# Бора

Наталья Прохорская

"НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ"

Будущее. Мир охвачен смертоносным вирусом и истощен бесконечной войной с разумной расой рептилоидов.

Марлена приходит в себя после глубокой комы, она ничего не помнит. На осмотре ее лечащий врач, доктор Нил, признает, что официальная версия о попытке самоубийства противоречит фактам, что прямо указывает на спланированное покушение.

Когда обрывки памяти начинают возвращаться, Марлена осознает, что находится в центре глобального заговора. Теперь ей предстоит не только выжить в мире, где каждый шаг может стать последним, но и раскрыть правду, от которой зависит судьба всего человечества.

## Пролог

Бора — это холодный порывистый ветер, дующий с гор к морю. Она нисходит резкими порывами, словно внезапный поворот судьбы, и в одно мгновение меняет всё вокруг. В ней нет мягкости, только острая ясность, сухой холод и беспощадная прямота. Она словно снимает с мира всё лишнее, оставляя берег, море и мысли обнажёнными до самой сути.

В её дыхании чувствуется энергия гор, стремительно обрушивающаяся к берегу. Бора выветривает сомнения, оставляя после себя лишь прозрачность и ритмичное биение сердца. Это стихия преображения: один вдох колючего воздуха меняет ход мыслей быстрее, чем ты успеваешь это осознать.

Бора напоминает о том, как непредсказуема жизнь. Ещё секунду назад было тихо, и вдруг приходит холодный порыв, и ты уже по-другому дышишь, иначе смотришь, иначе думаешь.

## Часть первая

### Глава 1. Пробуждение

Свет резко ударил в глаза. Это в палату зашла медсестра и распахнула тёмно-зелёные шторы, отделявшие больничное пространство от внешнего мира. Тусклые лучи с трудом пробивались сквозь хмурое небо, но свет их теплом своим нежно ласкал ещё нетронутый утренней зарёй взор.

— Пора вставать, милая, — тоненьким голосом произнесла медсестра. — Скоро завтрак.

— Который час? — спросила я, потирая закрытые веки и зевая.

— 7:40, — ответила она и быстро вышла.

К чёрту этот больничный режим. К чёрту завтрак. Больше всего на свете хотелось лежать в тёплой мягкой постели, уткнувшись носом в подушку, и не шевелиться, не издавать ни звука, чтобы никто — ни единая душа, ни одно живое существо — даже не мог помыслить, что где-то на просторах огромной вселенной существую я: обременённая необходимостью поднимать своё жалкое тело навстречу новому дню и каждое утро заново осознавать всю бессмысленность собственного существования.

Раздался резкий звон будильника. Долгий, протяжный звук стремительно заполнил палату. Он будто врезался в сознание, причиняя почти физическую боль. Будто весь мир был настроен на моё скорейшее пробуждение. Но зачем? Ведь во сне моя жизнь казалась куда более осмысленной, чем наяву.

Сегодня наступил семнадцатый день. Семнадцатый день моей осознанной жизни. Семнадцатый день с того момента, как я наконец начала воспринимать окружающий мир.

Дни тянулись один за другим бесконечной рутиной, связывая в непрерывную нить один и тот же набор событий. Волоча за собой одни и те же лица, те же процедуры, они сменяли друг друга, проскальзывая сквозь больное сознание, будто не существовало вовсе ни меня, ни моего тела, ни моей души. Безусловно, порядок — это залог благополучного сосуществования человека и окружающей реальности, но лишь в том случае, если в этом безмолвном союзе таится смысл. Ну, а какое предназначение уготовила мне судьба?

Заглотнув утреннюю порцию воды, я нехотя отправилась в душевую. Там, представ во всей красе перед главным врагом своим, я смотрела на прекрасную деву, скрывавшую во взгляде пугающую тайну.

Кто ты? Кто я?

Появляясь на свет, человек постепенно учится воспринимать себя как личность, шаг за шагом привыкает к собственному отражению. Но что оставалось делать мне? Глядя в зеркало, я видела незнакомку, исподлобья рассматривавшую меня тяжёлым, пристальным взглядом, и это сводило с ума сильнее, чем безрезультатные попытки вспомнить хотя бы собственное имя. Всякий раз, сталкиваясь с безответной тишиной в сознании, я словно сжималась в комок от чувства полной беспомощности.

Длинные белокурые волосы плавными волнами ниспадали вдоль худощавой спины. Тонкие кости выпирали из-под бледной, почти прозрачной кожи, а лёгкая сутулость и заострённые плечи придавали фигуре подростковую угловатость. Пухлые губы покрывали мелкие трещины, а ясные, выразительные глаза поразила гетерохромия. Казалось, на мир из одного лица смотрят сразу два разных человека — с нескрываемым презрением и холодом.

— Завтрак, — раздался назойливый голос.

Накинув на измождённое тело синий халат, я выскочила из душевой в палату.

— С вами всё в порядке? — обеспокоенно спросила медсестра.

— Да, уже иду, — с лёгким волнением отозвалась я и вышла вслед за ней.

***

Большую часть информации о себе я узнала от лечащего врача. Меня зовут Марлена, или, сокращённо, Марли; мне двадцать семь лет. Восемь месяцев, проведённые в коме, не лучшим образом сказались на физическом состоянии, поэтому ещё четыре месяца моё тело проходило терапию, о подробностях которой я ничего не помнила. Сознание вернулось ко мне семнадцать дней назад, и с тех пор меня оберегали от любого негативного воздействия, поскольку по мнению специалистов, моё психическое состояние оставалось нестабильным.

Столовая представляла собой просторное помещение, специально оборудованное для тех, кто содержался в отделении интенсивной терапии. Умственно отсталые, шизофреники, инвалиды и те, кто либо просто отходили от последствий тяжёлых травм, либо, напротив, страдали неизлечимым недугом, — все мы были в той или иной степени едины, а сплачивали нас стены, на заточение в которых обрекался каждый испытывающий тяготы больничной жизни.

Обстановка в этом месте угнетала. За соседним столом справа от меня сидел молодой парень. Тело его, истощённое болезнью, периодически содрогалось от спазмов. Закатив большие серые глаза к потолку и вывалив язык, он пускал слюни. Возможно, некогда этот человек являлся кем-то большим, нежели примитивным овощем, извергающим из пищевода не усваиваемые им остатки еды.

Слева от меня в инвалидном кресле сидела пожилая тучная женщина. Бессмысленный взгляд ее падал на панорамное окно, вид из которого простирался на густой лес. Порой по щекам её текли редкие слёзы. И ни разу никто из пациентов не вымолвил ни единого внятного слова, лишь только стоны, мычание и визги доносились со всех сторон.

— Марли, — окликнул меня тихий голос.

Вздрогнув от неожиданности, я развернулась в надежде увидеть потенциального собеседника, однако передо мной стояла молоденькая хрупкая девушка в зелёном костюме медработника стационара. Я видела её впервые. «Что ей надо?» — промелькнуло в голове.

— Как освободитесь, — вежливо продолжила она, — подойдите ко мне.

— Зачем? — спросила я.

— Вас вызывает доктор.

— Но он же сам всегда приходит ко мне в палату.

— Обстоятельства изменились.

Спустя некоторое время, расположившись в мягком просторном кресле, я с нескрываемым любопытством осматривалась в кабинете врача. Маленькое уютное помещение, пропитанное сладким ароматом цитрусовых, казалось почти пустым. Тёплое и комфортное, оно успокаивало, окутывая домашней атмосферой. Молодой высокий широкоплечий мужчина, сидевший по другую сторону письменного стола, внимательно изучал меня бесстрастным взглядом. Его густые тёмные волосы местами тронула ранняя седина, а янтарные глаза были полны тоски.

— У меня к вам разговор, — не дожидаясь, пока я привыкну к новому месту, произнёс доктор Нил. — Полагаю, он вас обрадует.

Немного помедлив под натиском моего изумлённого взгляда, он продолжил:

— Анализы в порядке. Серьёзных отклонений ни по соматике, ни по психике мы сейчас не видим. Думаю, пришло время перевести вас в общий стационар, хотя это и на неделю раньше, чем планировалось. Вы готовы к переменам?

От неожиданности у меня пропал голос. Мне хотелось крикнуть: «Конечно, готова!» — но из груди вырвалось только жалкое, едва слышное:

— Да.

— Вижу, вы не слишком рады, — настороженно заметил врач.

— Нет, нет, подождите, вы неправильно поняли, — залепетала я, пытаясь взять себя в руки. — Я рада. Я очень рада наконец выбраться отсюда.

— Что ж, отлично, — усмехнулся доктор Нил. — Уверен, вам не терпится познакомиться с родственниками. Скоро они смогут вас навещать.

— Родственниками?

— Мм… ну да.

Мне и в голову не приходило, что где-то в этом огромном, неизведанном мире ходят и дышат родные мне люди. Те самые, что протягивают руку помощи в трудную минуту; те, кто поддерживает и радует; те, кто знают меня, возможно, лучше, чем я сама; те, кто смогут рассказать о моих увлечениях, работе, личности и ответить на главный вопрос: кто же я?

— Я ведь не знаю их!

— Не нужно переживать, — заверил доктор Нил. — Могу с уверенностью сказать: все эти двенадцать месяцев они внимательно следили за вашим состоянием. Более чем уверен, они и сами ждут этой встречи не меньше вашего.

— А что со мной произошло?

Этот вопрос мучил меня с тех пор, как я пришла в себя. Я боялась задать его даже самой себе, но теперь, в порыве чувств, была готова принять любую правду. Мне необходимо было узнать, что скрывалось в тёмных глубинах моего подсознания.

Вдруг резкая боль пронзила виски, появилась одышка, взмокла спина. Я старалась сопротивляться накатывающей слабости. Не заметив перемены в моём состоянии, доктор развернулся боком к окну и в задумчивости пояснил:

— Вас нашла собака. В полыхающем здании. С разбитой головой и вскрытыми венами. Вы лежали в коридоре старого заброшенного госпиталя. Изначально никто из врачей — и я в том числе — даже не надеялся, что вы придёте в сознание: уж слишком сильный урон был нанесён вашему здоровью. Мозг буквально по кусочкам собирали лучшие хирурги больницы.

— Но на теле ни единого шрама.

— Порой технологии способны достать человека даже с того света, — философски отозвался он, — и вернуть ему безупречный вид. А иногда — вид даже лучше прежнего.

— Мой облик был настолько уродлив? — только и смогла спросить я, пребывая в недоумении от услышанного.

Доктор Нил усмехнулся.

— Это всё, что вас волнует?

— Конечно нет. Просто мне показалось, это единственное, на что вы можете дать точный ответ.

Потерев острый подбородок длинными пальцами, он закинул ногу на ногу и, сильно сутулясь, сморщил высокий лоб.

— В каком-то смысле вы правы, — заметил доктор. — Но могу заверить: красивой вы были и раньше. — Он осёкся. — То есть… с вашей внешностью и тогда всё было в порядке.

Опустив глаза, Нил смутился. Мне польстила эта оговорка.

— Ну а когда вернётся память? — спохватилась я наконец.

— Скажу честно, на восстановление функций мозга никто особенно не рассчитывал. Но сейчас мы с вами ведём вполне нормальный диалог. Я ничего не обещаю, однако, если исходить из нынешней картины, шансы на возвращение хотя бы части воспоминаний крайне невелики.

— Но есть вероятность…

— Я не даю никаких гарантий.

Довольно резко оборвав разговор, Нил нахмурился ещё сильнее. В кабинете повисла звенящая тишина.

Боль в голове нарастала. Вжавшись в кресло, я лишь молила, чтобы мои мучения прекратились. Нил бросил на меня беглый взгляд, потом вдруг напрягся. Его лицо побледнело и исказилось тревогой.

— Вам плохо? — спросил он.

— Нет, слегка кружится голова, — соврала я, пытаясь не потерять сознание.

— Наглая ложь!

Распахнув дверцу шкафа позади себя, Нил достал прозрачную ампулу, затем с силой разжал мне челюсти и впрыснул в горло горьковатую на вкус жидкость.

— Сейчас должно полегчать.

Я понимала формулу, указанную на ампуле, знала свойства принятого препарата, но не могла вспомнить даже собственного имени, того, что, казалось бы, должно первым приходить на ум. Боль быстро отступила.

— Подобное будет повторяться ещё не раз, — пояснил Нил. — Не терпите. В следующий раз предупреждайте сразу.

Взяв салфетку, он осторожно вытер мне лицо. Я даже не заметила, что пот уже стекал по подбородку.

— Но, Марли, послушай, — прошептал Нил и нагнулся ко мне почти вплотную. — Я лечил разных людей, видел множество случаев, которые трудно вообразить. И могу сказать точно: то, что произошло с тобой, не похоже ни на самоубийство, ни тем более на несчастный случай.

Я оцепенела.

— Никому не верь, — продолжал он. — И будь осторожна с воспоминаниями. Даже если память вернётся, знать об этом кому-то ещё совсем не обязательно. Надеюсь, этот разговор останется между нами?

— Вы всерьёз думаете, что на меня напали?

Он выпрямился, расправил плечи, и в его голосе снова зазвучало ледяное официальное "Вы".

— Не знаю, как объяснить точнее, но здесь слишком много совпадений для обычного суицида. Допустим, вы нашли старое здание, всё спланировали и, укрывшись от посторонних глаз, вскрыли себе вены. Но откуда тогда проломленная голова? И при чём здесь пожар? Нельзя сбрасывать со счетов и мотив — если это вообще было самоубийство. Понимаете, к чему я веду?

Пока мозг медленно переваривал услышанное, я продолжала цепляться за надежду на счастливый исход. Хотелось просто выйти из этих стен здоровым человеком и встретиться с близкими. Но жизнь уже подготавливала новые ловушки, расставляя вокруг неведомые угрозы. Теперь почти каждый в моих глазах становился подозреваемым.

— Не нужно шарахаться от людей, — будто прочитав мои мысли, смягчился Нил. — Я всего лишь поделился догадками.

— Легко сказать.

— Просто имейте это в виду. А пока собирайте вещи и готовьтесь к переводу в стационар.

Вечером того же дня я уже обустраивалась на новом месте.

***

Пансион «Веста», окружённый глухим лесом, считался лучшим местом для людей с заболеваниями и расстройствами центральной нервной системы. Неважно, чем были вызваны эти расстройства: травмами, наследственностью или болезнями. Свежий воздух, завораживающие виды и тёплая атмосфера, заботливо создаваемая персоналом, — всё это благотворно влияло на здоровье и общее состояние пациентов.

Прошла неделя с тех пор, как я оказался в стационаре. Здесь было гораздо комфортнее, чем в отделении интенсивной терапии. Омрачало всё лишь одно: вдоль высокой стены, окружавшей пансион, мерцало защитное поле. По официальной версии, прикосновение к нему могло убить. На деле же, вопреки мрачным слухам, оно лишь причиняло резкую боль и отбрасывало назад. Глядя на эту преграду, трудно было отделаться от мысли, что пансион больше похож на тюрьму, чем на лечебницу. Впрочем, персонал уверял, что ограждение нужно для защиты от диких животных, водившихся в лесу.

Несмотря на ограничения, улучшения были заметны. После долгого заточения выйти на воздух, коснуться молодой листвы, вдохнуть аромат цветущей сирени казалось роскошью.

Жизнь в стационаре подчинялась строгому ритму. Утро начиналось с общей зарядки. Она была обязательной независимо от диагноза и ограничивалась простейшими упражнениями. Сразу после завтрака пациенты отправлялись на ежедневные групповые занятия. Такие занятия являлись частью реабилитации: они помогали вовлечься в деятельность и найти занятие по душе, при этом направление всегда можно было сменить.

Перед обедом больные проходили физиопроцедуры согласно схеме, составленной лечащим врачом, а после приёма пищи наступало время тишины. Сон не был обязательной частью этого периода. Многие выходили во двор, беседовали, читали книги и в целом были предоставлены сами себе, разумеется, под чутким надзором персонала. После лёгкого полдника больные снова отправлялись на факультативные занятия. День завершался прогулкой, а в девять вечера начиналась подготовка ко сну. В таком ритме и тянулись мои будни в стационаре.

