Ангелина Ромашкина
Новогодние рассказы

Равнодушный человек

Я всегда был человеком равнодушным. Не злым. Не причиняющим никому боли. Просто равнодушным ко всему по-людски простому, естественному, природному. Кто-то говорил, мол, у меня холодное сердце. Но и это абсолютно антинаучное утверждение меня не трогало.

Я не лил слезы на мелодраме, в которой два прежде одиноких человека наконец обрели друг друга. Я думал: что в этом такого? Обрели да обрели. Тоже мне событие сверхэмоционального масштаба. Людям свойственно встречаться, расходиться. Это более, чем нормально.

Я никогда не умилялся первому снегу. Не смотрел на него глазами новорожденного младенца, прежде не видевшего мелкие кристаллы самого что ни на есть обычного льда.

Мои глаза не наполнились слезами, когда я впервые увидел море. Хотя друзья талдычили без конца: «Увидишь, Володька, море, и размякнет твое черствое сердце». Врали.

Женщин, по обыкновению, любил умеренно. Не насаждал звонками, частыми встречами, бактериальными причмокиваниями без веского повода. Те, что платили той же монетой, задерживались в моей жизни подольше. А те, что барахтались в эмоциональной центрифуге, полной слез, ненужных обещаний, упреков и, боже упаси, криков, уходили сразу.

Помню, вычитал в одной книге, что ближе к старости все люди становятся более эмоциональными. Откатываются к истокам. Мол, старик – то же, что и дитя малое. Мне казалось, это бред какой-то. Я хотел, чтобы меня сразу усыпили при выходе на пенсию, если старость предречет посасывание пальца во сне и выплевывание бессвязных звуков. Но до старости еще далеко. В апреле мне только тридцать два стукнуло. А в декабре я встретил ее.

Между подгнивших яблок и потрескавшихся гранатов сновала ее рука. Белехонькая, тоненькая. С пальцами-паутинами, окутывающими фрукты не первой свежести. Французские ладони в русской бакалее, подумал я тогда. Ее ногтевые пластины были лишены гламурного лоска: никакого лака, заточенных форм. На указательном пальце свободно сидел янтарный перстень. Казалось, она родилась с ним, ведь он так подходил к цвету ее желто-карих глаз.

– Передайте парочку мешочков: тех, что поплотнее, – непринужденно, словно мы женаты десять лет, произнесла обладательница французских ладоней.

Я тогда смутился, растерялся. Возможно, даже принял окрас лопнувшего граната, который она зачем-то скрупулезно рассматривала. Но мешочки передал, слегка коснувшись ее выбеленного, очень холодного пальца.

– Не знаете, что кладут в рождественский яблочный пирог? – не унималась она, забрасывая меня комбинацией слов, которую не преподносят незнакомцам.

– Переспелого граната там точно нет, – неожиданно выпалил я. Не про себя. Вслух. Красивой женщине с пшеничными волосами, элегантно рассыпанными по рыжему пальто.

Помню, она засмеялась. Звонко. Искренне. По-детски. Разломила, упрямо глядя мне в глаза, гранат и откусила слепленные кроваво-красные зернышки. Сок побежал по ее маленьким аккуратным губам. Но она вовремя смахнула его языком, оставив красноватый след, похожий на невесомое прикосновение помады. Это не выглядело пошло. Кокетливо, кинематографично – да! Но не пошло. Я смотрел на нее как полный идиот: обмякшими глазами, покосившейся улыбкой, вспыхнувшими щеками. Она бросила разломленный гранат в корзину, живо набила мешок уродливыми яблоками, улыбнулась, как дети улыбаются незнакомцам, и проплыла мимо меня в отдел молочных продуктов.

