Григорий Лерин
Кто-то торопится умереть

Пролог

1

На одиннадцатый день после своего семидесятилетия барон Франк Герман Хубертус де Лавеньерт бросил курить и читать газеты.

Нельзя сказать, что барон осознанно отказался от этих двух вреднейших привычек. Все его многочисленные предки слыли заядлыми курильщиками и, как истинные фландрийцы, никогда не считали табакокурение пороком. Например, почтеннейшая Изабелла де Лавеньерт, приходившаяся Франку бабкой, благосклонно разрешила запечатлеть себя на фамильном портрете с гаванской сигарой, изящно зажатой между большим и средним пальцами отставленной в сторону левой руки. Сигара на картине молодого импрессиониста походила на сигару гораздо больше, чем сама баронесса на даму, в генеалогическом древе которой произрастала мощная ветвь рода Вильгельма Оранского, да и, вообще, на женщину. В наши дни подобное произведение изобразительного искусства вполне могло бы быть воспринято, как плакат, иллюстрирующий пагубное влияние никотина, вызывающего распад человеческого организма на разноцветные пирамидки и кубики, если бы не цена портрета, выраженная пятизначным числом в английских фунтах.

Также надо заметить, что ни один из вышеупомянутых предков до семидесятилетия не дожил – факт, на который бестактно указывал лечащий врач барона, настаивая на отказе от курения.

Вероятно, дефицит никотина в крови, снабжающей мозг, пагубно отразился на умственной деятельности барона де Лавеньерта, потому что через десять часов после отказа от курения, в сильнейшем раздражении отбросив газету, он в присутствии слуги поклялся никогда больше не брать в руки газет и журналов, не слушать радио и не включать телевизор.

Пожалуй, это была самая неосмотрительная клятва в его жизни. Вести мира, эта кипящая кровь планеты, поступающая по венам и капиллярам различных информационных каналов и причудливо растекающаяся в искривленном пространстве, ныне называемом масс-медиа, многие годы подпитывали его идеями, становились причиной отчаянных и сумасбродных начинаний, и никакие, даже самые поучительные книги не смогли заменить отвергнутые источники аккумуляции энергии. В свою очередь, вот уже полвека имя барона не сходило со страниц газет, особенно на его родине, в Бельгии. Если в анонсе отсутствовал репортаж о похождениях барона де Лавеньерта, такую газету можно было всучить лишь бездомному, устраивающемуся на ночлег в парке на скамейке. Знаменитый спортсмен, политик и путешественник, пользующийся, к тому же, особым расположением женского пола, никогда не держал газетчиков на сухом пайке.

В тысяча девятьсот сорок девятом году, в неполных шестнадцать лет Франк сбежал из дома, чтобы принять участие в голландско-индонезийской войне. Ему так и не удалось совершить выдающихся подвигов – когда юноша достиг далеких берегов Нидерландской Индии, в Гааге уже заключили мирное соглашение. И все же фотография молодого человека появилась на обложке популярного амстердамского журнала. На одной из улиц Джакарты юный Франк с гордо поднятой головой прижимал к груди голландский триколор, сброшенный с крыши административного здания. И если мужчины, читая репортаж, скептически посмеивались над безрассудным мальчишкой, спасшимся от разъяренной толпы только благодаря своевременному появлению военной полиции, то женщины вполне довольствовались фотографией высокого черноволосого красавчика с горящими серо-голубыми глазами. Остальное им подсказывало присущее слабому полу утонченное романтическое воображение. И когда выдворенный из Джакарты Франк де Лавеньерт вернулся на родину на борту теплохода Ост-Индской компании, на причале его встречали многочисленные поклонницы.

С тех пор интерес соотечественников к Франку де Лавеньерту не ослабевал, тем более, что барон сам постоянно подбрасывал охапки хвороста в горящий костер.

В университете он увлекся стрельбой из лука. В двадцать четыре года стал чемпионом страны, в двадцать пять – чемпионом Европы. Даже самые скептически настроенные эксперты прочили ему одну из медалей Римской Летней Олимпиады, поклонники надеялись, а поклонницы не сомневались в «золоте». Подготовку к штурму Олимпийских высот молодой барон успешно совмещал с выпускными экзаменами на звание бакалавра и с бурными тестами на звание Дон Жуана. И не его вина в том, что те романы, которые необходимо было тщательно скрывать ввиду высокого социального статуса замужних любовниц, вырывались наружу, подобно извержению вулкана, и становились достоянием общественности.

