подумал о кабане, который чуть не cнес чекиста Архипова.

– Устин Макарыч, тот кабан в смешанном подлеске держится?

– Да, слева от ельника. Как у тебя со стрельбой-то?.. Ежели что, целься кабану в точку между ухом и глазом, там черепная кость тоньше. Либо в сердце, под левую лопатку.

– Буду иметь в виду.

По ходу движения он счел нужным слегка просветить меня в отношении внешнего облика и повадок рябчика.

– Это тот же тетерев, только мелкий. С голубя будет, ну, может, немного больше. Умеет маскироваться, любитель поклевать семена, ягодки там разные, сережки, почки ольхи, березы. Выбрав для себя местечко для укрытия, меняет его неохотно. Зрение у него, надо сказать, не важнецкое, но вот слух – что надо! Потому говорим в полголоса, травой и ветками не шуршим… Птиц будем брать в подлеске «с подхода»… Тс-с!..

Лесник пригнулся, взял ружье наизготовку и зашагал c большей осторожностью. Я тоже стал ставить ноги аккуратно, не куда попало. Вот и ельник. Воздух пронизан запахом смолы и грибов, земля, словно мягким ковром, покрыта опавшей хвоей. Где-то чирикает зарянка, перекликаются клесты, тонко запела синица. В гостях у сказки, не иначе!..

Не успели мы пройти по подлеску и десяти шагов, как два рябчика шумно взмыли вверх. Черкасов среагировал мгновенно. Прозвучал выстрел, и обе крапчатые птицы, кувыркаясь в воздухе, упали на землю. Я отыскал их и положил в сумку. Еще пару птиц охотник подстрелил метрах в пятидесяти от кромки ельника.

Последних двух рябчиков он позволил добыть мне. Подкравшись к стайке, кормившейся чем-то на земле и издававшей звуки, похожие на «фють-фюить», я вскинул ружье и когда птицы вспорхнули к верхушкам елей, выстрелил без промаха.

Глава 2

Возвращаясь к кордону той же дорогой, лесник не забыл показать мне место обитания вальдшнепов. Это был участок лиственного леса с полянами и просеками, поросший кустами малины, черники и боярышника.

– Вальдшнепу дождевого червя подавай, – пояснял по дороге фронтовик, – медом не корми! Не раз видел: стоит и тихонько длинным клювом по земле стучит, показывает, что дождь начался. Червяки слышат стук, подбираются поближе к поверхности, а он их хвать!.. Не откажется и от комариков, жучков разных…

Черкасов продолжал рассказывать о повадках птиц, как вдруг со стороны смешанного подлеска послышался выстрел, затем какая-то возня и громкий вскрик. Он застыл на месте, схватив меня за локоть.

– Похоже, тот самый секач… Данила, ты пошустрей будешь. Дуй туда!

Я сорвал с плеча двустволку и рванулся изо всех сил к подлеску. Лесник, тяжело дыша, поспешал за мной следом. Через считанные секунды я выскочил на частично открытое место и увидел, как крупный секач с огромными клыками мчится на человека в темно-синем чекмене, пытающегося встать с колен, чтобы подобрать выпавшее ружье. Было видно, что клык кабана повредил ему ногу ниже колена. Его длинновязый спутник, одетый в серую шинель с двумя георгиевскими крестами, с криками замахал руками, чтобы отвлечь на себя внимание зверя. Разъяренное животное отклонилось от первоначальной цели и повернуло к нему. Последовал выстрел из двустволки – мимо! А кабан был уже рядом. Человек в шинели в самый последний момент успел отскочить с его пути. Он пустил пулю из другого ствола, однако она лишь слегка задела звериный хребет, улетев в чащу. Свирепый секач круто развернулся и, задрав хвост, снова понесся на раненого. Тот спустил курок, но выстрела не последовало – осечка! Тогда он выхватил нож.

В этот момент я и вступил в дело. Вскинув ружье, навел ствол под левую лопатку зверя и выстрелил из двух стволов сразу. Секач сменил направление бега, протрусил метров тридцать и замертво свалился у края подлеска.

Человек в шинели подбежал ко мне и крепко пожал руку. Из-под козырька фуражки на меня доброжелательно смотрели небольшие зеленовато-карие глаза.

– Ох, и вовремя же ты появился, дружище, – прозвучал густой бас. – Этот чертов кабан едва не отправил нас на тот свет!

Мы подошли к раненному охотнику. Он был среднего роста, светловолосый, усатый, с голубыми глазами на загорелом продолговатом лице. На вид ему было столько же, сколько и его спутнику, лет тридцать пять.

– Я бы и без тебя, парень, справился, – сказал он, вставая на ноги и морщась от боли. – Уж нож достал, чтобы пронзить кабану сердце… Будем знакомы, подъесаул Благородов.

– Данила Нечаев, – пожал я протянутую руку, скрыв ухмылку: «Ага, заливай! Вепрь отделал бы тебя как Бог черепаху!» – Племянник лесника, приехал из Петродара помочь по хозяйству.

– А я подхорунжий Самохвалов, – улыбнулся длинновязый, скручивая из узкой газетной полосы козью ножку.

Тут и Черкасов подоспел. Поздоровавшись с казаками, он похвалил меня, оторвал от своей рубахи большой клок и перетянул им раненную ногу подъесаула.

– Хорошо, что кость не задета. Примочку бы наложить, что б, тово, заражение не пошло. Есть у меня скляночка на кордоне, поспешим.

– Самохвалов, приведи лошадей! – приказал офицер, указывая рукой на ближний березняк.

Казачьи кони были крупными и длинноногими, один вороной масти, другой – серой в яблоках. Последний красавец принадлежал подхорунжему. Погрузив тяжеленного зверя на него и поддержав раненного подъесаула при посадке в седло, мы тронулись к кордону. Ружье офицера и свое собственное Самохвалов повесил себе за спину.

– Как сказал ты, Устин, про кабана этого, так и решил, что пойду на него, – говорил подъесаул, правя конем и дымя пенковой трубкой. – Подхорунжий Самохвалов первым вызвался составить мне компанию. Оставляем лошадей в березняке, шагаем с ружьями в руках по прогалине к подлеску, и вдруг секач! Выскакивает и прет прямо на нас. Я вскидываю ружье, стреляю, но мажу, а кабан сбивает меня и клыком бьет прямо в ногу. – Он прикусил нижнюю губу и поморщился. – Саднит рана, при каждом шаге лошади боль так и вспыхивает, так и разливается…

На кордоне Устин, как и обещал, наложил на раненную ногу офицера примочку из целебных трав и перевязал чистой светлой тряпицей. Поставил затем чайник на примус, достал хлеб, очистил головку лука, порезал сало. Пока он готовил завтрак, Благородов расстегнул верхние крючки чекменя и достал из нагрудного кармана мундира толстую тетрадь в кожаном переплете, из которой торчали газетные вырезки, и стал что-то писать в ней карандашом.

«Хм-м… Похоже, дневник ведет подъесаул, – сидя напротив него, подумал я. – Эх, ознакомиться бы с его записями!»

Самохвалов смолил цигарку, рассказывая случаи из охоты. Балагуром он был знатным, не умолкал ни на минуту. Когда вода в чайнике вскипела, мы сели к столу. Говорили о погоде, ценах на хлеб, о политике. Благородов, коснувшись казачьего рейда, заметил:

– У нас превосходный командир. Смел, дерзок, гроза! Под Царицыным лично водил кавалерию в атаку!.. Население городов встречало казаков колокольным звоном, хлебом-солью, громом оркестров. Наш корпус не только вызвал смятение в тылу Красной Армии, но и освободил от ига комиссаров хлебную житницу Совдепии! В Тамбовской губернии теперь править будут не хитрые жиды-комиссары и комбедовская голытьба, а умные и просвещенные православные люди… Купец возьмется за выгодную торговлю, священник – за проповеди, крестьянин – за соху…

Ну, да, плети подъесаул! Тамбов и Козлов уже отбиты Красной Армией. Тамбовский мужик уразумел, что к чему, его не проведешь пустыми посулами пришлых казаков!

– Чем занимался с отцом до переворота, Данила? – спросил он между делом.

