Василий Аккерман
Двойное экспресо

Моим голосам

© Василий Аккерман, текст, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Голос первый

Сын дипломата

Мустафа был сыном иранского посла. Мы познакомились в колледже. Волосы на лице в 16 лет, прямо скажем, растут хуёво, но Мусик старался как мог: он скупал всё, что предлагал ему гугл, лондонские магазины косметики и доктора. Он говорил, что борода – это мудрость и честь. Мусик хотел быть похожим на папу во всём. В отличие от его ленивых арабских друзей он задрачивался над учёбой, редко пил, не курил траву и не нюхал кокс иранскими коврами. «Нюхать кокс иранскими коврами» – это когда ты повторяешь весь орнамент ковра коксом поверх. Сразу скажу, занятие не из простых и требует определённой подготовки. Я как-то пришёл на одну из таких вечеринок – боже, как быстро я говорил и двигался.

Короче, однажды мы поехали в Лондон и я познакомил Мусика с Игорем. То, что это было ошибкой, стало понятно уже через полчаса, когда Мустафа начал целовать всех женщин, которых встречал на своём пути, – причём неважно, насколько они хотели или были заняты. Игорёк был хорошим парнем, но ему ошибочно казалось, что подсыпать экстази в напитки – это забавно. Мусик хапнул водку с димычем[1], да так, что забыл про вековые традиции. Я водил его за руку, кормил лаймом и растанцовывал как мог, но потом ушёл пописать, и Мусик таки вписался – влюбился, поддался, зажёг. Тот случай, когда ты вроде горячий араб, но совсем ничего не знаешь про чеченцев. Тот случай, когда ты зажимаешь чеченскую девушку на глазах чеченского жениха, брата и такой пиздабратии, что если б они решили провозгласить этот клуб частью республики, не в обиду лондонской полиции, но без армии бы не обошлось. Я тогда даже своему другу Ахмеду позвонил, коренному лондонскому чеченцу, мол, так и так. И как вообще? «Мы недавно бабушку хоронили, есть неплохой гробовщик», – решил приободрить меня Ахмед. «Ну, может, деньгами как-то?» – не терял надежды я. «Деньгами будешь перед бабами в стрип-клубе крутить. Собирай всех, кого знаешь в Лондоне, и по возможности из соседних городов», – посоветовал Ахмед и пообещал через полчасика подъехать сам.

В общем, это был Лондон, и поэтому диалог всё-таки состоялся. Ну, после того как Мустафа и его челюсть пришли в сознание. Меня, Игоря и Мустафу вынесли под руки из клуба и плотно окружили в переулке. Говорить с Ахмедом по телефону они не стали, да и сам он сказал, что это гиблое дело. Короче, срать хотелось очень. Срать и жить. На удивление всему пиздецу, который предстоял, Мусик выглядел бодро и жизнеутверждающе. Он достал упаковку жвачки, аккуратно вскрыл и предложил новым друзьям. Причём не так, чтобы дрожащими руками да ссыкливыми глазами в попытках уладить ситуацию, а так, мол: «Парни, жвачку будете? Арбузная, м?» Чисто по-братски. Жених пристально посмотрел ему в глаза и взял. Мусик протянул остальным и, похлопав карман, сказал, что есть ещё и не надо стесняться. Зажевав арбузной, он объявил жениху, что мы не при делах и что хотел бы поговорить с ним и его братом наедине, если это возможно. Уж не знаю, как он определил в таком состоянии, кто есть кто, но хрен их пойми – Восток. Стоя в оцеплении, в мою голову тогда лезло всего пять мыслей. Первая – Мусик всё ещё под кайфом и лишь бы не напиздел лишнего, иначе потом даже национальная гвардия не спасёт. Вторая – где эта чёртова национальная гвардия? В том плане, что они же где-то базируются. Третья – я впервые думал о ментах как о чём-то прекрасном. Четвёртая – меня начало сушить, и надо было тоже взять у Мусика жвачку. Ну и пятая – вот если пронесёт, бляха, если буду жить, господи, ну прости. Пожалуйста! Я просто хочу жить. Не буду с родителями спорить, господи, я так сильно их люблю. Учиться буду, пойду в спортзал, и на хуй все тусовки – шансы на жизнь были малы, поэтому чего б не наобещать.

Обиженный жених что-то прошипел, и хоровод разошёлся перед Мусиком, словно вода перед Моисеем. Игорёк тоже попытался выйти из круга смерти, но чё-то как-то не пошло. Ну, бывает.

Через волнительных пять минут Мусик, Шамиль и Зураб вернулись к нам. Через ещё три мы всей толпой загрузились по кэбам[2] и отправились в Тэйп Ландан[3]. Поддельный айсик[4] в такие клубы не прокатывал, наша одежда – тем более. Странное дело – мы зашли, как домой. Ещё через двадцать минут к нам подъехали Ахмед с братом. Ещё через полтора часа и полтора литра водки мы оказались в гостях у Зураба, и я узнал, что иранский ковёр – это не предел. Что конкретно сказал Мустафа Шамилю в тот вечер, осталось неразгаданным кроссвордом в туалете. «Запомни, мы все люди и все ошибаемся. Главное – не бойся это признать», – пафосно заявил Мусик под утро, когда чеченский ковёр закончился. Сын дипломата – хуле.

Кот

Андрюша Орликов был одним из самых интеллигентных людей, которых я только знал, встречал, дружил, дружу. В топ-10. Нет, в топ-5. Да кому я сейчас пытаюсь дать шанс – самым! Самым-пресамым! Он даже наркотики жрал так, что те становились благородным делом. Возвышенным и потому совсем безвредным. Пожалуй, Сэр Джонатан был менее галантен, когда принимал меня в поместье, хотя я трахал его дочь и беспардонно врал, что буду хорошим зятем. А я ведь мог быть хорошим зятем. Дай мне павлинов, прислугу и роскошный восточный халат – даже слишком хорошим. Но я не стал и не жалею. Или жалею, но исключительно о павлинах, и только когда пью виски у камина, а это случается нынче крайне редко.