Скандальный разрыв с красавицей-итальянкой глубоко ранил сердце Франка де Лавеньерта. Более того, обманутый супруг, крупный муниципальный чиновник из Калабрии, которого подозревали в связях с краснорубашечниками, всерьез пообещал вынуть из барона его раненое сердце, а заодно и намотать на кулак здоровые внутренности. И действительно, за пару месяцев до начала Олимпиады на Франка были совершены два покушения с взрывами и стрельбой. Он чудом уцелел, но вскоре исчез из столицы и из страны, чтобы через некоторое время объявиться в Экваториальной Африке.

Несколько лет барон прожил в Бельгийском Конго и даже принял участие в трех экспедициях, организованных Королевским Географическим Обществом. Несмотря на некоторую отдаленность метрополии от экватора, репортажи о жизни и, конечно же, о любовных похождениях барона в колонии продолжали волновать сердца и умы его почитателей. Так, например, по версии одной из столичных газет, во время путешествия в верховья реки Конго барон угодил в лапы к свирепым туземцам. Сначала туземцы, согласно до сих пор принятой в некоторых экзотических местах доброй традиции, хотели оставить связанного чужака на растерзание хищникам. Но белый пленник настолько удивил дикарей искусной стрельбой из лука, что те передумали и решили, что более полезно будет съесть его самим. Автор статьи не уточнял, каким образом барону де Лавеньерту удалось убедить каннибалов пересмотреть их гастрономические наклонности. Для заинтересованной публики было достаточно и того, что, подарив жителям девственных джунглей множество полезных советов и разделив ложе со всеми дочерями польщенного вождя, Франк заскучал. Под ритмичный бой тамтамов опечаленные людоеды и рыдающие людоедки проводили героя до самого Леопольдвилля.

Не найдя общего языка с соратниками Патриса Лумумбы, барон вернулся в Брюссель, под крыло цивилизации. Высокие спортивные достижения больше его не привлекали, и, получив приглашение в департамент иностранных дел, он с головой окунулся в работу на дипломатическом поприще. Происхождение, внешность и обаяние обеспечивали ему доступ не только на закрытые мероприятия, проводимые на самом высоком уровне, но и в закрытые дамские будуары. И хотя недовольство официальных чиновников вполне перекрывалось восхищением поклонников и поклонниц, службу в департаменте иностранных дел пришлось оставить. Последней каплей, переполнившей чашу терпения королевского министра, послужила не романтическая история, а пошлая драка с докерами в одном из баров Ньюпорта, в которой секретарь бельгийского посольства барон Франк де Лавеньерт принимал самое непосредственное участие.

Два потерянных зуба и остаток ночи, проведенный в английском полицейском участке, не нанесли ущерба авторитету барона на родине, скорее, даже наоборот. Активистки движения «Феминистки за интеграцию» радикально пересмотрели свои убеждения и вышли на улицы с требованием экономических санкций против Англии. Кроме того, той бурной ночью барон приобрел неоценимого помощника. Молодой шотландец, безработный выпускник колледжа, по выходным прислуживавший в баре посетителям, во время потасовки встал на сторону оказавшегося в одиночестве иностранца. Его самоотверженность была вознаграждена. Наутро ошеломленный Мартин Хартсон покинул полицейский участок вместе со своим сокамерником в длинном, сверкающем лаком автомобиле с бельгийским флажком на капоте.

Почетное прозвище «Санчо Панса», данное ему газетчиками, закрепилось за Мартином на долгие годы. Его бесстрашный рыцарь отнюдь не печального образа, избавившись от дипломатической неприкосновенности, еще не раз покорял сердца рафинированных европеек, огненно-пылких латиноамериканок и загадочных, трепетных азиаток.