– Мы с ним какую-никакую торговлишку вели в Петродаре, – озвучил я заготовленную легенду. – На Старобазарной площади одна лавочка, на Новобазарной другая. А, в общем, выходило неплохо.

– Ну, вот, краснопузые и вам встали поперек горла…

К концу завтрака Черкасов подморгнул мне и стал показывать, что чувствует себя неважно. Он потянул руку к спине, принялся морщиться, отдуваться, чем и привлек внимание подъесаула.

– Спиной мучаешься?

– Осколок с войны под лопаткой остался. Двинулся, зараза!.. Пусть рябчиков и кабанчика к вам в расположение племяш отвезет, господин офицер. Да и вы в седло не лезьте, в телегу садитесь. Ноге вашей покой нужен.

– Совет хорош, ваше благородие, – сказал подхорунжий. – Лесник дело говорит.

– Ну, что ж, прокатимся в телеге.

Подкрепившись, все вышли наружу. Черкасов бросил в телегу рябчиков, попросил меня разрубить кабана и пошел в конюшню. Пока он, держась за спину, запрягал в нее пегую лошадь, я с помощью острого топора быстро справился с заданием. Большую часть кабаньей туши с головой погрузил в телегу, остаток спустил в погреб, там же, за кадушкой с квашеной капустой, я оставил и наган. Не дай Бог казачки в селе обыщут! Объясняйся потом, где взял, зачем, то да се.

Подъесаул прикрепил к задку поводья вороного, а сам c ружьем забрался в телегу и снял с поврежденной ноги сапог. Подхорунжий похлопал по шее своего красавца и, прыгнув в седло, затянул:

Горизонт зажгла солнца полоса,

Расплескалась ночь, на траве роса.

Над восходом дня ястреб в облаках,

Вел казак коня, конь тот в яблоках

Вел казак коня, друга своего,

Тот не раз в бою выручал его.

Грудь казацкая в четырех крестах

Дружба братская в тысяче верстах

Устроившись удобней на охапке соломы, Благородов кивнул леснику и сделал отмашку рукой. Я встряхнул вожжами, и телега, оставив кордон, покатила по лесной дороге. Благородов раскурил трубку, стал что-то записывать в тетрадь. Самохвалов то балагурил, то напевал казачьи песни, то курил свои самокрутки.

Вскоре мы оказались в открытой степи, перемежавшейся березовыми и тополевыми рощицами.

По дороге к селу, где обретался штаб корпуса, нам встретилось несколько казачьих разъездов. По обочинам лежали трупы красноармейцев, по-видимому, из разведбатальона. До них никому не было никакого дела.

– Убирать их, похоже, никто не собирается, – заметил я.

– Пусть лежат, – отозвался Благородов, выпустив клуб дыма. – В назидание всем, кто сочувствует большевичкам!

Мы подъехали к нескончаемо длинной цепи обоза, состоявшего из возов, наполненных рулонами материи, бакалеей, церковным золотом и серебром. Стоял неумолчный гвалт: быки мычали, подводчики окорачивали их кнутами, шумели беженцы, кричали маленькие дети, туда-сюда сновали охранники из пеших казаков.

Наконец вдали проступила колокольня высокой церкви. Показалось и само село, тянувшееся по левому берегу небольшой речушки.

– Подъезжай вон к тому дому. – Подъесаул указал на жилище с тесовой крышей и деревянным крыльцом, когда телега въехала на главную улицу Телелюя. – В соседнем доме с железной кровлей располагается штаб корпуса.

Не успел я остановить лошадь, как к телеге потянулись со всех сторон казаки. Двое из них, увидев раненную ногу Благородова, помогли ему выбраться из телеги.

– Вот это страшилище и вспороло ее, – ткнул он ружейным стволом голову секача с внушительными нижними клыками и мощным загривком. – Урядники Вражцев и Кукин, – обратился он к плечистым казакам, – снесите-ка к повару кабанью тушу и рябчиков!

Я повернулся на козлах, чтобы помочь урядникам, и едва не вздрогнул. Толстая тетрадь, в которую Благородов вносил записи, лежала на охапке соломы, привалившись к борту телеги! Видно, подъесаул отложил ее без внимания, а потом запамятовал сунуть в нагрудный карман. Незаметным движением ноги я прикрыл тетрадь старым мешком с каким-то тряпьем.

– Ну, и зверюга! – воскликнул один из офицеров, взирая на тушу. – Настоящий вепрь!

– Ничего не скажешь, добыча!

– А где ж задок потеряли?

– У лесника в погребе, – пробасил Самохвалов, похлопав меня по плечу. – Не поздоровилось бы нам, если б не…

В начале улицы затарахтел легковой автомобиль и, поднимая пыль, плавно подкатил к штабу. Собравшиеся вокруг телеги казаки поправили фуражки, подтянули ремни, одернули мундиры. По всему видно было, что прибыло начальство корпуса.

Высокий широкоплечий генерал, облаченный в длинную синюю шинель и брюки с широкими лампасами, спрыгнул с подножки и подошел к Благородову. У него были тонкие черты лица, брови вразлет, короткие волосы, огромные усы. Мне стало ясно, что это сам генерал Мамантов, командир 4-го кавалерийского корпуса Донской армии, возглавлявший знаменитый рейд!

– Как ваша охота, адьютант?

– Кабан ногу задел клыком, ваше превосходительство!

– Бывает, на то он и кабан. Врачу показывались?

– Как раз собираюсь.

– Скорейшего выздоровления!

Подъесаул взял из телеги сапог и захромал в сторону следующего по порядку дома, где, наверное, и остановился военный доктор. В это время к штабу приблизился небольшой отряд конных казаков с группой пленников. Они были в лохмотьях, с синяками на лицах и кровоподтеками. Их сопровождали вездесущие сельские мальчишки с бабами. Суровый чубатый подхорунжий, вооруженный шашкой и карабином, спрыгнул с лошади и лихо отдал честь генералу.

– Кто такие? – спросил тот, изгибая дугой темную бровь и подбивая кверху кулаком усища.

– У соседнего села взяли, ваше превосходительство! Члены какой-то коммуны. Извергами нас называли, а вас… хм-м… кровопийцей!

Казак, стоявший возле Самохвалова, сплюнул и процедил вполголоса:

– Коммунары, мать их ети!

Мамантов продолжал смотреть на пленных, которые не падали ему в ноги, не просили пощады. Что он в этот момент думал? Что проехал столько верст с Хопра, чтобы услышать от простых крестьян вот это?! Что и для них он старался, а они считают его кровопийцей?.. Не знаю, но в следующую секунду он решительно дернул козырек фуражки с красным околышем.

– Расстрелять!

Пленных схватили и поволокли к оврагу возле села. Бабы зашушукались, кое-кто из них пустил слезу. Мальчишки рванули с места и, обогнав приговоренных к расстрелу, наперегонки понеслись в сторону оврага.

Картина в целом навевала мрачные мысли. Я тяжело вздохнул, кивнул Самохвалову и стал разворачивать телегу, как вдруг мои глаза встретились с взглядом… Тальского. Бывший заместитель Маркина стоял прямо передо мной и, держа руку в кармане кожанки, криво ухмылялся.

– А вы знаете, казаки, кто к вам пожаловал? – громко cказал он, кивая на меня. – Шпион и соглядатай, сотрудник Петродарского Угро Данила Нечаев! Это он прострелил мне плечо…

По толпе пронесся вздох удивления, все уставились на меня. А я…Что мог сделать я?.. Увы, ничего. Потому остался сидеть на козлах, с сожалением поглядывая на торчавший из-под мешка краешек тетради.

– Подхорунжий! – загалдели казаки, глядя на Самохвалова. – Ты откуда его притащил?

– Дык, с кордона, назвался племяшом лесника.

Мамантов скользнул по моему лицу жестким взглядом.

– Обыскать!

Двое казаков стащили меня с телеги, обшарили и отрицательно качнули головами. Генерал на сей раз долго не раздумывал.

– Этого туда же, к оврагу! – прозвучал его приказ.

– Дозвольте мне кокнуть шпиона, ваше превосходительство? – изъявил желание бывший милиционер.

Но Мамантов уже шагал в сопровождении офицеров к дому, где находился штаб корпуса. Тальский сунулся было ко мне, однако дорогу ему преградил Самохвалов.