Мы шли с Андреем по Малой Бронной и обсуждали очередную книгу, когда нас притормозила дама – такая лет сорока дама, о такой обычно мечтают, когда хотят постарше, но не Моника Беллуччи, а скорее Шэрон Стоун. Её потряхивало, веки красные, натёртые. «Вы мне не поможете?» – она ещё спрашивает. Да мы ей поможем, даже если не надо. Даже если потом придётся иметь дело с мужем. Надеюсь, ей срочно требуется любовь или что-то в этом роде. «Да, конечно», – хором ответили мы. Певцы, блять. Дуэт, блять. «У меня умер кот, и я не знаю, что делать», – шёпотом сказала она, пытаясь не расплакаться. Мы переглянулись с Андреем так, как обычно делают люди, у которых есть общий бзик, хобби, проблема, боль. Мы ненавидели котов. Этих непослушных, воняющих и мстительных тварей, которые портят мебель, никого не любят, кроме своих яиц, и повсюду скидывают волосню. При этом за ними надо ухаживать и кормить – ну хуй знает, сомнительное счастье. «Так, а что произошло?» – Андрей переварил нюанс с котом и включил рациональность. Я был более категоричным в ненависти, но, чёрт возьми, какая женщина. «Я как-то не сразу заметила. Зашла домой, помыла руки, разложила продукты по холодильнику, купила в этот раз другой кефир. Вы любите кефир? Мне понравилась бутылка, вернее, упаковка, она такая простая, фермерская и написано «Фермерский кефир», мне кажется, надо поддерживать фермеров, я заварила чай, вышла на балкон…» – Она перебирала ненужные факты, её несло. Состояние аффекта. Ей хотелось чувствовать, что мы не чужие. «Так, стоп! – я взял инициативу. – Вас как зовут?» – «Маша». – «Маша, где кот?» – Было бы смешно, если бы ответила «в мешке». Если бы просто пошутила без того, что её кот реально сдох, это было бы совсем не смешно, а скорее глупо, но сцена трагичная, поэтому «в мешке» смешно. Понимаете? Ну так вот: «Маша, где кот?» – «Дома». – Чёрт, надеюсь, она моя соседка и следующие полгода мы будем звать друг друга на чай. Или коньяк. Или у неё есть бойлер, тогда проблема с водой на летние отпадает. Андрей переглянулся со мной и как истинный джентльмен предложил: «Пойдемте посмотрим?» Мы двинулись в сторону моего дома. С каждым шагом мысль о бойлере становилась более детализированной. Можете мной не гордиться, но я приближался к дому и размышлял о том, есть ли у Маши шёлковый пеньюар. Или, может, она котлеты готовить умеет. Или хотя бы яичницу. Или бутерброд. Я вот люблю с докторской. Чего про кота думать, его теперь всё равно нет и вряд ли будет – Булгаков не дурак, я не умный, всё сошлось.

Мы не дошли до моего дома метров сто, чему лично я был очень рад, люблю дистанции. Маша приложила магнитку, Андрей дёрнул за дверь и, пропуская даму вперёд, ещё раз посмотрел мне в глаза. Посмотрел, а затем улыбнулся этой своей андреевской улыбкой – в ней и хулиганство, и страсть к неизведанному, и «дружище, всё будет заебись». Я улыбнулся в ответ, и мы зашли. Кстати, не знаю, что выражает моя улыбка. Наверное, «хуй с ним» или что-то в этом роде.

В квартире пахло благовониями вперемешку с краской или чем-то, что предупредило бы любого о недавнем ремонте. Маша попросила не снимать обувь, но чёрт его знает, может, мне здесь ещё жить, подумал я и стянул кеды. Не знаю, мыслил ли Андрей так же, но мы оба в носках прошли в зал.

Надеюсь, она выбирала обои, диван, кресла, занавески, ковры, торшеры. Надеюсь, она выбирала всё, кроме статуэтки орла, вырезанного из дерева, с часами в подставке. Такую поебень обычно дарили в девяностых нашим отцам, и почему-то именно её никто не стремился передарить. Дорогой парфюм, галстуки, да даже настенные календари, но только не это резное уродство. В лучшем случае его ставили в офисе на рабочий стол, в худшем – на самое видное место в квартире, вот прям как у Маши. «Мария, скажите, откуда у вас эта прекрасная статуэтка?» – неожиданно даже для меня поинтересовался Андрей. Видимо, тоже переживал за будущее и решил прояснить ситуацию, потому что знаете, как бывает: живёшь с человеком десять лет, а потом – бац! – и выясняется, что ему творчество Прохора Шаляпина всю дорогу нравилось. И что потом с этим делать? Я не против Прохора, просто такие вещи надо бы знать заранее. Ну так вот: «Мария, скажите, откуда у вас эта прекрасная статуэтка?» – «Бывший муж в наследство оставил!» – Слава богу, господи, блять, ну какой же чудесный сегодня день! Господи, я не всегда в тебя верю, но в такие моменты отчётливо слышу, как в голове поют ангелы, а бородатый батюшка им подпевает.