В моей голове в тот момент пролетела молния. Молния, после которой человек либо умирает, либо записывает себя в число счастливчиков, береженных Всевышним. Я не пошел – побежал за ней. Так бегут люди на самолет в один конец. Схватил за фетровое рыжее пальто. Неуклюже. Она обернулась. Вновь улыбнулась. И мы заговорили о всякой предрождественской ерунде, будто старые-добрые друзья. Подходя к кассе, она пригласила меня в двадцатых числах на чай с яблочным пирогом, который окажется самым отвратительным и самым чудесным блюдом на свете. Готовить она не умела, но старательно переступила через это ради меня.

Новый год мы решили встретить вместе. 30 декабря нарядили у нее дома елку. Я прежде никогда не занимался подобными глупостями, но даже самый бесполезный ритуал, по типу развешивания на окнах мерцающих гирлянд, заставлял меня чувствовать себя лучше, когда во главе сего стояла она.

Я не замечал, как время съедало нас, а мы – его. 30 декабря сгорело, словно надломанная спичка. Утром мы наряжали елку. В обед запекали утку с яблоками. После обеда лепили во дворе снеговика. Она бросала в меня набухшие снежки, ожидая ответной атаки. Я смущался и не вовлекался в ее игру, вросши в землю, как ледяная фигура Деда Мороза. Но радовался тому, что весело ей. Вечером мы пили терпкое гранатовое вино, закусывая дряблыми, но сочными яблоками, смотрели забытые мною советские комедии, смеялись и грелись в объятиях друг друга. Я чувствовал: за несколько дней знакомства она что-то сломала во мне. Нечто заиндевевшее, ненужное. Но в то же время я понимал: если она уйдет, исчезнет из моей жизни, я покроюсь тройным слоем льда.

31 декабря рано утром, часов в семь, она разбудила меня поцелуем. Щекотливым. Согревающим. Мятным. На смятой льняной простыне стоял деревянный поднос. На нем ждала моих прикосновений чашка крепкого обжигающего кофе без молока. На блюдце лежала парочка рогаликов с корицей и сахаром.

Обладательница пшеничных волос любила вставать в пять-шесть утра. Неспешно завтракать в одиночестве, закинув стройные ножки на подоконник. Слушать в наушниках аудиокниги. Смотреть в окно. Я не вторгался в ее привычки, хоть и очень этого хотел.

В восемь утра она предложила прогуляться по городу и заодно заглянуть в пекарню. Там продавался яблочный пирог, который она так любила, но не умела готовить. Она непринужденно заводила разговор с прохожими в парке, скатывалась с детьми с ледяной горы, не жалея фетрового рыжего пальтишка. А в пекарне даже одарила объятиями булочника, который сделал ей скидку на пирог и парочку багетов. Я же был смущенным, иногда ревнивым зрителем.

К обеду мы вернулись в квартиру. Я никогда не обращал внимание на атмосферу мест, в которых бываю. Но ее маленькая двушка казалась уютным гнездышком, где каждая вещь органично вплеталась в интерьер. Без пледа с верблюжьими пятнами диван стал бы бездушной махиной из полистироловых подушек и деревянных подлокотников. Стеклянные баночки, водруженные на узкие полки над плитой, с рассыпным чаем манили к себе. Особенно в холодные вечера. Хотелось не просто за минуту вылакать чай, а устроить целую церемонию с долгими разговорами. Гирлянды, назначение которых я всегда обесценивал, делали нас в ночи героями мелодрамы, над которой я никогда не плакал, но участником которой охотно стал в декабре.

К вечеру мы перенесли круглый деревянный стол из кухни в гостиную. Она достала шелковую красную скатерть с золотистой вышивкой; рожковый подсвечник; хлопковые белоснежные салфетки; бокалы под шампанское; несколько фарфоровых тарелок со снежинками на ободках. Одним глазом я наблюдал за новогодней ТВ-программой (там шел фильм «Иван Васильевич меняет профессию»), а другим – за ней. За ее легкостью, женственностью, магическими движениями. Как виртуозно она зажигала свечи. Как раскладывала столовые приборы с серьезным лицом, сдвинув брови, будто к нам в полночь нагрянет ревизор по этикету. Как нарезала мясной рулет, втихаря отправляя неровные кусочки в рот, думая, что я ничего не замечаю. Как разглядывала этикетку шампанского, словно она видит ее впервые в жизни.