– Охолонь, приятель, – басовито заявил он. – Не мешайся, я сам с ним разберусь.

Он отогнал пегую с телегой к ближайшей изгороди, привязал вожжи к столбу, давая всем знать, что это его добыча. Взяв ружье наизготовку, скомандовал мне:

– Пошел!

Я вздохнул, посмотрел вдаль, на степную дорогу, занятую, насколько хватало глаз длиннющим обозом, и побрел мимо толпы казаков к оврагу. Самохвалов шел за мной, подталкивая стволом в спину.

– А я выхожу от делопроизводителя, смотрю, знакомая рожа! – слышался голос Тальского. – Сотрудник угрозыска! Шпионить прибыл…

– Оно и ты в милиции служил!

– Я пакости делал Советской власти, палки в колеса ей вставлял…

О чем разглагольствовал подлец дальше, я не слышал, обратив все внимание на группу коммунаров впереди. Она подошла к оврагу и выстроилась в линию перед расстрельной командой. Мальчишки гурьбой встали позади казаков, метрах в десяти от них. К ним подтянулись и бабы.

– Я мимо стрельну, Данила, – послышался за спиной бас Самохвалова. – Не допущу, чтоб человека, спасшего меня от клыков кабана, жизни лишили… Полежишь в овраге дотемна, а там в степь, и валяй куда хошь!

Я обернулся и бросил на него благодарный взгляд.

Чубатый казак, увидев, что тащат еще одного приговоренного, остановил приготовления к расстрелу. Самохвалов подвел меня к бровке оврага и поставил чуть в стороне от избитых, но не сломленных людей.

– Кто вы, друзья? – cпросил я, когда Самохвалов отошел на положенное расстояние.

– Члены таволжанской коммуны «Равенство и братство», – ответил ближний ко мне крестьянин. – В поле взяли, налетели из рощицы, черти окаянные!..

– Молчать! – рявкнул чубатый, схватившись за рукоять шашки. – Самохвалов, ты кончай своего, уж не знаю, чем он провинился, а мои ребята пустят в расход этих.

Он разгладил шаровары с красными лампасами и важно прошелся перед казаками. Лицо сурово-безжалостное, ни одной мало-мальски приятной черточки.

– Готовсь! – прозвучала его резкая, как щелчок кнута, команда. – Цельсь!.. Пли!..

Раздались громкие выстрелы, вскрики, звуки падения тел. Я рухнул на землю практически одновременно с убитыми и покатился вместе с ними вниз по склону. К счастью, был он не слишком крутым, мне удалось отделаться парой-тройкой ушибов и легким головокружением. На дне оврага я постарался лечь на бок, и краем глаза увидел, как к бровке подошли казаки.

– Анисимов! – гаркнул чубатый подхорунжий. – Спустись-ка вниз с нагайкой!

– Есть!

– Да чего там проверять, мертвее мертвых, – послышался голос Самохвалова.

По склону зашуршали быстрые шаги. Вниз спустился коренастый казак с казацкой плетью в правой руке. Замахнувшись, он хлестко ударил первого расстрелянного, потом второго, третьего. Когда очередь дошла до меня, я крепко сжал зубы. «Если шелохнусь, или издам малейший стон, мне крышка!» – мелькнула мысль. В воздухе в тот же миг свистнула нагайка. Бок и спину ожгло словно кипятком, но я не шевельнулся и не издал ни звука.

– И, правда, мертвее мертвых, – ухмыльнулся казак и полез обратно наверх.

– Я ж вам говорил, – прогремел Самохвалов. – Пошли отcедова!

Бровка оврага опустела. Казаки удалялись, топот их сапог становился тише.

– И, что б, не хоронить! – прогремел голос чубатого. – Понятно, бабы?.. Пусть валяются!

Чуть погодя на бровке появились мальчишки и несколько женщин. Последние крестились, вздыхали, утирали слезы.

– Вниз не лезьте, – поучала одна из них пацанов. – В оврагах, где совершилось убийство, нечистая сила селится. Если вдруг скатитесь в него, то встать надо с левой ноги, отряхнуться и сказать: «Черти-батюшки, уйдите в хатушки. Чур, вас к небу, меня к земле!»

Какое-то время наверху шли разговоры, потом все стихло. Я лежал и, глядя на залитую кровью рубаху ближайшего коммунара, напряженно думал о своем положении. Во, дела! Чуть не попал под раздачу!.. Но я жив и невредим, это главное. Оставаться до темноты в овраге, конечно, можно, но тогда дневника Благородова мне не видать как своих ушей! Подъесаул обязательно его хватится…

– Ой, Борька, ты мне пятку отдавил! – послышался приглушенный детский голос.

– Прости, Дениска, я нечаянно… А, может, поворотим назад, боязно что-то.

– Испужался?! А вдруг кто-нибудь из них жив, ждет, не дождется помощи… Пошли, я тебе за это на нашем Орлике дам покататься и смородинным вареньем угощу.

– Брешешь!

– Вот крест святой!..

Я сложил руки у рта и вполголоса проговорил:

– Мальчишки, сюда!

Наступила тишина. Я чуть приподнял голову. Пацаны, которым было лет по десять, стояли в полусогнутом положении и смотрели на меня во все глаза.

– Ну, что застопорились?

Первым пришел в себя Денис, cухощавый и белобрысый, стоявший ближе ко мне.

– Вы, дяденька, живой?!

– А мертвые разговаривают?

– Гы-гы…

– Ребята, вы молодцы, что решили проверить, не остался ли, кто из нас жив… Меня помните? Я в телеге сидел?

– Ага, помним… А дяденьки эти все мертвые?

– К сожалению, да… Поможете мне? Нужно одно дельце сделать.

– Какое? – насторожился Денис.

– В телеге под мешком с ветошью лежит толстая тетрадь. Сможете незаметно взять ее и принести мне.

– Проще пареной репы! – махнул рукой Денис. – Скажи, Борька?

– Мы в два счета! – улыбнулся упитанный конопатый мальчишка.

– Имейте в виду, что лошадь с телегой забрал себе тот высокий казак, что стрелял в меня. Не попадитесь ему на глаза!

– Ладно, поостережемся… А вы не ранены?

– Нет, промахнулся казак… Обо мне никому ни слова! Молчок! Второго расстрела я не переживу.

– Хорошо! – почти в один голос заверили меня ребята и мгновенно скрылись из глаз.

Вернулись они минут через двадцать, возбужденные и счастливые. Толстую тетрадь из-за пазухи достал Денис. Отдав мне ее, он коротко отчитался о проделанном:

– Прибежали мы к месту, где стояла телега, а ее уж нет. На ней по улице тот высокий казак едет. Мы за ним припустили. Подбегаем, он песню под нос напевает, ничегошеньки не слышит. Я глянул в телегу: точно, тетрадка виднеется из-под мешка. Схватил ее, сунул за пазуху и тикать обратно!

Я аккуратно открыл заветную тетрадь. В глаза бросилась верхняя строчка на первом листе: «Дневник подъесаула С. Благородова».

– Вы настоящие храбрецы! – похвалил я сорванцов. – А теперь ступайте по своим делам. Сюда больше не приходите. Не дай Бог, казаки заподозрят неладное! Тогда мне несдобровать.

Глава 3

Дождавшись темноты и положив дневник за пазуху, я выбрался из оврага, крадучись добрался до сельской околицы, и углубился в степь, держа общее направление на северо-восток. Перебегая от рощицы к рощице, благополучно избежал встреч с несколькими казачьими разъездами. Спина и бок от удара нагайкой ныли, но не настолько, что бы я придавал этому большое значение.

Где-то через полчаса по линии моего бега замаячили сады и жилые строения. Что это? Хутор?… Есть хотелось как из пушки, поэтому я без опаски постучал в дверь крайнего дома и попросил кусок хлеба у мужчины средних лет. Дал, не пожадничал, да еще и кружкой холодного кваса угостил.

– Что это за хутор? – спросил я у него.

– Нечаевским называют.

Мое сердце нырнуло вниз, а потом забухало в груди.

– А Ионычевы где живут?

– Да тут и живут, квасом тебя угощают.