Но вернёмся к дохлым котам, раз уж пришли. «Машенька, а где ваш… кот?» – спросил вполголоса я, как бы сочувствуя, как бы с грустью о великой утрате, как бы мне совсем не до пизды и я тоже как бы его любил. Ничего не ответив, Маша пошла в сторону коридора, мы за ней. Подойдя к двери спальни, мы остановились. «Мж-но я в-с тут п-дожду?» – Машу снова накрыло, её голос начал пропадать на гласных. Мы зашли в спальню и принялись искать труп. Вру – мы зашли в спальню и первые две минуты ни хуя не искали, потому что никто ни хуя не ищет, когда заходит в новое место, пускай даже самое безопасное в мире. Мы молча смотрели по сторонам, разглядывая дизайнерские решения. Примерно всё, как у всех, в богатых домах: больше, дороже по интерьеру, матрас, наверное, какой-то эко-ортопедически-невъебать удобный, обязательно приятный тон постельного белья и две двери – одна в уборную, другая, скорее всего, в гардероб. Из примечательного – глубокая ванна у окна, пустой аквариум и три керамических вангоговско-жёлтого цвета Будды размером с футбольный мяч: один глухой, второй немой, третий слепой, четвёртый – я, но я придурок и потому не в счёт. «Ну что ж…» – многозначительно сказал Андрей и принялся разглядывать пол. Я заглянул под кровать, проверил уборную, на всякий случай балкон и подошёл к предполагаемой гардеробной, но дверь оказалась закрыта. Кота нигде не было, что, с одной стороны, радовало, потому что, судя по всему, участь хоронить ждала именно нас, но, с другой, настораживало – чёрт его знает, может, никакой там не гардероб и, может, никакая она не Маша, и может, надо было валить уже тогда, кода орла завидели, и может, не орёл то был, а знак свыше, и может, надо заныкать мобилу в трусы или сбросить кому-нибудь местоположение. Интересно, она любит пожёстче? Хотя кто не любит? Хотя я встречал. Говорила, давай нежно, говорила, только не за горло, говорила, на коленки не встану, мы плохо друг друга знаем. На коленки в итоге встала, но жениться я раздумал сразу. Вернее, не хотел изначально, но она ведь об этом не знала. «Вась», – мои размышления перебил Андрей. Он стоял у аквариума и пялился в него. Я подошёл. Счастье, оно, знаете, как бывает – не поймёшь, с какой стороны зайдёт. Вот живёшь себе, допустим, во дворце, как богач, письки на любой цвет и размер чпокаешь, а внутри уныло. Хандришь по утрам, ну, короче, совсем не весело. А потом бац – комара на руке убил или муху газетой шмяк – и внутри такое счастье, такой подъём, что плясать хочется. Вот и мы с Андреем стояли у аквариума, светились, улыбались, испытывая неподдельный экстаз. На поверхности воды болталась рыбёха. Издали было не разглядеть из-за рамки, а сверху вот она – рыба по имени Кот – рыжая, с пятнами, наверное, очень редкая. Мы даже спрашивать друг друга не стали, потому что версия была слишком очевидной – дохлого кота нет, рыба есть. Значит, рыба – это кот. Не сговариваясь, мы сменили гримасу счастья на скорбь и вышли к Маше. Было непонятно, что делать и какие слова говорить. Ну, сдохла рыбка, ну, бывает. Ну, можно в сортир смыть. Ну, можно и похоронить по-человечески, там, крест поставить или плиту с надписью. Можно на девять дней прийти, яйца варёные коньяком запить. Но лучше в сортир смыть, потому что размеры позволяют. Будь она чуть больше, пришлось бы до мусорки нести, а так раз – и всё. Только непонятно, как эту версию с Машей утвердить. Кто знает, как она там в голове думает – кликухи рыбам просто так ведь не дают. Хотя я в детстве давал бычкам. Давал и пикой сразу бил, чтоб не привыкать. Благо со мной был Андрей и его божественная деликатность. «Жалко. Очень жалко. Если верить в то, что у рыбы есть душа, то имеет смысл отпустить её в Москву-реку – в мир, которому она принадлежала», – предложил Андрей». «А можете просто в туалет смыть, и давайте выпьем», – ответила Маша, и я вдруг захотел купить ей кольцо, платье, заказать приличный ресторан с тамадой и даже детей наших представил. Пускай эта мысль была мимолётной, но бля-я!

Мы вернулись в спальню. В четыре руки (хотя можно было в две, но в четыре символичней) взяли рыбу по имени Кот и проводили в последний путь. То есть в толчок. Затем вскрыли какую-то бутылку водки и дёрнули, не чокаясь, раза три, занюхав крабовыми палочками.

Бойлеров на квартиру было сразу три, чёртову птицу сожгли в камине тем же вечером. Делить людей – плохо. Они же не пицца. Поэтому, чтобы не делить Машу, мы решили трахнуть её по очереди, в разный период времени. Как человек интеллигентный, Андрей пропустил меня вперёд, а я, как настоящий друг, оставил ему в прикроватной тумбе косячок. Не такие уж и плохие эти ваши коты, если, конечно, в итоге не коты они вовсе.

Тайское свиданье

Две зимы подряд я жил в Таиланде, на островах, потому что ну его на хуй – слякоть, мрак и прочее холодное говно под ногами. Короче, расположился я в бунгало-резорте, прямо на первой линии, как ферзь. Работаю, пивко потягиваю с виски, по вечерам комаров хлопаю, по утрам на воду смотрю, буйки считаю – такая блажь. А днём под кондеем впритык сижу, чтобы не сдохнуть. Ну так вот, с первых дней вокруг меня нарезала круги одна таечка из персонала – то подойдёт поздоровается, то манго угостит, то попытается на своём проёбанном в школе английском пошутить. Я ни черта не понимал, но подыгрывал, я же джентльмен. Меня ведь как отец учил: они наши носки по всему дому собирают, а мы их дурацкие истории терпим, слушаем – гармония. Короче, нарезала-нарезала, но работы на меня тогда прилипло, как майских жуков на инжир, и поэтому дальше обмена любезностями я пойти физически просто не мог. Хотя хотел. Потому что замутить с тайкой – новый опыт, новая социальная среда. Надо ж понимать, чем они дышат, о чём говорят и вообще. Под «вообще» я подразумевал, конечно, знаменитую на весь мир тайскую еблю. Всевозможные форумы обещали изысканность, а как в наше время можно пройти мимо изысканности. Все пожилые немцы на острове не вылезали из местных мини-борделей, замаскированных под массажные салоны, и ходили в специальные бары, где можно было легально забрать девочку, мальчика или жменю. Можно было поступить, как мудрые немцы, но я брезговал и давал себе шанс. Надо признать, немцы не дураки, потому что красивых таек на улице было столько же, сколько берёз. То есть нисколько. Все красивые шли продавать тело. В общем, тайка в резорте была хорошенькой, и это надо было не проебать. Под конец недели я таки разрулился с работой и решил, что пришло время выйти на новый уровень понимания Азии. Тем более вот она, с чистыми полотенцами как раз идёт.

Подхожу и говорю. Ну как говорю, скорее, показываю: «Пойдём пожрём! Ин фифтин минетс хиер»[5], – медленно, внятно говорю я. Она как стартанёт в кусты. Видимо, отпрашиваться побежала. Европейцы всегда по дорожкам ходят, стараются листву не трогать, а местным ваще по хуй – только так через джунгли шуруют.

Ровно через пятнадцать минут из тех же кустов она появилась в каком-то явно чужом жёлтом платье с дурацкими ромбиками. У меня недельный перегар, у неё это платье – короче, твикс. Кстати, мою подругу звали Му. Ну Му и Му. Слава богу, что не Ме. Я тогда практиковал позитивное мышление и старался во всём находить плюсы.