За час до курантов мы уже сидели за столом, напротив друг друга. Я читал в ее глазах волнение. Детское волнение, которое пригвождает тебя к стулу, когда нужно рассказывать стихотворение перед чужим дядькой с искусственной белой бородой. Она растирала ладони. И я заметил, что ее пальцы голые. Исчез перстень с янтарным камнем.

– Остался всего час до наступления Нового года, – с грустной улыбкой произнесла она. – Я знаю тебя всего несколько дней. Ты немногословен, порой угрюм. Но мне с тобой тепло, представляешь?

Я сжался, словно пересушенная в духовке утка с яблоками.

– Я бы могла дождаться курантов, чтобы загадать желание. Но мои мечты и без того воплощаются в реальность каждый день. А сейчас я боюсь, возможно, впервые в жизни, что моя Вселенная подведет, спасует…

В тот момент мне почему-то захотелось сбежать, провалиться сквозь бетонный пол, очутиться на другом конце страны, планеты. Ладони стали скользкими, будто их смазали растительным маслом. А уши перестали принимать поступающие извне звуки. Я не слышал, что говорят по телевизору. Не слышал звуки петард, взрывающихся под окном. Почти не слышал ее мелодичный, но сбивающийся с нужного ритма голос.

– Я бы хотела… – она сделала паузу и достала из кармана поплиновых расклешенных брюк красную коробочку с позолоченной лентой, – чтобы мне теперь всегда было тепло. – Она протянула мне футляр. В нем оказался ее янтарный перстень.

По моей небритой щеке побежала слеза.

В крещенские морозы мы с Витой поженились.

В двадцатых числах декабря

«Привет! Давно не виделись. Я тут проездом в твоем городе. Встретимся?» – выдал экран смартфона.

Галя бросила сперва равнодушный, а затем испуганный взгляд на сообщение от неизвестного смартфону, но такого знакомого ей номера. Она резко перевернула телефон экраном вниз и крепко обняла мужа, который смотрел телевизор рядом с ней на диване.

«Только не это», – пронеслось в ее голове.

Приближались новогодние праздники. Елка всё еще стояла на балконе, укутанная проволокой и целлофаном. А гирлянда и стеклянные шары пылились на антресоли. Гале и Диме было не до декабрьской суеты.

Галя кружилась в диком танце от одного заказчика к другому. Стандартная ситуация: в декабре коммерческим аккаунтам в Инстаграме требовался, как никогда раньше, маркетолог. Продажи сами по себе расти не станут, даже в такой сумасшедший кассовый период.

А Дима клепал отчеты в банке. Огромной финансовой машине все равно, что на пятки наступает Новый год.

– Дим, ты завтра до скольки на работе? – будто бы невзначай бросила Галя.

– Отчеты валятся с потолка, словно чертов снег в Челябе¹. Галочка, раньше девяти меня не жди.

Галя еще крепче обняла мужа. А в мыслях она уже прокручивала варианты того, как одеться на завтрашнюю встречу с человеком из прошлого.

***

Двадцатого декабря снег не унимался. Колючие зерна впивались в глаза, щеки, нос, губы. «Макияж испорчен», – подумала Галя, проталкиваясь к ожидающему ее возле остановки такси.

Белый Хёндэ Солярис ловил все красные сигналы светофора по пути в кофейню, где Галю ждали. Девушка каждую минуту смотрела на часы, надеясь, что это ускорит горе-такси. Но закон подлости всегда включал тумблер в самый волнительный момент.

Через двадцать минут машина припарковалась возле заведения с милым названием «Пончик Люся». Галя выпорхнула из такси и забежала в кофейню.