Покинув отдел интенсивной терапии, я первое время не знала, с чего начать интеграцию в нормальную жизнь. По настоянию доктора меня распределили в группу биологии, однако, вопреки недоумению Нила, в качестве второго факультатива я выбрала секцию военного дела.

Занятия быстро наскучили мне, и не потому, что были неинтересны. Наоборот, всё, что предлагали руководители, казалось слишком примитивным, а моих знаний хватало, чтобы спорить с преподавателями почти по каждому поводу. Персоналу было запрещено вступать в открытый конфликт с пациентами, поэтому на моё поведение просто пожаловались лечащему врачу и потребовали отстранить меня от занятий.

— Нельзя хамить сотрудникам, Марли! — строго сказал доктор.

Он почти каждый день заходил ко мне в палату: задавал стандартные вопросы о самочувствии, проверял координацию, нервные реакции и проводил другие тесты, чтобы убедиться в стабильности состояния. Но на этот раз он смотрел на меня с откровенным недовольством.

— Я всего лишь высказывала своё мнение, — задумчиво отозвалась я.

— И в обоих случаях это выглядело как откровенная грубость, — ехидно заметил доктор.

— Эти люди сами не понимают, о чём говорят!

— А ты понимаешь? — бросил он, продолжая заполнять карту.

— Я… не знаю. Не помню, — неуверенно выдавила я.

Глубоко вздохнув, Нил отложил ручку и внимательно посмотрел на меня.

— Марлена, — произнёс он мягко, почти участливо, — это не учебное заведение. Это пансион. Больница, если вам так понятнее. Здесь не столько учат, сколько лечат. Цель занятий — реабилитация, а не академическая подготовка. Не конфликтуйте с сотрудниками: они дают лишь поверхностный материал. Если вас что-то не устраивает, смените группу.

— Хочу в секцию атлетики, — отчеканила я, дождавшись, пока он закончит.

— Вам ещё рано. Вы не готовы, — в замешательстве отмахнулся доктор.

— Готова.

— Это серьёзные физические нагрузки.

— Которые мне не противопоказаны.

Нил явно был озадачен моей решительностью. Но я уже успела ознакомиться с некоторыми протоколами лечения и была уверена, что никто не сможет запретить мне посещать эти занятия.

***

Прошёл ещё месяц. Я постепенно осваивалась и заводила новые знакомства. Моим хорошим другом, к удивлению многих, стал обычно несговорчивый, угрюмый и необщительный майор в отставке Михаил Кузнецов, или дядя Миша, как его здесь называли.

Он прожил бурную, насыщенную событиями жизнь, посетил множество планет и звёздных систем. Уже в отставке пожилой мужчина готовил молодых кадетов на Земле, продолжая время от времени совершать межпланетные перелёты, в одном из которых и подхватил смертельный вирус.

По пять часов ежедневно дядя Миша проходил процедуры, продлевавшие его жизнь на неопределённый срок. Никто из врачей не знал, сколько ещё у него осталось времени. В любой момент он мог впасть в кому и уже не проснуться: вирус медленно и неумолимо разрушал клетки его мозга.

— Я всегда мечтал купить большую ферму, — как-то признался он. — Завести хозяйство, скотину. Построить просторную веранду и пить крепкий кофе, глядя на поле, сидя в мягком кресле под навесом. А вместо этого проведу остаток дней в этой чёртовой дыре.

В его голосе звенело отчаяние, а красные, полные слёз глаза излучали невыносимую боль.

— Я всю жизнь как проклятый пахал ради своей мечты — и вот тебе. Лучше бы сразу сдох.

Он угасал. Силы стремительно оставляли его тело, и было мучительно осознавать, что скоро от ясного взгляда серых глаз, от задушевных вечерних разговоров, от доброй улыбки и светлого лица останутся только воспоминания. Меня не покидало странное чувство, будто мы знакомы давным-давно, будто уже встречались прежде. Но ни разу, ни словом, он не обмолвился, что знал меня в моей прошлой жизни.

По утрам я занималась инженерным моделированием, а вечером после изнурительных тренировок сломя голову мчалась к своему закадычному другу. В последнее время он всё реже выходил из палаты, и вскоре настал тот день, когда дядю Мишу без сознания увезли в отделение интенсивной терапии.

Казалось, его энергия плавно перетекала ко мне: мое тело постепенно набирало силу, исчезали синяки, кожа приобретала смугловатый, чуть розовый оттенок. Он, лежа на больничной койке, иссохший и истощенный, всё ещё улыбался мне с прежней добротой. А я сидела напротив в кресле и слушала его рассказы — обрывки памяти, вырванные из стремительно угасающей жизни.

— Была у меня одна ученица, — однажды сказал он. — Сильная, смелая, ловкая девчонка. Быстро бегала, метко стреляла, схватывала на лету. Её упрямству и выносливости позавидовал бы кто угодно. Но уж больно маленьким и хрупким телосложением она обладала. Никогда не верил, что из неё получится хороший солдат.

— А в итоге? — нетерпеливо спросила я.

— А в итоге она добилась всего, о чём даже я не мог мечтать в юные годы.

Поймав его погрустневший взгляд, я тихо спросила:

— И вы не рады этому?

— Ох, ты и не представляешь, как я счастлив, — немного помедлив, возразил пожилой дядя Миша. — Она упорством и старанием превзошла всех, кого я когда-либо учил.

— А что с ней стало? Кто она сейчас?

Но эти вопросы он оставил без ответа.

Его исхудавшее тело покрывала сморщенная сухая кожа, под глазами залегли огромные синие круги, но взгляд оставался чист, как и мысли, которыми он неустанно делился. Словно губка, впитывая каждое слово, каждый звук, произнесённый тонкими побелевшими губами, моё сознание, потрясённое внезапными откровениями, рисовало отчётливые картины, придавая им таинственный, почти мифический смысл.

Этот вечер, проведённый вместе, оказался последним.

***

Состояние было ужасным. Ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни вставать с постели, ни просыпаться утром. Из моей души будто вырвали кусок и безжалостно испепелили его. Те немногие воспоминания, приобретённые за три долгих месяца, тревожили меня, причиняя боль. Но время шло, и моя жизнь мчалась по дорогам судьбы в неизведанное будущее.

Лёгкий ветер плавно покачивал зелёную листву. Её шёпот нежно ласкал слух. Закрыв глаза, я представляла, как лежу на каменистом берегу пустынного пляжа, чувствую спиной тепло гальки, смотрю сквозь полуприкрытые веки в бездонное небо, а прохладная морская вода касается ступней. В воздухе витало пьянящее чувство свободы, создававшее иллюзию полёта — сквозь облака, пространство и сами законы физики.

— Марли, проснись. Марли.

Монотонный голос вырвал меня из вязких объятий сна. Подскочив, я ударилась макушкой о низкую ветку, резко села и, с трудом сосредоточившись на губах медсестры, услышала лишь обрывки фраз.

— Я говорю, скоро к вам приедут гости, — терпеливо повторила она.

— Какие гости? — отрешённо переспросила я.

— Ваши родные.

***

Мягкий диван, обитый замшей, в лучах солнца отливал нежным персиковым оттенком. Неподалёку, на фоне бледно-оранжевых стен, тянулась вверх красная роза: шипастый стебель держал раскрытый бутон, а свежие листья казались почти лакированными.

Устроившись в кресле, я закинула ногу на ногу, облокотилась на изогнутую спинку и в нетерпеливом ожидании нервно теребила ухо. В голове стоял сплошной гул из вопросов. Какие они? Понравлюсь ли я им? Что они думают обо мне? Что скрывают?

В комнате для встреч я вздрагивала от каждого шороха. Каждая мышца во мне напряглась в ожидании. Я была готова вскочить в любую секунду и всякий раз замирала, когда за дверью раздавались шаги. Сердце бешено колотилось, а боль в висках снова начала нарастать.

Наконец преграда, отделявшая тесный мирок, в котором, затаившись, ожидала приговора моя душа, рухнула.

В дверях появилась красивая молодая женщина. Её каштановые волосы струились вдоль изящной шеи и, не доходя до плеч, мягко завивались к маленькому вздёрнутому подбородку, обрамляя аристократически тонкое лицо. Незнакомка куталась в красный плащ; яркая ткань, облегавшая стройный вытянутый силуэт, напоминала бутон.

Заслонив ладонью дрожащие пухлые губы, она на мгновение замерла, вглядываясь в меня блестящими зелёными глазами.

— Ох, Марли, как я рада, — пролепетала женщина дрожащим голосом. — Я так счастлива наконец увидеть тебя. Ты даже не представляешь.

Сорвавшись с места, она крепко стиснула меня в объятиях. Я осторожно обняла её в ответ, но почти сразу смущённо отстранилась.

— Что-то не так, дорогая? — удивлённо спросила незнакомка.

— У меня амнезия, — взволнованно прошептала я, стараясь не обидеть её.

— Прости, милая, совсем вылетело из головы. Моё имя Ирина. Я твоя тётя, двоюродная сестра твоего покойного отца.

Она сняла плащ, положила его на диван и осталась в чёрном гипюровом платье, безупречно подчёркивавшем её фигуру.

— Вы бесподобны, — в смятении вымолвила я.

Она улыбнулась, обнажив ровный ряд белоснежных зубов.

— А ты ещё прелестнее, Марли, — Ирина ласково коснулась моей головы. — Какие удивительные косы. Кто сотворил это чудо?

— Я сама их заплетала, — растерянно ответила я.

Это казалось странным, ведь, когда я заплетала косы, мне и в голову не приходило, что для этого нужен какой-то особый навык.

— Поверить не могу! Где ты научилась этому?

— Вот это я и хотела бы узнать у вас.

Удобно расположившись на диване, тётушка принялась рассказывать всё, что знала обо мне. Я сидела напротив в больничном костюме и старалась ловить каждое слово. Изредка, сравнивая свой неказистый вид с её безупречной элегантностью, я теряла нить рассказа, но лишь на миг.

— Твой отец давно умер, — сообщила Ирина. — Ты училась в лучшем университете Федерации и получила квалификацию инженера-биолога, много работала, вышла замуж…

— А где мой муж? Почему он не рядом со мной? — неожиданно перебила её я.

— Точно сказать не могу. Я не слишком хорошо разбираюсь в юридических тонкостях, — задумчиво отозвалась она, — но пока ему запрещено посещать Землю.

Вдруг Ирина резко наклонилась ко мне. Внимательно всмотрелась в лицо, нахмурилась и спросила:

— А что у тебя с глазами?

— А что не так?

— Один голубой, другой — золотисто-карий.

— Разве раньше было иначе?

— Конечно. Марли, у тебя всегда были голубые глаза, как у родителей.

Наша встреча длилась всего час. За это время тётя успела обозначить лишь главные события моей жизни, почти не касаясь детства и юности. О них она знала немного: в годы моего взросления мы почти не общались. Но, несмотря на все её старания, перечисленные факты оставались для меня пустым звуком. Ни чувств, ни образов, ни хотя бы слабой вспышки памяти в ответ не возникло.

***

В висках то и дело простреливала боль, но я старательно скрывала недомогание. Не потому, что любила терпеть, я просто боялась, что меня снова вернут в отделение интенсивной терапии. Тем более анализы, сканирования и прочие обследования показывали, что формально всё в пределах нормы.

Незаметно прошла ещё неделя после знакомства с Ириной, и доктор Нил уже всерьёз заговорил о выписке. Не сказать, что мне не хотелось покинуть пансион, но сама мысль о скором отъезде почему-то тревожила меня сильнее, чем чёрная дыра в памяти.

Я сидела на лавочке в саду под деревом, поджав ноги и уткнувшись подбородком в колени, и наблюдала за пациентами, прогуливавшимися по дорожкам. Некоторые устроились возле фонтана и тихо беседовали.

Свежий лесной воздух, пение птиц, лёгкое касание ветра к волосам убаюкивали. Мне вдруг показалось, что кто-то осторожно гладит меня по голове. Я чувствовала тепло родных рук, мягкое скольжение чуть загрубевших пальцев от макушки к затылку.

Я открыла глаза и обернулась. Это была всего лишь ветка дерева, мерно покачивавшаяся на ветру и касавшаяся моих волос.

Сон уже снова тянул ко мне свою сладкую вязкую пелену, но слабый удар в висок мгновенно вернул к реальности. Резиновый мячик глухо отскочил от меня и покатился обратно к маленькому ребёнку. Тот широко раскрыл ярко-голубые глаза и испуганно посмотрел на меня.

— Извините, — почти шёпотом пролепетал мальчик.

Светло-русые короткие волосы небрежно торчали из-под белой панамы; на их фоне и без того внушительные уши выглядели почти комично. Он приоткрыл надутые розовые губы и часто заморгал длинными полупрозрачными ресницами.

— Ничего страшного, всё в порядке, — отозвалась я и приветливо подмигнула.

Искренняя улыбка тут же озарила его лицо, обнажив ямочки по краям пухлых детских щёк.

— А вы не расскажете папе? — взволнованно спросил маленький незнакомец.

— Ну разумеется, нет, — серьёзным тоном заверила его я.

— Правда, если папа не узнает раньше, — знакомый голос сбоку заставил нас обоих напряжённо обернуться.

Доктор Нил на всех парах мчался в нашу сторону.

— Ну как же без вас, — язвительно заметила я, бросив на него недовольный взгляд.

— Ох, Марли, прошу прощения за беспокойство, — запыхавшись, сказал он, подойдя ближе. — Не могли бы вы пройти со мной?

И, обращаясь к ребёнку, добавил:

— А ты, Алексей, иди к Анне. Она уже заждалась тебя.

Развернувшись, доктор поспешил обратно к одному из корпусов.

— Анна — это твоя мама? — задумчиво спросила я у мальчика.

— Нет, Анна — моя няня.

— А твоя мама не против, что ты гуляешь по территории пансиона?

— Мама давно умерла.

— Прости…

Я смущённо замолчала.

— Вы скоро? — недовольно крикнул врач, уже удалившись на приличное расстояние.

— Да, уже иду, — раздражённо отозвалась я. — Ну прощай, малыш, — произнесла напоследок, ещё раз окинув мальчугана быстрым взглядом.

Он помахал рукой и одарил меня счастливой улыбкой, а потом быстро, с гулким топотом, побежал прочь и вскоре исчез за углом.

***

Сидя в маленьком уютном кабинете напротив доктора Нила, я в очередной раз восхищалась тем, с какой аккуратностью он перекладывал предметы, расставляя их по полочкам в ряд, с каким трепетом размещал, казалось бы, самые незначительные вещицы, отводя для каждой своё место. Изящество вкуса отражалось не только в интерьере кабинета, но и в идеально подобранной одежде, и в изысканном парфюме, оставлявшем в памяти неизгладимый след. Пристально глядя в несуществующую точку на гладкой поверхности стола, врач нервно теребил кольцо на безымянном пальце.

— Мне повторить? Вы меня вообще слышите? — окликнула я сгорбившийся неподвижный силуэт.

— Извините, вы что-то сказали? — растерянно отозвался он.

— Это был ваш сын? Там, во дворе.

Нил заметно нервничал. Чуть наклонившись вбок, он набрал в грудь воздуха так, будто собирался надолго нырнуть под воду.

— Да, — коротко выдохнул он.

— Милый мальчик, — заметила я. — Так что вы хотели?

— Нужно уточнить некоторые формальности, — после короткой паузы произнёс доктор Нил. — Это касается вашей выписки. По законам Федерации, в случае подтверждённой амнезии ранее заключённый брак может быть признан недействительным после медицинского заключения и последующего юридического оформления. Иными словами, официально ваш прежний статус супруги сейчас под вопросом. Далее: если я, как лечащий врач, вас выписываю, значит, признаю вас дееспособной. С этого момента вы вновь получаете право распоряжаться личными счетами и имуществом, приобретённым вне брака; раздел совместно нажитого имущества регулируется брачным договором и гражданским правом. Надеюсь, я объяснил понятно.

— Всё предельно ясно.

— Тогда… вот.

Достав из ящика белый свёрток, доктор осторожно положил его передо мной.

— Что это? — насторожилась я.

— Ваши документы, — спокойно пояснил он. — Формально вы свободны.

