Богатырщина
Русские былины в пересказе Ильи Бояшова

Иллюстрации Александра Веселова

© ООО «Издательство К. Тублина», 2021

© А. Веселов, иллюстрации, 2021

Краткое предисловие пересказчика

Сразу замечу: былины, основной исторический исток которых, без сомнения, находится в Киевской Руси, сравнимы с рекой, берегов которой не видно. Иметь с ними дело – то же самое, что иметь дело с бесконечностью. Именно поэтому и буду краток.

В отличие от многих эпосов народов земли, сформировавшихся на основе туманных мифов, отечественный былинный эпос имеет свою ярко выраженную «точку отправления» – конец X – начало XI века, то есть эпоху правления великого князя Владимира Святославича. Восемь последующих веков былины оставались частью устного народного творчества. В екатерининские времена их стал записывать Кирша Данилов – так со сказаниями впервые ознакомилась образованная часть русского общества. Для деятелей культуры знакомство с былинами стало настоящим потрясением – достаточно вспомнить, какое впечатление сборники Кирши Данилова произвели на А. С. Пушкина.

С середины XIX века специалисты всерьёз начинают заниматься изучением былин. В уезды Российской империи отправляются лингвистические экспедиции, которые год от года становятся всё более многочисленными. На рубеже XIX–XX веков в среде творческой интеллигенции происходит взрыв интереса к прошлому, и былины играют здесь весьма значительную роль. Художники и композиторы обращают на них самое пристальное внимание: в результате появляются символические картины В. М. Васнецова, М. А. Врубеля, Н. К. Рериха, опера «Садко» Н. А. Римского-Корсакова, «Богатырская симфония» А. П. Бородина, симфоническая поэма «Русь» М. А. Балакирева, обогатившие мировую художественную и музыкальную классику. Учёным же, которые продолжали выискивать в деревнях и сёлах России носителей удивительного устного народного жанра, открылась довольно любопытная деталь. Несмотря на то, что в большинстве былин отражались события, происходившие в XI–XIII веках в южной и юго-западной частях Киевской Руси, интересующие лингвистов сказания чуть ли не полностью исчезают из крестьянского обихода именно в южных и западных областях Российской империи. Напротив – их хорошо помнят на Русском Севере. Именно на берегах Онеги, в Архангельской губернии, в карельских деревнях, в сёлах Пудожского края такими энтузиастами, как П. Н. Рыбников, А. Ф. Гильфердинг, Н. С. Тихонравов, В. Ф. Миллер, А. Д. Григорьев (список можно продолжать ещё очень долго), от простых крестьян, которые являлись настоящими мастерами-сказителями, были записаны сборники былин о князе Владимире, Илье Муромце, Алёше Поповиче, Добрыне Никитиче и десятках других героев.

В настоящее время существует великое множество былинных текстов – счёт идёт на тысячи. Однако сразу бросается в глаза следующая особенность: русские былины до сих пор представляют собой отдельные, не связанные общей сюжетной нитью повествования. Что, к примеру, нельзя сказать о близком к ним по художественным приёмам карело-финском эпосе «Калевала».

Объясняется это тем, что отец карело-финского эпоса Элиас Лённрот, который собрал (кстати, опять-таки на территории Олонецкой, Архангельской губерний и в русской части Карелии) разрозненные песни, свадебные обряды, фрагменты старинных рун, был одновременно учёным и литератором. Он подошёл к делу творчески – соединил части в единое целое, не побоявшись внести свои литературные правки. Вот почему «Калевала» производит впечатление цельного произведения, имеющего и начало, и конец. К сожалению, о русских былинах такого сказать нельзя. Их исследователи, в отличие от литератора Лённрота, просто добросовестно записывали материал, создавая сборники вариантов – и только! А ведь русские былины, несмотря на свою «бесконечную вариативность», так и просятся на эксперимент, который успешно поставил Лённрот. Для этого большинство из них имеет все необходимые «исходные данные» – одно и то же время (правление Владимира), общую территорию (Киевская Русь), на которой разворачиваются события, общих героев.

Думаю, для русского эпоса настало время следующего этапа.

Издательство «Лимбус Пресс» любезно откликнулось на моё предложение не только максимально приблизить былинные тексты, изобилующие, как и полагается старинным песням, бесконечными повторами, большим количеством устаревших слов и выражений, к современному читателю, но и постараться соединить их между собой единым «сквозным» сюжетом. Нисколько не претендуя на лавры Элиаса Лённрота, я попытался «объять необъятное». Ну, а задача минимум была не менее важной – ознакомить современников с народным творчеством, аналогов которому в мире больше нет.

С уважением, Илья Бояшов

Вавило и скоморохи

ак у честно́й вдовы, у Ненилы, росло доброе чадо Вавило. Как-то раз поехал Вавилушко на ниву: хочет нивушку свою пахать, белой пшеницей засевать.

К той же вдове Нениле пришли весёлые люди; не простые люди – скоморохи:

– Здравствуй, честна́я вдова Ненила! Где твоё чадо, Вавило?

– Уехал мой Вавилушко на ниву, хочет нивушку пахать, белой пшеницей засевать.

Пошли тогда к Вавиле скоморохи. Он, Вавило, ратает, ниву свою засевает. Говорят ему весёлые люди:

– Здравствуй, чадо Вавило! Бог тебе, Вавило, в помощь.

Отвечает тогда Вавило:

– И вам спасибо, люди весёлые, удалые струнники-скоморохи. Вы куда идёте-бредёте?

– Мы идём на великое царство, переигрывать царя Гороха, ещё сына его Перегуду, ещё зятя его Пересвета, ещё дочь его Перекрасу! Пойдем-ка, Вавило, с нами!

Говорит им тогда Вавило:

– Я ведь песен петь не умею. И в гудок играть не горазд.

– Мы такому тебя научим!

Был у Вавилы в руках кнут-понюгальце[1], да превратился тот кнут в погудальце. Ещё были в руках у него вожжи – а стали они шелковые струнки. Видит доброе чадо Вавило: перед ним люди не простые; не простые люди – святые. Говорят они чаду Вавиле:

– Заиграй, Вавило, во гудочек, во звончатый в переладец, а Кузьма с Демьяном приспособят!

Заиграл тогда Вавило в гудочек, заиграл во звончатый переладец, а Кузьма с Демьяном приспособили.

И пошёл Вавило скоморошить.

То всё присказка, ну а былины-то вот они.

Святогор и тяга земная

режде всех богатырей на Святой Руси жил Святогор: любая гора рядом с ним казалась камешком. Вот только не с кем было Святогору помериться силой, а сила по жилам живчиком переливается, ищет выхода, бередит, грузно от той силы, как от самого тяжкого бремени. Оседлал Святогор коня, отправился в чисто поле. Едет, вздыхает:

– Нашёл бы я тяги, так и поднял бы саму землю.

Не успел сказать, глядит: перед конём – малая перемётная сума. Тронул суму своей плёткой (а плётка та длиною с версту, и ста мужикам лапотным её не поднять), да вот только как ни старается – сума с места не сдвинулась.

Нагнулся, попробовал было перстом её сдвинуть – тем перстом можно стены проламывать, дубы сметать, однако сума не сворохнётся.

Святогор удивился:

– Много годов по свету я езживал, но такого дива не видывал! Вроде мала сумочка перемётная, с виду как листок сухой, как пушиночка – и ведь не скрякнется, не подымется.

Слез с коня, ухватил ту суму двумя руками, но как только ни тужился, разве что повыше колен сумел поднять её: и тут же по колена в землю угряз. Потекли у Святогора слёзы, однако он не сдаётся, хоть и трещат его кости. Ещё повыше поднял суму – ан уже по плечи в земле стоит.

По белу лицу Святогора не слёзы – кровь стекает. Ещё выше суму поднял. Осталась одна его голова на поверхности.

Понимает Святогор: стоит ещё выше суму поднять, уйдёт он целиком в землю. Бросил ношу – едва вылез.

Сказал сам себе:

– Впредь не роняй, старый дурак, слова без толку, не кичись своею силой, ведь на любую силу ещё бо́льшая отыщется. Поделом мне, луню седому, пустобреху-бахвальщику.

Зарёкся он с тех пор с тягой земной бороться.

Святогор и Господь

олго жил Святогор-богатырь – борода его стала свиваться кольцами: всю землю можно той бородой укрыть. Тяжесть Святогора земля едва выдерживает. По-прежнему богатырь кручинится: нет ни среди черносошных людишек, ни среди бояр и князей равных ему по силе. Не с кем Святогору удалью мериться, не с кем сшибиться в честном поединке.

Не выдержал он, взмолился Богу:

– Тягостно одному маяться!

Небо далеко, Господь высоко, однако Святогор просит:

– Сто лет стукнуло, а нет мне заменщиков.

Молчит Господь.

Святогор припадает к земле, прислушивается – не народились ли где ему помощники.

Вновь молит:

– Пришли на Русь богатырей!

На третий раз Бог не выдержал.

Исцеление Ильи Муромца

от что сделал Господь. В селе Карачарово, что под городом Муромом, жил крестьянский сын. Всем был хорош: пригож и послушен, да вот беда – с рождения не слушались его руки-ноги. Сидел Илюша сиднем целых тридцать лет, смотрел в окошко и мух давил. Сельчане жалели болящего, а пуще – его родителей. Приходилось тем хозяйство вести без сыновней помощи: уходили засветло, возвращались затемно.

Раз пришли в то село трое калик перехожих. Встали они под косящатым окошком, подали голоса:

– Распахни-ка ты, Илья, нам широкие ворота. Приветь усталых странничков.

Илья вздыхает:

– Как же мне распахнуть ворота? Сиднем сижу целых тридцать лет. Руки-ноги меня не слушают.

Калики советуют:

– Всё же попробуй, встань.

Илья на то обиделся:

– Зря вы над убогим насмехаетесь. Или глухи от старости? Говорю ведь: не подняться мне с лавки.

Однако упрямы перехожие калики:

– Вставай, Илья!

Не успел ответить Илюша странникам, как почуял незнакомую прежде силу. Ноги сами вскочили, понесли его к дверям, а затем и во двор. Отворил он ворота гостям, а себе надивиться не может.

Между тем зашли в избу белобородые калики, поклонились Христу с Богородицей. Крест они клали по-писаному, поклон вели по-учёному. Достали походную баклагу, налили в чарочку медвяного питьеца.

– Уважь нас, сирых, Илья Иванович! Отпей-ка из чарочки!