– Прости, я опоздала, – смущенно проговорила девушка, снимая на ходу куртку.

– Ничего страшного. Я всего лишь успел выпить две кружки капучино и съесть три эклера. – Мужчина, сидевший за маленьким круглым столиком, выглядел более, чем уверенно. Казалось, он только вышел из самого модного в городе барбершопа: короткие, но идеально выбритые виски; удлиненная челка, зафиксированная лаком; и голливудская борода. Давний знакомый Гали расслабленно сидел на стуле, широко расставив ноги. Под распахнутым пиджаком виднелась черная водолазка. Галя еще больше смутилась при виде этого лощеного красавца: он не превратился в Квазимодо², выбросив ее из своей жизни, – он чертовски похорошел!

Девушка плюхнулась на стул напротив, бросив сумку в ноги, под стол. И схватила меню, тем самым отгородив себя от прямолинейного взгляда, который изучал ее, словно зоркий глаз лаборанта.

– Тарас, зачем ты назначил встречу? – пробубнила Галя, уставившись в кофейную карту. Она не умела изображать напускное равнодушие, но сейчас старалась изо всех сил.

– Да убери ты к черту это меню! – Мужчина выхватил из рук девушки картонные листы, скрепленные кольцами. – Я и так знаю, что ты закажешь: медовый раф с корицей. – Тарас щелкнул пальцами в воздухе, подзывая официантку.

Девушка в белом фартуке тут же подбежала с маленьким блокнотом.

– Что будете заказывать?

– Медовый раф с корицей, – вычеканил Тарас.

– А мне, пожалуйста, какао на миндальном молоке, – сказала Галя.

Тарас вскинул густые, но ухоженные брови.

– Удивлен. Думал за три года люди не меняются.

Гале хотелось исчезнуть. Она пожалела, что поддалась любопытству и примчалась на встречу к бывшему парню. Зачем замужней женщине видеться с человеком, разбившим ей сердце?

– Меняются, Тарас, еще как меняются. – Щеки девушки полыхали то ли от резкой смены температурного режима, то ли от злости, прожигающей грудь. – А чего ты ждал? Что исчезнешь на три года, отключишь телефон, заблокируешь меня во всех социальных сетях, а после вернешься, выпрыгнешь из табакерки, аки чёрт, и я прибегу, брошусь к ногам?

– Ну ты же пришла… – Мужчина улыбнулся.

– Да, пришла. Но только для того, чтобы посмотреть тебе в глаза. В глаза человека, который никогда меня по-настоящему не любил, поэтому так легко отпустил.

– Ты переигрываешь, дорогая. – Тарас попытался положить свою ладонь на запястье Гали, но девушка отдернула руку, словно ее окатили горячим эспрессо.

– В этом весь ты, Тарасик. Давай ты сейчас помолчишь, сделаешь над собой титаническое усилие, а я расскажу, как один эгоистичный человек может загубить другого, отчаянно влюбленного.

– Ваш заказ. – Официантка с грохотом поставила на стол поднос с двумя кружками. В воздухе повисла пауза, которая непременно возникает, когда в разговор вклинивается кто-то третий.

Галя схватила двумя руками какао и начала свой рассказ.

Три года назад, за два дня до Нового года, Галя ждала Тараса в кафе «Пончик Люся», чтобы сообщить радостную новость. Парень как всегда опаздывал, а девушка нервно поглаживала живот и бросала беглый взгляд на часы. В кружке остывало какао, от медового рафа пришлось отказаться. Прошел час. Два. Три. Тарас так и не пришел. Галины звонки несколько десятков раз обрывались механическим голосом, который оповещал: «Телефон абонента вне зоны доступа сети». Девушка тогда набрала маме Тараса. Та сказала, что он улетел в Прагу встречать Новый год с друзьями. Позже выяснилось: парень вовсе переехал в Чехию. Ему предложили там хорошую работу.