Боже мой, Ивлий Ионыч! В этот момент на крыльце появился со свечой молодой светловолосый парень.

– С кем это ты разговариваешь, папаша?

– С прохожим человеком, Федь.

Федор Ивлиевич, прадедушка!.. Я его слегка помнил. Когда приезжал в деревню, он большей частью бродил с клюкой по старому саду, либо грелся на солнышке, сидя на лавке у дома.

Держа свечу перед собой, он спустился с крыльца и встал подле отца. Какое-то время мои прямые предки смотрели на меня, а я на них! Меня охватило волнение. Что им сказать? Что я их потомок, пришелец из будущего?.. Ну, уж нет, не стоит…

– Ладно, паренек, – сказал Ивлий Ионыч, забирая у меня кружку. – Прощевай! Дела у нас на дворе.

Я провожал их взглядом до тех пор, пока они, поднявшись на крыльцо, не скрылись за дверью. А затем возобновил бег. Железную дорогу я пересек южнее станции Прибытково. На берегу пруда у восточного конца деревушки Прудки остановился. Вот тут мы с отцом таскали карасиков, здесь жгли костер, варили уху, ставили палатку… Отец говорил, что поблизости от этих мест жили наши предки… Когда мы здесь ночевали? Лет девяносто тому вперед!.. М-да, почти как у Кира Булычева…

Легкой трусцой я миновал хутора, принадлежавшие ранее дворянам Зацепиным и князьям Волконским, обогнул крупное село и оказался в лесу, под кронами вековых сосен, а затем и на лесной дороге. После непродолжительной пробежки показалась прогалина дальнего кордона. В крохотных окнах ни огонька! Похоже, лесник после моего отъезда, как и советовал Яркин, свалил в город.

Взяв из погреба наган, я оставил кордон и побежал по обочине лесной дороги вперед, к Петродару. Из ночного бора доносилось уханье совы и мерное пение сверчков. Где-то в отдалении дали о себе знать волки, но их протяжный вой не произвел на меня впечатления. С заткнутым за пояс револьвером я чувствовал себя в безопасности и даже позволял себе на бегу напевать песню Whitesnake «Forevermore», подражая интонациям Дэвида Ковердейла. Любовь к добротному хард року и прог-металу привил мне отец. Творчество «Deep Purple» запало ему в душу еще в начале 1970-х с прослушивания «in Rock» и «Fireball».

До города я добрался ближе к утру. Постучался в окно к Светловскому, отдал ему дневник и пошел к себе на Базарную отсыпаться, пообещав утром рассказать о своих приключениях.

Пробудился я в десятом часу. Одевшись в гимнастерку и галифе, выпил чаю с двумя бутербродами и, взяв выданную Маркиным одежду, постучался к Лидии. Дверь она открыла с сонным видом, но увидев меня, сразу оживилась, радостно блеснув глазами.

– Данила!.. Как ты, в порядке?

– Все хорошо.

– Что с заданием, выполнил?

О своем плене и расстреле я решил умолчать и ограничился коротким рассказом.

– В общем, справился с заданием, так скажем. На службу вот собрался. И вечный бой, покой нам только снится…

– Александр Блок, «На поле Куликовом». Применительно к твоей работе, ох, как верно.

Я со вздохом пожал плечами. Девушка тронула меня за руку и с улыбкой произнесла:

– Ну, ступай, ступай. А то мне влетит от Светловского за твое опоздание!

Часовой у дверей здания милиции, едва увидев меня, сразу отправил к Маркину.

– И Яркин там! – кивнул он на окно начальника.

«Не иначе, обсуждают записи из дневника», – подумалось мне.

Я прошел по коридору, постучался в дверь с известной табличкой и вошел в кабинет. За столом сидели Маркин, председатель уездной ЧК и Светловский. Сизый папиросный дым вился к потолку и медленно плыл к открытой форточке. Толстая тетрадь в кожаном переплете лежала перед Яркиным.

– А вот и наш удалец! – воскликнул Светловский, вскакивая с места и сжимая меня в объятиях. – Умница, черт возьми, герой!

– Проходи, стажер, – сказал Маркин, показав на пустой стул. – Мы тут потихоньку разбираемся с дневниковыми записями подъесаула.

– Ну, поведайте нам о поездке в стан врага, Нечаев, – проговорил Яркин, когда я занял свое место. – Слушаем вас.

Я рассказал все, как было. Ничего не упустил, не прибавил. Когда умолк, Маркин с силой затушил папиросу в пепельнице.

– Ах, Тальский, ах, гаденыш!..

– А сорванцы-то! – воскликнул Светловский. – Им обязательно надо вручить по большому кульку конфет, когда из села уйдут мамантовцы.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – изрек Яркин, взяв в руки тетрадь. – Нечаев не только выжил, но доставил в Петродар ценный источник сведений… Так, обратимся еще раз к последней записи подъесаула… Он пишет: «Воскресенье, 7 сентября. Вечером был короткий бой под Петродаром. В небо поднялись две красные ракеты – заговор в городе, к сожалению, провалился. Отступили за реку, к лесу.

Его Превосходительство принял у себя четверых беглецов из Петродара, трое – участники провалившегося заговора, четвертый – можно долго смеяться – заместитель начальника Петродарской милиции! Еще тот тип, держал под своим контролем шайку, промышлявшую налетами и разбоем.

Заговорщики убеждали Его Превосходительство, что у них не все потеряно, что в Петродаре снова возникнет заговор. Просили оружие, денег. Его Превосходительство пошел им навстречу. Спрятав двадцать винтовок и столько же револьверов с патронами в лесу, трое беглецов той же ночью вернулись в город. Перед уходом Его Превосходительство напутствовал их такими словами: «Готовьте мятеж, сейте смуту, досаждайте всеми способами большевистской власти. Со своей стороны я обещаю прислать в город группу испытанных офицеров».

До очередного марша к югу раненный бывший милиционер будет находиться под наблюдением нашего военврача»… Что ж, товарищи, запись эта, как я уже говорил, показывает, что Мамантов уходит из нашей округи и уходит к югу.

– Очевидно также, что cбежавшие снова возьмутся за свое! – проговорил Светловский. – И, похоже, руководить заговором будет Петин.

– В этом нет никаких сомнений, – согласился Маркин. – Необходимо удвоить бдительность! Ладно бы только здешние супостаты нам гадили, золотопогонники подтянутся! Слов Мамантов на ветер не бросает.

– Чекисты будут благодарны милиции и сотрудникам Угро за любую, даже самую незначительную помощь, – cказал Яркин, прижав руку к груди. – Так, что тут еще интересного в дневнике?.. Ну, вот хотя бы это. «Его Превосходительство получил письмо от представителя английской прессы, который выразил надежду лично встретиться с ним, чтобы увидеть славную боевую жизнь корпуса и ознакомить английское общество с небывалым в истории конницы кавалерийским рейдом»…

– C англосаксами имеют контакт, – хмыкнул Светловский. – Они же веками были злейшими врагами России!

Яркин стал читать дальше и поднял указательный палец.

– А как вам это, Григорий Иваныч?.. Слушайте: «Его Превосходительство в тот же день надиктовал ответ представителю английской прессы: «Уважаемые союзники, доблестные офицеры лучшей в мире армии. Я получил Ваше лестное для меня и моей конницы приветствие, горжусь вниманием, которое Вы мне оказываете. Ваши заботы о том, чтобы поддерживать людей, борющихся за дело правды, дали себя почувствовать во время нашего похода и боев. Опираясь на могучую силу артиллерии и прекрасные английские пушки, мы проходили там, где, казалось, нет дороги. Казаки, офицеры и я шлем Вам дружеский привет, усердно благодарим за оказываемую нашей армии поддержку и верим в то, что правое дело, за которое мы боремся, не может быть оставлено без поддержки благородной нации джентльменов-англичан. Да здравствует несокрушимая британская армия! Да здравствуют наши благородные союзники!»

– Благородная нация джентльменов-англичан! – фыркнул Светловский. – Несокрушимая британская армия, благородные союзники!.. Мамантов подумал о том, сколько русских людей сгноили англосаксы в концентрационном лагере под Архангельском, который они устроили в прошлом году?! Благородные джентльмены без зазрения совести обнесли лагерь двумя рядами колючей проволоки высотой в три метра и вырыли под карцер трехметровую яму!.. А кто хотел урвать Крым в свое время, а попытка захвата Камчатки?!..