За время реабилитации я так свыклась с ролью больной, так приспособилась к жизни в пансионе, что, покидая это убежище, чувствовала себя так, будто отрываю от сердца кусок. Что ждало меня там, за высокими стенами? Пьянящее чувство свободы смешивалось со страхом перед неизвестностью. Там, снаружи, мог ждать тот, кто однажды уже пожелал мне смерти.

Доктор Нил проводил меня к выходу.

Доктор Нил проводил меня к выходу.

— Если тебя… вас… что-то будет беспокоить, — запинаясь, проговорил он, — вы… ты… всегда можешь обратиться ко мне.

— Хорошо, спасибо, — растерянно ответила я. — До свидания.

— До встречи.

Он приобнял меня на прощание и стремительно исчез за оградой, оставив в полном смущении.

По другую сторону ворот уже суетилась Ирина в предвкушении нашей встречи. Подкравшись сзади, я коснулась её бархатной накидки. Она вздрогнула и резко обернулась.

— Марли, ты меня напугала! — возмущённо воскликнула тётя.

Увидев её ошеломлённое лицо, я не удержалась и весело рассмеялась. Ирина в ответ тоже улыбнулась.

— Ладно, милая, — серьёзно проговорила она, собравшись с мыслями, — ситуация сложилась непростая. У меня нет гражданства Земли. А покидать планету тебе сейчас небезопасно — мало ли что может случиться. Поэтому некоторое время тебе придётся пожить у одного замечательного человека, старого друга нашей семьи. Остаться здесь я, как ты понимаешь, не могу, но обещаю: это ненадолго.

Я замерла. В предвкушении возвращения в пусть забытый, но всё же собственный дом я уже почти видела, как хожу по знакомым комнатам, надеваю свою одежду, пью свой кофе и ложусь в свою постель под своё одеяло.

— Прошу, Марли, не расстраивайся, скажи хоть что-нибудь, — умоляюще попросила тётя.

— Всё нормально, — соврала я.

Мы устроились в транспортной капсуле и двинулись в путь. Аппарат рассекал воздух на полной скорости. За окном лесной ландшафт сменялся выжженными радиацией чёрными полями, и я неотрывно следила за тем, как одна картина сменяет другую.

Примерно через пару часов мы уже стояли у ворот огромной усадьбы и осторожно разминали затёкшие конечности.

## Глава 2. Усадьба

Архитектурный ансамбль усадьбы, окружённой неприступными стенами, состоял из главного дома и нескольких флигелей. Один предназначался для прислуги и охраны, второй — для хранения и обслуживания техники: роботов, автомобилей, летательных капсул и прочего оборудования, третий служил летней кухней. На территории поместья также располагались сад, небольшая спортивная площадка, роща с тенистыми аллеями, обрамлявшими каскад озёр, и оранжерея.

Широкая дорога, причудливо изгибаясь, тянулась вдоль живой изгороди и соединяла парадный въезд с трёхэтажным особняком. Фасад дома, выдержанный в стиле барокко, был оформлен пилястрами, между которыми поднимались высокие окна. Над фронтоном особняка возвышался бельведер, а прямо под ним к главному входу вела прямая лестница с балюстрадами по краям; она поднималась к крыльцу, увенчанному арочным сводом.

На заднем дворе за рощицей начиналась узкая тропинка; углубляясь в зелень, она постепенно расширялась и переходила в роскошную парковую аллею, окружённую водоёмами. Вдоль каскада озёр тянулась вереница деревянных беседок. В прозрачной воде мелькали золотые рыбки. А если подняться вверх по ручью, с холма открывался захватывающий панорамный вид на всё имение.

На краю усадьбы, за чащей, в открытом поле стояла оранжерея. На белом металлическом каркасе был закреплён светопроницаемый материал, а вход обрамляла невысокая живая изгородь. Под куполом царил настоящий ботанический рай, наполненный редкими растениями и густыми ароматами.

В спальном крыле мне отвели просторную комнату. Сквозь высокие арочные окна, прикрытые шёлковой органзой, лился мягкий свет. По сторонам ниспадали сплошными полотнами атласные портьеры нежно-кремового оттенка. Посреди комнаты стояла двуспальная буковая кровать, застланная блестящим бежевым покрывалом, а по обе стороны от неё на маленьких тумбочках горели низкие лампы. На стене напротив висел большой экран. Из спальни можно было сразу пройти в смежные ванную и небольшую гардеробную.

Обслуживающий персонал усадьбы состоял из пяти человек: двух охранников, двух горничных и инженера. В основном они следили за роботами, на которых был полностью возложен физический труд. Камеры, установленные по всей территории, не только контролировали работу техники, но и выполняли охранную функцию, фиксируя любые перемещения по имению, в том числе на спортивной площадке, скрытой в чаще.

Ирина пробыла со мной ещё два дня и успела провести экскурсию по усадьбе. Однако срок действия её визы подходил к концу, и вскоре тётушка покинула планету, оставив меня одну до прибытия владельца имения. Казалось бы, вот она, свобода, но день за днём ничего не менялось.

Каждое утро я продолжала упорно тренироваться. Крупные капли пота, остужаемые прохладным ветром, стекали по оголённой руке от плеча вниз, мокрая майка липла к телу, а измождённая худоба медленно уступала место крепнущим мышцам. А после тренировки, стоя в прохладном душе, было приятно насладиться плотными струями воды. Бурлящим потоком, очищая кожу, они сбегали по обнажённой плоти.

Скитаясь в одиночестве по пустынному дому, я, окружённая изысками причудливого интерьера, подолгу рассматривала роскошные старинные вещи, которых здесь было в избытке. На заднем дворе, в одном из флигелей, мне однажды попались лук и стрелы. Не в силах сдержать любопытство, я тут же выскочила наружу. Уложив стрелу на полку и тщательно прицелившись в дерево, я натянула тетиву и резко отпустила. Стрела ушла в траву, не долетев до цели. Моим ещё не окрепшим рукам попросту не хватило силы для удачного выстрела.

Большую часть времени я проводила в библиотеке. Устроившись на тёплых ступеньках между стеллажами, я с головой уходила в очередную книгу, упиваясь чужими историями. Но иногда мне попадались архивные сводки. В одной из них моё внимание случайно зацепилось за эпизод, произошедший в год моего обучения в институте. Сухие строки документа, скользя перед глазами, открывали страшную тайну. Ирина лишь вскользь упоминала, что моё обучение было прервано по непредвиденным обстоятельствам, а затем продолжилось на другой планете. Но она ни словом не обмолвилась о том, что под этими “обстоятельствами” имела в виду гибель тысячи человек в результате неудачного эксперимента некоего учёного, повлёкшего утечку смертельного вируса из лаборатории на территории института.

В голове не вспыхнуло ни единой искры, не возникло ни одного образа. Что я тогда чувствовала? Что стало с моими друзьями, если они у меня вообще были? Может быть, потеря памяти была не карой, а спасением?

***

Ранним пасмурным утром, когда я неторопливо возвращалась с пробежки, моё внимание привлекла суета у главных ворот. Притаившись в живой изгороди, я стала наблюдать сквозь густые ветви. Из летательной капсулы, припаркованной у входа, вышли двое мужчин. Один — маленький седой старик — сосредоточенно слушал другого: высокого мужчину лет тридцати пяти. Усевшись на сегвеи, заранее, видимо, поданные к месту посадки, они быстро помчались по дороге к главному зданию, не подозревая, что за ними следят.

Я была готова в любую минуту бросить всё и помчаться в особняк знакомиться с новоприбывшими, но всё же неохотно продолжила тренировку. Однако ни к обеду, ни к вечеру меня никто не позвал.

На следующий день я в гордом одиночестве бродила по дому и молча размышляла о мираже, явившемся мне накануне утром. Но стоило взглянуть в окно коридора, выходившего в сад, как вдали у ворот проступали смутные очертания всё той же капсулы.

Значит, мне не померещилось, и в особняк действительно кто-то прибыл.

***

…В тусклом свете, я чувствовала теплоту ласковых прикосновений к обнажённому телу. Чьи-то губы медленно скользили вдоль позвоночника, оставляя на коже цепочку горячих поцелуев…

Внезапно где-то рядом раздался грохот. Я распахнула глаза и обнаружила, что сижу на лестнице в библиотеке, привалившись головой к перилам и удерживая в руках раскрытую книгу. В дальнем углу, у входа, замер молодой мужчина. В следующее мгновение он резко развернулся, хлопнул дверью и вышел.

Оглянувшись по сторонам в растерянности, я с трудом поднялась и, покачнувшись, поспешила следом. Но, выйдя в светлый коридор, никого уже не увидела. Спустившись в холл, я пошла дальше на голоса, доносившиеся из вестибюля. Неловко споткнувшись о порожек, я с шумом влетела в коридор и, поймав недоумённый взгляд горничной, спросила:

— Простите, здесь случайно никто не проходил?

— Нет, — кратко ответила горничная. — Что-то ещё?

— Даже не знаю, как объяснить… Вчера кто-то приехал. Мне показалось, это хозяин усадьбы. Вроде бы я живу в его доме, а кто он такой — понятия не имею.

— Он обязательно пригласит вас, когда освободится, — язвительно отозвалась она и раздражённо фыркнула.

Немного помедлив, я поднялась обратно к себе.

Ещё один день близился к закату. На горизонте красные лучи, пробиваясь сквозь хмурые облака, мягко ложились на землю. Всё ниже опускаясь, они окутывали местность тёплым сиянием. И вот свет, растворившись в чаще леса, угас, уступив место надвигающемся сумеркам.

Я сидела у окна, вглядываясь вдаль и наслаждаясь тихим вечером, когда в дверь постучали. Неохотно обернувшись, я увидела на пороге маленького седого старика.

— Уважаемая гостья, хозяин усадьбы просит вас разделить с ним ужин. Он ожидает вас в столовой, — любезно произнёс пожилой мужчина и искренне улыбнулся, заметив моё удивление. После короткой паузы он быстро вышел.

С трудом выждав несколько минут — как будто того требовал этикет, — я бросилась вслед за ним. Скатившись по перилам и стремглав преодолев лестницу, я замерла у входа в столовую, а затем переведя дыхание, медленно нажала на ручку и вошла.

Во главе огромного стола, напротив камина, сидел молодой мужчина и, не отрываясь, смотрел в планшет. Я решила дождаться, пока он сам нарушит молчание, и села сбоку.

— А где хозяин имения? — не выдержав, спросила я наконец.

Он нехотя поднял голову и посмотрел на меня исподлобья.

— Он здесь…

И, заметив немой вопрос на моём лице, добавил:

— Это я. Август Леманн.

Я ожидала увидеть владельцем усадьбы кого угодно — хотя бы того пожилого человека, — но почему-то никак не могла примириться с мыслью, что им окажется столь молодой мужчина.

— И да, кстати, — продолжил он, будто спохватившись, — подслушивать нехорошо.

— Что?

— Вчера. За кустами.

— Я не подслушивала. Просто постеснялась выйти.

Август недобро усмехнулся и молча принялся за ужин. Быстро покончив с едой, я в ярости выскочила в коридор. За дверью меня уже поджидал старик.

— Милая, постойте, — окликнул он.

— Что вам нужно? — нетерпеливо бросила я.

— Меня зовут Леонид Аркадьевич. Я дворецкий и верный помощник семейства Леманнов. Вчера я прибыл вместе с Августом.

— Я помню вас, — сказала я уже спокойнее.

— Вы не огорчайтесь, — мягко произнёс дворецкий. — У этого молодого человека сложный характер, но он справедлив. Поверьте, Август не всегда был таким. Порой жизненные обстоятельства порождают тьму в душе. Когда человек долго сопротивляется боли, сердце черствеет — в ожидании огня, который однажды растопит лёд.

— Могу дать вашему хозяину визитку одного замечательного доктора, — саркастически заметила я. — Чудесный врач. Он наверняка объяснит этому барану, как удобнее организовать амнезию: ни чувств, ни боли, ни воспоминаний, которые день за днём раздирают душу…

Едва мой возмущённый голос смолк, как двери распахнулись, впуская сквозняк, и на пороге появился Август.

Он был высок и сложён крепко. Белая, чуть просвечивающая рубашка плотно облегала торс. Острые скулы и тяжёлый подбородок скрывала короткая щетина. На фоне аккуратно приглаженных рыжих волос выделялась лишь чёлка, небрежно зачёсанная вверх. Впалые щёки, усыпанные веснушками, тронул тусклый румянец. Плотно сжав бледные губы, он смотрел зелёными глазами словно сквозь нас, будто мысли его были далеко отсюда.

Помедлив, Август окинул нас обоих безразличным взглядом и молча вышел в вестибюль.

***

Солнце только поднималось над горизонтом, когда силы вдруг начали стремительно покидать меня. Я ещё не успела толком размяться, как почувствовала острую пульсирующую боль в висках. Переведя дыхание, я направилась к особняку.

Из-за поворота неожиданно выскочил Август и налетел прямо на меня. Я уже приготовилась упасть, но он крепко схватил меня за плечи, удержав на ногах. Нахмурившись, он тут же отпустил меня и поспешил скрыться в чаще, одарив напоследок тяжёлым, неприязненным взглядом.

Во время обеда ко мне подскочил взволнованный дворецкий с просьбой немедленно подняться на третий этаж к хозяину к хозяину для важной беседы. Но в тот момент не было ничего важнее тарелки с едой и моего непреодолимого желания позлить Августа.

— Ты слишком долго, — процедил он сквозь зубы, едва я переступила порог кабинета.

Обстановка была лаконичной: высокие окна, огромный рабочий стол цвета тёмного шоколада, в углу напротив — кожаный диван того же оттенка. Сев на него, можно было любоваться рощей, за которой угадывались очертания прудов.

— Прошу прощения, ваша светлость, — язвительно отозвалась я.

Словно не заметив мой саркастический тон, он протянул мне развёрнутый лист бумаги.

— Что это? — спросила я.

— График моих тренировок, — спокойно ответил Август.

— И зачем он мне?

— Откорректируй свои занятия так, чтобы мы с тобой больше не сталкивались.

— Всё?

— Нет.

Стоя спиной к окну, он на мгновение задумался.

— И ещё одна убедительная просьба: не поднимайся на третий этаж и постарайся как можно реже попадаться мне на глаза, — добавил он.

«…Некоторое время тебе придётся пожить у одного замечательного человека…» — припомнила я слова Ирины и едва не засмеялась в голос от контраста, который испытывала, глядя на недовольное, почти злобное лицо Августа.

Закипая от злости, я выскочила в коридор, с грохотом захлопнув дверь. Что он вообще о себе возомнил? Даже для владельца усадьбы это было уже слишком. Чтобы хоть немного остыть, я отправилась на воздух.

***

С Августом у нас быстро установилось полное взаимопонимание: мы не желали друг друга видеть. Приходилось подстраиваться, избегая встреч. Впрочем, изменённый график нисколько не мешал мне продолжать тренировки.

Днём, устроившись на подоконнике с книгой, я то и дело поднимала взгляд на рощу и часто моргала, пытаясь избавиться от чёрных кругов перед глазами.

Порой меня настигали странные, почти осязаемые видения. Вот я сижу в траве на краю обрыва и смотрю в морскую бездну; ледяная морось касается кожи, ветер шевелит влажную листву, а шум волн, разбивающихся о скалы, убаюкивает тоскливой песней.

Но стоило моргнуть, и я вновь оказывалась среди книжных полок, хотя морской пейзаж всё еще стоял перед глазами с болезненной отчётливостью.

Внизу, под окнами, бежал Август. Он даже не подозревал, что привлек мое внимание. Его широкие плечи, отчетливо выделявшиеся на фоне крепкого тела, двигались в такт слаженному бегу. Мокрое тело блестело на солнце, а редкие капли, скатываясь с шеи по обнаженному загорелому торсу, мягко огибали рельеф мышц.

Не сумев сосредоточиться на чтении, я отправилась к себе в спальню, чтобы отвлечься и послушать новости.

Небо вмиг затянули хмурые тучи. Казалось, вот-вот хлынет дождь, и свежий холод смоет с меня тяжесть дня. В последнее время мне всё чаще хотелось выйти, но не пройтись по роще, не пробежаться вдоль прудов и не спрятаться в тёплой оранжерее среди цветущих растений. Мне хотелось покинуть усадьбу. Это желание росло с каждым днём.