В тот вечер Галя вернулась домой, закрылась в комнате и прорыдала до утра. Всё выглядело со стороны нелепым сценарием мелодрамы телеканала «Домашний». На следующий день девушка попыталась связаться с Тарасом в социальных сетях, но он заблокировал ее.

– Знаешь, где я провела тогда 31 декабря?

Тарас молчал. Медовый раф, наполненный до краев пол-литровой чашки, не меньше мужчины ждал продолжения истории.

– На гинекологическом кресле. Я сделала аборт. Можешь ли представить, Тарасик, каково двадцатитрехлетней девушке избавляться от ребенка в канун Нового года? – Галя не отводила взгляда от бывшего возлюбленного. Его глаза становились влажными, но он всё еще держал себя в руках. – Ты плачешь – это так душераздирающе и так удивительно. Ведь я тогда оставила миллиард сообщений, которые ты прочел, но ничего не ответил. Наверное, выбирал гирлянду для своей шикарной пражской елки?

– Честно, я ничего не знал… – Тарас, явно обескураженный услышанным, начал оправдываться.

Галя покачала головой.

– Ты жалок. Не понимаю, почему я тебя любила?

– Это была идея мамы, – начал Тарас, – она нашла через знакомых мне работу в Праге. И предложила тихо уехать, дабы не травмировать тебя. Знаешь, я всегда прислушивался к советам родителей. И посчитал эту мысль дельной. Никакой ругани, слез, упреков. Отец перед отъездом подарил телефон с новой сим-картой. Старый смартфон я отдал маме. Видимо, она удалила все сообщения. В соцсети перестал заходить, чтобы не попадаться тебе на глаза.

– Ты заблокировал меня! – Галя хотела плеснуть остатки какао в хорошенькое лицо Тараса. Но сдержалась.

– Скорее всего, это провернула мама. Она всегда знала пароли от моих аккаунтов. – Мужчина повернул голову к витражному окну, усыпанному искусственными снежинками. – Прости меня, Галь, – произнес он еле слышно.

– Зачем ты мне написал?

– Я… я не знаю, – Тарас вздохнул. – Ты – единственный человек, который остался в серой Челябе. Я прилетел к родителям на праздники. Скачал «Тиндер». Сходил на парочку свиданий. Понял, что всё это не то. Нашел твой номер в старой записной книжке. Думал, ты будешь рада увидеться.

Галя подняла сумку с пола. Подошла к вешалке, сняла куртку и молча стала одеваться.

– Уходишь? Я думал, мы прогуляемся. Может быть, поедем ко мне. Родители уехали на дачу.

– Я замужем. – Галя показала палец с обручальным кольцом. – Но даже если бы была самой одинокой женщиной на этой планете, никогда впредь не связалась с тобой. – Она улыбнулась, натянула шапку, лежавшую на дне сумки, и молча покинула некогда любимое кафе.

Метель на улице не унималась. Галя закрыла глаза и раскрыла ладони. Она хотела ощутить влажность и прохладу настоящего декабрьского снега. Прикоснуться к чему-то настоящему. К тому, что вернет ее в реальность. Оборвет связь с никому не нужным прошлым. Девушка прислонила мокрую кисть к животу. Улыбнулась. Достала из кармана куртки телефон.

– Димка, привет! Еду домой, хочу приготовить твои любимые макароны по-флотски. У меня хорошая новость. Бросай свои отчеты, приходи пораньше. Буду ждать тебя.

В ответ она услышала: «Галка, скоро приеду. Люблю тебя!».

Под залпы салюта

1

Первый залп разливался красной орхидеей на ночном небе в сорока километрах от элитного поселка Старые дубы. Морозный воздух пронзал грохот салюта и свист встречающих Новый год в одиноком доме, вокруг которого баррикадой прорастал сосняк. Дикость или романтика – отстроить трехэтажный кирпичный коттедж вдали от цивилизации? Дом-одиночка – так прозвали дачную обитель друзья профессора психологии Виктора Данко.