– А ведь генерал мог бы, как многие другие военачальники, перейти на нашу сторону, – cказал Маркин. – Известно, что он в избытке наделен честолюбием, упорством, смелостью.

– Благородов утверждал, что под Царицыном Мамантов лично водил кавалерию в атаку, – заметил я.

– Мамантов, Врангель, Кутепов, Май-Маевский, Слащев никогда не примут нашу сторону, – заявил главный чекист уезда. – Ни за какие коврижки!.. Слышали, что натворил Мамантов в Козлове? Его казаки грабили склады и магазины, взрывали железнодорожные мосты и водокачки, пускали под откос паровозы, жгли вагоны! Козловские чекисты уверяют, на станции был настоящий ад!.. А в Ельце?! А на нашей узловой станции?! Будем перечислять злодеяния генерала?.. Вот то-то и оно… Ладно, товарищи, мне пора. Тетрадь я забираю с собой.

У двери он обернулся и посмотрел на меня.

– Нечаев! На одну минуту.

Мы вместе вышли в коридор. Положив тетрадь во внутренний карман кожанки, Яркин сразу перешел к сути дела:

– Человек я прямой, не люблю ходить вокруг да около. Как вы, Нечаев, посмотрите на то, чтобы из Угро перейти в ЧК?

Я немного опешил. Ни хрена себе, вот так сразу и в ЧК!

– Неожиданно, не знаю, что и сказать.

Чекист широко улыбнулся и похлопал мне по предплечью.

– Что, Светловский не отпустит?.. Я бы постарался утрясти c ним это дело.

– Вообще-то, в Угро меня все устраивает, товарищ Яркин.

– Да?.. Ну, что ж, ценю вашу твердость. – Он крепко пожал мне руку. – Если вдруг надумаете, мало ли что, то знаете, где меня искать. Удачной службы!

Он развернулся и твердым шагом направился к выходу. Только он успел скрыться за дверью, как в коридор влетел черноволосый малый в гимнастерке, галифе и хромовых сапогах и быстро направился в мою сторону.

– Начальник милиции на месте? – выпалил он, глядя на меня и вытирая пот с крутого лба.

Я кивнул и, пропустив его впереди себя, приcел в кабинете на свой стул.

– Товарищ Маркин, я милиционер Артем Нетесов из Песков, – обратился запыхавшийся парень к начальнику. – У нас вчера к вечеру беда стряслась. В ярлуковском лесу были обнаружены убитыми заместитель начальника милиции поселка и старший милиционер Зайцев…

– Погоди, погоди, – нахмурился Маркин, встав с места. – Зеновий Мартыныч Cоколов убит?.. Как? Что произошло?

– Водички можно? – Нетесов опорожнил стакан в три глотка, только кадык заходил ходуном. – Лучше начну с самого начала. Шестого числа к нам на станцию, как известно, мамантовцы нагрянули. Партийные работники и милиция вон из поселка. А что было делать? Против такой силищи не попрешь… Наш начальник дома в болезни лежал, так мы его и всю его семью подхватили и вывезли в дальнюю деревню. Туда же отправили и семьи Соколова и Зайцева, поскольку сами они вынуждены были задержаться в отделении, чтобы выгрести из сейфа реквизированные у бывших торговцев ценности и рассовать их по саквояжам.

Удрали они из отделения буквально перед носом у мамантовцев. Те видели, как они тащили битком набитые сумки и, почуяв поживу, неслись за их пролеткой до самого ярлуковского леса. Бросив ее у подлеска, милиционеры углубились в чащу, стали петлять, кружить, менять направление, чтобы, тово, сбить преследователей со следа. На одной из полянок они ножами выкопали яму, положили в нее два саквояжа, закопали и аккуратно выложили дерном. Мотаться с драгоценностями было опасно еще и из-за Рваной Шеи и его людишек. В том лесу бандюки как у себя дома! Запомнив место клада, Cоколов и Зайцев решили двигаться в сторону Дерновки, к своим семьям. Когда Мамантов оставил Пески, они вместе со старшим милиционером Ивановым вернулись на ту поляну. И что же? Яма разрыта, к саквояжам с драгоценностями ноги приросли!

– Далеко ли от Дерновки до леса? – влет спросил Светловский у Нетесова.

– Не очень, верст восемь.

Маркин взглянул на начальника Угро.

– Ты полагаешь, что проделать фокус с саквояжами мог кто-то из милиционеров?.. Не знаю, гадание на кофейной гуще. Мне думается, кто-то видел, как они копали, либо ушлые казачки смогли прочитать следы и обнаружить клад.

– Ну, и вот, – продолжал Нетесов, сверкая карими глазами. – Вчера, когда Cоколов и Зайцев шли из отделения домой, их прямо на улице оглушили двое в масках – один высокий и сухощавый, другой среднего роста, широкий в кости. Затолкали в черную лакированную бричку и вывезли за пределы поселка в сторону Самовца. Когда в отделение сообщили об этом, мы выехали на пролетках в том направлении, но бричка как в воду канула, к селу она, по уверениям сельчан, не подъезжала. Что ж, вернулись назад, а через некоторое время в поселок прибежал перепуганный грибник и рассказал, что в ярлуковском лесу, на поляне с раскопанной ямой, наткнулся на двух мертвецов. Один был привязан к стволу сосны, другой лежал в чаще, саженях в пятнадцати от опушки. Мы туда, ну, и нашли наших. За деревьями с двумя пулями в спине лежал Соколов, а к сосне был привязан Зайцев. Прежде чем умереть, он, видно, помучился. Изверги его пытали, чтоб им сдохнуть лютой смертью!.. Мы все думаем, что это дело рук Рваной Шеи. В черной бричке по окрестностям разъезжает он со своими лепшими корешами.

Маркин хмуро зашагал по кабинету. Затушив одну папиросу, он сразу потянулся за другой.

– Ясно, что похитители уверовали в то, что саквояжи перепрятали сами милиционеры. Потому и пытали Зайцева… Соколов, наверное, повел игру, попытался сбежать, но его подстрелили… Рваная Шея, говоришь?.. Весьма возможно, но мы должны знать наверняка. – Он выпустил клуб дыма и посмотрел на меня. – Нечаев, поезжай в Пески и попробуй разобраться с этим делом. Не подкачай, докажи, что Петродарскому уголовному розыску все по плечу.

– Нечаева отправляете к нам? – оживился Нетесов. – Здорово! О нем у нас наслышаны. Ведь это он раскрутил банды «затейников» и «синих»?..

– Видишь, стажер, слава о тебе докатилась и до узловой станции! – улыбнулся Маркин. – Ну, действуй! У нас здесь куча дел, знаешь сам, но, если что, мы пришлем подмогу… Григорий Иваныч, напутствуй ты теперь своего сотрудника.

Cветловский приобнял меня и сказал:

– Ничего, парень, выдюжишь. Будет трудно, дай знать – все как один примчимся на помощь!

Мы с Нетесовым вышли из здания, сели в пролетку, на которой он прибыл, и выехали со двора. Напротив бывшего дома купца Котельникова я попросил его остановиться, чтобы взять с собой самое необходимое и увидеться с Лидией. Девушка как раз выходила из квартиры, готовясь закрыть дверь на ключ.

– На уроки? – cпросил я, сообщив ей о новом задании.

– Нет, к родственнику.

– У тебя здесь есть родственник?

– Да, двоюродный дядя, мой крестный. Замечательный человек, я обязательно познакомлю тебя с ним.