Лёжа на кровати, я дождалась, пока у Августа закончится тренировка, потом резко вскочила и бросилась прочь из ставшего невыносимым дома.

У главных ворот стоял робот-охранник. Едва я приблизилась, он активировался и преградил мне путь.

— Чем могу служить? — спросил он писклявым механическим голосом.

— Пропусти. Мне нужно выйти.

— С какой целью?

— Не твоё дело.

— Цель не распознана. Повторите.

Я глубоко вздохнула и с нарастающим раздражением произнесла:

— Хочу выйти за пределы усадьбы.

— Это невозможно. Снаружи опасно, — продолжал настаивать робот.

— Что значит опасно? — не сдержалась я.

— На территории усадьбы безопасно.

Грубо выругавшись, я попыталась обойти робота, но он оказался сильнее. Вдруг рядом возник худощавый высокий мужчина, он работал охранником, и одарил меня презрительным взглядом.

— Успокойтесь и вернитесь в сад, — потребовал он.

— Я здесь не пленница.

— Вам чётко сказали: туда нельзя.

— Почему?

— Поговорите с Августом и договоритесь с ним о выходе за пределы усадьбы.

«Ещё не хватало умолять Августа выпустить меня наружу, — с горечью подумала я. — Ну что за бред?»

Я поспешила во флигель прислуги и попыталась добиться объяснений у горничной, но та лишь отмахнулась. Мои вопросы о том, почему меня не выпускают за пределы имения, она просто проигнорировала. Я готова была мириться с чем угодно: с причудами Августа, с его предвзятостью, с собственным одиночеством. Но положение заложницы было уже слишком. Немного успокоившись, я начала думать о побеге.

***

Каждый мой шаг за пределами спальни фиксировался. Чтобы собрать всё необходимое для побега, мне нужно было свободно перемещаться по усадьбе и не привлекать к себе лишнего внимания.

Я не знала, следит ли кто-нибудь за камерами в режиме реального времени. Возможно, запись просто велась, а к архиву обращались лишь в чрезвычайных случаях. Проверить это я не могла, поэтому предпочитала исходить из худшего.

В подвальных ярусах усадьбы, рядом с инженерными коммуникациями, скрывались тяжёлые железобетонные двери, за которыми, по всей видимости, находился бункер. Я могла лишь гадать о его назначении, но расспрашивать было некого. Впрочем, само убежище меня не интересовало. Куда важнее оказались кладовые на том же уровне. Там я раздобыла плотные резиновые перчатки и пару бутылок с химикатами.

— Зачем тебе эти перчатки? — с недоумением спросила горничная, остановив меня у выхода.

— Хочу убраться в своей комнате, — ответила я, прикидываясь дурочкой. — Не жечь же руки щёлочью.

— Но они диэлектрические, — сказала она, сдерживая смех.

— Не понимаю, о чём ты. Уже и перчаток жалко?

— Ой, иди уже, всезнайка.

Ехидно усмехнувшись, горничная нехотя посторонилась.

Чтобы не вызвать подозрений, пришлось выждать день. На следующий день за обедом я будто случайно порезала руку и, когда снова спустилась в хранилище, смогла забрать антисептик, бинты и обезболивающее. Порез стал правдоподобным объяснением нового визита.

Постепенно, стараясь как можно чаще есть у себя, я собрала сухой паёк. Пустую бутылку из-под сока вымыла и приспособила для воды.

В моей гардеробной с самого начала лежали водонепроницаемый костюм, рюкзак и крепкая обувь. Я не задавала лишних вопросов и не пыталась понять, зачем всё это там, а теперь эти вещи неожиданно пригодились.

В библиотеке для дополнительного освещения часто использовали фонари; прихватив два из них вместе с книгами для вида, я тоже спрятала их у себя.

Аккуратно уложив в рюкзак припасы, документы, лекарства и заранее заряженные фонари, я приняла тёплый душ и наконец надела походный костюм, полная решимости довести задуманное до конца.

Ночью, натянув диэлектрические перчатки, я выдернула провода из щитка на первом этаже, заранее не зная, к чему это приведёт. Мне нужно было обесточить усадьбу, чтобы выиграть немного времени и отвлечь охрану. Дом мгновенно погрузился во тьму.

Я понимала, что в моём распоряжении считаные минуты, прежде чем резервное питание восстановит подачу энергии. В том, что в доме есть автономный источник, я почти не сомневалась. Эта уверенность казалась странной — словно я уже бывала здесь прежде, словно заранее знала, как именно нужно действовать. Амнезия не позволяла вытащить из памяти ни одного ясного подтверждения, и всё же тело будто помнило само. Поэтому я сразу бросилась бежать, по пути заскочив в столовую и прихватив несколько кухонных ножей.

У ворот меня уже ждал робот. Заторможенно маневрируя, он пытался преградить путь, но без связи с главным компьютером был почти беспомощен. Зато охранник, выскочивший из-за живой изгороди, мгновенно повалил меня на землю.

Я упёрлась ему ногами в грудь и резким толчком отбросила от себя. Тут же вскочила и едва увернулась от второго охранника, подоспевшего на помощь товарищу. Первому я врезала кулаком в нос, затем локтем ударила второго в подбородок и добила коротким ударом под дых.

К тому моменту, когда питание полностью восстановилось и роботы вновь получили возможность атаковать, я уже мчалась по ту сторону ворот, в густой лес.

Меня подвело самочувствие — приступ накрыл в самый неподходящий момент. Виски сдавило острой болью, тело отказывалось повиноваться. Превозмогая слабость, я продолжала бежать, однако в какой-то момент споткнулась и сильно подвернула ногу. Не успев понять, что вызвало столь резкое ухудшение самочувствия, я повалилась в траву и потеряла сознание.

***

«Ты маленькая и слабая, ты не справишься, ты не сможешь», — звучал в глубине сознания чей-то голос.

Когда я открыла глаза, было уже утро. Я лежала под деревом одна. Меня никто не нашел. А искали ли вообще? Повреждённая нога ныла. Позавтракав тем, что нашлось в рюкзаке, и приняв обезболивающее, я двинулась дальше.

День выдался пасмурным и холодным. Ступни то и дело вязли в грязи. Я шла на север, ориентируясь по мху. Знание о том, что он предпочитает тень и влагу, а потому чаще и гуще растет с северной стороны стволов, камней и старых пней, уже было у меня в голове. Откуда — понятия не имею, но сейчас оно оказалось как нельзя кстати. Хотя, конечно, я предпочла бы вернуть воспоминания о своей прошлой жизни.

Ещё в особняке, изучая электронные карты, я наметила предполагаемый маршрут, согласно которому уже через несколько суток должна была выйти к военной базе. Я решила, что это ближайшее место, где могут быть люди, потому что дальше на многие километры тянулись выжженные радиацией поля.

К вечеру, устроив привал, я разделала пойманную змею и зажарила её на костре. После долгих скитаний это жёсткое мясо показалось мне лучшей пищей на свете. Соорудив из мха и веток жалкое укрытие, я попыталась уснуть. Всю ночь измученное тело вздрагивало, словно не желая принимать новую реальность, и только под утро я всё же провалилась в неглубокое забытьё.

Мне снились нежные руки. Плавными движениями они спускались от затылка ниже, тщательно разминая каждую точку, к которой прикасались бархатистые подушечки пальцев. Деревянный гребень скользил сквозь длинные каштановые волосы и вслед за гибкой кистью осторожно спускался к талии, исчезая в густой, пышной, вьющейся шевелюре.

Я резко открыла глаза. Нога болела всё сильнее. Сквозь подступающее отчаяние я приняла ещё одну таблетку обезболивающего, туго перебинтовала голень и пошла дальше.

Шёл сильный дождь. Крупные капли стекали по лицу, забирались за воротник. Зубы стучали от холода. Голодное, промёрзшее до костей тело всё же не останавливалось: упрямо, будто назло всему миру, я шла вперёд по раскисшей земле.

В сумерках, так и не успев соорудить новое укрытие, я привалилась к дереву и провалилась в сон.

Под утро, собрав остатки воли, я попыталась подняться. Мир расплывался перед глазами, вспыхивая россыпью ярких искр. Во рту стояла горечь, подкатывала тошнота, но рвать было нечем: последние сутки я жила на одной воде. Головокружение не давало сделать и шага, виски разрывала боль.

Мне чудились солнце, тёплый ветер, молодая листва, касающаяся макушки. Но очнулась я в грязной луже, под низко нависающими ветвями, и сквозь шум в ушах различила человеческие голоса.

Приняв последнюю дозу обезболивающего, я, почти в бреду, поднялась и, опираясь на стволы деревьев, перешла на неровный бег.

— Стой! — донёсся приглушённый крик позади.

Но я продолжала бежать. Вытерев верхнюю губу запястьем, я мельком взглянула на руку и увидела на ней густые тёмные разводы. Со всех сторон трещали ветки, приближались шаги. Преследователи смыкали кольцо.

Крепче сжав нож, я сквозь пелену перед глазами различила впереди бетонную площадку, окружённую сетчатым забором, и рванулась к ней. По дороге налетела на человека в защитном костюме и сбила его с ног. Сквозь широкие очки, между респиратором и чёрным шлемом, мелькнули испуганные карие глаза.

Перескочив через него, я вылетела на открытое пространство, но земля тут же качнулась под ногами. Развернувшись, я прижалась спиной к решётке и выставила перед собой нож. Из чащи вслед за мной выбрались человек пять — они медленно и осторожно окружали меня.

— Здесь безопасно! — крикнул кто-то.

Идущий впереди снял шлем и респиратор. Я узнала его.

— Успокойся, — тихо сказал Август. — Тебе никто не угрожает.

— Не подходи ко мне! — услышала я собственный обессиленный голос, будто со стороны.

— Марлена, всё хорошо, — повторил он мягче.

Я направила нож прямо на него.

— Я не заложница.

— Никто так и не считает, — после короткой паузы отозвался он.

— Вы держали меня взаперти. В том доме… в усадьбе.

— Снаружи опасно. Здесь высокий радиационный фон.

Смысл его слов дошёл не сразу. Лишь потом, тяжёлой, неумолимой волной, пришло осознание того, во что я сама себя ввергла, не зная правды.

Конечно. Почему я сразу не связала выжженные радиацией поля с заражённой местностью? Почему не подумала о дозиметре? Наверняка в кладовых он был, и едва ли кто-то заметил бы его пропажу.

Мне почему-то казалось: если усадьба стоит под открытым небом, если вокруг растут деревья и трава, значит, поблизости не может быть опасного излучения. Теперь это казалось почти смешным. Лес не был доказательством безопасности. Возможно, усадьбу прикрывал защитный купол. Возможно, радиационный фон в этих местах был ниже, чем на выжженных полях, — достаточный для жизни растений, но всё равно губительный для ослабленного человека. Особенно для меня, если вспомнить, после каких травм я лежала в пансионе, прежде чем попала в усадьбу.

Меня будто выворачивало изнутри. Лёгкие жгло, словно они разрывались при каждом вдохе. Мир расплывался, а перед глазами всё ещё вспыхивали яркое голубое небо и чёткий солнечный диск над горизонтом.

Нож выпал из ослабевших пальцев и с глухим звоном ударился о бетон.

Август одним рывком оказался рядом и подхватил меня, не давая упасть. Его растерянное лицо, его зелёные глаза были последним, что я увидела, прежде чем провалиться в небытие.

## Мирослава

Климат Селены был суров до враждебности: здесь царили либо безумная жара, либо невыносимый холод. Ни то ни другое не оставляло живым организмам почти никаких шансов. Одна часть планеты на тысячи километров тянулась бескрайней пустыней, другую сковывал толстый, непробиваемый слой льда. Растений и животных там почти не осталось — они проиграли в неравной борьбе самой природе.

И всё же между пламенем и холодом существовал узкий пояс жизни. Здесь бурными потоками текли полноводные реки, росли необыкновенные деревья, чьи корни уходили глубоко в плодородную почву, а толстые ветви, покрытые мхом, цветами и листвой, тянулись к облакам. На этом сравнительно небольшом участке кипела жизнь. Местные виды отличались от земных, но принципы их биологического устройства были схожи, а человеческий иммунитет в целом справлялся со своей основной задачей: защищал организм от местных вирусов и бактерий.

Селена была одновременно адом и раем. Эти две крайности сливались в единый мир, где смертельная опасность соседствовала со сказочной красотой.

В самом сердце оазиса стоял закрытый город. Почти сразу после основания он получил статус федерального центра генетических исследований. Евгений Соколов, главный научный руководитель, возглавлял совет учёных. Ежедневно через его выдающийся ум проходили потоки разрозненных данных, превращаясь в основу будущих открытий.

Высокий, немного сутулый, он фактически жил в лабораториях, плавно переходивших в университетский комплекс. Синие тени под впалыми голубыми глазами и морщины на усталом лице делали его похожим на преждевременно постаревшего человека. Светлые курчавые волосы всё ещё торчали в разные стороны, будто споря с возрастом, но молодость давно покинула это измученное круглосуточной работой тело. Всем своим обликом талантливый учёный выражал глубокую, въевшуюся в саму его сущность усталость. И лишь немногие знали, каким счастливым и жизнерадостным он был когда-то.

***

— Какая холодная вода! — едва не вскрикнула Кристина.

Она зашла в водоём по колено. Её белая нежная кожа, усыпанная веснушками, мгновенно покрылась мурашками.

— Дальше не пойду! — твёрдо объявила она.

— Да брось, потерпи немного, и всё, — уверенно возразил Игорь. — Все вы, девчонки, одинаковые. Трусихи.

Он громко рассмеялся и нырнул, скрывшись в мутной воде. Милое лицо Кристины исказилось недовольной гримасой. Она поспешно собрала длинные рыжие волосы в хвост и шагнула вперёд. От холода её стройное тело уже начинало синеть.

— Девчонки, давайте к нам, а то не успеем, — закричал Савелий.

Он был на голову ниже Игоря, но голос у него звучал громче и твёрже. Размахнувшись, Савелий ударил ладонью по воде, и ледяные брызги разлетелись в стороны.

— Игорь, ну помоги их уговорить!

— Ещё раз так сделаешь, Савелий, — воскликнула Кристина, сжавшись от озноба, — и твой труп не всплывёт.

Мирослава молча сидела на берегу, наслаждаясь тёплыми лучами яркого солнца. Лёгкий ветер шевелил её густые светлые волосы, волнами падавшие к тонкой талии. Савелий подкрался к ней сзади и крепко обнял мокрыми руками. Она неохотно повернулась и снисходительно взглянула в его широко распахнутые серые глаза.

— Ты чего такая грустная? — спросил он.

— Не знаю, — пожала плечами Мирослава.

Улыбнувшись, Савелий провёл ладонью по её дрожащей спине.

— Ты холодный, — тихо сказала она, чуть отстраняясь.

— Мира, я не хочу, чтобы ты грустила.

— Сава, я уже замерзаю. Лучше погрей меня.

Он прижал её крепче.

— Так теплее?

Рассмеявшись в ответ, она уверенно поднялась и двинулась к воде.

— Хочу, чтобы ты смеялась так чаще, — тихо сказал он, глядя ей вслед.

Зайдя в водоём по щиколотку, Мирослава глубоко вдохнула и без колебаний нырнула с головой под воду.

— Как так можно? — успела воскликнуть Кристина, прежде чем вслед за подругой тоже оказалась в воде — не без помощи чужих рук.

Её визг эхом прокатился по чаще.

— Тише, Крис, нас услышат, — взмолился Игорь, обнимая брыкающееся тело.

— Немедленно отпусти! — зло прошипела она, оттолкнув его.

Игорь тряхнул головой, отбрасывая со лба короткие чёрные пряди, и зашагал к берегу. Он внимательно озирался, чуть прищурив янтарные глаза. Кристина же, заходя всё глубже, наконец разделила тот восторг, о котором друзья твердили с таким упоением.

— Потрясающе! — крикнула Мирослава.

— А слова благодарности? — в один голос спросили друзья.

— Так и быть, оставим вас в живых, — с притворной злобой отозвалась Кристина, хотя её зелёные глаза светились восторгом.