Горька для Ильи оказалась та чарка, однако всю выпил, как и просили путники. Тотчас разгорелось его сердце; распотелось белое тело. Принялся он по половицам похаживать, на странничков посматривать.

Те спрашивают:

– Что, Илья, в себе чувствуешь?

Илья отвечает:

– Чую в себе великое прибавление.

Калики вновь налили зелья. Ещё более оказалось в том питьеце горечи. Ещё более у Ильи распотелось белое тело. Половицы под ним скрипят, пол под ним едва не проваливается, руки готовы подковы гнуть, выдёргивать гвозди-скобы.

Калики спрашивают:

– А сейчас что в себе чувствуешь?

Илья удивляться не успевает:

– Прибавилось во мне ещё более крепости!

Подносят калики третью чарочку:

– На-ко, Илюша, отведай!

Едва выпил чарку Илья, настолько та оказалась горька. Тело его теперь огнём горит. Ему и изба мала – сразу тесно стало в родительском доме.

Спрашивают гости:

– Какова тебе третья чарка?

Илья и не знает, что отвечать.

Калики тогда говорят:

– Будешь ты великим богатырём, смерть тебе на бою не писана. Только выслушай нас внимательно: со всяким врагом бейся безбоязненно, замахивайся на целую рать. Не выходи лишь драться с тем, кто тягу земную поднять пытался, кого земля на себе через силу носит.

Илья удивился:

– Кто ж это такой, кого сама земля-матушка не выдерживает?

Ему отвечают:

– Всему свой срок, Илья Иванович, придёт время – узнаешь. А теперь выбирайся из избы прямиком на волю, на весёлую ярмарку, и покупай себе первого встретившегося жеребчика. Затем поставь его в срубе на три полных месяца, вдосталь корми белояровым пшеном, пои ключевой водой. По три ночи поваживай жеребчика в поле, выкатывай его в три росы. А как станет твой жеребчик перескакивать через тын в ту и в другую сторону, поезжай на нём куда хочешь.

Хотел в ноги поклониться Илья каликам – а их уже и след простыл.

Пошёл тогда Илья в поле к родителям. Они, сердешные, на том поле с утра надрываются: надо чистить пал от дубья-колодья, все корни подрубить и выкорчевать. В три ручья льёт с батюшки и с матушки пот. Завидев сына, оба так и замерли.

Поклонился Илюша родителям в пояс:

– Здравствуй, батюшка мой, Иван Тимофеевич! Здравствуй, моя матушка, Епестинья Олександровна!

Иван Тимофеевич и Епестинья Олександровна в себя не могут прийти от удивления. И сказать бы им что, да язык не поворачивается. Принялся тогда Илья сам выкорчёвывать дубы. Глядят отец с матушкой: их сын столетние деревья с корнями из земли вырывает, в глубокую реку закидывает – и глазам своим не верят. Как очистил Илья поле, стали родители его ласкать, обнимать, расспрашивать. Рассказал Илья, как приходили к нему перехожие калики, как поили его медвяным питьецом.

Пошёл он затем на ярмарку, а навстречу мужик ведёт жеребчика, бурого и косматенького. Купил Илья того жеребчика: что запросил мужик, то и дал. Затем поставил своего Бурушку Косматечку в сруб, как перехожие калики велели, кормил белояровым пшеном, поил ключевой водой. Прошло с тех пор три полных месяца. Стал Илья жеребчика по три ночи в саду поваживать, в три росы выкатывать. Подвёл его к высокому тыну: Бурушка возьми да и перескочи через тын в ту и в другую сторону. Глядит Илья: стоит перед ним уже не запинающийся жеребчик, а могучий конь, взращённый на добром пшене и на чистой воде. Тут Илья Иванович его оседлал, зауздал, попросил затем у матери с отцом благословения: те его перекрестили на путь-дорожку. Выехал богатырь за околицу. Свистнул, гикнул, подхватил свою пудовую плёточку – только с тех пор его и видели.

Илья Муромец и черниговские мужички

тстоял Илья заутреню в Муроме, а к обедне хотел было попасть в стольный град Киев, но задача та непосильная – расплодилась на Святой Руси тьма лихих людей. По всем кустам сидят с кистенями разбойники; не пробраться мимо ни пешему, ни конному.

Предупреждают Илью муромчане:

– Остерегись, Илья Иванович! Нет на тебе кованой кольчужки. Нет с тобой меча и железной палицы, нет копья со щитом, колчана со стрелами да разрывчатого лука с тугой тетивой. Одни лапти на тебе, порты и рубаха.

Илья земляков не слушает, Бурушку своего поглаживает. Не успели те и глазом моргнуть, простыл след Муромца. В три скока перенёс конь ездока над лесами-полями, над оврагами, над болотами и речками, и оказался Илья у града Чернигова. А под тем городом от разбойников черным-черно: собралась проклятая туча идти приступом на город. Завидев Илью, разбойники подбоченились. Взялись они над богатырём насмехаться:

– Ишь чего удумал, с нами схватиться, дурень лапотный, земляная плоть, чесночный дух! Где на тебе, дурне, кованая кольчужка? Где меч и железная палица? Даже дубины – и той нет: одни порты да рубаха. А что плеть, так что сделаешь плетью с нашей великой тучей?

Илья не стал долго раздумывать, наклонился он с Бурушки, подхватил одного супостата за ноги и принялся им помахивать. В одну сторону махнёт – улочка. В другую махнёт – переулочек. Только треск стоит, только гул идёт. Раскидал, разбросал разбойников. Разбежались те, кто остался жив, зареклись с тех пор подступать к Чернигову.

Как подъехал Илья под городские стены, отворяли ему ворота черниговские мужички, валом навстречу валили, в ноги кланялись, подносили чашу с мёдом:

– Кто ты есть такой, наш спаситель-избавитель? С каких краев к нам наведался?

Богатырь им так ответствовал:

– Зовут меня Ильёй, отчеством я Иванович, а кличут меня Муромцем. Сам я родом из села Карачарово.

Ему кричат:

– Ай да Илья Муромец, славный богатырь! Иди к нам воеводой!

Укорил Илья черниговских жителей:

– Что же вы, мужички, словно робкие дети, словно слабые жёнки, отсиживаетесь за стенами? Взять бы вам, мужичкам, вилы да топоры, сработать бы крепкие дубины, защитить своих жён и детей. Нет, не пойду я к вам воеводой. Покажите-ка лучше мне прямоезжую дорогу до Киева.

Говорят черниговские мужички:

– И думать о том не смей, Илья Иванович! Та прямоезжая дорожка давно заколодела, давно она замуравила. Никто по ней уже тридцать добрых лет не ездит, все её остерегаются. В самой её середине у Чёрной Грязи, у реки Смородины, у Леванидова креста засел в сыром дубу человек не человек, чудо не чудо, а сын Одихмантьев, Соловей-разбойник. Не носила бы его, Соловья, земля! Гореть бы ему, Соловью, в аду! Тридцать лет уж как тот разбойник в дупле ворочается! Свищет Соловей, душегуб, по-соловьиному. Кричит он, лиходей, по-звериному. От его крика-посвиста уплетаются все травушки, осыпаются лазоревые цветы, деревья пригибаются к самой земле, а люди все, как один, мертвы валятся. Видать, за грехи наши наслал Господь такую муку. Видел ты лютых татей под нашими стенами, так то, в сравнении с тем Соловьём, малые ребята. Есть к Киеву окольная дорога: если по прямой дороге сто вёрст, то по ней – вся тысяча. Поезжай-ка ты, Илья Иванович, по окольной дороге.

Илья отвечает:

– Не для того поили меня перехожие калики медвяным питьецом, не для того я выхаживал Бурушку, чтобы ехать до Киева окольной дорогой. Отправлюсь-ка прямоезжей, где сто вёрст.

Вынесли тогда черниговские мужички богатырю тугой разрывчатый лук, одарили колчаном со стрелами. Наряжали затем Муромца в кованую кольчугу, подавали избавителю меч и железную палицу. Надели ему на жёлтые кудри шлем весом сорок пудов.

– Езжай с Богом, Илья Иванович!

Илья Муромец и Соловей-Разбойник

онь Ильи с горы на гору перескакивает, с холма на холм перепрыгивает, речки да озёра пропускает меж ног. Вот уже перед Бурушкой Чёрная Грязь, вот и она, река Смородина. Крутятся в той реке глубокие омуты, стоит на реке покосившийся Леванидов крест, а вокруг реки повсюду разбросаны черепа да кости. Видит Муромец крепкий дуб: в нём живёт-шевелится Соловей-разбойник, Одихмантьев сын. Рожа у того Соловья звериная, сивый чуб, глаз кривой, горб лихой. Разбойник над Ильёй насмехается:

– Что-то здесь запахло чесночным духом! Не иначе едет мужик лапотный. Что же, не впервой мне, Соловью, лакомиться мужичьим мясцом. Не впервой обгладывать мужичьи косточки.

Илья отвечает:

– Не хвались на пир едучи, а похваляйся с пира приедучи! Хватит пить тебе, Соловей, христианскую кровь! Хватит мучить слабых жён и малых детушек!

Разбойник хохочет:

– Погоди: приготовил я тебе подарочек.

Как Соловей в первый раз засвистал: уплелись все травы, осыпались все лазоревые цветы. Наклонился богатырский конь.

Илья упрекает Бурушку:

– Не иначе испугался ты комариного писка?

Засвистал разбойник во второй раз: пригнулись к земле деревья. Конь у Ильи принялся спотыкаться.

Рассердился Илья на коня:

– Ах ты, волчья сыть, травяной мешок! Или идти не хочешь, или нести не можешь?

Соловей в третий раз готовится засвистать, да только Илья не дремлет. Берёт богатырь разрывчатый лук, натягивает шелковую тетиву, накладывает калёную стрелу. Полетела стрела, выбила Соловью правый глаз – тот, что кривой, с косицею. Повалился разбойник из дупла. Протянул Муромец мешок, словил в него лихого татя, завязал мешок богатырским узлом. Пристегнул он мешок с Соловьём к правому стремени и повёз по чисту полю.

Едет Илья мимо Соловьиного гнезда, мимо разбойничьего терема, а в том тереме у окошка сидят три Соловьиные дочки, горбатые да кривоглазые, одна другой страшнее.

Говорит старшая дочь:

– Чую: едет наш милый батюшка чистым полем не сам на добром коне – везёт его чесночный дух, мужичина-деревенщина. Мается наш батюшка в мешке, и прикован тот мешок к правому мужичьему стремени.