По пути к Пескам Нетесов не умолкал ни на секунду. Весь рассказ, в основном, вертелся вокруг двухдневного пребывания мамантовцев на узловой станции:

– Налетели, гады, и ну куролесить: ломать стрелки, крушить станционные пути, разносить вагоны. Взорвали мосты через реки, пустили к ним локомотивы, те сорвались в воду, образовав заторы. Не забыли снести водокачки, взялись за грабеж мельниц, маслозавода, пакгауза. Пострадал от паскудников и красавец-вокзал. На лошадях в него въезжали, палили из карабинов и револьверов почем зря по большим зеркалам и живописным полотнам! Сорвали с петель едва ли не все двери, побили стекла в окнах, разворочали стены – повсюду лежат груды кирпича и кучи битой штукатурки!.. Одним словом, погуляли казачки, позабавились, язви их душу!.. А бывшие помещики да чиновники что учудили?! – продолжал Нетесов с ухмылкой. – Достали из сундуков и шифоньеров пересыпанные нафталином сюртучки, дореволюционные мундиры, пышные платья, драгоценности и поперлись казачьего генерала хлебом-солью встречать. В ножки ему кланялись, благодарственные речи произносили. Я-то думал, что они переменились, зажили как все без задней мысли. Шиш с маслом!.. Ну, ничего, Воронин, Кострыкин и Чудинов им покажут кузькину мать, дурь-то из них выбьют!.. Ну, и времена. Бандиты рыщут, жулье распоясалось, анархисты воду мутят, бывшие хозяева жизни только и думают, как бы сковырнуть Советскую власть!

– А кто такие Воронин, Кострыкин и Чудинов? – спросил я, доставая из нагрудного кармана блокнот с карандашом.

– Уполномоченные по Пескам чекисты. Их контора в том же здании, что и наша.

Глава

4

На узловой станции и в поселке, когда мы туда прибыли, вовсю шли восстановительные работы. Ремонтировались железнодорожные пути, строилась новая водокачка, чинились покореженные паровозы, приводилось в порядок здание вокзала. Жители и станционные рабочие трудились на совесть, желая побыстрее убрать следы налета белоказаков.

Поселковая милиция и отдел ЧК располагались на бывшей Дворянской в одноэтажном здании старой постройки. У большого деревянного крыльца толпился народ, слышались женские всхлипывания, недовольный мужской говор. Толпа зримо делилась на две группы. По одну сторону крыльца стояли хорошо одетые люди в короткополых сюртуках, костюмах-тройках и штиблетах, по другую – жители в косоворотках, широких штанах и сапогах.

– Что происходит? – cпросил я у Нетесова.

– Та-ак, бывшие купчики и помещики здесь понятно почему. Нечего было трехцветные флаги вывешивать, казаков с иконами встречать, хлеб-соль Мамантову подносить! Чекисты с утра всю эту контру отлавливают… Вижу, и извозчики сюда подтянулись. Тут такое дело, поселковый совет вчера после полудня вынес постановление о мобилизации лошадей для нужд сформированного отряда чоновцев. Наши ребята и взялись за исполнение распоряжения совета.

– Вот, оказывается, что. Понятно.

Нетесов кивнул в сторону тех, кто был одет победнее.

– Ишь, извозчики какие злые, так и зыркают! Как бы чего не вышло.

Мы спрыгнули с пролетки, привязали вожжи к коновязи и вошли внутрь. Дежурный, молодой безусый парень с живым веснушчатым лицом, вскочил со стула, кивнул Нетесову и впился в меня глазами.

– Иванов на месте? – спросил мой спутник.

– Должен быть у себя, – ответил дежурный и добавил тише: – Кого привез-то?

– Неси службу! – ухмыльнулся Нетесов и, повернувшись ко мне, пояснил: – За начальника у нас старший милиционер Антон Сидорыч Иванов. Трудяга, уважаемый человек.

Дверь кабинета c табличкой «Начальник милиции» была закрыта на ключ.

– Постоим здесь, – предложил Нетесов, оглядывая коридор. – Видать, отлучился… Да вот он, идет рядом с Ворониным.

Иванов оказался 35-летним плотным коротко остриженным человеком в гимнастерке, перетянутой портупеей с кобурой на правом боку. Воронин был одного с ним возраста, высок, худощав и также перетянут портупеей. В то время как лицо Иванова источало добродушие, серые глаза чекиста холодно блестели из-под бровей, широкий рот был плотно сжат.

В кабинете с длинным столом, стульями, сейфом и шкафом для бумаг Нетесов представил меня своему начальнику. Тот скользнул по мне взглядом и улыбнулся.

– Так, так, значит, товарищ Маркин прислал нам в помощь вас, молодой человек? Что ж, очень приятно. – Иванов крепко пожал мне руку. – Надеюсь, товарищ Нечаев, вы сможете распутать эти убийства, эту дикую расправу над нашими сотрудниками, как с блеском сумели справиться с бандами «затейников» и «синих» в Петродаре. Я тут начал было вести расследование, предпринял кое-какие действия, но чувствую, что не потяну, знаний и опыта маловато. За уголовную часть у нас Зайцев отвечал, такие вот дела.

– Хороший был спец, – проговорил чекист низким баритоном и протянул мне руку. – Старший уполномоченный ЧК Воронин… Cлышал, вам пришлось недавно побывать в камере ЧК в Петродаре и держать ответ перед товарищем Яркиным?

– Недоразумение быстро разрешилось, – ответил я.

Чекист, не меняя выражение лица, ровно произнес:

– Вам повезло.

– Нетесов, верно, уже обо всем вам рассказал? – спросил у меня Иванов.

– Да, общая картина мне ясна, – кивнул я. – Можно было бы съездить в лес, на место преступления. Его не сильно затоптали?.. Вы для себя что-нибудь отметили?

– Странно то, что следов на поляне нашлось совсем немного. Я-то думал, что Рваная Шея соберет всех своих людей для спектакля, ан, нет. Расправу над Соколовым и Зайцевым чинили двое-трое человек, не больше.

– Вы уверены, что виновник – Рваная Шея? Кстати, кто он?

– Зовут его Василий Беляев, – сказал Воронин, закуривая папиросу. – Сидел за поджоги в Воронеже, бежал, укрывается со своими дружками в ярлуковском лесу… Расправа над Соколовым и Зайцевым – его рук дело, как и налеты на квартиры, самочинные обыски с изъятием ценностей и многое другое. Тут, к западу от поселка, действует еще одна банда, но она сосредоточена на грабеже поездов – тормозят товарные составы и выгребают из вагонов хлеб, сахар, обувь, мануфактуру.

– Хм-м… Если Рваная Шея повинен в этом злодеянии, то объяснение лежит на поверхности: он не хотел привлекать к расправе лишних свидетелей, – сказал я. – Зачем собирать всю шоблу, когда вопрос касается такой тонкой темы – зарытого клада?!

– Cправедливо, – заметил Иванов. – А, Трафим Захарыч?

Воронин, поблескивая серыми глазами, переместил папиросу из одного уголка рта в другой.

– Вероятно, так и есть… Надо кончать с этой гребанной бандой! Завтра прочесывание? Ничего не поменялось?

– Как и договаривались, все остается в силе.

Воронин подошел к окну и недовольно взглянул на беспокойную толпу.

– Мне это начинает надоедать, – его жилистая рука коснулась кобуры. – Пусть валят по домам, или я…

– Трафим Захарыч!.. Советую проявлять сдержанность. Человек вы резкий, легко пускаете в ход кулаки. С полчаса назад снова кого-то били в кабинете?

– Царского офицера Белова, при допросе вывел меня из терпения. Нутром чую, член контрреволюционного подполья, оставленного здесь Мамантовым.

– Да существует ли оно, это подполье?.. Cтрахи одни, домыслы… А офицер офицеру рознь. Многие из них на хорошем счету, несмотря на долгую службу в царских войсках. Белов, например, сражался в «японской», участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве.

Воронин отмахнулся от слов Иванова и опять посмотрел в окно.

– Что не ясно оболтусам?.. Есть постановление совета, его нужно неукоснительно исполнять… Ладно, Антон Сидорыч, у меня дела, зайду к тебе попозже.

Когда чекист вышел, Иванов движением руки заставил Нетесова закрыть дверь снаружи.

– Горяч, – сказал я, имея в виду Воронина.

– Для чекиста это большой недостаток. Еще и мнительный сверх меры. С утра о контре твердит, затерзал задержанных купчиков и офицеров, виноватых только в том, что осмелились выйти встретить Мамантова. Нет сомнения, некоторых нужно подержать за решеткой, а остальных как следует отчитать и отпустить по домам. Воронин же вгоняет всех в ужас, застенками грозит, практикует мордобитие.

– Речь шла о прочесывании ярлуковского леса?