И вот в один прекрасный день совершенно неожиданно барон Франк де Лавеньерт снова исчез. Правда, на этот раз нашли его гораздо быстрее и гораздо ближе, чем в Экваториальной Африке. Барон поселился в маленьком, уютном городке Зелзате, расположенном в пяти минутах езды от бельгийско-голландской границы, в старинном мрачноватом особняке из красного кирпича на берегу Гентского канала.

Обозреватели светских и не светских хроник затаились в предвкушении очередной сенсации. Каково же было их разочарование, когда оказалось, что уединение барона никак не связано с новой пассией. Более того, он почти не выходил из дома, не принимал участия в частных вечеринках и торжественных приемах.

Чехарду многочисленных версий в печати прервал король. Его Величество торжественно поздравил барона де Лавеньерта с семидесятилетием, после чего кто-то неуверенно предположил, что неутомимый Франк просто устал и удалился на покой.

Представьте себе зрителей сериала, растянувшегося на два поколения, в течение пятидесяти лет не пропустивших ни одной серии и считающих часы до начала следующей. Как им объявить, что следующей серии не будет? Ведь в предыдущей героя еще не убили! Представьте себе всю команду, этот сериал создающую. Как посмел главный герой отказаться от своего амплуа и уйти со сцены без разрешения режиссера?

Но нет безвыходных положений, тем более, для создателей сериалов. Если взбунтовавшегося героя нельзя как-то незаметно убрать, его можно развенчать в глазах обожателей. Пусть не сразу, но постепенно, слово за словом, репортаж за репортажем приучить аудиторию к мысли, что герой этот по большому счету – никакой не герой, и давно уже пора переключаться на другой канал.

В результате, на одиннадцатый день после своего семидесятилетия барон Франк Герман Хубертус де Лавеньерт отказался слушать радио, смотреть телевизор и читать газеты.

2

К утру ветер стих, и в разрывах низких туч выглянуло солнце. Косой дождь, всю ночь отбивавший приглушенную барабанную дробь на черепичных крышах и оконных стеклах, тоже прекратился. Вдоволь потрепав привыкшее за зиму к штормовой погоде побережье, циклон ушел на северо-восток, в сторону Ютландии.

Городок просыпался, жмурился и потягивался в теплых лучах мартовского солнца, встряхивался, разбрасывая капли с карнизов, вывесок и деревьев. Из домов выходили люди, недоверчиво поднимали головы, оглядывая небо, да так и замирали, подставив бледные лица лучащемуся теплу. И не только люди: мокрые здания, голые деревья, даже серые застывшие воды канала – все вокруг просыпалось и в едином порыве тянулось к солнцу в предвкушении весны.

– Доброе утро, сэр. Как ваша спина?

– Оно действительно доброе, Мартин. Как минимум, полночи я спал спокойно. Жаль только, что дождь прекратился. Шум дождя способствует крепкому сну.

– Зато солнце способствует пробуждению, сэр.

– Браво, Мартин! Лет пятьсот назад я бы посоветовал тебе удалиться в монастырь и писать философские трактаты.

– Моя нынешняя служба только тем и отличается от монастырской, что я не пишу трактаты, сэр.

В ровном голосе слуги не прозвучало упрека, и все же хозяин – худой, высокий старик с породистым орлиным профилем и длинными, падающими на плечи седыми прядями волос, недовольно поджал губы и покачал головой.

– Я уже сказал, Мартин, что мы не поедем на прием в городское собрание. Я не для того принимаю все эти пилюли, которыми вы с месье Фуэре меня ежедневно пичкаете, чтобы умереть от скуки на банкете. И почему именно по субботам ты всегда пытаешься испортить мне настроение?

– Боюсь, что настроение вам испортило солнце, сэр.

Барон де Лавеньерт усмехнулся.

– Ладно, не ворчи, Мартин. Будем надеяться, что солнце не испортит настроения старикашке Бирману, и он откроет свою лавочку вовремя. Ты уже приготовился к наблюдению?

Слуга почтительно склонил голову.

– Все готово, сэр.

– И ты не забыл про кофе?

– Ваш кофе в кабинете на столе, сэр.