Средняя ей вторит:

– Чую, болен наш милый батюшка! Не сам он на добром коне подбоченился, а свернулся в мешке, мужичиной-деревенщиной к стремени пристёгнутый.

Тогда младшая любимая Соловьёва дочь заплакала:

– Неужто вы, сестрицы, ни о чём не догадываетесь? Выбито у нашего любимого батюшки правое око с косицею!

Закричала младшая:

– Эй вы, наши любимые мужья! Берите поскорее рогатины, бегите в чисто поле, бейте мужичину-деревенщину! Вызволяйте поскорее нашего батюшку, Соловья Одихмантьева!

Соловьиные зятья похватали рогатины, побежали было к Илье, да вот только говорит им из мешка Соловей Одихмантьев:

– Не смейте, любимые мои зятья, наскакивать на мужичину-деревенщину! Бросайте-ка вы свои рогатины да зовите крестьянского сына к себе в терем, в Соловьиное гнездо, кормите его, лапотного, досыта сладкими яствами, поите медвяным питьецом, дарите ему драгоценные дары.

Зятья тут же рогатины побросали, принялись уговаривать Илью:

– Ступай к нам, в Соловьиное гнездо, в Одихмантьев терем, на сладкие яства, на медвяное питьецо. Будем тебя, деревенский сын, кормить, поить, одаривать дарами, только отпусти любимого тестя.

Отвечает Илья:

– Не приду я к вам в терем ни есть, ни пить, ни принимать дары. Не отдам вам разбойника. Полно ему, Соловью, над честным народом куражиться. Полно дорогу собой загораживать. Хватит с Одихмантьева сына выпитой христианской крови. Повезу его, Соловья, в град Киев, поставлю перед самим князем Владимиром. Пусть князь вершит суд над разбойником!

Сказав так, махнул Илья плёткой, дал под бока Бурушке – только пыль столбом завязалась.

Илья, Соловей и князь Владимир

ри скока богатырских всего-то и сделал Бурушко; вот уже и Киев вдали. Стоит стольный град на семи холмах; теснятся в нём Божьи церкви, боярские терема, а изб-то в Киеве и вовсе несчитано; со всех кузниц там звон стоит, со всех церквей там колокольца гудят. На самом высоком холме – белокаменные палаты: пирует в них князь Владимир. Высокие люди у него за дубовыми столами сидят, а низкие – за сосновыми. На плече у светлого князя кунья шубочка. Шапочку соболью накинул он на одно ушко. По правую руку от него верные дружинники, а по левую – князья-бояре. Ломятся столы в палатах от чаш да братин; и чего только на тех столах нет: и осетры там, и лебеди. Слуги с ног сбиваются, пируют бояре с утра до ночи, славят князя:

– Здрав будь сто лет, светлый князь Владимир Святославович, наше Красно Солнышко!

Остановил Илья Иванович коня посередь двора, поднялся в белокаменную палату, в княжью горенку. Крест у порога он клал по-писаному, поклоны вёл по-учёному: кланялся низко на все четыре сторонки, приветил князей-бояр, а самому Владимиру – особый поклон.

Князь спрашивает:

– Откуда, молодец, будешь, как тебя, молодца, по имени-отчеству величают?

Гость скрывать ничего не стал:

– Зовут меня Ильёю. Отец мой – Иван. А сам-то я родом из города Мурома, из села Карачарово.

Спрашивает Владимир:

– Расскажи тогда, Илья Иванович, какой приехал из Мурома дороженькой, и есть ли что на Святой Руси, о чём я, князь Киевский, не ведаю?

Илья возьми и вымолви:

– Того ты, киевский князь, не ведаешь, что разгулялись по всей Святой Руси разбойнички. Знать, давно не видывал ты слёз христианских, не слыхивал бабьего плача. Дружина твоя, поди, позабыла, как коней осёдлывают, князья да бояре о том лишь печалятся, как брюхо набить. Что же, расскажу я тебе о своём пути, о дороженьке. Стоял я заутреню христовскую в Муроме, а к обедне хотел поспеть в Киев-град, но вот моя дорожка замешкалась. Ехал-то я дорожкой прямоезжею мимо города Чернигова, да попал на Чёрную Грязь, на Смородину-реку к самому Леванидову кресту.

Князь Владимир на Илью рассердился:

– Что ты брешешь, деревенщина неотесанная, мужичина лапотная, чесночный дух! Не мог ты проехать мимо Чернигова: черна там туча лихих людей. И как пробраться мог мимо реки Смородины? Туда и пешим-то тридцать лет никто не хаживал, конным не проскакивал. Серый зверь туда не прорыскивал, не пролётывал чёрный ворон. У той Чёрной Грязи, у Леванидова креста сидит Одихмантьев сын, Соловей-разбойник. Свищет злодей по-соловьиному, кричит по-звериному, от его свиста-крика уплетается трава, леса гнутся, а все люди ложатся намертво. Ты, Илья, говори, да не заговаривайся. Коли врёшь мне, повелю слугам заковать тебя в цепи, брехуна сивого. А коли правду сказываешь, так её доказывай.

Илья отвечает:

– Правда моя на твоём дворе к стремени конному прикована. Сходи-ка, на неё полюбуйся.

Спустился тогда князь с белокаменной лестницы, вышел на широкий двор: стоит там богатырский конь, а к стремени конному привязан мешок. Повелел князь Илье мешок развязать. Глядят киевские люди: сидит в мешке Соловей, сын Одихмантьев, торчит у Соловья в правом оке калёная стрела. Князья да бояре от одного вида Соловья испугались, друг за дружку попрятались; седые дружинники замешкались, а молодые-то и вовсе смутились. Как вытряхнул Муромец сына Одихмантьева на сырую землю, застонала земля: тягостно ей держать разбойника. У самого Владимира румянец с белых щек сошёл, однако он вида не показывает, возле Соловья похаживает, бодрится, покрякивает.

Говорит князь богатырю:

– Лишь тогда поверю я тебе, мужичина-деревенщина, что передо мной Соловей-разбойник, если засвистит он в моём дворе по-соловьиному, если закричит по-звериному. Повели-ка ему засвистать, повели-ка закричать.

Илья головой качает:

– Пожалей ты, светлый князь, киевских людишек.

Однако тот не слышит:

– Коли не покажешь мне Соловьиную силу, запорю тебя плетьми. Заморю в тёмных подвалах.

Илья велит Соловью:

– Вот что, тать, злодей, сын Одихмантьев. Засвищи, Соловей, но лишь в полсвиста своего Соловьиного. Закричи, но лишь в полкрика звериного.

Соловей отвечает:

– Я бы и засвистал в полсвиста, и закричал в полкрика, да вот запечатались мои кровавые раны, не ходят сахарные уста. Вели князю налить чарку зелена вина и мне её поднести. Как выпью я вина, разойдутся мои раны, порасходятся уста, вот тогда тебя и уважу.

Просит Илья Владимира:

– Поднимись, князь, в свою горенку. Налей чарку зелена вина, да не малую стопу, а в полтора ведра. Поднеси её Соловью-разбойнику.

Князь поднялся в горенку, налил чарку в полтора ведра, развёл её стоялыми медами, поднёс Соловью-разбойнику. Одним духом выпил Соловей ту чарку. Илья ему приказывает:

– Отвернись в сторону от княжьего двора, от киевских улиц, от теремов и церквей!

Однако злодей Илью не послушался: налился кровью, свернулся узлом, засвистел во всю силу по-соловьиному, закричал во всю силу по-звериному. Маковки на всех теремах покривились, луковки со всех церквей попа́дали, околенки рассыпались, а те люди, кто под тот свист-крик попал, полегли, как под серпом колосья. Сам светлый князь Владимир куньей шубой укрывается: ноги его подгибаются, руки не слушаются, и сказать ничего не может. Повсюду лежат мертвы люди. Те же, кто жив остался, бросились в ноги Муромцу:

– Избавь нас, Илья Иванович, от Соловьиного посвиста, от звериного окрика! Мы второй раз уже того лиха не выдержим.

Схватил тогда Илья злодея за сивый чуб, посадил в мешок и отвёз за киевские стены в чисто поле. Сказал там Муромец разбойнику:

– Не быть яду змеиному ключевой водой. Не стать ворону резвым соколом. Просил я тебя, Соловей, не свистать во всю свою Соловьиную силу. Уговаривал кричать вполсилы по-звериному. Не послушал меня, Одихмантьев сын! Полно тогда тебе, злодею, слезить отцов-матерей! Полно вдовить молодых жён, сиротать детей малых!

Сказав это, вытащил Илья богатырский меч – здесь Соловью и конец настал.

Три поездки Ильи Муромца

оехал затем Илья по чисту полю. Долго ли ехал, коротко – глядит, перед ним латырь-камешек. Расходятся от того камня три дороги. На камне написано: «По первой дороге ехать – убиту быть. По второй – женату быть. По третьей – богату быть».

Сказал Муромец сам себе:

– Нет у меня ни жены, ни наследничка. Не для кого держать цветное платье, золотую казну. Нет, не поеду на дорогу, где богату быть. Не поеду и на дорогу, где женату быть. Взять себе молодую – да то чужда корысть; на белила-румяна будет молодая жёнка падка, с молодцами возьмётся перемигиваться, проситься вечерком за околицу. Не оставить такую, и самому пропасть! Взять же старую – на печи её держать, овчину накидывать, шубой укутывать, киселём кормить, на двор водить. Поеду-ка я на ту дорогу, где убиту быть.

Сказал так и поехал по первой дороге – только пыль закурилась. Бурушко его с горы на гору перескакивает, с холма на холм перепрыгивает, реки и озёра между ног пропускает. Возле самого Смоленска-города преградили Илье дорогу сорок тысяч разбойников.

Атаман их обрадовался:

– Вот так гость прямо в руки к нам пожаловал! Принимайтесь-ка поскорее, ребята, за молодца. Отбирайте у него цветное платье. Вытрясайте золотую казну. Уводите доброго коня.

Говорит Илья атаману:

– Видно, ты, атаман, совсем стар, видно, стал вовсе немощен. Где же ты, лунь седой, пень незрячий, цветное платье видывал? Нет у меня золотой казны, драгоценных камней, есть лишь добрый конь, а на том коне богатырское сёдлышко. Оно, атаман, не для красы, а для крепости, чтоб крепче сидеть было на нём наезднику. Есть ещё у коня тесмяная уздечка, а в той уздечке зашито по яхонту, и то не для красы, а для богатырской крепости. Да ещё у меня на головушке шеломчатый колпак под сорок пудов. И тот не для красы, а для ратной пахоты.