– Да. Еще вчера решили.

– Я тоже поеду, все-таки следует осмотреть место гибели милиционеров.

– Хорошо… Тут вот еще что. Врач Афонин в морге вынул пули из спины Соколова. – Он выдвинул ящик стола, достал коробочку и открыл ее. – У пуль есть одна особенность. Видите, две глубокие бороздки, вот здесь?.. А теперь взгляните на другую.

Осмотрев пули, я сделал однозначный вывод:

– Выпущены из одного ствола.

– Cовершенно верно, из нагана. Не исключаю того, что курок спускал сам главарь бандитов.

– Вполне возможно… А где жили Соколов и Зайцев?

– На 1-й Царицынской. Для справки, Соколов был вдовцом, супруга его скончалась год назад от тифа. Жил с тещей, Евпраксией Тихоновной, и сыном Александром. У Зайцева остались жена, Прасковья Сидоровна, и двое детей.

– Как бы побеседовать c вдовой Зайцева и тещей Соколова.

Иванов внимательно поглядел на меня, пожевал губами.

– Я уже разговаривал с ними. О кладе они знают столько же, сколько и мы.

– И все же.

– Хорошо, хорошо… Нетесов!

В дверном проеме показалась черноволосая голова.

– Подкинь-ка товарища Нечаева к дому Соколова и Зайцева!

– Будет сделано! – козырнул парень.

Я встал со стула и, прежде чем выйти из кабинета, бросил взгляд в окно.

– Антон Сидорыч, извозчиков снаружи не убавляется. Никто из них, кажется, и не думает уходить.

Милиционер развел руками.

– Уж что только не делал: принимал самых недовольных, беседовал с ними, доводил крайнюю необходимость мобилизации лошадей…

– Понимают?

– Не очень, сознательности маловато.

***

Cемьи убитых милиционеров жили в двухэтажном доме, перед которым был разбит ухоженный палисадник с кустами сирени и цветами. Нетесов остался в пролетке, а я прошел в дом и постучал в дверь, обитую дермантином. Рядом с ней стояла крышка гроба. На порог вышла вдова Зайцева. Она была полноватой, круглолицей женщиной с небольшими голубоватыми глазами, в которых пряталась неизбывная тоска.

– Здравствуйте, Прасковья Сидоровна, – сказал я и показал свое удостоверение. – Знаю, что вам уже задавали вопросы. Но я хотел бы уточнить кое-что.

– Ничего, уточняйте.

– В день прихода мамантовцев вас с детьми отправили в Дерновку, верно?

– Верно.

– Потом туда прибыл и ваш муж. Скажите, он никуда не отлучался из деревни?

– Нет, все время оставался при мне и детях.

– Он рассказывал вам о своих лесных приключениях?

– Кое-что из него вытянула, – ответила хозяйка, прижимая к себе своих детишек, пятилетнего мальчика и трехлетнюю девочку. – Николай у меня молчуном был, Царствие ему Небесное. Цигарку в рот воткнет и носом в газету. Спрашиваю, тяжко пришлось-то? Ничего, говорит, от казачков утекли, а лес, мол, как лес: кругом птички, зверьки разные да вечный сумрак. Про саквояжи те cказал так: «Откопал их кто-то». И ругательство свое извечное добавил: «Бога душу мать!»

– Cпасибо, примите мои соболезнования… А Соколовы где живут?

– Прямо над нами.

Я поднялся этажом выше. И здесь стояла крышка гроба. Слегка поскрипывающую дверь открыла высокая старушка с прямым длинным носом и острым подбородком. За ее спиной прятался вихрастый мальчишка лет восьми с карандашом в руках и альбомом для рисования. Я показал ей удостоверение.

– Мои соболезнования, Евпраксия Тихоновна. Ответите мне на несколько вопросов?

– Что ж, отвечу.

– За время вынужденного житья в Дерновке ваш зять никуда из нее не отлучался?

– Нет, такого не припомню…

– Ну, может быть, это случилось ночью, когда в доме, где остановилась ваша семья, все спали?

– Не думаю…

– А я вот как умею рисовать! – воскликнул внук старушки, сунув мне в руку альбом.

Я бегло просмотрел несколько рисунков. Мальчик достаточно умело отобразил на бумаге соседние дома, экипажи, катящиеся по улице, пешеходов, поле с подсолнухами, разных лесных зверушек. Получались у него и лесные деревья. Мне приглянулась корявая сосна на одном из последних рисунков. Ее треснувший ствол согнуло чуть выше земли так, что он вполне мог служить лавочкой для грибников.

– Сашенька неплохо рисует, правда? – Старушка с нежностью погладила непокорные волосы внучка. – Зеновий, который в детстве и сам рисовал, думал определить его со временем в художественную школу.

– У мальчика определено есть талант… Cкажите, а зять делился с вами подробностями пребывания в лесу?

– Рассказал все как есть. Очень переживал, что сумки с драгоценностями исчезли… Боже мой, недавно потеряла дочку, теперь ушел из жизни Зеновий. Придется одной поднимать внука, а это ох как непросто!

– Вам обязательно помогут, Евпраксия Тихоновна. Еще раз, мои соболезнования.

Я спустился вниз и сел в пролетку. Нетесов, развернув лошадь и стегнув ее кнутом, поинтересовался:

– Ну, как? Удалось вам что-нибудь выяснить?

– Артем, мы с тобой почти одних лет, давай на «ты»… Насчет выяснить… не сказал бы, что обогатился важными сведениями, но все, как говорится, в копилку.

Хм-м, поговорить-то поговорил, только проку чуть. Не дает мне покоя этот клад. Мог ли Зайцев пойти на аферу? Мог, конечно, но что-то слабо верится. А Соколов?.. Похоже, он и впрямь затеял какую-то игру с похитителями. Значит, на него падает подозрение?.. Черт его знает!.. А вдруг милиционеры, скитаясь по лесу, пошли на сговор и вдвоем перепрятали cаквояжи? Версия имеет право на существование, как и то, что клад могли отрыть либо казаки, либо бандиты.

Не проехали мы по улице и пятидесяти метров, как от одного из домов к пролетке метнулся невысокий полноватый мужчина.

– Караул! – кричал он скрипучим басом, размахивая руками. – Беда!

– В чем дело, дядя? – притормаживая лошадь, спросил Нетесов. – Мы из милиции.

– Из милиции? Отлично… то есть, какое там отлично? Соседа зарезали!.. Видно, вон те, в бричке!

Я проследил взглядом за движением его пальца и увидел, как впереди неспешно катит черный экипаж.

– Ваше полное имя? – резко произнес я.

– Пров Василич Голиков.

– Оставайтесь здесь! – приказал я ему и, взглянув на Нетесова, махнул рукой. – Артем, гони за бричкой!

– Эх, лошадка-то приустала. Ну, ничего, попробуем.

Лошадь, действительно, не показала в деле особой прыти. Заметив за собой погоню, двое в бричке легко от нас оторвались и свернули в третий по счету переулок. Когда мы до него добрались, их уже на нем не было видно.

– Скоро же они его преодолели! – сказал я, поглядев на пустую дорогу. – Как называется переулок, Артем?

– Cиреневый.

– Сиреневый, значит… Ладно, поворачивай назад!

Голиков послушно ждал нас на том же месте, где был оставлен. Мы спрыгнули с пролетки и поспешили за ним через открытую настежь калитку к дому – основательному каменному строению с новой железной кровлей и красивым деревянным крыльцом.

– Захожу к соседу, будем говорить, соли попросить, а ему уж ни до чего нет дела, на полу лежит весь в крови! – тараторил Голиков, оборачиваясь к нам. – И кто ж его так?.. Боже, твоя воля, вот, изверги!..

– Вы их хорошо рассмотрели?

– Убивцев-то?.. Нет, они уж в бричку садились, когда я из дома вышел.

– А вы где живете?

– Через дом отсюда.

Пройдя крыльцо и сени, мы зашли внутрь дома. Добротная мебель, красивые обои, блестящий паркет, картины на стенах – все указывало на то, что под этой крышей царило благополучие.

– В зале лежит, бедняга – сказал наш провожатый, указав на тяжелые плюшевые портьеры.