Даже кофе без кофеина, хоть как-то скрашивающий пресную жизнь барона, не мог утолить его жажду. Лишившись ежедневного внимания и восхищения сограждан, старик заскучал, стал все реже выходить из дома и все чаще принимать врачей. И тогда не на шутку обеспокоенный Мартин, чьи попытки заменить хозяину газеты и телевизор раздраженно пресекались, нашел альтернативный источник информации.

Как-то субботним утром внимание барона привлек мужчина средних лет, расхаживающий взад-вперед у двери магазинчика «Все по сто франков», приютившегося на противоположной стороне площади. Магазин старого Бирмана предназначался не для состоятельных людей, зато там всегда можно было найти полезную в хозяйстве вещицу или недорогой сувенир на любой, не слишком притязательный вкус. Наблюдая за незнакомцем, барон от скуки решил применить к нему описанный Конан-Дойлем дедуктивный метод и подозвал Мартина, чтобы сравнить впечатления.

Выводы хозяина и слуги не совпали, и, чтобы положить конец спорам, барон послал Мартина пригласить незнакомца на завтрак. Утренний гость оказался словоохотлив и политически активен. Польщенный вниманием столь известной, почти легендарной персоны он увлеченно рассказывал о местных и международных событиях, анализировал предвыборные расклады в странах Бенилюкса, взвешивал шансы национальной сборной в предстоящем чемпионате Европы по футболу. Барон забыл обо всем на свете и буквально молодел на глазах, впитывая новости.

Проводив гостя, Мартин заметил, что было бы довольно интересно и поучительно пригласить кого-нибудь еще раз. Когда? Например, в следующую субботу. Кого? Да хотя бы первого утреннего посетителя магазина старикашки Бирмана.

Правда, позже хитрый шотландец утверждал, что превратившаяся в традицию идея приглашать в субботу на завтрак незнакомых людей принадлежала самому барону. Так или иначе, но вот уже почти год каждое субботнее утро двое весьма почтенных пожилых людей усаживались у окна и, словно малые дети, ожидающие появления Санта-Клауса, пялились на входную дверь магазинчика на противоположной стороне площади.

Без пяти одиннадцать барон, как обычно, расположился в высоком кресле у окна и навел укрепленную на треноге старинную подзорную трубу на решетчатую дверь, украшенную блеклым плакатом: «Бирман. Все по сто франков». За его спиной с биноклем в руке вытянулся слуга.

Мартин поднял руки, чтобы приложить бинокль к глазам, но передумал и с удивлением уставился на подзорную трубу хозяина.

– Куда вы смотрите, сэр? Прошу прощения, сэр, но мне показалось, что ваша труба направлена гораздо левее двери магазина.

Барон нетерпеливо дернул плечом.

– Магазин еще не открылся, Мартин, – негромко произнес он, не оборачиваясь. – На площади есть кое-что более интересное, чем запертая дверь с пыльными стеклами.

– Вы имеете в виду голубые ленточки, повязанные на ветках клена, сэр? – спросил слуга, подняв бинокль к глазам. – Самое крайнее дерево, рядом с которым сидит на скамье молодая особа с пластиковым пакетом? Такие ленточки неделю назад развешивали на деревьях внуки мебельщика, но их разорвал и унес ветер. Действительно, интересно, почему ленточки на этом клене уцелели.

– Я имею в виду не ленточки, а как раз сидящую на скамейке молодую особу, – усмехнулся барон. – Обрати внимание, Мартин, какое у нее необычное… хм… совсем нездешнее лицо. Хм… По-моему, она – иностранка, Мартин. И она прелестна!

– Возможно, сэр, – медленно проговорил слуга, вглядываясь в незнакомку. – Такая роскошная толстая коса стоит никак не меньше двух тысяч франков. Современные девушки иногда прицепляют к волосам накладную косу, если идут в ресторан или в театр. Но не для прогулки по площади. – Он наклонился вперед и негромко воскликнул: – Видите буквы на пакете? Это – кириллица, сэр! Вы абсолютно правы: она – иностранка. Смею предположить, что эта девушка из России, сэр.

– Так уж прямо из России? Хм… Действительно, кириллица… И она абсолютно не похожа на гречанку… Может быть, может быть… Но что здесь делают русские, Мартин? Опять скупают полуразложившиеся трупы автомобилей?