Атаман кричит подельникам:

– Долго мы дали выговаривать молодцу! Окружайте-ка вы, братцы, незваного гостя! Принимайтесь-ка поскорее за дело!

Скучно стало Илье. Снял он со своей головы шлем под сорок пудов да и взялся тем шлемом помахивать. Как в сторону махнёт – улочка. В другую – переулочек. Видят разбойники, беда пришла, побросали кистени и дубины, молят:

– Оставь нас хоть на семена!

Илья Муромец их не слушает – и на семена не оставил. Вернулся затем к латырю-камню и подписал на нём подпись: «Очищена та дорожка прямоезжая».

Говорит затем сам себе Илья:

– Коли вернулся я жив с первой дороги, отчего бы вторую не попробовать?

Поехал Муромец на дорогу, где женату быть. Бурушко его с горы на гору перескакивает, с холма на холм перепрыгивает, реки и озёра между ног пропускает. Долго ли, коротко ехал, видит белокаменный терем. У окошка сидит красная девица. Как завидела девица гостя, зарделась, обрадовалась, вышла встречать на расписное крылечко, низко кланялась:

– Здравствуй, мой белый свет, Илья Иванович!

Повела затем девица богатыря в палаты-комнаты, усадила за дубовый стол, стала яствами потчевать, наливать вина.

Спрашивает она:

– Не притомился ли ты, молодец?

У Ильи и впрямь глаза от того вина смыкаются, руки-ноги от тех яств тяжелеют. Однако Илья не теряется. Говорит богатырь девице:

– Отдохнуть хочу с пути-дороги. Веди меня в свою спаленку.

Девица взяла его за белы руки, повела в богато убранную спаленку, говорит:

– Ложись, свет белый, Илья Муромец, на широкую кроваточку, на пуховые перины-подушки. Для тебя я её стлала, для тебя те перины-подушки взбивала.

Илья отвечает:

– Ах ты, моя душечка, красавица-девица! Отчего бы тебе самой кроваточку прежде меня не попробовать? Отчего бы на тех перинах-подушках не понежиться?

Схватил он её под подпазушки да и бросил на кроватку. Тотчас кровать подвернулась, и улетела девица в глубокий подвал.

Усмехнулся Муромец:

– Видно, что убиту, что женату быть – всё одинаково.

Спустился он затем в подвал, отворил замки-засовы: вышло ему навстречу двенадцать добрых молодцев, удалых товарищей, сильных и могучих. Все они бьют богатырю челом, кланяются до земли:

– Ай, спасибо, богатырь Илья Иванович! Сколько лет отсидели мы у колдуньи – и только нас прибавлялось! Один ты разгадал её, проклятую, нас из плена выпустил. Пусть теперь она сама потужит, поплачется, пусть не видит белого свету, как мы его не видывали.

Говорит им Илья:

– Ступайте с Богом на все четыре стороны.

Вновь вернулся он к камню и подпись подписывал: «И эта очищена дороженька прямоезжая».

Направил Илья коня в сторону, где богату быть. Долго ли коротко нёс его Бурушко, да вот выехал конь в чистом поле на три глубоких погреба. В одном из погребов красное золото. В другом – чистое серебро. Третий доверху набит драгоценными камнями. Забрал Илья из погребов всё богатство, а на камне подписал: «Очищена и эта дорожка прямоезжая».

Вернулся честной богатырь в стольный Киев и раздал всё серебро-золото бесприютным и сиротам.

Илья Муромец и Поганое Идолище

есяц с тех пор прошёл, год пробежал: скучно стало Муромцу. Вновь едет Илья по чисту полю, глядит – навстречу перехожий калика. Хоть на том калике одёжа простая, да семи шелков на нём лапотки. В те лапотки вплетено по дорогому самоцветному камню: не ради красы, ради осенних ночей. Калика посвистывает, с руки на руку пудовую палочку перекидывает. Дрожит земля от каличьей поступи.

Говорит Илья:

– Здравствуй, калика перехожий! Как звать тебя, откуда бредёшь, куда путь держишь?

Тот отвечает:

– Что же, здравствуй и ты, Илья Иванович! Али не узнал меня, калику? Не я ли к тебе в село Карачарово хаживал? Не я ли подносил тебе медвяное питьецо? Имя мне – сильное, могучее: Иванище. А теперь иду от Царьграда в стольный Киев к князю Владимиру.

Спрашивает Илья:

– Всё ли в том Царьграде по-прежнему?

Калика так богатырю ответствовал:

– В том Царьграде всё не по-старому, не по-прежнему. Приехал в Царьград к царю Константину Боголюбовичу Поганое Идолище. Сидит сейчас Идолище в белокаменных палатах за дубовыми столами, за сахарными яствами, а к самому царю Константину Боголюбовичу повернулся хребтинищем. Такого вора ещё не видывал свет! Слыхом ранее про него ещё никто не слыхивал! У злодея голова с пивной котёл, между глаз идёт калёная стрела, а в плечах – косая сажень.

Воскликнул Илья:

– Отчего же ты, сильный, могучий Иванище, не очистил Царьград от Поганого Идолища? Отчего не убил проклятого вора?

Отвечает ему Иванище:

– На того вора силы моей не хватит. Здесь надобен иной богатырь.

Решил Илья:

– Скидывай тогда с себя свою каличью одёжу. Разувай лапотки семи шелков с камнями-самоцветами. Подавай мне свою пудовую палочку. А взамен бери моего коня и надень моё богатырское платье. Я пойду в Царьград, повстречаюсь с тем Идолищем.

Так они и сделали. Надел Илья Муромец каличью одёжу, обул лапотки семи шелков, захватил пудовую палочку и пошёл к Царьграду. Долго ли коротко, добрался он до города, заглянул на царский двор к самому Константину Боголюбовичу, позвал царя зычным голосом:

– Эй, царь Константин Боголюбович! Возьми калику в свои белокаменные палаты! Накорми досыта, напои допьяна! За тем каликой пришли к тебе неплохие вести.

Царь Константин Боголюбович таким словам обрадовался, выходит на широкое цареградское крыльцо, приглашает гостя:

– Ступай ко мне в белокаменные палаты!

Перехожего калику и не надо упрашивать: тотчас заглянул он в палаты; крест там клал по-писаному, поклоны вёл по-учёному. Поклонился затем царю Константину Боголюбовичу, а на Поганое Идолище и внимания не обращает. Тот перестал есть-пить, разозлился, насупился, хочет калике повести допрос:

– Ты откуда, такой-сякой, взялся? С коей земли, с коей орды повыискался?

Отвечает калика:

– Я сам от города Киева. Хожу-брожу по Святой Руси, где на поклонный крест помолюсь, где на церковную маковку.

Спрашивает Идолище:

– А что, в том городе Киеве, говорят, есть Илья Муромец, Иванов сын? Коли есть он, то велик ли ростом?

Калика отвечает:

– Налезает на Илью неприметная каличья одёжа.

Засмеялся Идолище:

– Мне и трёх платьев на себя маловато будет.

Вновь спрашивает:

– А помногу Илья хлеба ест?

– Ест Муромец по три крупитчатых калачика.

Здесь Идолище совсем развеселился:

– Экий богатырь, да ещё и славится! Я бы его на одну руку клал, другой ударил бы – только блин бы и стал с него, с Муромца. Я как ем, так сразу по три коровы-яловицы, запиваю их тремя вёдрами пива.

Калика говорит:

– У нашего князя Владимира была коровища-обжорища, тоже много ела-пила да и треснула.

Кровью налился от таких слов Идолище, словно комар напившийся. Опрокидывал он дубовые столы, дорогие вина, сахарные яства. Метнул в калику ножище-кинжалище. Уклонился тот: пролетел ножище в палатную липину, и улетела липина со всей стеной. Не стал калика мешкаться, подхватил Идолище за ноги. Говорит царю таковы слова:

– Вот что, царь Константин Боголюбович, упади-ка ты под лавку, не попади на мой богатырский мах. Кто на него попадёт, тот жив не бывает!

Царь послушался, залез под лавку, сидит не дышит.

Взялся тогда Муромец поганым Идолищем помахивать. Махнул раз, махнул второй, за ним третий – с того и дух вон.

Илья Муромец и Святогор

ак вернулся Илья из Царьграда-города от царя Константина, по улочкам киевским он похаживает, светлую бороду поглаживает. Беднота Илье радуется, бояре его побаиваются, а силы-то у Ильи столько, что та сила по жилам живчиком переливается, ищет выхода, бередит, грузно от той силы, как от самого тяжкого бремени. Призадумался Муромец: есть ли на свете богатыри посильнее его?

Говорит сам себе:

– Раз в бою мне смерть не писана, поеду-ка я до Святых гор, попроведаю те места, разузнаю, есть ли кто, с кем бы смог я на равных порезвиться, своей силой помериться.

Сказано – сделано. Запряг Илья Бурушку, поехал до Святых гор. Долог ли корок был путь – заехал он в глубокие ущелья, в высокие горы. В тех горах и зверь не проскальзывает, и птица не пролётывает. Смотрит Муромец – перед ним гора, только не стоит та гора, как прочие, а покачивается. А под той горой другая гора колышется. Пригляделся – видит, и не горы то вовсе: едет перед ним на коне чудовище. Конь чудовища весь мхом оброс, голова чудовища в небо упирается, седая борода за чудовищем туманом стелется. Вздохнёт чудовище – повсюду гул идёт, а как всхрапнёт его конь – камни отовсюду сыпятся. Такого чуда Илья ещё не видывал, такого гула ещё не слыхивал. Гикнул Илья на Бурушку, подхватил свою палицу в пятьдесят пудов. В один скок поднял его Бурушка. Размахнулся Илья палицей и ударил ею прямо в седую голову. Не почесалось чудовище от богатырского удара, словно был то укус, от которого и укушенное место не зачешется; едет себе на коне, подрёмывает, назад не оглянется.

Воскликнул Илья Муромец:

– Как раньше-то я повсюду езживал, так не одну головушку сбивал своей богатырской палицей! Неужто силы моей поубавилось? Неужто могута стала не та, не прежняя?

Ударил он своей палицей по седому валуну – рассыпался валун, будто сыпучий песок.

В другой раз наехал Илья на чудовище, вновь ударил его в голову – а оно, как и было: сидит на коне, подрёмывает, не пошатнётся, не оглянется.