Ледяная вода стекала в небольшое озеро и смешивалась с потоками кипятка, поднимавшимися с илистого дна. Сладковатый аромат ядовитых растений, густо росших на обрывистом берегу, дурманил и обострял чувства. Это сказочное место таило смертельную угрозу. Даже здоровому организму здесь полагалось находиться не дольше нескольких часов. Животные почти не заходили сюда, а тех, кто случайно попадал в этот обманчивый рай, ждала верная гибель: ядовитые испарения погружали их в вечный сон.

— Нам пора, — неожиданно сказал Игорь.

— Ещё минутку, — хором попросили девушки.

— Нет. Мы и так на двадцать минут превысили допустимое время, — проворчал Савелий, надевая респиратор. — Нужно убираться, пока куратор не узнал.

Быстро собравшись, ребята бросились к своей группе. Пробираясь бегом через густые заросли, они скоро догнали отряд и незаметно смешались с толпой.

***

Мирослава Соколова, девятнадцати лет от роду, была единственной дочерью талантливого учёного Евгения Соколова. По сообразительности и внутренней собранности она мало в чём уступала отцу в его лучшие годы. Логическое мышление, серьёзные знания и привычка добираться до сути придавали ей особую уверенность. Мирослава не боялась сложных задач и упрямо шла к разгадке даже самых запутанных вопросов.

Жизнь ее матери оборвалась внезапно, когда Мира была совсем еще ребенком. Причиной стал стремительно прогрессировавший мозговирус. Вынужденная довольствоваться лишь несколькими сохранившимися фотографиями, Мирослава с трудом воспроизводила в памяти образ матери — её счастливую улыбку, лучистые глаза и ту особую, почти осязаемую теплоту, которая в детстве защищала Миру от любых тревог и забот.

Евгений Соколов так и не оправился после этой потери. Он избегал любых разговоров о жене, словно одно воспоминание о ней могло разрушить то хрупкое равновесие, которое ещё удерживало его на ногах. Полностью уйдя в науку, он часто упускал из виду самое главное — собственную дочь. Возможно, ему было слишком больно смотреть на Мирославу, так похожую на мать. Так или иначе, в тот пасмурный день, когда умерла любимая женщина, девочка лишилась не только матери, но в каком-то смысле и отца.

Поглощённая повседневной жизнью, Мирослава не задумывалась о том, что ждёт её впереди. Будущее представлялось ей туманным и расплывчатым. Её интересовали история и путешествия, она изучала языки — древние и современные, но по молчаливому согласию с отцом всё глубже уходила в таинственный мир генетики. Плывя по течению судьбы, она посвятила себя науке и ни разу об этом не пожалела. Друзья и близкие лишь укрепляли её уверенность в правильности выбранного пути, хотя иногда этот путь расходился с её сокровенными мечтами.

На Селене проходили лучшие годы её жизни. Молодость, страсть, наивность порой брали верх над разумом, ещё не привыкшим к жестокости мира. Мирослава умела вовремя остановиться, отринуть беспечность и с головой уйти в загадочный мир живых организмов. Ей прочили блестящее будущее. И все же порой, в тишине уютных вечеров, Мира мечтала о простом женском счастье — быть матерью, оберегающей тихое семейное счастье.

В оазисе жило около пятидесяти тысяч человек. Лучшие умы Федерации стремились на Селену, желая стать частью крупнейшего научного сообщества. Туристы из года в год выстраивались в очередь, чтобы хотя бы ненадолго увидеть эту планету. Здесь ад и рай словно сливались воедино, лёд и пламя сходились в непримиримом соперничестве. На Селене соседствовали взаимоисключающие формы жизни, сочетались, казалось бы, несовместимые элементы; порой создавалось впечатление, будто сама физика отступает здесь от привычных законов.

Это был рай для биологов и генетиков — место, где жизнь принимала самые причудливые формы, вопреки суровому климату. Даже Земля, колыбель человечества, меркла на фоне этого безумного великолепия.

***

Вечером Мирослава лежала на тёплом камне у воды, а рядом, заложив руки за голову, вытянулся Савелий.

— Я не могу без тебя, — сказал он негромко.

— И я тебя люблю.

— А если что-нибудь случится?

— Что именно?

— Идёт война.

— Успокойся. Она слишком далеко отсюда. Не думай об этом.

Мирослава зевнула, перевернулась на живот и подставила солнцу обнажённую спину. Такие разговоры утомляли её. Будучи по своей природе человеком мирным, она не придавала особого значения межгалактической бойне, которая уже больше века тлела на окраинах обитаемого пространства между людьми и рептилоидами — другой разумной формы жизни.

Как и большинство жителей Федерации, не связанных со службой, Мирослава воспринимала войну как нечто далёкое и почти отвлечённое — фон, к которому привыкли с детства. О ней спорили в новостях, из-за неё менялись маршруты транспортов, иногда приходили тревожные сводки, но в её собственной жизни всё это пока существовало где-то за пределами реальности.

У каждого было своё дело: медики лечили, техники обслуживали станции, агрономы вели тепличные сектора, военные воевал. Пока чужая жестокость не вторгалась в повседневность, большинство предпочитало считать её частью далёкого устройства мира — неприятной, но привычной.

Для Миры война не значила почти ничего. Как и многие её ровесники, она думала об учёбе, о собственной внешности, о ночных прогулках под звёздами и о первой любви, которая, как ей тогда казалось, продлится вечно.

Луч местного солнца, густо-красный, пробивался сквозь редкие облака. Небо над рекой горело медью и багрянцем, и казалось, будто сама звезда неохотно опускается за тёмную линию леса.

— Нам пора возвращаться, — сказал Савелий.

— Ещё немного, — отмахнулась Мира.

Он провёл пальцами по её шее и поцеловал в плечо. Она едва заметно вздрогнула и закрыла глаза. В такие минуты ей хотелось, чтобы время остановилось и ничего не существовало — ни завтрашнего дня, ни тревожных новостей, ни зыбкой хрупкости мира, в котором они жили.

Солнце, скрываясь за горизонтом, ласкало окутанные страстью молодые тела, постепенно уступая место тьме, скрывающей во мраке людские слабости и пороки.

Сумерки медленно сгущались над водой. Тепло камня ещё держалось под кожей, но воздух уже становился прохладнее.

Позже, наскоро одевшись, они спустились к реке и вдоль берега направились к жилому корпусу, откуда доносилась музыка.

— Ребята! — крикнул Игорь, заметив их. — Мы уже думали, вы не придёте. Смотрите, что у меня есть.

— Опять какая-нибудь дрянь? — усмехнулась Мирослава.

— Между прочим, редкая вещь, — с важным видом сказал он.

— В прошлый раз твоя «редкая вещь» уложила тебя на трое суток, — заметил Савелий.

— На этот раз всё чисто. Я проверил.

Игорь быстро оглянулся по сторонам и шагнул в тень.

— Надо отойти в лес.

— Серьёзно? — поморщился Савелий. — Мы только что оттуда.

— Ненадолго. Пара минут.

Они всё-таки пошли за ним. Сквозь плотные заросли пришлось продираться почти на ощупь; ветки цеплялись за одежду, под ногами хрустела сухая подстилка. Наконец Игорь остановился возле неглубокой ямы, скрытой под листьями, присел и вытащил из тайника небольшую коробку.

— Ну что, готовы к приключениям?

— Готовы, — сразу ответила Мирослава.

Кристина резко повернулась к ней:

— Ты серьёзно?

Она давно свыклась с опасными и сомнительными увлечениями Игоря, однако готовность подруги участвовать в его новой авантюре вызвала у неё тревогу.

— А почему нет? — Мира пожала плечами и протянула ладонь.

Игорь высыпал на неё щепоть коричневого порошка.

— Глотать с водой.

— А воду ты тоже спрятал? — спросил Савелий.

— Конечно.

Он отогнул низкие ветви, и за ними обнаружилась бутылка и ещё несколько мелких свёртков.

— Офигеть ты продуманный, — хмыкнула Кристина.

Прячась в зарослях, они приняли порошок.

Действие оказалось почти мгновенным. Сначала Мире почудилось, будто воздух стал гуще и теплее. Потом звуки — смех, плеск воды — разом приблизились, стали отчётливыми до болезненной резкости. В висках застучало.

— Слышите? — спросила она и сама не узнала собственного голоса.

Савелий что-то ответил, но слова растеклись, будто сквозь толщу воды. Лес вокруг дрогнул, тени между деревьями вытянулись, и на миг Мире показалось, что в глубине зарослей кто-то стоит и наблюдает за ними.

Она моргнула — и видение исчезло.

— Пойдём, — сказал Игорь слишком бодро. — А то нас потеряют.

Они выбрались обратно к корпусам, где уже гремела музыка и вспыхивали огни вечернего праздника. Со стороны всё выглядело как обычное беззаботное веселье. Но Мирослава ещё долго ощущала на себе чужой, неподвижный взгляд, словно из леса за ними вышло что-то невидимое.

***

На территории университета находились пять учебных корпусов и три общежития. Одно предназначалось для преподавателей и сотрудников, два других — для студентов. Системы наблюдения, установленные по периметру и внутри зданий, должны были поддерживать порядок, однако студенты давно научились их обходить. За годы существования комплекса способы ускользать от камер превратились почти в особую традицию, которую старшие охотно передавали младшим.

Мирослава старалась ступать как можно тише. Она проскользнула в квартиру и осторожно прикрыла за собой дверь, но автоматический замок щёлкнул так резко, что звук, казалось, прокатился по всем комнатам. Тут же сработал датчик движения, и в прихожей вспыхнул свет. Мира вздрогнула и едва не потеряла равновесие.

Кристина уже сидела в гостиной на диване, закинув ноги на пуфик, и смотрела на неё с ехидной улыбкой.

— Не думала, что ты вернёшься так рано, — сказала Мирослава.

— Любопытно, где же пропадала эта юная леди после нашего чудесного вечера? — с подчеркнутым сарказмом заметила Кристина; и без того было ясно, что речь шла о Савелии. — Я, между прочим, искала тебя по всему танцполу.

— И как, успешно?

— Теперь — да.

Обе рассмеялись.

Небольшая уютная квартира включала в себя гостиную и спальню. Помимо них, в ней находились маленькая прихожая, санузел и балкон с видом на широкий тёмный ландшафт за пределами кампуса. В спальне две кровати разделял платяной шкаф, а вдоль окна тянулась широкая столешница, заменявшая письменный стол сразу для двоих.

— И где же, если мне позволено спросить, ты пропадала с уважаемым Савелием ещё до вечеринки? — поинтересовалась Крис и заговорщически подмигнула.

Мирослава устало опустилась на кровать рядом с ней и на миг прикрыла глаза.

— Где ты была? — повторила Кристина. — Я уже собиралась идти тебя искать.

— Ну… — замялась Мира. — Сава увёл меня вверх по реке. Там, на небольшом склоне, мы сидели и смотрели на закат. А ты чем занималась, когда вернулась?

— Я пришла часа два назад. Думала поспать, а тебя всё нет.

— Но ты же всё-таки подремала?

— Подремала. Но недолго. Потому что кое-кто так и не научился тихо входить.

По комнате прокатился новая волна смеха.

На бледном лице Кристины особенно ярко выступали мелкие веснушки. Они густо рассыпались по щекам и переносице, делая её улыбку ещё заметнее. Короткое вечернее платье подчёркивало тонкую талию и длинные ноги, мягко обрисовывая женственные линии фигуры — всё в её облике ещё сохраняло оттенок вечерней нарядности. Лишь красные полосы на ступнях от тесной обуви нарушали это впечатление и возвращали к реальности.

Современное жилое помещение, оборудованное всеми удобствами, создавало вполне комфортные условия и помогало сохранять ощущение домашнего уюта, которого порой так не хватало человеку вдали от родного дома. Но для Мирославы комната в общежитии пока оставалась единственным уютным пристанищем. Она ещё не понимала, где находится её истинное место, куда она могла бы вернуться, если бы волны неумолимой судьбы однажды унесли её не к тому берегу. Где-то в космосе Земля, отделенная от Селены тысячами световых лет, продолжала свой путь среди звезд. Мира не знала, вернется ли она когда-нибудь на родную планету, где в былые светлые годы ее семья была по-настоящему счастлива.

***

Утром Мирослава долго крутилась перед зеркалом.

Пышная голубая юбка едва прикрывала колени, белая хлопковая блузка мягко облегала тонкий силуэт, подчёркивая хрупкость фигуры. Кремовые лакированные броги плотно сидели на узкой ступне. Поверх всего этого приходилось надевать мешковатый бирюзовый халат из плотной ткани — обязательную часть лабораторного дресс-кода.

Мира уложила волосы, подвела глаза тонкими стрелками и, довольная своим отражением, побежала в столовую. День обещал быть насыщенным и таким же прекрасным, как предыдущие.

— Ты опять опоздала, — бросила Кристина, отходя от стойки раздачи. — Завтра твоя очередь занимать нам место.

Пробираясь вперёд под недовольные возгласы очереди, Мирослава пристроилась за подругой.

— Да, помню, спасибо, — отозвалась она, пытаясь отдышаться после забега по коридорам общежития.

Игорь и Савелий уже ждали их за столом. Направляясь к друзьям, Мира то и дело ловила на себе восхищённые взгляды, и это внимание приятно ей льстило.

Кто-то резко толкнул её в бок. Поднос выскользнул из рук, и еда рассыпалась по полу. Парень, налетевший на неё, тут же скрылся в соседнем зале.

Друзья сразу подскочили к Мире. Игорь и Савелий помогли ей подняться, а Кристина стала отряхивать её одежду.

— Какого чёрта? — возмутилась она. — Что это было?

— Идиот, — процедил Савелий, глядя вслед обидчику.

— Я вся в пятнах, — только и сказала Мирослава.

Из соседнего зала донеслись крики, затем грянул грохот. Люди потянулись к дверному проёму.

— Что там происходит? — послышались растерянные голоса.

И вдруг один из стоявших неподалёку студентов закашлялся так сильно, что согнулся пополам. Кровавая мокрота брызнула на пол и на одежду окружающих. Толпа шарахнулась назад. Парень судорожно вцепился в край стола, хватаясь за горло. Он задыхался и уже через мгновение потерял сознание, рухнул на скользкий пол и забился в конвульсиях.

Никто не решился к нему подойти.

Ужас стремительно расползался по залу, и в воздухе будто витала одна и та же невысказанная мысль: «Вирус. Это мозговирус».

Завыли сирены.

С криками и в панике ребята бросились к выходу. Расталкивая друг друга, студенты, охваченные ужасом, метались по коридорам, словно обезумевшая стая, не слушая слабый голос из громкоговорителя, безуспешно призывавший к спокойствию. Мирослава поддалась общему потоку и понеслась по коридору вместе с толпой.

Внезапно чья-то сильная рука вырвала её из людского потока и втолкнула в маленькое тёмное помещение. Когда глаза привыкли к полумраку, она увидела знакомое лицо.

— Папа… папочка! — с облегчением выдохнула она.

— У меня осталось слишком мало времени, — взволнованно произнёс Евгений Соколов. — Сначала возьми это.

Он протянул изумлённой дочери крошечный предмет размером с ноготь.

— Проглоти.

— Что это? — опешив, она в смятении уставилась на него.

— Это биокрипт-капсула.

Мира прекрасно знала, что это такое, но не могла понять, откуда она у отца. Такие носители данных представляли собой гибрид биоматериала владельца и цифрового ключа. Более того, они находились под строжайшим запретом. Пользоваться ими разрешалось лишь узкому кругу лиц — в основном военным и государственным служащим. Её отец не относился ни к тем, ни к другим. Но сейчас это уже не имело значения. Мире предстояло спрятать капсулу и сохранить её, если, конечно, она вообще сумеет выжить.

— В ней содержится ценная информация, — продолжал отец. — Когда придёт время, ты узнаешь правду. И виновные будут наказаны. Расшифровать её сможет только твоя кровь — точнее, вещество в ней, которое проявится не раньше, чем через год.

— О чём ты вообще говоришь?

Но он будто ее не слышал.

— Ни один сканер его не найдёт. Потом он выйдет из организма естественным путём. Вреда здоровью это не причинит. Но если будут проводить углублённое обследование, тебе придётся позаботиться о том, чтобы носитель данных не обнаружили.