– Вы давно не читали газет, сэр. Сейчас русские скупают машины в самых дорогих салонах Европы и Нового Света.

– Что ты говоришь? Я, действительно, отстал от жизни! Им все-таки удалось совершить прорыв в экономике?

– Можно и так сказать. Правда, удалось совсем немногим, сэр. Остальные этот прорыв вот уже более десяти лет пытаются залатать. Пока безуспешно, сэр.

– Смотри, смотри, Мартин! Девушка вынула из пакета помаду! Смотри, она осторожно оглядывается по сторонам, как будто красить губы на площади – верх неприличия. В дни моей молодости юные леди считали именно так. В отличие от нынешних распущенных девиц они были милы и наивны. Ты ведь еще застал то прекрасное время, Мартин?

– Что-то припоминаю, сэр. В Шотландии девушки были наивны лет до двенадцати, а милы и того дольше. Осмелюсь предположить, сэр, что каждое предыдущее поколение только тем и занимается, что ищет недостатки последующего.

– Ты ничего не понимаешь в девушках, Мартин! В нынешних нет загадки! Они не скрывают бедра и грудь, не носят нижнего белья! Они даже стригутся наголо! Все напоказ! Они убивают в мужчине воображение и становятся скучны еще до знакомства!… – Барон прервал укоризненный вздох, втянул голову в плечи, устраиваясь поудобнее, и слегка подкрутил тубус настройки окуляра. – Смотри, смотри, кроме помады наша русская достала из пакета еще что-то. Что это, Мартин?

– По-моему, зубочистка, сэр. В самом деле, красить губы, одновременно ковыряясь в зубах, не вполне прилично даже для современной девушки.

– Фу! Какие глупости, Мартин! Конечно она не станет ковыряться в зубах! И вообще, не забывай, что подглядывать за ничего не подозревающей девушкой двум солидным мужчинам тоже крайне неприлично… Она открыла тюбик с помадой! Что это она делает, Мартин?

Слуга опустил бинокль и еле заметно пожал плечами.

– Она ковыряет зубочисткой в тюбике с помадой. Лучше бы она ковырялась в зубах, сэр. Бьюсь об заклад, что в тюбике не помада, а кокаин, поэтому она и оглядывалась по сторонам. Эта девушка – наркоманка, сэр. – Мартин повернул голову вправо и снова поднес бинокль к глазам. – Бирман уже открылся, сэр. Впервые мы пропустили открытие магазина.

– Да… Пожалуй, ты прав, Мартин… Какой ужас! Ведь совсем еще дитя! – Барон тяжело вздохнул, с крайне расстроенным видом оторвался от наблюдения и без всякого интереса спросил: – В магазине есть посетители?

– Не знаю, сэр. Прошу прощения, но я отвлекся на эту дрянную девчонку. Если первый посетитель уже вошел, боюсь, мы его просмотрели, сэр.

– Это ты просмотрел его, Мартин! С самого утра ты пытался испортить мне настроение! – Поборов раздражение, барон положил руку на подзорную трубу, но перед тем, как повернуть треногу в сторону магазина, наклонился и взглянул в окуляр. – Мартин! Мартин! Она красит губы! Взгляни, ты, старый клеветник и женоненавистник, она просто красит губы!

Слуга высоко поднял седеющие брови, но промолчал и перевел бинокль на девушку, сидящую на скамейке под кленом.

Незнакомка выковыривала зубочисткой кусочки помады со дна тюбика, аккуратно поддевала помаду кончиком мизинца и размазывала по губам. Процедура настолько увлекла ее, что она забыла обо всем на свете и больше не оглядывалась по сторонам.

– Ты – пережиток, Мартин! – продолжал обличительную речь повеселевший хозяин. – Ты готов обвинить незнакомую юную леди во всех смертных грехах только потому, что она небогата и оттого вынуждена быть экономной. Ты ничего не понимаешь в людях! Разве может быть наркоманкой девушка с такими невинными глазами? Даже если она из России!