Мы зашли в ближайший рестик и заказали поесть. Она говорит: «Давай выпьем». К тому моменту во мне было семь бутылок пива, три мохито и сто бурбона. Я говорю: «Прекрасная идея». Сидим выпиваем. У неё с английским никак, у меня к тому моменту – с дикцией. Короче, беседуем. Закончив трапезу, она зовёт в местный ночной клуб. Мне дико лень, но я же Хемингуэй, блять! Хантер Томпсон[6] мне не простит! «Навстречу приключениям и изысканной тайской ебле», – подняв бокал, сказал я по-русски и чокнулся. Как я понял, успех местной тайки заключается в том, чтобы прийти в этот клуб с иностранцем. Ну окей, похер. Заходим, садимся, играет хаус мьюзик[7] из нулевых, все сидят за высокими столиками, никто не танцует. Она предлагает взять целую бутылку рома с колой. Я говорю: «Му, ты уверена? Может, лучше по коктейлю? Я-то норм, а ты килограмм двадцать пять от силы весишь». – Но, видимо, заказать целую бутылку рома было частью успеха, мол, смотрите, какой у меня мужик щедрый. Ладно, думаю, всё равно до дома три минуты на байке катить.

Мы размешали коктейль раз, размешали два, и перед третьим я предложил сходить на перекур. Прямо в клубе была затемнённая, абсолютно пустая, с диванчиками курилка. Я спрашиваю: «Му, куришь?» – а она на член мой показывает и, скрутив ладонь в трубочку, демонстрирует, как затягивается. Я одобрительно подмигиваю, мол, обожаю, когда женщины курят. А она одобрительно отсасывает. Такой вот вечер одобрений. Не такая уж и плохая затея эта ваша целая бутылка рома, думаю я, засовывая член в шорты. Вообще, удивительно, что после такого количества алкоголя у меня ещё встал. Я, конечно, гусар, офицер и тот ещё малый, но фокус у меня спиздили напитка три назад. Говорить к тому моменту я мог только сам с собой и то короткими позывными, типа: ссать, вода, дом, ссать.

Мы вернулись за столик. Я щедро налил даме рому, а сам заказал воды. Народа в клубе значительно прибавилось, на танцполе начали зажигать пьяные иностранцы, было видно, что третий стакан Му даётся с трудом, и я предложил отправиться ко мне. Минет минетом, а тема всё-таки не раскрыта.

Как вы понимаете, в клубе со всей дури фигачил кондиционер, а на улице, хоть и ночь, двадцать восемь градусов жары. К чему я клоню? Резкий перепад температуры разъебал нас, как дорога Москва – Кострома. Причём я последние полчаса обильно пил воду, поэтому страшно подумать, каково было Му. Вернее, подумать можно сейчас, потому что тогда я вообще думать не мог. Му вроде шла и шла, значит, вроде всё норм. Садимся на байк, надеваем шлемы как законопослушные граждане, и в путь. По дороге я решил, что ехать сразу трахаться как минимум бесчеловечно. Дай, думаю, немного вдоль острова прокачу, чтобы прийти хоть в какое-то чувство. Ветерок обдувает, дорога фокусирует, на душе пасадобль. Мне действительно стало лучше, только чувствую, руки Му, которые крепко обнимали меня сзади, обмякли и начали сползать. Я притормаживаю, смотрю назад, а Му спит и валится с байка, как тюлень с камня. Целую в губы – ни хуя. Трясу за руку – ни хуя. Ущипнул – блеванула. Слава богу, на чужую машину. Чёрт, а как же изысканная ебля? Му выблёвывает ещё две порции, и становится понятно, что никак. «Это всё или ещё? Финиш – ноу?»[8] – уточняю я, потому как быть заблёванным кем-то другим кажется мне намного обидней, чем самому. Му кивает, я сажусь обратно, забираю её руки на свой живот и мчу к резорту.

Зайдя в бунгало, Му стремительно бежит в туалет, и, судя по звукам, её там разрывает на мелкие тайские кусочки. Не то чтобы я плохой парень, но собирать куски говна и блевотины со стен той ночью или любой другой ночью мне совсем не хотелось. Тем более что Му – профессиональная уборщица. Тем более что завтра как раз день уборки. Практика позитивного мышления реально работает. Я на всякий случай сгрёб всё ценное, а это макбук, бабушкина серебряная ложка на удачу и пачка сигарет.

Сгрёб и отправился в соседний резорт к знакомой паре, которая была всегда накурена и рада меня видеть. Я вкратце рассказал им историю, выпил всю имеющуюся в доме воду, лёг на пол и заснул.

На утро, после того как Му и её подруги выдраили сортир, поменяли постель и, слегка переборщив, запрыскали бунгало освежителем, я вернулся домой. Вернулся человеком с тайским опытом, пускай и не совсем таким, как обещали форумы, но вполне себе изысканным.

Да, всё-таки немцы не дураки.

Отпусти

Я достал бутылку из холодильника, уселся на террасе и залпом разрядил грибной шейк[9]. Разрядил и стал ждать местных богов, глядя на сползающее в Сиамский залив солнце. На изжелто-красное солнце. На солнце, а не на покрытое ржавчиной небо Москвы.

Шёл третий год, как я бухал, писал, пробовал различные расширители границ и влюблялся в каждую, кто размыкал передо мной коленки. Ну, или красиво делал вид, что влюблялся. По-разному бывало.

И вот я такой сижу на острове Панган[10], на мне красные пижамные штаны с принтом из маленьких снеговичков, белая, застёгнутая на две пуговицы рубашка, в ушах играет замедляющая всё вокруг музыка, настроился получить дозу озарения, жду трип[11]. А он всё никак не приходит. Вернее, что-то изменилось, что-то стало не так, но что конкретно – ни черта не ясно. Походу, не доложили, суки. Ещё минут двадцать подожду и за добавкой поеду.

Деревья таки замедлились и сильно позеленели, а крыша над террасой медленно, но верно начала ехать в пропасть. Стало не по себе, и я зашёл в бунгало немного полежать. Упал на спину, и по белому потолку разошлись узоры. Через пять минут (на самом деле совсем не ясно, через сколько) я заключил: «Мало!»

Встав с кровати, я накинул футболку, взял ключи, телефон, кошелёк и вышел за дверь. Нет! Я вернулся за шлемом. Чёрт его знает, лучше в таких ситуациях не выёбываться на судьбу – шлем на голову, едешь не больше тридцати километров в час по прибору. Именно в таких состояниях понимаешь, насколько важны приборы. Я надел шлем прямо в бунгало и снова вышел. Только бы не псы. Те самые псы, которые лаяли и бросались каждый раз, когда я подъезжал к дому. Неприятное чувство, когда возле твоего дома постоянно ошиваются подонки, которые норовят тебя задеть. Это портит жизнь. Халигалипаратрупов! Я напрягся и медленно пошёл к байку. Справа рык – бегут. «Стоп!» – приказал я и посмотрел на стаю. Те остановились и замолкли. Вместо страха внутри была полная уверенность, что я говорю с ними на одном языке: «Послушайте, теперь я тоже тут живу. И это как ваша, так и моя территория. Давайте будем уважать друг друга. Я не враг». – Псы выслушали, развернулись и молча двинули прочь. Этот свой монолог я запомню на всю жизнь, потому что, признаться, не каждый день есть возможность поговорить с дворовыми собаками. И собаками в целом. Только когда я сел на байк и начал скатываться вниз по горе, ко мне вдруг пришло осознание того, что произошло, и я понизил свой лимит скорости ещё на десять километров.