— Папа, перестань. Что происходит? — воскликнула Мира, сдерживая подступающие слёзы.

— Может, я редко говорил об этом, — смущённо отозвался отец, — но я люблю тебя. Очень сильно. Я хотел защитить тебя… — Он запнулся. — Хотел. Но не сумел. Прости меня.

— Папочка, я тоже тебя люблю, — шёпотом выговорила Мира.

За дверью прогремели первые выстрелы. Она вздрогнула и обернулась.

— И почему нельзя раскрыть правду сейчас? — с отчаянием спросила Мирослава, пристально всматриваясь в лицо отца.

На бледном, осунувшемся лице учёного резко проступали тени под глазами. Евгений Соколов выглядел измученным и неопрятным. Дрожащей рукой он протянул дочери пистолет. Нехотя взяв оружие, Мирослава, не отводя взгляда, произнесла:

— Ты не ответил.

— Люди ещё не готовы, — тихо сказал он. Потом кивнул на оружие: — Ты знаешь, как им пользоваться.

— Помню. Ты учил меня.

Он крепко обнял дочь.

— Мира, ты должна выжить. Любой ценой. И помни: — страх рождает сомнение, сомнение есть опухоль, а опухоли растут.

Он смахнул слёзы с её лица, попытался улыбнуться и, резко распахнув дверь, вытолкнул Мирославу в коридор. Где-то глубоко внутри Мира уже знала: это их последняя встреча. Больше они не увидятся, по крайней мере, не в этой жизни.

— Тебе пора, беги.

Дверь захлопнулась. На секунду повисла тишина, а затем раздался сухой, короткий выстрел. Мирослава застыла, не в силах вздохнуть. Ноги подкосились и стали ватными, а из глаз хлынули слезы отчаяния.

***

Белёсая непрозрачная дымка заполняла помещение. Почувствовав горький привкус во рту, Мирослава натянула воротник на нос и медленно сползла по стене. Дышать становилось всё труднее. Сквозь пелену, застилавшую глаза, она поползла вперёд. Мгла обволакивала со всех сторон, лишала ориентиров, будто нарочно преграждала путь. Ладонь соскользнула в чём-то липком, дёрнулась вперёд и уткнулась в мягкую, ещё тёплую плоть. Мира взглянула на руку: на запястье темнели кровавые следы. Секундой позже она уловила слабый металлический запах.

Лихорадочно ощупывая влажный холодный пол, она наткнулась на тело и, скользнув пальцами к шее, попыталась нащупать пульс. Его не было. Сдержав рвущийся наружу крик, Мирослава метнулась в сторону и по неосторожности налетела ещё на один труп. Вскочив, она бросилась прочь, вслепую ориентируясь по памяти и то и дело спотыкаясь о мёртвые тела.

— А ну стоять! — раздался позади требовательный окрик.

Мира не подчинилась. Ускорив шаг, она свернула за угол и скрылась за дверью. На мгновение показалось, что дышать стало легче, но это чувство оборвал звук тяжелых, неумолимых шагов. Грохот выстрелов расколол тишину. Кожу на руке будто хлестнули раскаленным железом — пуля задела предплечье. Отпрянув в тень, Мирослава бросилась вверх по лестнице, судорожно хватаясь пальцами за холодные металлические перила.

Резкая боль, почти заглушённая смятением, пронзила предплечье. Кровь редкими каплями отмечала ступени прерывистым следом. Грохот за спиной заставил её ускориться. Сжав пистолет здоровой рукой, Мирослава перенесла указательный палец на спусковой крючок и мысленно приготовилась к атаке. Гул погони отдавался в висках. Добежав до шестнадцатого этажа, Мирослава выскочила в жилой сектор и заперла за собой тяжёлую железную дверь.

— Попалась, — ехидно произнёс человек в военной форме.

Здесь дымка была слабее. Хорошая видимость позволяла разглядеть пустынный коридор, несколько знакомых ребят, чьи изувеченные тела застыли в неестественных позах, и высокого широкоплечего мужчину, лицо которого скрывал респиратор. Не раздумывая, Мира вскинула оружие.

Раздался выстрел.

В ту же секунду из ближайшей комнаты выскочил человек в защитном костюме.

— Ах ты, тварь! — донёсся его визгливый окрик.

Словно в бреду, Мира молча смотрела, как незнакомец приближался к ней с оружием в руках. Она направила на него пистолет, и снова раздался выстрел. Незнакомец повалился на кафель, несколько раз судорожно дернувшись, и затих.

Мира застыла на месте. Это было первое убийство в её жизни, и сразу две смерти легли на её совесть. Всё внутри перевернулось, когда она осознала, что стоит над телами людей, которых убила собственными руками.

Из-за двери одной из квартир осторожно показалась светловолосая макушка. В этой секции жили парни, а комната Миры и Кристины располагалась чуть дальше по коридору.

— Сава, — с облегчением выдохнула Мира.

При виде него оцепенение схлынуло, и вернулась способность действовать.

— Ты спасла меня, — прерывающимся голосом отозвался парень. — Заходи быстрее.

В апартаментах царили тишина и пустота. Крепко обнявшись, ребята жадно поцеловались. Почувствовав родной запах, Мира наконец осознала, насколько сильно её вымотал последний час — и физически, и морально.

Устроившись на диване, Мирослава устало привалилась к Савелию. Как маленькая девочка, она искала укрытия под его крепкой горячей рукой.

— Что творится? Что происходит? — немного успокоившись, спросила она.

— Вырвался вирус. Я не знаю как, — отозвался Савелий. — Мне сказали об этом те двое, которых ты застрелила. Они ведь тоже собирались меня убить.

— Но почему? — Мира старалась отогнать мысль о совершённом. — Почему они хотят нашей смерти? Почему нас расстреливают, как скот?

— Военные считают, что мы все заражены.

— Откуда здесь вообще мог взяться вирус? — сорвавшись на крик, воскликнула Мирослава.

— Тише. Нас услышат, — взмолился Сава.

Она заставила себя понизить голос.

— На Селене инфекция не передаётся воздушно-капельным путём.

— Но симптомы налицо. Многие впадают в кому, а потом их добивают. Я сам видел.

Загнанные в ловушку, перед лицом массовой бойни они притаились в укрытии и, не издавая ни звука, будто отсчитывали секунды до неизбежного столкновения.

— А где Игорь и Кристина? — нарушила молчание Мирослава.

— Я потерял их из виду, когда искал тебя.

Сава замолчал и внимательно посмотрел на неё.

— Что у тебя с рукой? И откуда оружие?

Проведя запястьем по запёкшейся крови и так и не выпустив пистолета, Мира только теперь по-настоящему почувствовала боль.

— Отец дал, — коротко ответила она.

— Ты виделась с отцом?

— Скорее прощалась.

— Что с ним?

— То же, что и со всеми вокруг. Он мёртв.

Ей не хотелось вдаваться в подробности. Всё происходящее казалось нереальным, противоестественным. Словно вот-вот она проснётся, и всё станет как раньше. Или кто-нибудь из друзей зайдёт в комнату и скажет, что всё это было чудовищной шуткой.

Отрезанные от остального мира, ребята сидели, тесно прижавшись друг к другу. В воздухе висело слишком много вопросов, на которые не находилось ответа. Постепенно, сами того не заметив, они провалились в тяжёлую тревожную дремоту.

Дверь распахнулась, и в комнату кто-то влетел. Это был Игорь. Задвинув засовы, он нервно подпёр хлипкую преграду плечом. Вскочив от неожиданности, Мира с трудом заставила себя опустить оружие. Обернувшись к друзьям, Игорь привалился к стене и медленно сполз на пол.

— Я уже не надеялся вас увидеть, — шёпотом выговорил он.

— Где Кристина? — спросила Мира.

— В нас стреляли. Крис мертва.

Только теперь друзья заметили небольшую красную лужицу, растекавшуюся из-под его ноги.

— Нужно осмотреть рану, — твёрдо сказала Мира.

— Сначала идёт зачистка, — словно в бреду, забормотал Игорь. — Убивают как можно больше людей. Оставшихся тестируют на наличие инфекции в крови. Тех, у кого заражение подтверждается, немедленно ликвидируют.

— Что ты несёшь? — возмущённо воскликнул Савелий.

— Он прав, — перебила его Мира. — Это стандартная инструкция по сдерживанию эпидемии.

— Но почему нельзя было просто нас изолировать?

— Не тот случай. Мозговирус убивает слишком быстро, а лекарства от него нет, — пояснил Игорь, отстраняясь от навязчивой заботы подруги.

***

Перепачканные кровью и грязью, в поту, ребята сгрудились и притаились за мебелью, вооружившись тем, что попалось под руку. Если уж умирать, то только в бою. Вытянув раненую ногу, Игорь осторожно ощупал кровоточащую рану. Следов пули в мягких тканях он не обнаружил. Она лишь скользнула по задней стороне голени, однако успела повредить мышцу и причиняла сильную боль.

За окном смеркалось. Поняв, что дальше держать оборону бессмысленно, друзья решили наскоро перекусить. Осторожно, на цыпочках, прислушиваясь к каждому шороху, они утолили голод и жажду скудными припасами, а затем занялись ранами. Ещё пару часов назад, под гулкие удары взволнованных сердец, им и в голову не приходило позаботиться хотя бы о собственном здоровье.

Отделавшись испугом и несколькими царапинами, Савелий молча хлопотал вокруг друзей, помогая каждому чем мог.

В комнате становилось всё темнее. Глядя на яркое звёздное небо, Мира как никогда остро чувствовала желание оказаться снаружи подальше от здания, охваченного паникой и смятением. В лесу шансы выжить в этой кровавой бойне и найти укрытие казались куда выше, но путь к спасению преграждали отряды спецназа.

Перед глазами всплыло странное видение в лесу. Раньше она считала его следствием наркотика, но теперь знала наверняка: это был вооруженный человек. Похоже, подготовка к нападению началась еще накануне вечером.

Открыв слипающиеся глаза, Мирослава снова невольно посмотрела в окно. Светало. Яркая звезда озаряла верхушки деревьев. Тесно сплетённые кроны укрывали землю плотным тёмным сводом. Устремляясь в небо, густая листва манила, словно мягкая перина, обещая усталому беглецу укрытие и почти сказочный покой.

Хрупкую тишину разорвал выстрел, и по коридору прокатился душераздирающий вопль. В то же мгновение преграда, отделявшая друзей от внешней угрозы, с грохотом рухнула. В помещение ворвались двое вооружённых людей; их лица скрывали дыхательные маски.

Ребята схватили своё жалкое оружие и замерли, готовые к атаке.

— Быстро все на пол! — скомандовал строгий приглушённый голос.

Нехотя подчинившись, они замерли, ожидая худшего.

— Заходи, всё чисто, — добавил один из военных.

В помещение медленно вошла невысокая фигура в костюме химзащиты. Она сжимала в руках небольшой прибор — тестер для выявления вируса.

— Успокойтесь, — мягко произнёс женский голос, приглушённый защитной экипировкой. — Сейчас вам сделают анализ на наличие вируса в организме. Проходите по одному. И без глупостей.

Женщина вкатила из коридора столик, заставленный пробирками и запаянными пакетами. Она распаковала стерильную иглу и закрепила её в тестере. Первым подошёл Игорь, неохотно ступая на ватных ногах. Уверенно сжав его руку, незнакомка выдавила немного дезинфицирующего геля на его предплечье и одним точным движением ввела иглу под кожу.

На датчике вспыхнул зелёный огонёк.

— Всё в порядке. Ты здоров, — сказала женщина и протянула ему респиратор. — Тщательно закрепи его на лице.

Он молча подчинился и отошёл в сторону, ожидая остальных.

Следующей подошла Мирослава. Повторив ту же процедуру, незнакомка протянула ей дыхательную маску и сказала:

— Всё отлично. Ты здорова.

Мира встала рядом с Игорем, не сводя взгляда с Савелия. Тревога уже разрасталась где-то внутри. Наверное, за любимого она боялась сильнее, чем за себя. Один из военных осторожно забрал у неё пистолет, но Мира цеплялась за него так отчаянно, словно это был последний спасательный круг, способный удержать её на поверхности.

— Заражён, — прозвучал безжалостный вердикт.

В ту же секунду один из военных вскинул пистолет к голове растерянного парня и нажал на спуск.

Савелий рухнул на пол. Кровь хлынула из раны, расползаясь по кафелю тёмным пятном.

В истерике Мира бросилась к его телу, но люди в форме тут же оттащили её в сторону. Её отчаянный крик, казалось, рвал воздух. Пытаясь вырваться, она продолжала сопротивляться, не веря в происходящее.

Глаза Савелия опустели, его умиротворённый взгляд, устремляясь куда-то вверх, провожал покидающую мир живых душу.

— Введите ей успокоительное, — приказал грубый голос военного.

Женщина в защитном костюме ввела содержимое заранее подготовленного шприца, насколько это позволяла бьющаяся в руках охраны девушка.

В немом отчаянии Игорь смотрел, как быстро слабеет подруга, как лицо его лучшего друга превращается в холодную неподвижную маску, чьё спокойствие страшно не сочеталось с творившимся вокруг хаосом. Превозмогая боль в раненой ноге, он послушно шёл за военными по скользкому полу, а перед глазами, будто в кошмарном сне, разворачивалась страшная картина: бегство охваченных паникой людей, резкие хлопки выстрелов, еще не остывшие тела и кровь… Много крови.

На глазах Игоря рушился целый мир — светлое будущее науки, могущественная исследовательская корпорация, главный генетический центр Федерации.

***

Спустя несколько дней космический корабль «Рулетка» прибыл на планету Бара, ближайшую к Селене, где было принято решение о карантинном размещении пострадавших в трагедии людей. Около двухсот учащихся оказались невольными пассажирами этого межпланетного лайнера. Выжившим немедленно обеспечили всё необходимое для жизни: чистую одежду, полноценное питание, душевые, санитарные блоки, а также места для размещения.

***

— Вы знали, чем занимается ваш отец? — донёсся строгий голос.

— Нет, — отозвалась она едва слышно.

— Ваш отец говорил что-нибудь тревожное? Высказывал странные мысли?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

— Вы замечали за ним раньше странные поступки? Необъяснимое поведение? Психические срывы?

— Нет.

— Он передавал вам какую-либо информацию?

— Нет.

Поджав острые колени к подбородку и застыв в позе эмбриона, Мирослава сидела на мягком стуле в тёмном кабинете для допросов и отвечала на очередные вопросы следователя. Утыканная датчиками, она смотрела в пол пустым взглядом, в сотый раз прокручивая в памяти несколько страшных часов, навсегда изменивших её жизнь.

— Она точно говорит правду? — с сомнением спросил майор, чья фигура неподвижно возвышалась над Мирой.

— Датчики не фиксируют признаков лжи, — пожав плечами, ответила следователь.

— Ладно, полагаю, Соколов не был полным кретином и не стал бы впутывать собственного ребёнка в свои тёмные делишки.

Хлопнув тяжёлой дверью, майор стремительно вышел, оставив допрашиваемую наедине со следователем.

— Тебе нужен психолог? — неуверенно спросила та.

— Нет, — безжизненно ответила Мирослава.

— Послушай… — следователь запнулась. — Ты не должна винить себя за грехи отца. Ты ни в чём не виновата. Понимаешь?

Мира подняла на неё тусклый, полный слёз и отчаяния взгляд, давая понять, что больше не намерена продолжать разговор. Глубоко вздохнув, следователь кивнула в сторону выхода, отпуская бывшую подозреваемую.

***

«Это кошмарный сон, — твердила себе Мира. — Я должна проснуться».

Сжавшись в комок на кровати, она смотрела в серую стену широко раскрытыми глазами. Ни фотографии, ни карты памяти — ничего не позволили вывезти с Селены: действовал жёсткий карантин, и любые предметы-носители из зоны заражения подлежали уничтожению.

Воскрешая в памяти родные черты, драгоценные морщинки, складки у губ, взгляды, Мирослава с ужасом осознавала, что однажды может не вспомнить дорогие ей лица. Личные вещи, снимки, записи — всё осталось там под завалами, в пепле после зачистки и последующей бомбардировки уже мёртвой планеты.