Виктор славился странными поступками. Он мог отвести часть лекции по психологии, резко замолчать, оборвав себя на половине сформулированного предложения, встать из-за кафедры и выйти в коридор, так и не вернувшись на пару. Первокурсники психфака в ступоре встречали выходки профессора. Но позже привыкали и даже радовались такому необычному стечению обстоятельств.

На Новый год Виктор никогда не делал подарки своим друзьям. Но всегда организовывал праздничное торжество, приглашая самых близких из окружения в свой дом-одиночку.

31 декабря в шесть часов вечера гости профессора парковали свои машины возле двухметровых железных ворот. На крыльце их встречала горничная профессора, Марго. В любую погоду она накидывала на плечи лишь колючую серую шаль.

Марго двадцать лет назад переехала в Россию из Финляндии. Практически сразу стала работать помощницей по дому Виктора. Он тогда был еще доцентом на кафедре общей психологии. Жена Виктора, Мария, в те годы тоже увлеченно занималась наукой. Поэтому трехкомнатная квартирка, доставшаяся Марии от покойных родителей, чахла из-за отсутствия уюта и свежеприготовленной еды. Молодая семья обрадовалась горничной, которая не просила много денег, а была рада свободной комнате в квартире и добродушным работодателям.

В этом году профессорский дом-одиночка также приютил гостей для встречи Нового года. Марго позаботилась о том, чтобы стол из красного дуба, расположенный в самом центре гостиной на первом этаже, ломился от закусок, горячих блюд и напитков.

В центре стола стоял гусь с хрустящей корочкой, начиненный яблоками. Вправо уходили салаты: оливье с лососем; теплый итальянский салат; капоната с виноградом и, конечно же, любимое блюдо профессора – капрезе. А влево уплывали закуски: ракушки, фаршированные шпинатом; карпаччо из форели; гриссини с прованскими травами; брускетты с оливковой пастой и томатной сальсой; канапе из моцареллы, базилика и помидоров, спрыснутых бальзамическим уксусом.

В девять часов вечера бокалы гостей наполнились игристым вином. Серьезные разговоры сменились легкой, местами шутливой, светской беседой. За час до встречи Нового года каждый из присутствующих (кроме Виктора) озвучил тост и положил подарок под большую пушистую ель, аромат которой наполнял весь первый этаж. А перед боем курантов гости выпорхнули на улицу, чтобы под оглушительные залпы салюта встретить долгожданный праздник.

Красная орхидея осветила веселые, несколько хмельные лица друзей и близких профессора. Они были счастливы, по-настоящему счастливы, находиться здесь. Дышать свежим воздухом, есть изысканные блюда, пить дорогое шампанское, словно дети радоваться елочному аромату и иллюминации, вырывающейся из картонных коробок.

Спустя десять минут после полуночи, когда цветочная клумба исчезла с неба, оставив после себя облака тягучего дыма, а грохот перестал взрывать барабанные перепонки, собравшиеся услышали из дома крик. Крик, смешанный с рыданием.

Все, кроме сестры профессора, Лидии, ринулись в коттедж. Лидия лишь смотрела в туманное небо, а в ее глазах стояли слезы.

2

Друг профессора Данко, терапевт Борис Кратков, вторым после Марго увидел это сюрреалистичное зрелище.

– Виктор, бедный Виктор… – без конца повторял он, глядя на то, как некогда пышущее здоровьем тело профессора растекалось по стулу. Его голова, словно небрежно надломанная еловая ветка, свисала с шеи. Очки с круглой оправой болтались на кончике горбатого носа. А изо рта стекала желтоватая пена.