В Амстердам-баре, где я брал грибной шейк, было людно – все раскуривались и глазели на закат. Бар построен на отвесной скале с неприятными ступеньками – так, чтобы слишком вмазанный уже не пошёл, и менты, пока поднялись, можно было всё слить. Вот и я, пока дошёл, кровь хорошенечко разогналась – лёгкая одышка, желание пить, вестибулярный аппарат вроде в норме. Я заказал шейк и решил присесть подождать на ступеньку. И тут мои глаза встретились с солнцем – ярко-оранжевые лучи разошлись ровными полосками по небу, и я понял, что вторая порция грибов будет лишней. Главное, не паниковать – паника всегда уводит в бэд-трип[12]. Я присел, залип на солнце и старался дышать глубже. Шум состоял из музыки регги, людских голосов и гагающего геккона. Те, кто на острове впервые, всегда сначала думают, что это какие-то лесные птицы, но нет – это мелкие бродячие ящерицы. К чёрту их, к чёрту всех – внутри стало не по себе, я не хотел быть рядом с этими людьми. Боковое зрение среагировало на движение – это был официант, который поставил рядом со мной бутылку. Я кинул ему «спасибо», забрал зелье и двинулся прочь. Пока спускался, проверил кошелёк, телефон и ключи. Вот и всё, что у нас есть, – кошелёк, телефон и ключи. И больше никого и ничего. За бабло покупаю приблуды. Залез в телефон – получил новое задание. Ключи с мопедом – как награда за пройденный уровень. Нет никакой жизни – мы просто играем в игру. Всё под грибами кажется ненастоящим – кажется, что бродячие псы сейчас прыгнут в заросли и исчезнут, потому что за ними конец карты. Кто-нибудь когда-нибудь из вас заходил в заросли? Может быть, там и вправду конец мира.

Стоянка байков была похожа на толпу трансформеров. Кое-как я раздвинул себе проезд, надел шлем и покатился вниз до главной дороге. По-хорошему, надо было ехать домой, но кто придумал это ваше «хорошо»? Жрите сами это ваше «хорошо»! Дома меня ждали одиночество, тоска, грусть. Куда угодно, только не домой. Я двинул в сторону Полины – знакомой, которая жила на другом конце острова, – прекрасная и далёкая цель. Сейчас проедусь вдоль побережья, переключусь на пляжные пейзажи, и полегчает. Одиночество скрутило душу в косяк и раскурилось. Я вдруг подумал написать маме, что всё хорошо. Думал, напишу, вступлю в диалог и выжгу чёртову пустоту, но нет. Меня как будто отсоединило от мира людей. Было чёткое осознание того, что их не существует. Что они просто куски нарратива, варианты того, как будет разворачиваться игра.

Пластилиновые пальмы, песок, вода в заливе и асфальт. Я ехал максимально медленно и рассматривал мир – тревога сбавила обороты, красота побеждала.

Вторую половину пути я проехал в темноте и был счастлив, когда припарковался у виллы Полины. О своём прибытии я решил сообщить под её окнами. Ну да, возможно, это не очень хорошо – вот так, без предупреждения, вмазанным вламываться к людям, но на хорошего парня я никогда и не претендовал. Тем более она хотела со мной встречаться. Тем более какая вообще разница. «Эй, ты, я под окнами. Эй, ты! Ты дома?» – Нельзя сказать, что ей нравился мой тон, но что поделать, когда ты влюбляешься в придурка вроде меня? Приходится идти открывать и предлагать фрукты. Я зашёл в её слишком выбеленную спальню и сел на кровать. И залип на гирлянду из белых, похожих на клубки ниток шариков. И надо было, наверное, поздороваться, поцеловаться, но фонарики забрали меня, как зелёная лампочка кальмара. Не знаю, сколько я так просидел, надеюсь, не дольше пяти минут. Надеюсь, меня когда-нибудь отпустит и я снова буду счастлив. Надеюсь, жизнь окажется лучше, чем эти чёртовы фонарики.

Я, наконец, поймал себя на мысли, что занят какой-то хренью, и, повернувшись к Полине, спросил: «Как твои дела? Тут такое дело. Я сожрал грибов и мальца трипую, не обращай внимания. У меня, кстати, с собой есть, не хочешь?» – Предложил, конечно, больше из вежливости, потому что Полина была слишком консервативной для такой хуйни. Йога, випассана, браслеты на удачу и никакого мата, сигарет и бухла. Поэтому я обожал, когда она сосала. Сами минеты были средними, но её трушная «правильность» и традиционность взглядов высасывали из меня оргазм покруче голодной нимфоманки. Вот бывает, женщина играет в недотрогу, и ты бесишься, мол, хуле выёбываешься, а бывает, она реально такая. Вот Полина была такой. Но вернёмся в её комнату, где я с двумя чёрными шарами вместо глаз говорю с девочкой, которая была весьма обескуражена от происходящего. «И что ты чувствуешь? С тобой вообще всё в порядке?» – Любопытство разбавляло тревогу. «Я по-разному. Вот сейчас вроде норм. Всё как будто бутафорное, ненастоящее. Можно я у тебя побуду?» – У Полины мне стало как-то спокойно. Как-то защищённо и уютно. «Да, конечно, оставайся. Хочешь воды или поесть?» – предложила Полина. Жрать не хотелось, или, вернее даже я забыл, что есть еда и что её можно жрать. «Хочу воды, принеси сразу два стакана, пожалуйста», – сказал я и подошёл к окну. За ним были таинственные и уже не такие страшные джунгли – на миг мне представилось, будто я в за2мке. В комнате было тихо, за окном никого. Я слышал, как ветер толкает пальмы и листья-вееры трутся друг о друга. Нежность, бережность, трепет – я перехватил ощущение, которым обменивался ветер с листьями, и пропустил через себя. Когда-нибудь я буду ветром, который встретит свою пальму. Полина зашла в комнату и протянула стакан. Я выпил залпом и вдруг почувствовал голод. Отпускает! «Погнали пожрём», – предложил я.