Огорчился Муромец:

– Впрямь теплится во мне половина от прежней силы!

Ударил молодец палицей по каменной горе – рассыпалась гора, будто глиняная.

В третий раз наехал Илья на чудовище и ударил крепко-накрепко. Здесь оно от дрёмоты очнулось, призадумалось. Повернулось затем к богатырю, схватило его за жёлтые кудри, опустило вместе с Бурушкой в свой глубокий карман и дальше себе отправилось. Да вот только стал конь у того чудовища останавливаться, стали ноги у того коня подкашиваться. Перестал великан дремать, спрашивает своего коня:

– Что же ты по сторонам оглядываешься? Отчего же твои ноги подгибаются? За каждый бугорок стал ты спотыкаться, каждой колдобине кланяться.

Конь отвечает:

– И тебя-то я вожу – похрапываю, а каково двух богатырей на своей хребтине таскать?

Удивилось тогда чудовище, опустило руку в карман и вытащило Илью с конём. Разглядел великан Муромца и начал его расспрашивать:

– Не ты ли наезжал на меня три раза? От первого раза я и не шелохнулся. От второго – голову почесать захотел. От третьего же призадумался – не куснула ли меня прыткая блоха? Показалось мне – поймал я ту блоху да спрятал в кармане. А теперь смотрю: передо мной богатырь. Кто ты есть? Как зовут тебя, с каких ты краёв? И зачем смел на меня, Святогора, наскакивать, от сна меня будить, щекотать своей соломиной?

Отвечал Илья:

– Зовут меня Ильёй, кличут Муромцем, сам я с села Карачарово. Не тебя ли, Святогора-богатыря, земля-матушка не выдерживает? Не ты ли тягу земную поднять пытался? Видно, нужно было мне с тобой, Святогор, познакомиться.

Подтвердил Святогор:

– То меня, сирого, земля-матушка не выдерживает. То я, седой, тягу земную поднять пытался и того подъёма не выдюжил. Ах, спасибо тебе, Илюшенька Муромец! Разбудил, встряхнул, доброй вестью обрадовал: вижу, народились на Руси богатыри. Будь-ка мне теперь меньшим братом, а я буду тебе бо́льшим братом! И хорошо, что ты меня лишь потешил укусами, лишь почесал своей палицей. Если бы тебя я ударил, так от тебя бы один прах и стал: разлетелись бы твои косточки.

Илья говорит:

– Буду меньшим твоим братом!

Побратались они и поехали вместе по Святым горам. Кони их с горы на гору перепрыгивают, через реки-долы перескакивают. Сколько с тех пор прошло времени – никто из них не ведает.

На одной горе лежит каменный гроб. Святогор-богатырь с коня слез, домовину осмотрел. Говорит он меньшому брату:

– Неспроста здесь каменный гроб. Ложись прежде ты в него, Илюша, примерь на себя его длину-ширину.

Илья не смел старшего брата ослушаться, залез в домовину, да вот только больно широка домовина для Ильи Муромца. Илья говорит из гроба:

– Неустроен он! Неладен есть!

Отвечает Святогор:

– Выходи, меньшой брат, поскорёхоньку. Видно, не для тебя тот гроб. А для меня вот в самую пору.

Илья говорит Святогору:

– Неладно тебе, старший брат, ложиться в ту домовину: чую – не выйти из неё тебе будет.

Однако лёг Святогор в каменный гроб, а гроб будто по нему. Просит он Илью:

– Крышка гробовая рядом лежит. Прикрой меня ещё и крышечкой.

Илья послушался, а та крышка сразу к домовине и приросла – не сдвинуть её обратно, как Муромец ни старается. Взялся Илья за палицу: хочет крышку расколотить. Как только ударил в первый раз – появился на домовине железный обруч. Ударил второй – ещё один обруч выскочил. В третий раз ударил – третий обруч оковал домовину: не разбить его, не разорвать.

Просит Святогор из гроба:

– Брат меньший! Возьми мой меч, секи тем мечом железные обручи.

Илья не может Святогоров меч и от земли поднять, не то что сечь им железные обручи.

Говорит Илья:

– Не поднять мне твоего меча, старший брат! Не оторвать его от земли!

Тогда Святогор просит:

– Припади, Илья, к щёлочке малой. Я вдохну тебе силы вдвое больше, чем у тебя была. Тогда станешь владеть моим мечом, разобьёшь железные обручи.

Илья послушался, припал к малой щёлочке. Вдохнул в него Святогор силы. Взялся Илья за Святогоров меч, но как только ударил – наскочили на домовину ещё железные обручи.

Просит Святогор-богатырь:

– Припади вновь, Илюша, к той малой щёлочке, я вдохну, будет силы у тебя втрое больше прежней.

Однако говорит Муромец Святогору:

– Видно, на роду тебе написано в том каменном гробу почить. Что же до силы твоей, то, как вдохнул я её в первый раз, так во мне столь её прибавилось, что земля под ногами взялась шататься и проваливаться. Подумал я: негоже коню хватать овса без меры – издохнет от обжорства. Негоже и доброму молодцу брать того, что ему на роду не положено. Не надо мне более твоей силы. Хватит её и половины.

Застонал Святогор, заворочался: не откинуть старому богатырю гробовую крышку, не разорвать седому железные обручи.

Сказал тогда Святогор:

– Ай, прав ты, Илья Муромец! Кабы припал бы ты ещё раз к малой щёлочке, вдохнул бы вдохом моей полной силы, то уснул бы мёртвым возле гроба, здесь бы твоя жизнь и скончалась. Ты вот что сделай, меньший брат: привяжи-ка моего коня к тому дубу, что стоит на Могуч-горе. Привяжи его плотно-наплотно, чтобы там и издохнул добрый конь, чтоб никому более не владеть конём богатырским.

Илья последнюю Святогорову просьбу выполнил: привязал Святогорова коня к дубу на Могуч-горе. Отправился затем со Святых гор Илья Муромец. Земля под ним гнётся, покачивается – силы-то в нём вдвое больше прежнего.

Никита Кожемяка

пока Илья на Руси отсутствовал, повадился в Киев летать Змей о трёх головах. Брал тот Змей с киевлян поборы – со двора по красной девице.

Пришёл черёд и князю Владимиру. Прилетел Змей на княжье белокаменное крыльцо, говорит князю:

– Коли мне не отдашь свою младшую племянницу Любаву Путятичну, спалю весь Киев – ни единой избы не оставлю. Был ты, князь, с пряжей, будешь с сажей.

Племянница князя молода, румяна, как с такой расставаться? Заплакал князь, да делать нечего – нет с ним рядом Ильи Муромца. Пришлось ему отдавать Любаву. Змей её когтями подцепил, под небеса унёс. Долго тащил, пока не показалось его пещерное логово. В том логове пленниц Змеевых уже немерено: сидят, о каменные стены головами бьются. Как княжью племянницу увидали, ещё пуще принялись стонать, пышные волосы на себе драть. Кричат в голос:

– Ежели и племянница княжеская отдана в полон, нет нам надежды на избавление! До смерти будем в пещерном логове маяться, Змея поганого радовать своими слезами!

Здесь бы племяннице пропадать, как другим, однако оказалась она смышлёна. Принялась Любава Путятична к Змею ласкаться, о его житье-бытье расспрашивать. Подластилась она как-то к поганому:

– Больно силён ты, больно удал: всех-то ты огнём ласкаешь да когтями поглаживаешь. Видно, нет во всём свете того, кто посильнее тебя будет.

Змей возьми и проговорись:

– Был богатырь Святогор, да тот лежит сейчас в каменном гробу, железными обручами скован.

Любава Путятична не унимается:

– Может, ещё кого вспомнишь?

Змей отвечает:

– Был богатырь Илья Муромец, да о нём уже давно не слыхано: видно, конец ему, Илье, настал.

В третий раз спрашивает княжья племянница:

– Ещё кого вспомни, Змеюшко.

Тот возьми и скажи:

– Живёт в Киеве парень, звать его Никитой, мнёт он кожи на заднем дворе киевского князя: он, пожалуй, посильнее меня будет. Сам Кожемяка о своей силе не догадывается – никто ему про то не сказывал! А если скажет – вот она, моя смерть.

Любава дождалась, когда Змей улетит, поймала голубка и привязала ему записочку.

Получив весть от племянницы, как Змея повывести, князь Владимир обрадовался. Отправился он на задний двор искать Кожемяку. Тот мял в то время двенадцать кож. Увидел Никита князя и так оробел, что со страху те двенадцать кож взял и разорвал разом. Однако как ни упрашивал князь Кожемяку, серебро сулил, золото, полказны ему отписывал, ни в какую Никита идти на Змея не соглашается. Владимир призвал на помощь советчика – старого боярина Бермяту Васильевича. И тот слёзно Никиту упрашивает, в ноги Кожемяке валится – да всё без толку. Князь с Бермятой отчаялись – не знают, что и делать. Уж кого только к Никите ни посылали, а Кожемяка в ответ: «Кто сказал вам, что сильнее я Змея? Меня тот Змей огнём подпалит, ногами затопчет». Так князь и боярин с упрямым Кожемякой и маялись, пока одна столетняя бабка им не посоветовала:

– Посылали вы к тому Кожемяке разумных мужей. А соберите-ка вы теперь пять тысяч неразумных малых деток. Может, детки малые его разжалобят?

Послали к Никите пять тысяч малых деток. Детки плачут, просят:

– Освободи от Змея наших мамок-тятек!

Никита сжалился над детьми. Взял он триста пудов пеньки, насмолил её смолою, весь ею обмотался, чтобы Змей не сжёг его, не съел, помолился на храмы и отправился в Змеиную пещеру.

Увидел Змей свою смерть, смекнул, что делать, и говорит парню:

– Что толку, Никита, нам между собой драться? Знаешь ли ты, что сильнее нас с тобой никого в целом свете не осталось? Давай-ка разделим мир поровну: ты будешь жить в одной половине, а я в другой. Только вот как мы его делить станем?

Никита отвечает:

– Сделаем соху в триста пудов, ты в неё впряжёшься, а я за соху держаться буду: проведём межу по всей земле от самого Киева.

Змей на то согласился. Сделал Кожемяка соху в триста пудов, впряг в неё Змея и принялся от самого Киева межу пропахивать. Провёл он борозду до самого Чёрного моря.

– Ну вот, – говорит. – Землю разделили. Давай теперь море делить.