За спиной Бориса, в проходе, столпились другие гости. Они не решались войти в зал. Лишь домработница профессора сидела на полу, обхватив ноги, и рыдала, не отрывая взгляда от бездыханного тела. Жена терапевта Краткова, София, грызла ногти, отполированные свежим маникюром, и что-то бормотала себе под нос. Друг детства Виктора, Федор, прислонившись к входной двери, молча издалека наблюдал за своим уже безмолвным другом.

Истеричный порыв домработницы прервал еще один товарищ профессора Данко, полицейский в отставке, Леонид Борт. Он окинул мимолетным, но оценивающим взглядом тех, кто стоял в коридоре, и зашел в гостиную. Леонид взял со стола салфетку, приложил ее к сонной артерии Виктора и, потупив взгляд, молча кивнул.

– Марго, дорогая, успокойтесь, – экс-полицейский присел на корточки возле домработницы и положил свою раскрасневшуюся от мороза ладонь ей на спину. – Я вызову сейчас следственную группу, а вы должны прийти в себя, чтобы внятно рассказать, как обнаружили Виктора.

Рыдание Марго стало еще громче.

Леонид Борт вновь подошел вплотную к столу и начал сверлить взглядом тело Виктора. Костлявые профессорские пальцы обрамляли кольца. На указательном пальце левой руки красовалась печатка из белого золота, в центре которой были выгравированы буквы DV. А на среднем пальце правой руки плотно сидело толстое обручальное кольцо из серебра. После смерти жены Виктор часто прикасался к нему, когда нервничал. Простенькое серебряное ювелирное изделие никак не вписывалось в пафосный образ Виктора, который он списал с Саймона Акермана, английского модельера. Того британца, что в 50-е годы 20 века одевал в свои элегантные классические костюмы весь Старый Свет. Но лишь это кольцо всё еще физически связывало профессора с усопшей женой, которую он любил больше себя и науки.

Брюки Виктора пропитались мочой. Елочно-мандариновый аромат теперь перебивал резкий аммиачный душок. Под правой рукой профессора, на полу, валялся шприц. Под левой – пустая ампула.

– Бутират³, – вслух произнес Леонид.

– Бутират? – переспросил терапевт Кратков и наконец переступил порог гостиной.

– Древняя синтетика, уничтожающая всё живое, если переборщить.

Другие гости вслед за Борисом, из любопытства или из-за собственной тревоги, стали заполнять зал.

– Виктор наркоман! Я в шоке, я просто в шоке, – произнесла жена Бориса.

– Какой-то бред, правда. Виктор и наркотики – это бред, – начал повторять Борис с интонацией заезженной пластинки.

Леонид достал из кармана свой мобильный и набрал номер дежурного отделения полиции в Старых дубах.

– Черт, – прикусив губу, выругался экс-полицейский, – тут же нет связи. Проклятый дом-одиночка.

– Леонид, вы же знаете, где находится ближайший полицейский участок. Мы все на машинах. Надо ехать, – заверил Федор.

Экс-полицейский знал, если прибавить скорость на трассе, можно доехать до Старых дубов за сорок минут. Но он не спешил ни с ответом, ни с тем, чтобы поскорее сообщить полиции о трупе.

– Послушайте, друзья, я предлагаю сперва самим разобраться, что здесь произошло на самом деле…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Челябинск в 2021 году признан аналитиками «Яндекс. Погоды» наиболее снежным городом-миллиоником в России (за период с 2011 по 2021 гг.).

Вернуться

2

Квазимодо – один из главных героев романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери». Квазимодо представляет из себя горбатого и хромого звонаря с огромной бородавкой на левом глазу.

Вернуться

3

Бутират (оксибутират натрия) – наркотическое вещество, используемое в 19 веке для анестезии и лечения бессонницы. Оксибутират натрия до сих пор применяется в некоторых странах для лечения болезни Паркинсона и кое-каких психических заболеваний. Вещество может вызвать сильнейшее отравление (и даже привести к летальному исходу) при минимальной дозировке.

Вернуться