Едва мы откинули их, как в ноздри ударил тошнотворно-приторный запах крови. Мертвец, мужчина лет сорока с обширной лысиной и пушистыми бакенбардами, лежал в домашней одежде на боку, обняв руками живот и подтянув к нему ноги. Персидский ковер был сплошь заляпан кроваво-красными пятнами.

– Ох, Ларион Захарыч, Ларион Захарыч! – протянул Голиков, тяжко вздыхая. – И как же тебя, соседушка, угораздило?

– Фамилия жертвы? – повернулся я к нему, доставая блокнот с карандашом.

– Березнев.

– Место работы?

– Ларион Захарыч на станции диспетчером служил. Должность доходная, в достатке, как видите, поживал.

«Так, так, значит, досконально знал суть железнодорожных перевозок, – подумал я. – Состав сюда, вагон туда…».

– Ларион Захарыч был женат, гражданин Голиков?

– Благоверная ему рога наставляла, не выдержал, развелся. Детей с ней так и не нажил.

Я наклонился над убитым и увидел, что его дважды ударили ножом в область печени. Заглянул затем на кухню. На столе, застеленном светлой клеенкой, стояли сковородка с еще теплой жареной картошкой, тарелка с салатом из огурцов и миска со спелыми яблоками, два стакана и бутылка с каким-то спиртным напитком. Я поднес к носу горлышко бутылки – однозначно, самогон! В пепельнице лежала мятая пачка папирос Дюбек и куча окурков. С кем же распивал самогон Ларион Захарыч, прежде чем отойти в мир иной? А, может, гость прирезал его в последовавшей размолвке?

– Пров Василич!

– Я здесь.

– Как думаете, кто сегодня был в гостях у Лариона Захарыча?

– Не знаю, что и сказать. У него были родственники и знакомые, не без этого…

– Он курил?

– О, еще как! Я сам был таким. Всю жизнь по почтовому ведомству, сидишь в конторе целый день и дымишь как паровоз. Но нашел в себе силы, бросил. А Ларион Захарыч и не думал расставаться с вредной привычкой. Зайдешь к нему бывало, в картишки там перекинуться или в шахматы сыграть, он все с папиросой в уголке рта. И предпочитал одну марку – Дюшес.

Я быстренько внес показания в блокнот.

– А в пепельнице, видите, пустая пачка Дюбека валяется.

– По-вашему, убийца ее здесь бросил?

Я оставил вопрос без ответа и повернулся к Нетесову.

– Артем, прошвырнись-ка по соседям. Может, кто из них скажет, что за гость побывал у диспетчера.

– Я мигом, – улыбнулся милиционер.

И впрямь, задание им было выполнено чрезвычайно быстро. Не прошло и пяти минут, как он вернулся с отчетом.

– Соседа прижал, того, чей дом напротив. Вот что сказал: «Около часа назад бричка темная подъехала к дому Березнева. Из нее двое выскочили, один высокий, худощавый, другой среднего роста, коренастый, оба в картузах, серых пиджаках, широких светло-коричневых штанах. Постучались в дверь, Березнев их и впустил. Ушли они от него они минут через пятнадцать. Лиц не разобрал, потому что к бричке шли, надвинув на лоб картузы и низко склонив головы»…

Я хотел было спросить про гостя, посетившего Березнева, но в наружную дверь постучали.

– Артем, узнай кто там?

Оказалось, что это соседка. На вид женщине было лет сорок пять, голову ее покрывал белый платок, а тело – приталенная коричневая кофта и темная юбка. Увидав мертвого соседа в зале, трижды перекрестилась.

– Мой дом вот он, рядом стоит, – указала она в окно на низкое деревянное жилище под тесовой крышей. – Вожусь, значит, в огороде полчаса назад, ботву сгребаю в кучи. Гляжу, по соседской садовой дорожке мужчина трусит. Высокий, худой, усы темные. Бежит, а сам на дом оглядывается. Перемахнул через изгородь в конце сада, сел на другой улице на легкового извозчика, и был таков.

Я похвалил женщину, что решилась дать показания. Она немного сконфузилась.

– Что ж мы не люди?.. Услышала, как Голиков сказал, что сосед лежит на полу в крови, ну, и поняла – надо рассказать об увиденном… И за что ж так Лариона Захарыча, а?..

– Матрена, ты говоришь, высокий, усы темные? – прищурился Голиков. – Так это ж, поди, Аристарх Николаич, двоюродный брат убитого!

– Бог его знает, я с ним вино не пила и детей не крестила. Ну, пошла, дел невпроворот.

– Точно, он, – твердо заявил Голиков, когда соседка прикрыла за собой дверь. – И Дюбек курит. Помню, одну за другой смолил, когда мы здесь с ним партию в шахматы разыграли.

– Где он живет? – cпросил я.

– На Станционной.

– Нетесов, возьми гражданина Голиков и привези сюда этого брата! Не забудь оповестить врача и санитаров из морга.

Пока Нетесов выполнял очередное задание, я аккуратно внес блокнот услышанное, потом встал, чтобы осмотреть фотографии, висевшие на стенах. На них Березнев уже в молодые годы носил мундир железнодорожного служащего. Видно, закончил одно из подведомственных училищ. Супруга его была остроносой, тонкогубой особой весьма жеманного вида. На фото четко просматривался ее лишенный естественности, чрезмерно кокетливый и манерный образ.

Отдельно, в обрамлении похвальных грамот и благодарностей, висел приказ от 1 ноября 1918 года о назначении «Л.З. Березнева дежурным по наблюдению за движением поездов». Ему вменялось «несколько раз в сутки собирать сведения об остатках груженых вагонов, о наличии вагонного парка, выпускать поезда на участок, исходя из свободности перегона».

Я занимался осмотром документов Березнева, лежавших в одном из ящичков секретера, когда Нетесов подогнал пролетку к дому. В зал милиционер вошел вместе с высоким темноусым человеком. Увидя мертвое тело, он покачал головой и тяжело опустился на стул.

– Как вас зовут? – cпросил я. – Где трудитесь?

– Аристарх Николаевич Кульков, – выдавил он из себя, прикладывая сложенный носовой платок ко лбу. – Работаю на складе масляных красок на Станционной.

– Кем доводитесь покойному?

– Двоюродным братом по матери.

– Вы были сегодня у него в гостях?

– Да, – вздохнул он. – К чему отрицать?

– Может, вы и убили его?

– Что вы?.. Я все вам сейчас расскажу!

Кульков снова вытер платком лоб и откинулся на спинку стула.

– Мы с братом частенько встречались. И в этот раз пришел к нему пообщаться, выпить немного, поиграть в шахматы. После четвертой или пятой партии я собрался уходить, а Ларион предложил мне набрать домой яблок. Штрифель у него всегда был хорош, сладчайший сорт!.. Сходил я в сад, набрал полведра, вернулся к дому, и понимаю, что к брату кто-то явился, и явно не с добром. Внутри шел предельно жесткий разговор. Я расслышал, что какой-то петродарский ушлый парень пожелал заиметь своего человека на узловой станции. Ларион отказался стать этим человеком. На него сразу посыпались угрозы: «Пристрелим!.. Кишки выпустим!» Ларион принялся объяснять, что он честный человек, что никогда не занимался на службе темными делами. Послышалась перебранка, а потом вдруг: «Раз так, получай!» До меня дошло, что брата дважды ударили ножом. От страха я выронил ведро из рук, попятился от раскрытой двери и бросился бежать в конец сада!

Я прищурил глаза… Что за ушлый парень? Уж не младший ли Миловидов расширяет свою преступную деятельность?.. Хм-м, не исключено. А Березнев служил честно, не пошел на поводу у бандитов.

– Могли бы переполох поднять, сообщить милиции, наконец. Но вы – домой, и затихли, словно жучок под листком!

– Простите, перетрусил, не в себе был.

– Кто, по-вашему, зарезал брата?

– Не имею представления.

В этот момент в дом явился врач Афонин с двумя санитарами. Высокий нескладный доктор с большими роговыми очками на носу, познакомившись со мной, с порога занялся своим делом и вскоре заявил, что смерть последовала от ранений в печень, и что орудием убийства послужил обоюдоострый нож с тонким и длинным клинком, возможно, кинжал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.