Змей обрадовался, вошёл в море – да и стал в нём тонуть. Повернул было обратно, а его соха в триста пудов не пускает. Так и сгинул.

Никита Кожемяка всех девиц из Змеиной пещеры повыпустил, племянницу князю вернул и за свою работу ничего от князя не взял – пошёл опять на задний двор кожи мять.

Добрыня Никитинец и Змей

осле того, как утонул трёхголовый Змей, взялся на Русь залетать его двоюродный брат – Змей о девяти головах. Но недолго и тот куражился! Жил в те времена в Рязани Добрынюшка Никитинец, сын вдовы Офимьи Тимофеевны. Всем хорош был Никитинец: кроток нравом, приветлив, весел, на гуслях бренчит, в играх нет ему равных. В науках поспевал он быстрее сверстников и смолоду слыл учёным молодцем да не по годам разумным, силы же он был немереной. С детства матушка сынку своему наказывала одно: может бродить Добрыня, где хочет, но вот только нельзя ему на Пучай-реку – темна та река, с глубокими омутами, многих она кружила, забирала с собой. Тридцать лет, как никто к той Пучай-реке не заглядывал; все её берега быльём поросли, все поклонные кресты на ней покосились, все дороги к ней ельником покрылись.

Говорит однажды Добрыня Офимье Тимофеевне:

– Матушка моя родная, честная вдова, дай-ка мне прощеньице, дай благословеньице в Пучай-реке искупаться.

Испугалась матушка:

– Не дам я тебе, сынок, своего прощеньица, не дам благословеньица. Разве не знаешь: кто в той Пучай-реке купался-плескался, живым оттуда не хаживал? Коль пойдёшь ты на Пучай-реку, потеряешь свою головушку.

Замолчал Добрыня, задумался. Мать же его, Офимья Тимофеевна, мудра была. Вот что вдова подумала: «Как дашь своё прощение-благословение, так уедет на Пучай-реку. А не дашь – всё равно уедет!»

Помолилась Христу и говорит сынку:

– Сын мой, Добрыня Никитинец, думай ты не чужой головой, думай своей головой. Я даю тебе прощеньице, даю благословеньице.

Поклонился Добрыня матушке и поехал на Пучай-реку. Наголо он там разделся, без трепета в воду спустился. В одну струю нырнул, в другую нырнул, а как в третий раз нырять начал, потемнело небо: чёрные тучи на него взгромоздились, белые облака с него попадали. Летит на Пучай-реку девятиголовый Змей. Отворил Змей все свои рты: хочет Добрыню склевать, словно желторотого птенца. Выбрался тут Добрыня на крутой берег, зачерпнул горсть песку и швырнул его в Змеевы пасти. Расшибся Змей о песок, упал на землю. Здесь Добрынюшка вскочил на Змееву грудь и взялся её ногой мять и приговаривать:

– Растопчу Змееву грудь и памяти о поганом гаде не оставлю!

Змей видит – дело плохо, взмолился:

– Не топчи меня, Добрыня Никитинец! Даю слово: не буду я более летать по Руси, не буду хватать детей малых и красных девушек, зарекусь жечь деревни-сёла, губить скотину большую и малую.

Добрыня Змею поверил, отпустил его.

И впрямь на какое-то время установилась по всей Руси тишина. Однако пролетал как-то Змей над Киевом, видит – гуляет по высоким киевским холмам с няньками и служанками средняя князева племянница Бавушка Забавница. Подхватил Змей когтями Бавушку и унёс в Оскориные горы, в Змеиное гнездо.

Как услышал о том князь Владимир – запечалился. И надо бы Илью Муромца попросить – да не вернулся ещё Илья со Святых гор. Кинулись за Кожемякой, да ушёл Никита кожи мять за леса, за поля, за реки к далёкому Белоозеру. Собрал тогда Владимир в палатах князей с боярами, стал с ними совет держать:

– Что нам без Ильи и Кожемяки делать?

Бывалые люди говорят:

– Проживает в Рязани удалой Добрыня Никитинец, сын вдовы Офимьи Тимофеевны. Он того Змея о девяти головах на Пучай-реке ловил, грудь ему мял. Позови, князь, Добрыню!

Князь тотчас велел послать за Добрыней. Прибыли гонцы в Рязань-город, разыскали вдовий дом, кинулись в ноги рязанцу:

– Ты уж выручи нас, Добрынюшка Никитинец! Поезжай с нами в Киев на пир к светлому князю.

Добрыня отвечает:

– Не мне, мамке моей в ноги надобно кланяться. Коли даст она прощеньице, даст благословеньице, так и быть – поеду.

Кланялись гонцы тогда самой Офимье Тимофеевне:

– Ты уж выручи нас, честная вдова, Офимья Тимофеевна! Благослови сынка на княжий пир.

Вдова говорит:

– Не дам я дитяти прощеньица, не дам ему своего благословеньица, иначе будет он знаться на том пиру с дьяками да боярами, князьями и дружиною, потеряет от вина свою голову: ведь оно, вино, вернее сабли губит.

А затем подумала: «Как дашь своё прощение-благословение, так уедет в Киев. А не дашь – всё равно уедет!»

И сказала она Добрыне:

– Думай ты не чужой головой, думай своей головой. Я даю тебе прощеньице, даю благословеньице.

Поехал Добрыня в Киев на княжий пир. Посадили его на том пиру в почётный угол, налили чару вина полтора ведра, а весом та чара полтора пуда. Выпил Добрыня чару в один вздох. А ему уже подносят чару мёда пьяного в два ведра, весом же новая чара в два пуда. И её в один вздох Добрыня выпил. Стольники княжьи не унимаются: третью чару сладкого мёда подносят – в три ведра чара, а весом в три пуда. Он и ту чару уговорил.

Как говорится: красно солнышко в полдень кипит, почётный пир в разгар встаёт. Стал наш Добрыня Никитинец пьяненьким, стал Добрыня весёленьким. По половицам скрипучим похаживает, нахваливает себя:

– Кому, как не мне, по силам чара в полтора пуда зелена вина? Кто, как не я, выпьет затем и мёду пьяного, и от третьей чары сладкого мёда не откажется?

Просит тут князь Владимир всех, кого позвал на пир:

– Ах ты, моя верная дружина, мои верные бояре, накину я вам великую службу: надо съездить вам в Оскориные горы, в Змеиное гнездо, достать мою любимую племянницу. Не ранена была бы, не окровавлена. Не погубил бы проклятый Змей мою Бавушку Забавницу.

Стали бояре-дружинники между собой толковать, перешёптываться. Больший показывает на среднего, средний показывает на меньшего. Никто ехать не решается.

Добрыня тогда подбоченился, Добрыня тогда расхвастался:

– Я тому Змею о девяти головах грудь топтал, я тому Змею грудь терзал и совсем было его сгубил, да умолил меня, поганый, его не бить, со свету белого не сживать.

Добрыню спрашивают:

– Как же он тебя умолил?

– А вот так: «Не буду я более летать по Руси, не буду хватать детей малых и красных девушек, зарекусь жечь деревни-сёла, губить скотину большую и малую». Да, видно, не сдержал, поганый, данного слова!

Тогда говорят:

– Раз ты, Добрыня, и бил его, и отпустил его, тебе, стало быть, и ехать в Оскориные горы, в Змеиное гнездо выручать Бавушку Забавницу.

У Добрыни бродят в голове зелено вино, мёд пьяный и мёд сладкий. Добрыня отвечает:

– Мне ли, Добрыне, не поехать в Оскориные горы? Мне ли того Змея не повывести?

Как проснулся Никитинец на следующий день, как припомнил все свои обещания, тотчас оседлал он коня, бросился к родимой матушке. Садился он на дубовый стул, повесил свою буйну голову ниже богатырских плеч.

Спрашивает мать Добрыню:

– Чадо моё малое, о чём кручинишься? Не девицы ли над тобой смеялись? Не пьяница ли дурак наплевал в глаза?

Отвечает сын:

– Никто мне, матушка, не грубил, никто меня не кручинил: ни девицы, ни пьяница. Как приехал я на княжий пир, поднесли мне сперва чару зелена вина в полтора пуда. Затем подносили мёда пьяного: чара была в два пуда. После выпил я сладкого мёду: поднял чару в три пуда. Сделался я после тех чар пьяненьким, принялся по половицам похаживать, силой своей молодецкой прихвастывать.

Вдова спрашивает:

– И что же тебе, дитятко, было не по разуму?

Отвечает Добрыня Никитинец:

– Да больно уж, матушка, я на том пиру разгулялся, уж больно себя нахвалил. Накинул мне за это князь Владимир великую службу: послал в Оскориные горы, в Змеиное гнездо достать свою любимую племянницу Бавушку Забавницу.

Молвит вдова Офимья Тимофеевна:

– Говорила я тебе, сынок, недурные слова: не знайся с князьями, не знайся с боярами, не теряй от вина молодецкую голову. Да вот ты меня не послушал.

Добрыня спрашивает:

– Что же ты, матушка, тогда дала мне прощеньице? Что же дала благословеньице?

Отвечает вдова:

– Всё от того, что знаю: как дам прощение-благословение, так уедешь. А не дам – всё равно уедешь! Думай-ка ты, Добрынюшка, не чужой головой, думай-ка своей головой.

Сын понурился и говорит:

– Правда твоя, матушка. Надобно мне с этих пор своей головой думать.

Делать нечего: взялся Добрыня собираться в Оскориные горы. Седлает он своего коня – накладывает потнички на потнички, а войлочки на войлочки. Берёт затем Добрыня седло, подтягивает его двенадцатью подпругами, а тринадцатую кладёт продольную. Подтягивает Никитинец шелковые подтяжечки, и не простого шёлку, а кашиванного. Все шпильки и гвозди у Добрыни серебряные и золотые, а стремена из самого крепкого булата.

Как только сел Никитинец на коня, подошла к нему матушка:

– Дам я тебе в подарок свой платочек! Как будет у тебя не по-старому силушки, могута будет не прежняя, потри им своё бело лицо и могуче плечо – вернётся к тебе сила вдвое пуще прежней. Дам я тебе ещё подарочек: если станет твой конь скакать не по-старому, ударь коня по тугим костям и крутым рёбрам вот этой шелковой плёточкой – поскачет он тогда вдвое пуще прежнего.

Поклонился Добрыня матери до самой земли.

Как говорится, видели молодца сидючи, да не видели молодца едучи: только пыль за ним столбом встаёт, по дороге курится.