Мы сели в тайской забегаловке напротив мини-маркета, который на контрасте с тёмными улицами горел, как чернобыльский светлячок. Мне принесли холодного пива и риса с морепродуктами. Я сделал пару больших глотков. «Фууууух! Хорошо-то как, мать! Я вернулся, Поля! Ура!» – Это было, наверное, самое приятное мгновение за последние несколько месяцев. Я не любил Полину, но тогда я сидел, смотрел на неё и был счастлив, что она рядом. Она улыбнулась и снова спросила, что я чувствую. «Я чувствую, как будто много лет провёл в одиночестве на Марсе и наконец-то вернулся домой. Счастье, Поля, оно такое простое», – сказал я и снова отхлебнул пивка. Ох-ты, ёх-ты, слава богу, второй шейк пить не стал. А ведь хотел, жаба душила, он ведь не дешёвый. Ох-ты, ёх-ты, сейчас пожру, а потом загрузим какой-нибудь фильмец и уснём в обнимку. Что может быть лучше? Надо написать маме. «Как ты, мама?» – «Всё хорошо, а ты?» – «Замечательно. Я тебя очень люблю». – «Чего это вдруг? Накатил?» – «Скорее, откатил», – подумал я, но писа2ть не стал.

Као Ра

Зимовал я на острове Панган, пил я на острове Панган, писал я на острове Панган, в баню ходил на острове Панган, ел сосисочки с сыром на острове Панган, периодически с какими-то людьми тусил, периодически тусил с наркоманами, они же йоги, периодически каких-то женщин соблазнял. Ну или пытался. Короче, жил и жил – хорошо жил. Достойно.

Как-то, уже не помню как, я загулял с инстаблогерской тусовкой, и в ней была Оля – визажист. Хорошенькая, тёплая душой девушка. Правильная-преправильная – как завтраки с гранолой и маракуйей. Такие напиваются только йогуртами и чихают мармеладками. «Такую прямо хочется испортить», – подумал я и допил третью бутылочку пива, когда мы всей компанией сидели на завтраке.

Смотрю на неё пристально, мол, в душу заглядываю, улыбаюсь, шутку шучу – ну, короче, хлебушек в озеро кидаю, рыбку приманиваю.

Мы, говорит, сейчас поедем фоткать туда-сюда. Куда? Сюда. Туда. Куда? Я думаю, в пизду по такой жаре гонять, говорю: «У меня дела важные, но вечером с удовольствием приеду к вам на ужин». Ну и приехал. Кто ж знал, что они веганы, накакать им в том ям.

Благо бутылку виски взял. Благо там никто не пьёт, и мне весь литр достался. Благо я не помню, как домой добирался. Не благо было то, что я по пьяни пообещал в пять утра с ними рассвет поехать снимать, хотя и это в итоге оказалось благо, потому что такую красоту я бы вряд ли сам увидел с моей любовью к не выходить из комнаты, чтобы потом не расхлёбывать.

Вообще, все эти тревел-блогеры – на заводе проще гайки крутить. Огромная команда – стилисты, визажисты, координаторы, ассистенты, фотографы и прочие хуй пойми кто весь день по тридцатиградусной жаре мотаются по смотровым площадкам и всяким таким годным для фото местам, по сто раз переодеваются – встань там, сядь здесь, улыбнись сильнее, ну-ка, приподнимись на носки, чтобы ноги стройнее смотрелись.

Я с двенадцати дня и до шести вечера под кондеем сидел, потому что от жары в башке жидкость вскипала, и я даже как-то по сильной перепойке начал на голову соль и перец сыпать. И возмущаться, что нет лаврового листа. А они платья, блять, таскают-меняют, технику всю эту на себе прут. Короче, блогерство – сучья ебень. Не знаю, как можно хотеть быть блогером, а тем более тревел-блогером. Поэтому меня хватало на завтраки и ужины. Иногда пляжи, но под семью зонтами, вентилятором, обложившись бутылками холодной воды, и только на гамаке, потому что ненавижу лежать на песке, в него плюют крабы.

Тогда я вообще ни черта не знал про то, как работает инстаграм, но очень хотел быть богатым и вести праздную жизнь, поэтому с большим интересом слушал их бесконечный трёп про охваты, хэштеги и как не попасть в бан. Из разговора про бан стало понятно, что в бан я попаду сразу после регистрации и буду там постоянно – всё, что мне по жизни нравилось, всё, к чему был интерес, – всё это было запрещено инстаграмом. Абсолютно всё.

Но я всё равно слушал, потому что кто его знает – сегодня бунтарь, а завтра бобра и жену заведу, браслетики фоткать начну, захочется феминистом стать. Или геем. Буду амбассадором шампуня или спа-центра. Буду фоткаться в ду2ше Шарко и писать про душистое мыло, которое не сушит кожу. Когда-нибудь. Потом. Потому что тогда максимум, что я мог рекламировать, – это мирамистин и активированный уголь.

Йоги и прочие на острове, кому нехуй было делать, увлекались мистикой и наделяли остров чудесами. Так вот, на третий день знакомства, после ужина, когда все ушли спать, я – абсолютно мистическим, магическим образом – был практически трезв. Ну, насколько это было тогда возможно. Трезв и благосклонен к светской беседе. И поеданию шоколада. И к бокальчику просекко, чтобы исправить недоразумение, сказанное выше.

Короче, мы разлеглись на террасе и начали щупать друг друга, но не так, чтобы за задницу, а скорее у кого какая семья, профессия, жизненные кредо. И чем дальше заходил разговор, тем меньше хотелось трахаться. Вернее, трахаться хотелось, и даже очень.

Просто тогда меня больше интересовало бухло, наркотики и беспорядочные связи, нежели икея, покупка ватрушки любимой и поездки к родителям на выходные. Короче, Оля была слишком милой, чтобы трахнуться и потом сделать вид, что это был не я.

«Не хочешь подняться на Као Ра, встретить рассвет, контент поснимать?» – спросила Оля, когда после разговора про спорт возникла неудобная пауза. Со спортом так всегда. «Чего?» – спрашиваю. «На Као Ра. Это самая высокая точка острова. Там, правда, идти придётся по сложной тропе и достаточно долго, но вид потрясающий». – «Сложная тропа – это типа там асфальта нет, пару булыжников на обочине и вайфай не ловит?» – подумал я, глядя на Олины розовые кроссовки, цветочек в волосах, цветочки на платье, цветочки на ногтях и цветочки на чехле айфона.