В корпусе, отведённом для выживших, разместили около четырёх тысяч человек — если слово «разместили» вообще подходило для описания тесно набитых помещений, где бок о бок существовали люди, которых не настигли ни вирус, ни шальная пуля, ни обломки рухнувших сооружений.

Сидя на перилах, Игорь докуривал очередную сигарету и настороженно озирался по сторонам. Поднявшись, он незаметно растворился в толпе таких же уцелевших — одинаково одетых, безвольно слонявшихся по коридорам людей.

Лица тех, кого он знал, то и дело проступали сквозь марево воспаленного сознания, затягивая в вязкий омут памяти. Мертвецы блуждали среди живых, терзая израненное сердце. В отчаянной надежде различить среди толпы черты друзей, Игорь всматривался в тени, где ему чудились отблески тысяч насильственно оборванных жизней.

Мирослава, в отличие от него, не питала иллюзий. Но, пытаясь отгородиться от страшной правды, тоже медленно сходила с ума.

***

Спустя две недели после трагедии границы Бары наконец открыли — но только для родственников выживших. Им разрешили прибыть за родными пережившими катастрофу.

Строгий усталый взгляд скользил по площадке для встреч. Не успев отдохнуть после долгого перелёта, Кира отправилась на поиски любимого брата. Ни тёмные волосы, ни карие глаза, ни смуглая кожа, ни яркая одежда не выделяли её из толпы, но стройная спортивная фигура легко маневрировала в людской тесноте.

— Игорь! Игорь! — громко крикнула она, заметив знакомое лицо.

— Ох, Кира! — с облегчением отозвался парень и крепко обнял старшую сестру.

Отстранившись, Кира внимательно вгляделась в его бледное, осунувшееся лицо. Под впалыми глазами залегли тёмные круги. Сильно закашлявшись, Игорь присел.

— Ты болен? — встревожилась она.

— Это сигареты, — усмехнулся он.

— Они же запрещены.

— Для пострадавших сделали исключение, — пожал плечами Игорь и после паузы добавил: — Жаль только, не все могут воспользоваться этой привилегией.

— Почему?

— Ну… мёртвые не курят.

Помимо пережитого, на самочувствие выживших тяжело влиял местный климат. Высокая влажность, вечно хмурое небо, бесконечные дожди — всё это ещё можно было бы вытерпеть. Гораздо хуже был воздух: загрязнённый, перенасыщенный вредными соединениями, тяжёлыми металлами и кислотными примесями. Поэтому рабочие командировки на Бару длились недолго и строго ограничивались по срокам.

— Ты выглядишь ужасно, — тихо сказала Кира.

— Могла бы хотя бы сделать вид, что всё не так плохо, — съязвил Игорь, криво усмехнувшись.

Неподалёку, устроившись на низком бордюре подальше от толпы, Мирослава равнодушно смотрела на проходивших мимо незнакомцев. Редкие капли дождя, падая на бледную кожу, вызывали лёгкое раздражение, словно обжигали холодом и ядовитыми примесями.

— Мира! — радостно воскликнул знакомый голос.

Подняв глаза, Мирослава с удивлением увидела перед собой красивую молодую женщину.

— Ирина? — неуверенно спросила она.

— Ну а кто же ещё? — искренне улыбнулась та. — Ты разве не помнишь меня? Я двоюродная сестра твоего отца.

Медленно поднявшись, обессиленная Мира прижалась к ней, словно ища в этих объятиях защиту и понимание.

— Бедная моя девочка, — прошептала Ирина, осторожно поглаживая её по волосам.

— И кто это у нас здесь? — раздался позади ироничный голос.

Обернувшись, Мира увидела стремительно приближающуюся фигуру и сразу узнала бабушку, Лидию Петровну. Пожилая женщина казалась совсем невысокой и осунувшейся, но этот хрупкий облик не лишал величия её серые глаза, смотревшие на мир с достоинством прожитых лет. Дрожащими, морщинистыми руками она притянула Миру к себе и, привстав на носочки, поцеловала в щёку.

Впервые за долгие недели Мирослава почувствовала хотя бы тень душевного облегчения.

Короткие седые волосы прикрывала белая соломенная шляпа с широкими полями, украшенная искусственными цветами. Она отбрасывала тень на смуглое лицо, придавая облику бабушки ту изысканность, какая порой встречается у ухоженных женщин в преклонном возрасте. Глубокие морщины не искажали правильный овал лица, не портили крупный вздёрнутый нос, не скрывали широких скул и впалых щёк. Идеально сидящий белоснежный костюм маскировал недостатки фигуры и оттенял загорелую, покрытую пигментными пятнами кожу.

Словно в спасательный круг, внезапно подброшенный судьбой, Мира вцепилась слабыми пальцами в запястья родственниц, не желая ни на секунду отпускать их.

Нежный девичий румянец больше не оживлял её щёк, пухлые губы не растягивались в задорной улыбке, а яркие голубые глаза потускнели. Ими завладела неумолимая печаль: боль в сердце не утихала, и раны, оставленные случившимся, казались неизлечимыми.

Устроившись на одной из лавочек, Лидия Петровна с плохо скрываемой брезгливостью оглядывалась по сторонам. Её суровый пристальный взгляд выдавал явное недовольство. В силу возраста она тяжело переносила длительные межпланетные перелёты, а местный климат лишь усугублял состояние. Сдерживая подступающую тошноту, она невольно раздражалась, но изо всех сил старалась казаться бодрой и сильной.

Избегая серьёзных тем и тяжелых разговоров, родственницы увлеченно сетовали на несносный климат планеты. Вечером, устроив родных на ночлег в тесном гостевом крыле, Мира улучила момент и, тенью миновав полусонных охранников, отправилась на долгожданную встречу с другом.

Игорь выглядел взволнованным и, несмотря на плохое самочувствие, всё же нашёл в себе силы прийти.

— Чёрт возьми, я не думал, что нам придётся расстаться при таких обстоятельствах, — с горечью сказал он.

— Мне тоже плохо, — тихо ответила Мира. — Я до сих пор не могу поверить, что это произошло с нами.

Хмурые тучи на мгновение разошлись, обнажив звёздное небо, но тут же снова сомкнулись плотной пеленой.

— Я прилечу к тебе, как только всё уладится, — пообещал Игорь, коснувшись её плеча.

— Не давай ложных обещаний, — отпрянув, сказала она.

— Вот увидишь, — бодро бросил он.

Но его прерывистый, хриплый голос звучал неубедительно.

— Удивительно, — после короткой паузы вновь заговорила Мира, — как вообще можно жить на этой планете? Ни звёзд, ни солнца, ни ясного неба. Я скоро и правда сойду с ума.

— Селена была раем. А теперь её больше нет… Из-за людей.

Нервно сглотнув, Игорь глубоко вздохнул.

— Как думаешь, — спросил он, — Сава и Крис сейчас где-то рядом? Может, они нас видят?

— Я надеюсь, они обрели покой.

— Почему мы не можем возвращать мёртвых?

Из глаз Миры хлынули слёзы. По щекам Игоря тоже медленно покатились редкие капли. Он молчал, не в силах найти ответ.

Обнявшись, они замерли. Окутанные мраком и тишиной, они тосковали по близким друзьям, по упущенным возможностям, по жизни, сломанной безжалостными обстоятельствами. Горячий, пыльный воздух жёг молодые тела. Не выпуская друг друга из объятий, они словно боялись утратить то последнее светлое, что ещё не угасло в их сломленных душах.

Мир уже не был прежним и никогда прежним не станет. Яркое солнце навсегда померкло, оставив лишь слабый отсвет неугасающей надежды.

***

Планета Хекет была миром болот, зелени и скрытой угрозы. Её поверхность покрывали бескрайние топи, прорезанные стенами высокой растительности и пятнами труднопроходимых лесов. Небоскрёбов здесь не строили: большую часть освоенных территорий занимали промышленные комплексы, прежде всего предприятия по переработке биоматериала и природного топлива. Ни ядовитые испарения, ни кислотные дожди, ни убийственный климат не были приметой Хекет. Напротив, на первый взгляд планета казалась почти приветливой. Но под вязкой травой и островами мшистой почвы скрывалась другая Хекет — с гигантскими пещерами и многовековыми тоннелями, где таилась настоящая опасность.

Подземные хищники веками оставались полноправными хозяевами этих мест. Время от времени они выбирались на поверхность в поисках добычи и вполне могли принять человека за удобную закуску. Эти существа сочетали в себе признаки пресмыкающихся и млекопитающих: напоминали громадных червей, покрытых толстым, почти непробиваемым панцирем. Они откладывали яйца в узких ответвлениях подземных ходов и при этом выкармливали детёнышей молоком. Несмотря на чудовищные размеры, звери двигались быстро и ловко, легко маневрируя между плотно растущими деревьями и бесшумно исчезая в чаще.

За сотни лет такого соседства люди успели приспособиться к свирепой местной фауне. Борьба шла постоянно: одни стремились выжить, другие — удержать территорию. Возводя массивные, укреплённые сооружения, колонисты всё же сумели защитить свои поселения от вторжения неразумных, вечно голодных тварей. Но противостояние не прекращалось. Хищники раз за разом вторгались в человеческий быт, причиняя ущерб и отпугивая потенциальных переселенцев.

Неподалёку от топких болот, на сравнительно сухих участках, стояли маленькие аккуратные домики. В одном из них жили Лидия Петровна и Ирина.

— Теперь это и твой дом, — мягко сказала Лидия, с сочувствием глядя на осиротевшую внучку.

— А я смогу вернуться на Землю? — осторожно спросила Мира.

Лидия глубоко вздохнула и напряглась. Почувствовав неладное, Мирослава невольно вздрогнула.

— Понимаешь, — медленно начала Лидия, — я хотела, чтобы ты сначала немного привыкла, а уже потом мы обсудили важные вещи.

— Давайте сперва хотя бы отдохнём с дороги, — неожиданно вмешалась Ирина.

Мира кивнула и с любопытством направилась за женщинами, уже хлопотавшими у ворот.

Узкая дорожка, вымощенная серой плиткой, тянулась от невысокого зелёного штакетника через весь участок к дому, стоявшему почти в центре. К арочному крыльцу вела пологая бетонная лестница в пять ступеней с деревянными перилами. По гладким поручням местами вился аспарагус, цепляясь за тонкие балясины. Высокие квадратные окна в тёмных рамах резко выделялись на фоне фасада приглушённого зелёного оттенка, почти сливавшегося с болотным пейзажем.

На заднем дворе стояла просторная беседка. По одной из её колонн поднималась лиана и, захватив прозрачный полукруглый купол, распластала по нему густую листву. Среди ее широких листьев ярко выделялись нежно-фиолетовые цветы.

Внутри беседки стояли деревянные скамьи, на которых лежал мягкий матрас в кожаном чехле, сделанном из шкуры гигантских червей. Сидя на нём и глядя вверх сквозь прозрачную крышу и листву, можно было любоваться бескрайним небом

Дом состоял из трёх уровней: технического нижнего и двух жилых. На втором этаже располагались четыре спальни; одну из них отвели Мире. Комната была небольшой, но чистой и уютной: огромный встроенный гардероб занимал целую стену, у окна стоял небольшой письменный стол, а рядом — полуторная кровать. Лежавший на ней голубой бархатный плед хорошо сочетался с лёгкой шторой, мягко приглушавшей свет.

Мира долго не могла уснуть. Услышав приглашение Ирины к ужину, она спустилась в столовую и устроилась за овальным столом вместе с родственницами. Есть ей не хотелось, но она быстро, почти машинально принялась за суп.

— Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросила Ирина, вглядываясь в её бледное лицо.

— Уже лучше. Спасибо, — ответила Мирослава.

— Извини, — неожиданно сказала Лидия Петровна, — не хотелось бы тревожить тебя серьёзными разговорами после всего, что на тебя свалилось. Но я не вижу смысла откладывать то, что всё равно вскоре откроется.

— Думаю, хуже уже некуда, — тихо произнесла Мира, не отрывая взгляда от тарелки.

— Для начала — вот.

Лидия Петровна достала из-под стола белый запечатанный конверт и протянула его внучке.

— Что это? — Спросила Мира.

— Твой пропуск в новую жизнь.

Мира поспешно вскрыла конверт, вытащила документы и быстро пробежала глазами по строчкам.

— Это не мои… — растерянно сказала она.

— Теперь твои, — невозмутимо ответила Лидия Петровна. — Отныне тебя зовут Марлена Громова.

— Я не понимаю.

— Милая, — вмешалась Ирина, — это формальность, необходимая для твоей безопасности. Мы опасаемся, что за тобой могут начать охоту.

— А гражданство Земли?

— Останется. Наши друзья обо всём позаботились.

— И когда я смогу вернуться на родную планету?

За столом повисла неловкая пауза.

— Пока идёт следствие, дорога на Землю для тебя закрыта, — сказала Лидия Петровна.

Потрясённая Мирослава — отныне Марлена — бессильно откинулась на спинку стула.

— И в чём же моя вина? — с горькой иронией спросила она.

— Никто не знает, чем на самом деле занимался твой отец, — ответила Лидия. — А ты можешь стать живой мишенью для его врагов. Об адвокате мы уже позаботились. Надеемся, вскоре многое прояснится.

— Я даже не знаю, как вас благодарить, — искренне сказала Мира. — Вы столько сделали для меня, хотя почти не знаете…

— Не сомневаюсь, — перебила Лидия Петровна. — Окажись на твоём месте кто-то из твоих близких, ты бы тоже не бросила его в беде. Родные должны держаться вместе.

Мира закрыла лицо руками, пытаясь скрыть подступившие слезы.

— Выйди на воздух, — мягко предложила Ирина. — Тебе станет легче.

Мирослава сразу поднялась и поспешно вышла из дома.

***

Мирослава сидела под прозрачным куполом беседки и смотрела, как темнеет небо. Жёлтый свет фонарей растекался по узким дорожкам, а возле плафонов в поисках тепла и света металась мелкая мошкара.

Чья-то шершавая ладонь осторожно коснулась её волос, скользнула по щеке. Мира вздрогнула и обернулась. На короткий миг ей почудилось, что это вернулся Сава. Но рядом, на край скамьи, присела Лидия. Она тревожно вглядывалась в лицо внучки.

— Думаю, тебе стоит пройти полное медицинское обследование, — сказала она. — После всего, что ты пережила, нужно исключить возможные последствия.

— У меня задержка, — резко оборвала её Мира.

Лидия Петровна застыла, но, справившись с нахлынувшим волнением, задумалась.

— Стоит переживать? — после короткой паузы спросила она. — Это может быть просто реакция на стресс.

— Стоит переживать.

— И кто отец?

— Это не имеет значения. Он мёртв.

Лидия Петровна откинулась на спинку скамьи и тяжело вздохнула.

— Ты хочешь оставить ребёнка? Только ответь честно.

— Да, хочу, — твёрдо сказала Мирослава. — Но понимаю, что от моего решения, скорее всего, мало что зависит.

— Ошибаешься, — резко возразила Лидия. — Никто не вправе распоряжаться твоим телом и твоим материнством. Но ответственность за ребёнка тоже ляжет на тебя. Мы можем дать совет, можем помочь, но решение принимать только тебе.

— Если бы я только знала, чем всё обернётся… — прошептала Мира. — Но я не могу от него избавиться. Понимаете? Для меня этот ребёнок уже слишком много значит.

Лидия Петровна помолчала, а потом заговорила совсем другим тоном — жёстким, деловым:

— Тогда слушай внимательно. Никто не должен узнать о твоей беременности. Никто. Иначе убьют и тебя, и ребёнка. А заодно доберутся до нас с Ириной. После родов малыша придётся спрятать. В идеале — передать в чужую семью. Ты не сможешь растить его сама. Это жестоко, но только так мы сумеем вас защитить.

Сглотнув ком в горле, Мира осторожно легла на скамью.

— Я слышала, что от беременных с Селены избавляются, — тихо сказала она. — Мне страшно. Никогда ещё я не чувствовала себя такой беспомощной.

— Сейчас главное — здоровье ребёнка, — ответила Лидия Петровна. — Об остальном позабочусь я. У меня есть связи и влияние. Поверь, беременность — не самое страшное из того, через что тебе пришлось пройти.