Заехал Добрыня в Оскориные горы, а в ту пору Змея о девяти головах в горах не случилось – улетел тот на Русь творить своё чёрное дело. Стал Никитинец разыскивать его гнездо: заглядывать во все норы, захаживать во все пещеры. Долго он по всем горам Змеиное жилище искал. Забрался в одно: сидит там красная девица, княжья племянница Бавушка Забавница, а по ней ползают Змеевы детки. Добрыня девицу на своего коня поднял, вывез из змеиных гор, посадил её под сырой дуб и рассудил так:

– Коли вернусь я сейчас в родную землю, будет поганый Змей по-прежнему на Русь летать, безобразничать, красть красных девушек. Вернусь-ка я вновь в Оскориные горы – дождусь там хозяина и привечу так, как никто его ещё не привечал.

Оставил Никитинец княжью племянницу у того дуба и поспешил обратно. Не успел он до Змеева гнезда добраться, как небо потемнело, чёрные тучи на него взгромоздились, белые облака с него попадали – то Змей о девяти головах к себе домой возвращается.

Увидал Змей Добрыню, усмехается:

– Заехал ты, Добрыня, не в свои места. Того не знаешь – на Руси у меня полсилы есть, в Оскориных же горах её втрое ко мне прибавляется. Потоптал ты у Пучай-реки мою грудь, а здесь не сносить тебе головы.

Набросился он на богатыря, да только тот не сдаётся, хоть и втрое прежней силы у Змея. Бьются они день – не едят, не пьют. Другой день бьются – не едят, не пьют. Принялся у Добрыни конь прихрамывать, да и у самого Никитинца силы уже не по-старому. Вспомнил он про маменькин подарочек: достал платок, взялся им тереть бело лицо да могуче плечо. Стало силы у него вдвое больше прежней. Добрыня тогда Змея подкинул, замял, затрепал: плохо стало Змею. Выдернул Никитинец шелковую плёточку, протянул ею коня по костям, по рёбрам, тот и перестал прихрамывать, а как протянул ещё раз, подскочил конь к самому небу, к самим облакам – здесь Змею о девяти головах и конец настал. Добрыня Змея на мелкие части рассёк, разбросал те части по Оскориным горам, чтобы они не срослись, затем плёткой похлестал всех его змеёнышей – не оставил жить ни единого.

Добрыня Никитинец и Василий Казимирович

ак привёз Добрыня в Киев княжью племянницу, сам князь выскочил встречать Никитинца, насыпал ему полные карманы серебра-золота, повёл к себе в палаты. Устроил Владимир почётный пир на князей-бояр, на удалую дружину. Бояре и дружинники вином и мёдом напивались, разных кушаний наедались, от осетров и лебедей только и остались на скатертях сахарные косточки. Добрыня на том пиру сидит, помалкивает, а Владимир Красно Солнышко всё размахивает белыми руками, поворачивает могучими плечами. Говорит князь:

– Верные мои бояре-дружинники! Кто бы из вас сослужил бы мне великую службу: съездил в половецкую землю к самому хану Батуру Батвесову, свёз бы ему пошлиныдани? Накопилось тех пошлин за двенадцать лет сорок телег красного золота, сорок телег чистого серебра, сорок телег скатного жемчуга, да ещё в придачу к тому сорок сороков ясных соколов, сорок сороков чёрных соболей, сорок сороков гончих псов и вдобавок сорок сивых жеребцов.

Между боярами-дружинниками словно тень пролегла: взялись они толковать-перешёптываться. Больший за меньшего хоронится – ни от большего, ни от меньшего нет ответа.

Сидел между всеми молодой Василий Казимирович. Вскочил тот Василий с места, поднялся с белодубовой скамьи. На ногах его сафьяновые сапоги, каблуки их серебряные, гвоздики золочёные. Стоит молодец, пошатывается, белой рукой подбоченивается:

– Батюшка наш, Владимир-князь! Послужу я тебе верой-правдой, съезжу в половецкую землю к хану Батуру Батвесову. Отвезу ему все дани-пошлины, какие скопились за двенадцать лет.

Владимир обрадовался:

– Так тому и быть!

Наутро Василий Казимирович проснулся и закручинился. Повесил он голову ниже плеч, потупил глаза в кирпичный пол. Надел затем свою чёрную шапку да и подался вон из княжьего терема. Бредёт по киевским улицам: ничего не видит, не слышит.

Навстречу ему Добрыня:

– Здравствуй, удалой добрый молодец! Что идёшь невесёлым? Не нашлось для тебя вчера доброго места? Не налили тебе чары зелена вина? Или кто тебя, Василий, избесчествовал? Или сам в хвастовстве вызвался куда ехать?

Василий мимо ровно бык прошёл.

Добрыня не обиделся. Догнал его, вновь спрашивает:

– Не нашлось для тебя вчера, Василий, доброго места? Не налили тебе чары зелена вина? Или кто тебя избесчествовал? Или сам в хвастовстве вызвался куда ехать?

Но и тут Василий ровно бык прошёл. И опять Добрыня не обиделся. В третий раз спрашивает:

– Что с тобой стряслось-случилось?

Не выдержал молодец, признался Никитинцу:

– Нашлось мне на том пиру доброе место, и никто меня там не бесчестил. Вдоволь подносили мне и зелена вина, и пьяного мёда. А как стал князь о великой службе расспрашивать, сам-то я, дурак, со скамьи белодубовой повыскочил, сам-то, глупый, похвастался: отвезу-де на половецкую землю хану Батуру Батвесову дани-пошлины. И что теперь делать, не ведаю…

Добрыня говорит:

– Не беда тому, кто, раз споткнувшись, поднимается, – беда тому, кто, споткнувшись, лежмя лежит. Мы вот что с тобой поделаем: оставим телеги с золотом-серебром на княжьем дворе, оставим там скатный жемчуг, ясных соколов, чёрных соболей и гончих псов, а сорок сивых жеребцов гулять отпустим. Сами же поедем налегке в половецкую землю к собаке-хану Батуру Батвесову и сами дани от него потребуем.

Обрадовался Василий Казимирович такому Добрыниному участию. Обнимал он Никитинца, прижимал его к сердцу:

– Ты, Добрыня, будь мне бо́льшим братом. А я буду тебе меньшим братом.

Тут молодцы и побратались. Воротились они назад к князю Владимиру: идут в белокаменные палаты, кладут крест по-писаному, поклон ведут по-учёному, на все четыре стороны поклоняются.

Привечает их ласковый князь Владимир:

– Добро пожаловать, Василий, сын Казимирский, и Добрынюшка Никитинец! Садитесь за один стол со мной хлеб-соль кушать!

Налил им князь чары зелена вина в полтора ведра, однако молодцы от тех чар отказались. Сели они на белодубовые скамьи и повели разговор:

– Послушай нас, светлый князь Владимир Красно Солнышко. Не желаем мы вести собаке-хану половецкому дани-пошлины. Желаем сами взять от него дань. Вот что ты, князь, сделай: садись-ка за дубовый стол, сам пиши хану Батуру такую грамотку: «Не буду я, князь киевский, тебе, собаке, с этих пор дани платить, а буду с тебя с этих пор дань брать. Заплати-ка ты мне, собака, за двенадцать лет дань-пошлину: сорок телег красного золота, сорок телег чистого серебра, сорок телег скатного жемчуга, да ещё в придачу к тому сорок сороков ясных соколов, сорок сороков чёрных соболей, сорок сороков гончих псов и вдобавок сорок сивых жеребцов».

Послушался князь молодцев, подаёт им скорописчатый ярлык. Опустил Василий Казимирович ярлык в кафтанный карман. А Добрыня говорит:

– Благослови нас, ласковый князь Владимир, на поездку в половецкую землю.

Тот и благословил.

Выходили два названых брата на княжье крыльцо: засвистали по-соловьиному, заревели по-звериному. Издалека, из чистого поля подбежали к ним два коня со всей богатырской сбруей. Брали Добрыня с Василием коней за шелковые повода, вставали в гольяшные стремена, садились в черкасские сёдла – только их у князя и видели. В первый скок ушли они за три версты. Во второй скок ушли за двенадцать вёрст. А за третий скок никто их уже на Святой Руси и сыскать не мог.

Долго ли коротко – показалась половецкая земля: по ней бегают серые волки, над ней кружат вороны да коршуны. Посреди земли раскинут шелковый шатёр. Вышит шатёр снизу доверху золотом. Сидит в том шатре сам половецкий хан Батур Батвесов. Добрыня с Василием перед шатром с коней хоть и соскакивали, но ни к чему их не привязывали и не спрашивали ни о чём ни приворотников, ни придверников, а сами отворяли у того шатра входы, заходили к самому Батуру Батвесову. В шатре молодцы Богу не молятся, Батуру не кланяются. Выхватывает Василий Казимирович из кармана скорописчатый ярлык, кладёт его на золотой поднос:

– Получай, собака, дани-пошлины от самого князя Владимира!

Распечатал Батур Батвесов скорописчатый ярлык и говорит:

– Отсюда тебе, Василий, сын Казимирский, после таких слов не уехать!

Отвечает Василий:

– Я надеюсь на чудесную Мать, Пресвятую Богородицу, да на брата своего названого, Добрыню Никитинца.

Хан говорит:

– Не вижу перед собою Богородицу, а вижу перед собою твоего названого брата. Кто он таков, чтобы на него надеяться? Что же, поиграем мы тогда с ним в кости.

Стали хан с Добрыней Никитинцем играть в кости. Проиграл половецкий хан.

Взялись второй раз играть – и второй раз Батур проиграл.

В третий раз схватился он с Добрыней – проиграл, собака, и в третий раз.

Разозлился Батур. Говорит Василию:

– Всё равно отсюда тебе не уехать!

Тот отвечает:

– Надеюсь я на чудесную Мать, Пресвятую Богородицу, и на брата своего названого, Добрыню Никитинца.

Ещё пуще взъярился половецкий хан:

– Не вижу перед собою Богородицу, вижу перед собою твоего названого брата! Кто он таков, чтобы на него надеяться? Стоит за три версты от моего шатра кряковистый дуб. Станем мы с твоим названым братцем стрелять в тот дуб, попадать в золочёное колечко.

Вышел Батур из шатра, в ладони захлопал, закричал зычным голосом:

– Несите мне, слуги, тугой лук да не забудьте к нему калёную стрелу!