Эх, Ольга, вам бы город Клин посетить. «Ну погнали», – говорю. А она мне: «Туда надо заранее готовиться и часа в три ночи ехать, чтобы к рассвету уже забраться». – Это ж сколько она собралась полтора километра пёхать», – думаю я и на телефон смотрю. «Три часа уже через полчаса. Погнали!» Так как я всё время ходил в трениках и рубашке, а ещё в этот день был в кедах, я прямо-таки был готов к сложным тропам. Тем более бутылка просекко закончилась, и потянуло на кутёж.

Как напьюсь, меня всегда тянет на кутёж или охоту. Как-то в Черногорию летом к маме приехал и под градусом поймал черепаху, ёжика и потом кальмара. С кальмаром было так. Говорю: «Бери, мать, маску, трубку, ласты, подводное ружьё и вези к морю. Видишь? – на черепаху показываю. – У меня охотничий фарт. Сегодня ужинать будем деликатесами».

Семь часов по дну шастал, потому что земля не держала, и вот кальмара, беднягу, пристрелил. Пристрелил случайно, но всем говорю, что расчёты были сложные. Правда, есть его в итоге не стал, потому что три дня блевал – от переутомления на охоте. Ну и вот, говорю Оле: «Бери снаряжение альпиниста, и погнали, пока не разморило». Она, конечно же, сразу влюбилась. Девочки обожают смелых, спонтанных любителей приключений. И пьяниц. Правда, любят они их недолго, но зато ярко, запоминающе. Она взяла рюкзак с фотиком, натянула не менее розовый, чем кроссовки, спортивный костюм, мы сели на байк и погнали.

Едем по спящему острову. Луна силуэты пальм как трупы обводит, периодически на обочинах глаза собачьи проблёскивают – красота зловещая. Воздух остыл, ветер холодит, руки Оли обнимают покрепче на поворотах. Выехали на единственную освещённую дорогу. «Давай за водой на заправку заедем», – просит Оля. Заезжаем. «Давай пару литров возьмём», – просит Оля. Прикидываю: ща ведь ещё придётся рюкзак с фотиком переть. Она-то пока не в курсе, что, помимо пьянства, я ещё и джентльмен. «Давай две по ноль пять? Мы же не в поход с ночёвкой?» – произношу как знаток и покоритель многих вершин. Слушается.

Загружаемся – и снова в темноту по навигатору. Едем, ветер с хрипом мотора перемешивается, мошки жизни о моё лицо теряют. «Сто метров и направо», – говорит Оля, я притормаживаю, пытаясь найти что-то, похожее на въезд, – есть. Как и говорил: неасфальтированная, слегка подбрасывающая дорога, по бокам лачуги, вокруг пальмы, на часах 3:30, слава богу, по ноль пять взяли.

Хорошо, что у меня пачка сигарет новенькая, люблю куда-нибудь идти-идти, а потом прийти, сесть и, как в кино, закурить. Хорошо, что поехал, – сейчас как бы дело сделаю с утра пораньше – и голова успокоится, потому что часто переживаю, мол, жизнь скучную живу, перед компом да на диване, мол, совсем лень засосала. А так вон – в горы приехал. Значит, всё хорошо. Хорошо, что всё хорошо. Хорошо, что сок и зубочистки вчера купил. Мы упёрлись в узенькую тропу и тормознули. Приехали. «Дальше пешком», – сказала Оля и спрыгнула с байка.

Короче, идём по самой простой, местами размытой, местами прикрытой листьями пальм земляной тропинке. Идём-идём, айфонами дорогу светим, и вдруг пёс. Некоторые собаки на острове прямо зомби – ночью выбегают на дорогу, рычат, пытаются догнать байк и укусить за ногу. Такие обычно в стаях, но и одиночки попадались. Я шикаю, тянусь вниз, типа за камнем, пёс тормозит, но дёру не даёт. Осматривает. Меня в детстве овчарка напугала, и я не очень дружелюбен с чужими псами. Или даже агрессивен.

То есть не то чтобы я бросаюсь, но в мою сторону идти не надо – оскалюсь, булыжником швырну, матом обложу. Даже если ты просто увидел бабочку возле моих ног и решил её понюхать – пизды получишь ещё на полпути.

Короче, я врубил режим волка и попёр на него, готовый биться, но Оля тормознула. Говорит: «Нужно руку опустить и что-нибудь приятное сказать. Это ритуал знакомства с пёсиками». – Тоже мне, кинолог. – «Это не той-терьер, если ты не заметила». – «Позволь!» – настаивает Оля и опускает руку. «Ладно, Хагрид, попробуй», – думаю я и отступаю назад, но глаз не свожу. Меня, Пушок, не проведёшь.

Оля начала говорить всякие приятности тоном, которым обычно общаешься с детьми, и шо вы думаете – этот лохмач подошёл, лизнул её ладонь, бросил на меня ленивый взгляд, мол, на хуй ты мне не сдался, я тайский интеллигент, а ты русское быдло, и, развернувшись, двинул по тропе.

Оля – за ним. «Пойдём, – говорит, – сейчас он путь покажет». Пёс ей путь покажет. Пёс – ей. Понимаете? Путь покажет. Ну, думаю, либо на острове девочка пересидела, эзотерики переела, либо напрочь ебанутая, что тоже может быть, я ведь её третий день знаю. Может, она Маугли? Может, сейчас как стукнет в грудь – и нас обезьяны на гору понесут. Кстати, я был не прочь, потому что алкоголь совсем выветрился, а вместе с ним и суперсила человека-алкаша.

Мы пришли на развилку. «Я не помню, куда идти». – «Ну так, может, у пса спросишь?» – «Собачка, нам на гору подняться надо, куда идти?» – Оля обратилась к лохматому. Точно ебанутая. Пёс повернул налево в горку – мы за ним. Дорога стала ухудшаться, пошли булыжники, по которым надо было прыгать, и вот это, это стало больше походить на сложную дорогу. Чёрт, пёс начал казаться мне волшебным, а Оля вообще поднялась в глазах. Не такая уж она и папенькина, подумал я.

К сожалению, очарование продлилось не долго, потому что пёс привёл нас к хибаре, в которой, видимо, жил. Да, всё-таки ебанутая. «Ну что, зайдём к Тузику на чай и обсудим магические камни?» – Оля покосилась на меня и молча начала спускаться обратно. Я за ней. Мы вернулись к развилке и пошли по другой тропе. Слава богу, их было всего две.