Лидия села ближе и ласково провела рукой по её волосам. Мира изо всех сил боролась со сном. Она боялась закрыть глаза и вновь увидеть перед собой живые лица погибших, услышать их голоса, зовущие в пустоту.

***

Мира нервно мерила шагами комнату. Волнение не отпускало. После ужина её слегка мутило, но сейчас это казалось пустяком по сравнению с ожиданием. С тех пор как она поселилась в этом доме, прошло три месяца. К Хекет Мира привыкла быстро, а Лидия и Ирина за это время стали для неё почти семьёй.

Во входную дверь громко постучали.

Вздрогнув, Мира вышла в коридор, прислушалась к тяжёлым шагам и приглушённым голосам внизу, затем медленно спустилась по лестнице.

Беременность протекала без осложнений. Врачи не выявили ни отклонений, ни патологий у плода. Лишь время от времени Мирославу беспокоили приступы тошноты и головокружения.

В гостиной её ждал молодой человек. Он сидел на диване в углу и с напускным безразличием оглядывал комнату, но, едва заметив Миру, сразу оживился.

Она быстро осмотрелась, ища взглядом Лидию Петровну. Та стояла чуть в стороне у лестницы и внимательно наблюдала за происходящим.

— Ты уверена, что ему можно доверять? — тихо спросила она, когда внучка поравнялась с ней.

— Да. Я полностью в нём уверена, — ответила Мира и шагнула навстречу гостю.

Игорь тотчас поднялся и порывисто обнял её. Она ответила на объятие, но почти сразу осторожно отстранилась.

Игорь прибыл на Хекет по официальному медицинскому направлению. Некоторое время он проходил здесь курс терапии. На этой планете произрастали редкие растения, использовавшиеся для лечения даже сложных заболеваний. Не то чтобы подобную помощь нельзя было получить в другом месте, но именно на Хекет производили растительный препарат, стимулировавший обновление клеток организма без побочных эффектов.

После завершения лечения Игорь, несмотря на риск, всё же решил перед отлётом навестить подругу.

— Ты не представляешь, как я рада тебя видеть, — сказала Мира, пристально всматриваясь в его лицо.

Игорь выглядел плохо. Он заметно похудел и осунулся, черты лица заострились, а привычный загар бесследно исчез под нездоровой бледностью.

— Я же говорил, что приеду, — произнёс Игорь, когда они остались вдвоем в гостиной.

— Что с тобой? Ты ужасно выглядишь.

— Ну вот, началось, — попытался отшутиться Игорь.

Но шутка не могла скрыть очевидного: красные прожилки в глазах, тени под веками, болезненную слабость.

— Ты всё отшучиваешься, — недовольно заметила Мира.

— Всё в порядке. Это последствия небольшого стресса.

Она села на край дивана, стараясь незаметно справиться с подступившей тошнотой.

Игорь окинул её взглядом и криво усмехнулся:

— Ты, как я вижу, тоже держишься не без труда.

— Возможно, но на моей голове хотя бы нет седых волос.

— На твоих светлых волосах её всё равно было бы трудно заметить.

Мира невольно улыбнулась. Игорь, как всегда, держался на иронии, и это по-прежнему действовало заразительно.

Эта встреча, устроенная наспех и явно не без риска, подарила им редкое ощущение передышки. После катастрофы все выжившие находились под наблюдением властей. Каждый контакт фиксировался, каждое перемещение вызывало вопросы. В таких условиях доверие становилось почти роскошью.

И вдруг Игорь изменился в лице.

— Мира, я не представляю, как жить дальше, — тихо сказал он.

Только теперь она заметила, что у него не хватает нескольких зубов.

— Ты болен? — испуганно спросила она.

Многое можно было списать на стресс, но Игорь выглядел так, будто пережил не просто болезнь, а что-то разрушительное, почти несовместимое с нормальной жизнью. На миг Миру пронзила страшная мысль: неужели он умирает?

— Это гормональный сбой, — сухо ответил он, хотя нетрудно было догадаться, что дело не только в этом. Игорь уходил от ответа; он тоже что-то скрывал. — Если честно, я прямо из больницы к тебе. Но это ещё не самое страшное. Некоторые из тех, кто вернулся на Землю, сошли с ума. Кто-то покончил с собой. У кого-то внезапно активировался вирус в крови. Для нас всё ещё не закончилось. И мне страшно. По-настоящему страшно.

— Я и представить не могла, что всё настолько плохо.

Никто так до конца и не разобрался в случившемся. В новостях твердили о вспышке мозговируса на Селене, но все прекрасно понимали: патоген не мог распространиться по планете так быстро. Официальная версия гласила, что Евгений Соколов сошёл с ума и выпустил вирус в вентиляционную систему.

Мира вдруг подумала об отце. Умом она понимала, что не несет ответственности за его поступки, если он вообще был причастен к катастрофе, но не могла избавиться от липкого, почти постыдного чувства сопричастности.

По крайней мере, следствие от нее отстало. Мире позволили затаиться под другим именем, спрятавшись за чужой личностью. Соседи не подозревали о ее родстве с «врагом федерации номер один», а Лидия Петровна об этом не распространялась. Впрочем, внезапное появление «внучки» сразу после трагедии всё же вызывало у некоторых вопросы. Если кто-то и догадывался, что девушка прибыла прямиком с Селены, вслух об этом не говорили.

— Земляне ещё гуманно отнеслись к выжившим, — продолжил Игорь, — есть планеты, которые не приняли обратно собственных граждан и отправили в изоляционные лагеря. Ходят слухи, что там над людьми ставят незаконные опыты, калечат их и обрекают на долгую и мучительную смерть.

— Это ужасно, — прошептала Мира. — Я не хочу в это верить. Федерация не может допустить такого обращения с людьми.

Она осеклась. Ей внезапно вспомнилось, как быстро Федерация вычеркнула её из числа живых. Хотя прямых улик против неё не было, клеймо дочери Соколова сработало лучше любого приговора. Родная планета вытолкнула её, как чужеродное тело, и оставила выживать под чужим именем.

— Я же сказал, это всего лишь слухи. А правды нам всё равно не узнать.

Некоторое время они ещё говорили — уже тише, сбиваясь то на воспоминания о студенческих годах, то снова возвращаясь к тому, о чём оба боялись думать вслух. Светлые эпизоды прошлого на короткое время отодвигали тревогу, но не могли её отменить.

Ближе к утру Игорь быстро попрощался и ушёл. С первыми лучами солнца он на шаттле покинул планету.

***

По мере того, как недели стремительно сменяли друг друга, тревога Миры постепенно перерастала в панику. К двадцать седьмой неделе беременность стала уже слишком заметной, и она окончательно перестала выходить из дома. Всё, что ей оставалось, — томительно ждать родов.

Однажды туманным утром по дому прокатился настойчивый звонок. Все вздрогнули и невольно приготовились к худшему. На пороге стоял почтальон, явно раздражённый тем, что ему долго не открывали. Он вручил письмо на имя Лидии Петровны и сразу ушёл.

«Уважаемая Лидия Петровна, — говорилось в письме, — предупреждаю о своём скором визите, во время которого намерен прогуляться по вашему саду. Надеюсь, яблони уже цветут; мне хотелось бы по достоинству оценить местные плоды».

— Что за бред? — недоумённо спросила Ирина, вглядываясь в подпись. — Кто такой Нил Майер?

Лидия Петровна закатила глаза и с явным облегчением выдохнула.

— Это по поводу ребёнка, — коротко ответила она.

— Вы нашли приёмных родителей? — спросила Мира.

Лидия кивнула.

Сдерживая подступающую тоску, Мира незаметно вышла во двор и укрылась в беседке. Поглаживая тяжёлый живот, она думала о том, как бы оставить ребёнка себе, но груз ответственности раздавливал эти слабые, сладкие мечты. В её теле бились два сердца, в ней теплились две жизни. Вдыхая аромат цветущего сада, Мирослава вдруг поймала себя на безумной мысли: вот бы малыш навсегда остался внутри неё, так и не родившись. Но сама нелепость этого желания пугала. Ребёнок должен был появиться на свет — таков закон природы.

И он родился, немного раньше срока. Маленький, хрупкий, тёплый комочек закричал так отчаянно, словно уже предъявлял миру счёт за своё преждевременное появление. Светлые волосы, ярко-голубые глаза. Он был похож и на мать, и на отца. Сердце Миры переполняла любовь, и с каждым днём, приближавшим разлуку, это чувство становилось только сильнее.

Солнце стояло уже высоко. Устроившись в тени деревьев, под густой листвой, Мира кормила ребёнка из бутылочки, которую держала в затёкшей руке. Молоко у неё пропало вскоре после родов. Наевшись, мальчик мирно засопел у неё на руках, а она всё смотрела на него, не в силах отвести взгляд от чуда, которое произвела на свет.

К хлипкому забору подлетела капсула. Заметив вдалеке смутный силуэт в кабине, Мира метнулась к заднему входу. Ребёнок, будто уловив её страх, тихо сжался у неё на руках. Вбежав в дом, Мирослава спряталась в одной из комнат и, прижимая малыша к груди, напряжённо прислушалась.

— Мира, Мира, ты дома? — донёсся встревоженный голос Ирины.

Неохотно выйдя навстречу, Мира застыла в коридоре.

— Ох, хорошо, — с облегчением выдохнула Ирина. — Ты не представляешь, кто приехал.

Крепко придерживая племянницу за плечо, она повела её к гостиной. У двери уже ждала Лидия.

— Мира, — обратилась она к оцепеневшей внучке, — за дверью тебя ждёт человек. Его зовут Нил Майер. Он молодой врач с Земли, и приехал из-за усыновления твоего ребёнка. Запомни, его имя — Нил Майер.

От безысходности Мирослава будто окаменела. Силы стремительно покидали её; сердце колотилось так, словно готово было вырваться из груди и броситься прочь вместо неё. Лицо побелело, черты исказила гримаса ужаса. Когда её почти силой втолкнули в комнату, она даже не сопротивлялась. Подчиняясь судьбе, Мирослава сгорала от горя.

«Не сейчас. Подождите. Рано. Слишком рано», — билось у неё в голове, но крик этот так и застревал в горле тяжёлым, непробиваемым комом.

Дверь за её спиной с грохотом закрылась. В светлой комнате стоял горьковатый аромат мужского одеколона с цитрусовыми нотками. Посреди гостиной, спиной к ней, возвышался мужчина в строгом чёрном костюме. Услышав шаги, он медленно обернулся, окинул Миру тяжёлым взглядом, и в следующее мгновение его глаза вдруг потеплели.

— Здравствуйте, меня зовут Нил Майер, — сдерживая улыбку, произнёс Игорь. — Ладно, Мира, не смотри на меня так.

Он усадил ошеломлённую подругу на диван и сел рядом.

— Ты тоже сменил имя? — спросила она дрожащим голосом.

— Да. Так безопаснее, — ответил он. — Я правильно понимаю: отец ребёнка — Савелий?

Она молча кивнула, не поднимая покрасневших глаз. Малыш тоже притих, словно стараясь не издать ни звука.

— Почему ты ничего не сказала, когда я приезжал в прошлый раз? — спросил Игорь.

— Я боюсь. Так же, как и ты. Мне страшно, — прошептала Мира, глядя в его бледное лицо.

От прежнего золотистого оттенка кожи у него почти ничего не осталось, зато он заметно окреп: под одеждой угадывалась крепкая мускулатура.

— Ты похорошел, — заметила Мирослава.

— Я много тренировался. И успел получить образование, — с кривой усмешкой ответил Игорь. — У меня и так оставалось всего полгода до окончания учёбы на Селене. Правда… — он на мгновение замялся. — Чтобы обезопасить себя, мне пришлось не просто сменить имя, а стать другим человеком. По документам я никак не связан с Селеной. Мне двадцать семь лет. Моя жена якобы умерла, оставив новорождённого ребёнка. Документы на ребёнка мне помогла оформить Лидия. Так что с юридической точки зрения всё чисто.

— Ты отлично подготовился.

— Я не отнимаю его у тебя силой, — тихо сказал Игорь, заметив, как дрожат её руки.

— Я знаю, Нил Майер. Я знаю. Спасибо тебе. Спасибо за всё, что ты сделал для меня, для Савы… и за всё, что ещё сделаешь для моего сына. Только скажи ему, что его мать умерла. Я не хочу, чтобы он думал, будто его бросили.

— Разумеется, — ответил Игорь, прижимая младенца к груди. — Я могу уехать позже, если хочешь. Тогда ты побудешь с ним ещё немного.

— Нет. Потом будет ещё тяжелее.

Нежно поцеловав ребёнка в лоб, Мирослава в отчаянии посмотрела на друга. Они мгновенно прижались друг к другу, и Мира, осторожно коснувшись лица Игоря, страстно прильнула к его губам. Он ответил ей, крепче обняв за талию и аккуратно придерживая мальчика.

Их короткий поцелуй говорил больше любых слов: в нём смешались жалость, боль утрат, горечь и страх, не дававшие покоя их юным сердцам. Эта мимолётная близость, словно тихая просьба о помощи, растворялась в предчувствии скорой разлуки.

— Прощай, — тихо произнесла Мира, немного отстранившись от Игоря.

— Прощай, — тем же тоном отозвался он.

***

Сквозь плотный туман в небе мерцала маленькая искра. Это был шаттл, покидавший планету. Вспыхнув ярким пламенем, он исчезла в бескрайней вышине. Вглядываясь в небо, Мирослава мысленно провожала частицу собственной души. Теперь Игорь нёс полную ответственность за эту хрупкую жизнь. С чувством исполненного долга она смутно осознавала, что для неё всё закончилось.

Холодный ветер тревожил листву, но Мира не чувствовала озноба. Перебирая в пальцах носитель данных — единственное наследие покойного отца, — она в сотый раз задавала себе один и тот же вопрос и в сотый раз не находила ответа. Как бы сложилась ее жизнь, если бы не эта катастрофа на Селене?

Раскопав небольшую яму в сырой земле, она бережно опустила маленькую биокрипт-капсулу в рыхлую почву, засыпала ее и машинально отряхнула грязные, дрожащие руки.

Призраки прошлого неотступно преследовали её воспалённый разум. Они молили, кричали, звали, заманивали сознание в ловушку. Но теперь Мирослава была свободна: отныне на её плечах не лежал груз ответственности за чужую жизнь. Она знала — момент истины настал.

Ледяной дождь обжигал кожу. Крупные капли струились по телу. Утопая в мокрой траве, Мирослава погружалась в забытьё. Ей отчётливо виделись до боли знакомые лица: Савелий, Кристина, отец и даже мать. Они улыбались, словно не было разлуки, словно страшная трагедия не стёрла их черты, не исказила воспоминания. Мирослава скучала по ним; тоска отравляла сердце. Она страстно желала встречи с теми, кто навсегда ушёл во тьму.

— Милая, быстро в дом! — скомандовал громкий голос, безжалостно вырвавший её из забытья.

Нехотя поднявшись, она безучастно поплелась вслед за Ириной. Тётя сразу отвела её в ванную комнату.

— Тебе помочь? — спросила Ирина, наблюдая, как племянница медленно опускается в горячую воду.

— Нет, спасибо. Я просто хочу спать.

Заперев дверь, Мирослава закрыла глаза и попыталась расслабиться. Тёплая вода, обволакивая тело, словно вытягивала печаль, но мёртвые не отступали. Резко распахнув глаза, Мира вздрогнула: ещё немного — и она ушла бы под воду с головой.

Прохладный воздух, тянувший из приоткрытой форточки, дурманил свежестью. Стрекот насекомых погружал в транс. Потянувшись к небольшой полке с туалетными принадлежностями, Мира крепко сжала в ладони бритвенный станок. Острые лезвия легко скользнули по запястью, потом снова и снова. Тупая боль эхом прокатилась по всему телу. Сознание медленно проваливалось в темноту. Отдавшись на волю судьбе, Мирослава сомкнула тяжёлые веки и обмякла.

Она не испытывала сожаления. Чувства растворялись в пустоте. Розовеющая вода смешивалась с кровью, обволакивая тело. Не осталось ни страха, ни боли, ни сожалений. Только тишина. Только покой.