Десять слуг несут его тугой лук, калёную же стрелу несут шестеро – ноги у всех от тяжести подгибаются. Одной рукой берёт хан Батур стрелу и накладывает её на шелковую тетиву. Выстрелил он за три версты по кряковистому дубу – упала стрела перед дубом. Выстрелил второй раз – упала стрела за дубом. В третий раз выстрелил – вошла стрела в дуб перед самым золочёным колечком.

Подаёт хан калёную стрелу Добрыне Никитинцу, подаёт свой тугой лук. Как стал Добрыня его натягивать, затрещал лук, заревел зверьём, погнулся и разломился надвое. Бросил Никитинец лук о сырую землю, взял калёную стрелу, направил вперёд жалом да и бросил её за три версты: попала стрела прямиком в тот кряковистый дуб, в золочёное колечко.

Налился Батур Батвесов тёмной кровью, стал, собака, чернее тучи. Говорит Василию:

– Всё равно тебе, сын Казимирский, отсюда не уехать!

Тот твердит:

– Надеюсь лишь на чудесную Мать, Пресвятую Богородицу, и на брата своего названого, Добрыню Никитинца.

Хан отвечает:

– Не вижу перед собою Богородицу, вижу перед собою твоего названого брата. Кто он таков, чтобы на него надеяться? Выиграл твой Добрыня у меня в кости. Попал стрелой в золочёное колечко. Поглядим теперь, как он справится с моей несметной силой.

Кликнул хан Батур своих слуг – набежала их несметная сила. Вспомнил Добрыня про маменькин подарочек: вытащил платок, взялся им тереть бело лицо да могуче плечо. Стало силы у него вдвое больше прежней. Схватились с ним три половчанина: Добрыня первого пополам разорвал, второго растоптал, а третьего дёрнул за ноги и начал им остальных поколачивать. В одну-то сторону идёт – делает улицу, в другую – переулочек. И Василий Казимирович в стороне не остался: не попалась Василию под руку острая сабля, не попалось мурзамецкое копьё, а попалась белодубовая ось семи сажен.

Собака-хан испугался. Зарычал, закричал зычным голосом:

– Вы оставьте мне хоть на приплод моих верных слуг! Оставьте их хоть на семена!

Молодцы его не слушают – знай себе изводят половецкое племя.

Взвыл тогда Батур Батвесов. Поклялся собака:

– Я отдам дань князю Владимиру! Пошлю ему сорок телег красного золота, сорок телег чистого серебра, сорок телег скатного жемчуга, да ещё в придачу к тому сорок сороков ясных соколов, сорок сороков чёрных соболей, сорок сороков гончих псов и вдобавок сорок сивых жеребцов.

Здесь два названых брата его послушались, бросили изводить половецкое племя. Позвали свистом молодцы своих коней, вставали в гольяшные стремена, садились в черкасские сёдла и поехали в свою сторону. Долго ли коротко, приехали они к высокому княжьему терему на широкую улицу, входили в белокаменные палаты. Крест там клали по-писаному, поклон вели по-учёному: кланялись и Христу, и Божией Матери, Пресвятой Богородице.

Говорили они:

– Здравствуй, ласковый Владимир-князь! Будут тебе от хана Батура дани-пошлины.

Усадил их киевский князь на белодубовые скамьи за дубовые столы, налил зелена вина в чары в полтора ведра. Приняли молодцы чары одной рукой, выпили единым духом. Велит тогда Владимир слугам нести ещё и пьяного мёда, да вот только встают два названых брата на резвые ноги, низко хозяину кланяются.

Говорят Добрыня с Василием:

– Нам и тех чар, княже, от тебя довольно.

Добрыня Никитинец и Дунай Иванович

ного ли, мало с тех пор минуло лет: вновь у князя почестен пир. Светлый князь по горнице похаживает, свои жёлтые кудри поглаживает, гостей осетрами-лебедями потчует.

Говорит он таковы слова:

– Гости мои, князья и бояре, могучие молодцы, а не знаете ли вы где красной девушки, чтобы взять мне её в замужество?

Меж собой князья-бояре переглядываются: не знают они такой девицы, чтобы пришлась Владимиру по характеру.

Встал здесь на резвые ноги один молодец, Дунай Иванович:

– Знаю я такую девицу. Тебе, князь, будет она ненаглядной женой.

Князь спрашивает:

– И где же она проживает?

Отвечает Дунай Иванович:

– Служил я у черногорского короля: первый год был у него сокольничим, второй – конюхом, а на третий год – стольником. У того короля есть две дочери. Старшая ездит по чисту полю, зовут её Настасья Дмитриевна. А меньшую дочку зовут Апраксия – та дома сидит, она девица очень красивая и должна тебе, князю, понравиться. Я поеду, её посватаю. Только дай мне для такого дела надёжного товарища.

Говорит князь:

– Так и быть, Дунай Иванович, езжай от меня свататься к черногорскому королю. И дам я тебе в товарищи Добрынюшку Никитинца. С тех пор как уехал Илья Муромец в Святые горы, а Кожемяка ушёл кожи мять на светлое Белоозеро, нет у меня более верного дружинника.

На том они и поладили. Вышли Дунай с Добрыней на широкий двор, седлали коней, гикнули, свистнули, подняли свои плёточки. Только видели, как садились молодцы, да не видели, как молодцы ехали.

Прискакали богатыри к черногорскому королю. Дунай Добрыню во дворе оставил:

– Ты осмотрись, Добрынюшка, и ко всему прислушайся. Коли надо будет прийти мне на подмогу, позову тебя молодецким свистом.

Направился Дунай Иванович в королевскую горницу. Загородили ему путь слуги, но растолкал он их всех в один приём. Явился Дунай к королю Дмитрию и говорит ему:

– Здравствуй, король черногорский! Как живёшь-поживаешь, здоров ли, весел?

Король удивился:

– С чего бы мне, черногорскому королю, не быть здоровым да весёлым? Всего имею в достатке, а веселят меня и радуют две мои ненаглядные дочери Настасья с Апраксией. Скажи, бывший мой стольник, зачем ты сюда ко мне пожаловал?

Отвечает гость:

– Приехал я к тебе свататься. Отдай свою Апраксию за светлого киевского князя Владимира.

Говорит черногорский король:

– Не отдам я меньшей дочери через бо́льшую. Пусть князь Киевский забирает Настасью – так будет по правде, по совести.

Дунай Иванович упёрся:

– Отдавай, король, младшую дочь за Владимира!

Король отвечает:

– Настасья старшая – её и сватай киевскому князю.

Дунай Иванович говорит:

– Не желаешь по-хорошему, попробую по-плохому.

Взялся он расхаживать по горнице, поколачивать кулаками в мраморный стол, раскачивать дворцовые стены. Зовёт черногорский король слуг, приказывает им вывести Дуная. Тогда засвистел Дунай молодецким свистом. Услышал со двора Добрыня Никитинец молодецкий свист и, как побежали по двору на королевский крик слуги, взял в левую руку добрых коней за шелковые поводья, а в правую – дубиночку. Стал Добрыня по двору расхаживать, той дубиночкой помахивать: валятся слуги во все стороны. Те же, кто не попался под богатырскую руку, прибежали к своему королю. Тот на них гневается:

– Звал я вас громким криком – где же вы были?

Слуги оправдываются:

– Расхаживает по двору могучий богатырь, удалый молодец, в левой руке он держит коней за шелковые поводья, а в правой у него дубиночка. Те, кто с той дубиночкой повстречается, валятся с ног, как снопы.

Видит король, дело плохо: Добрыня во дворе слуг поколачивает, а Дунай Иванович не успокаивается, похаживает по горнице, побивает посуду, трясёт стены.

Требует Дунай:

– Снаряжай, черногорский король, свою младшую дочь! Пусть Апраксия едет в Киев, будет женой Владимира. А добром не отправишь королевичну, возьмём её силой.

Король закручинился: понял, что придётся отдать младшую дочь прежде старшей, а всё оттого, что нет у него таких богатырей, как Дунай Иванович с Добрынею. Делать нечего – приказал он снаряжать младшенькую Апраксию, отправлять её в стольный Киев.

Сели Дунай с Добрыней на добрых коней и отправились вместе с невестой обратно на Русь. Долго ли коротко ехали, глядь: возле брода глубоко в грязь вошли лошадиные копыта, знать, проезжал здесь не простой человек, а могучий воин.

Дунай Иванович говорит Добрыне Никитинцу:

– Поезжай ты, Добрынюшка, в Киев с молодой Апраксией-королевичной. А я поеду бродом.

На том и порешили: Добрыня с Апраксией направились к князю, а Дунай Иванович поехал другой дорогой.

И дня не минуло, нагнал Дунай могучего богатыря. Тот богатырь на своего коня покрикивает, на чисто поле поглядывает. Дунай Иванович раззадорился – зовёт богатыря на честной бой. Богатырь не стал упрямиться – коня навстречу поворачивает, достаёт подорожную шалыгу, готовит мурзамецкое копьё. Как ударились они первым боем подорожными шалыгами – у тех шалыг отломились цевья. Они тогда другим боем ударились – мурзамецкими копьями: у тех острых копий носки позагнулись. Потянулись они через лошадиные гривы, но один другого не перетянул, лишь добрые их кони на колена пали. Схватились рукопашным боем – и в том бою одолел Дунай Иванович удалого богатыря, повалил его на землю. Выхватил Дунай острый нож, хотел пороть сопернику белую грудь, разрезал на нём цветные платья – и увидел вдруг женские груди. Смутился Дунай, замешкался, бросил нож и взялся расспрашивать:

– Скажи-ка мне, что ты за женщина, с коей земли, с какой орды? Каким тебя кличут именем, как величают по отчеству?

Говорит ему женщина:

– Не узнаёшь разве меня, Дунай Иванович? Ведь ты жил у моего батюшки три года. Первый год был у него сокольничим, второй – конюхом, а на третий год – стольником. Так вот она я, Настасья, – королевична, дочь черногорского короля.

Воскликнул Дунай Иванович:

– Ай же ты, Настасья Дмитриевна! Не желаешь ли пойти за меня замуж?

Настасья Дмитриевна согласилась.

Поехали они вслед за Добрыней с Апраксией в Киев к самому князю Владимиру.

Смерть Дуная Ивановича

озвал к себе Владимир на свадебный пир и богатого и бедного, и слабого и сильного, и умного и глупого. На том пиру все расхвастались: богатый – золотой казной, сильный – своей силой, умный – старой матерью, а глупый – молодой женой. Дунай же Иванович сидит, ничем не хвастает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

От понюгать (понюжать) – погонять.

Вернуться