Глаза привыкли, Луны стало достаточно, чтобы видеть путь. «Оль, может, с комарами переговорить? Ты не знаешь ритуал знакомства с комарами? Оль, смотри, палка лежит. Ты, часом, не знаешь палочный язык?» – Чем больше она улыбалась, тем больше я идиотничал.

Мои остроты закончились вместе с тропой. Мы упёрлись в стену из папоротников. «Ты уверена, что мы туда приехали?» – «Я была тут пять лет назад, но точка правильная». Мы включили фонарики и осмотрелись – вокруг деревья, лианы, кусты. «Всё верно!» – вдруг радостно воскликнула Оля и указала на пальму. Малюсенькая, разъеденная жуками деревянная табличка была прибита к стволу, а на ней надпись «Као Ра» и стрелочка – прямо в папоротники.

Я люблю гулять по сосновому лесу и пикники у озёр, но трогать азиатские папоротники мне совсем не хотелось. Я по телику смотрел про джунгли – некоторые кусты даже лягушку сожрать могут, а некоторых касаешься – и ожоги потом, как после паяльника. У меня в детстве был паяльник – знаю, о чём говорю. «Ты уверена?» – «Да. Просто зарос кусочек, там дальше норм будет». Я посмотрел на Олины розовые кроссовки. Да, чего это я? Раз табличка, значит, всё ок. Сейчас папоротники раздвину – и будет тропа.

Я, как учил батя перед походом, заправил рубашку в штаны, раскатал рукава, застегнул все пуговицы и поднял воротник. «Клещи, я иду!» – скомандовал гроза карельских лесов. Попросил Олю посветить и двумя пальцами аккуратно, как обычно грязную тряпку берёшь, если только что руки помыл, раздвинул листву. Блять. За папоротниками оказались ещё папоротники.

Надо было решать – люблю я Олю или чёрт с ней. Признаться, вариант «чёрт с ней» мне тогда нравился больше. Я как-то перехотел, перегорел, и вообще. Мы уже полтора часа шароёбимся – я же не блогер, чтобы так убиваться. Но, с другой стороны, отступать обидно – столько ходить-бродить, с собаками говорить и потом слиться из-за пары папоротников. Ща покажу, кто тут Симба. Я раздвинул следующую пару папоротников, потом ещё одну, потом ещё, и – папоротники закончились.

Только вот тропа ни хуя не началась. Вернее, даже хуже – передо мной были самые настоящие, плотно упакованные, с лианами и прочей мурой, которую я видел в кино, джунгли. Я повернулся к Оле в надежде увидеть ужас на её лице и спокойно разойтись по домам, но, увы, я не обнаружил даже удивления. Ладно, думаю, может, это всего лишь отрезок, а потом нормально будет.

Через полчаса мы наткнулись на огромный белый булыжник. Кто бы мог подумать, что я буду так рад булыжнику. Единственное место, где не было чёртовых деревьев и кустов, где можно было чуток передохнуть от постоянного напряжения, что сейчас меня проглотит какая-нибудь гусеница. Я забрался на булыжник, лёг Иисусьим крестом и объявил десятиминутный перерыв. Дело в том, что, помимо непроходимых зарослей, количество выкуренного и выпитого за жизнь в джунглях парило так, словно ты в хамаме, который забыли вырубить. Дышать было практически невозможно.

А ещё мы ни черта не шли – мы взбирались: подтягивались на лианах, раскидывали пальмы, которые обычно рубят мачете, перепрыгивали выступающие корни вековых деревьев, которые поднимались настолько, что образовывали впадины высотой с гаражи. Я не знаю кто, но после такой хуйни мне просто обязаны вручить орден за дальний поход или назвать это место моим именем. Теперь я точно трахну Олю, даже если потом не перезвоню. Даже если не дойду, я воскресну на одну ночь и трахну.

Пока я умирал, Оля спокойно стояла у камня, проверяла инстаграм, и даже намёка на одышку не было. Сто хуёв мне в жопу, чтобы я ещё раз на такое согласился.

Начало светать, и это радовало. Периодически я останавливался, задерживал дыхание и слушал. И смотрел по сторонам. Джунгли дремали. Иногда доносился какой-то треск, или птица поднималась, когда слышала наше приближение, но в остальном – тишина, дымка, деревья словно в радиационном ореоле, и если бы Ван Гог любил зелёный, он бы рисовал именно такой. Вокруг была новая для меня красота – если и есть в мире магия, то это была она.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Димыч (жарг.) – экстази (MDMA), наркотическое вещество; особенно популярно в среде ночных клубов и рейв-культуры.

Вернуться

2

Кэб (от англ. «cab») – модель традиционного лондонского такси.

Вернуться

3

«Tape London» – ночной клуб в Soho – центральном квартале Лондона.

Вернуться

4

Айсик (от англ. ISIC: International Student Identity Card) – удостоверение личности, опознающее владельца как студента. На данный момент это единственное международно признанное удостоверение такого рода. – Режим доступа: [Wikipedia]

Вернуться

5

«In fifteen minutes here» (англ.) – «Через пятнадцать минут здесь».

Вернуться

6

Хантер Стоктон Томпсон (1937–2005) – американский писатель и журналист, основатель гонзо-журналистики; автор романа «Страх и отвращение в Лас-Вегасе», экранизированного дважды: в фильме «Там, где бродит бизон» (1980) с Биллом Мюрреем в роли Хантера Томпсона и в фильме «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» (1998) с Джонни Деппом в той же роли. – Режим доступа: [Wikipedia]

Вернуться

7

Хаус (от англ. house – «дом») – стиль электронной танцевальной музыки.

Вернуться

8

«Finish – no?» (англ.) – «Закончила – нет?»

Вернуться

9

Грибной шейк (грибной коктейль) – смесь из перемолотых галлюциногенных грибов и сладкой газировки.

Вернуться

10

Панган (Ко Панган) – остров в Таиланде; отличается максимально расслабленной атмосферой; широко известен благодаря ежемесячной вечеринке «Full Moon Party».

Вернуться

11

Трип или наркотический трип – психоделическое состояние, изменённое состояние сознания, характеризуемое отличным от типичного восприятием и интенсивным процессом осознания.

Вернуться

12

Бэд-трип (с англ. bad trip – «отчаянное путешествие») – сленговое выражение, описывающее негативные, потенциально опасные для психики переживания, которые могут возникать во время психоделического опыта, обычно вызванного приёмом психоактивных веществ. – Режим доступа: [Wikipedia]

Вернуться