– Виноват, сэр, я ничего не понимаю в людях, – повинился слуга. – Позвольте лишь заметить, что глаза русских девушек могут заворожить кого угодно. Как-то я наткнулся в журнале на несколько фотографий из России. Представьте, сэр: переворачиваете страницу и сразу, как в утренний туман, погружаетесь в огромные, доверчивые голубые глаза, в которых светится чистая, незамутненная пороком душа. А все остальное… Ну, вы, наверное, сами знаете, что кроме доверчиво распахнутых глаз можно увидеть в «Плейбое», сэр.

– Не знаю и знать не хочу! Читать «Плейбой» – дурной тон, Мартин!

– Возможно, сэр. Хотя не думаю, что «Плейбой» кто-нибудь читает, сэр.

– Довольно, Мартин, давай оставим «Плейбой» в покое. У нас есть более интересное занятие.

– Все верно, сэр. Осмелюсь вам напомнить, что мы так и не выбрали гостя на утренний завтрак, а из магазинчика Бирмана уже вышло не менее трех человек. Впервые мы допустили такую оплошность, сэр.

– Это твоя оплошность, Мартин! Ты пропустил первого посетителя! Я не представляю, как ты сможешь выйти из создавшегося положения.

Еле заметная улыбка осветила невозмутимое лицо слуги. Он отложил бинокль в сторону и почтительно склонился к креслу хозяина.

– Мы его не пропустили, сэр. Ведь вы же не станете отрицать, что юная русская леди первой появилась на площади? Также осмелюсь предположить, что у нее закончилась помада, и она хотела восполнить запасы косметики именно в магазине старого Бирмана. Правда, она так и не вошла в магазин…

– Это не имеет никакого значения, Мартин! – нетерпеливо перебил барон. – Если бы юная леди так чрезмерно не увлеклась утренним макияжем, она непременно была бы первым посетителем. Поэтому ты обязан пригласить ее на завтрак. Мы ведь не можем нарушать установленные традиции?

– Вот именно, сэр. На традициях держится порядок, сэр.

Девушка, сидящая на скамейке рядом с голым, украшенным голубыми ленточками кленом, достала из пакета круглое зеркальце и поднесла к лицу. Коснулась кончиком пальца уголков губ, поправила упавшую на лоб прядь светлых волос, улыбнулась отражению. Расстегнула до пояса молнию толстой зимней куртки, подняла голову навстречу теплым лучам мартовского солнца и прикрыла глаза.

Из старинного двухэтажного особняка, выложенного из темно-красного кирпича, вышел пожилой мужчина, невысокий и широкоплечий. Он тоже посмотрел на солнце, заправил выбившийся шарф за отвороты длинного темного пальто, спустился с крыльца и направился через площадь к скамейке.

3

– Ну, и что ты о ней скажешь, Мартин? Правда, она забавна?

Барон откинулся в кресле и снизу вверх взглянул на слугу. Тот согласно склонил голову, но легкое, еле заметное пожатие плеч выдало его неуверенность.

– Вне всякого сомнения, вы подобрали самое точное слово, сэр. Хотя количество произнесенных в минуту слов не столько забавляет, сколько поражает. Но ее французский не так уж плох, сэр. И коса похожа на настоящую.

– Коса настоящая, Мартин! Что еще?

– Еще она умеет держать нож и вилку, сэр. К сожалению, не умеет ими пользоваться.

– Ты – старый ворчун, Мартин. По-моему, наша юная гостья ела ножом и вилкой и делала это очень мило.

– Это потому, что вы смотрели на лицо, а не на руки, сэр. Она не ела ножом и вилкой. Она ими орудовала.

– Ну хорошо, хорошо! Но ты ведь тоже хотя бы раз взглянул на ее лицо? Что ты скажешь по этому поводу?

– По поводу лица? Ваша гостья вытерла губы салфеткой для рук, сэр.

Барон неодобрительно кашлянул и раздраженно заерзал в кресле.

– Салфетки легко перепутать, Мартин! Наверное, ты положил салфетку не на место!

– Я положил салфетку туда, куда кладу ее уже тридцать пять лет, сэр. Просто я забыл написать на ней фломастером: «салфетка для рук». Простите, это мое большое упущение, сэр.

– Тебе не удастся разозлить меня, Мартин! Мелкие недостатки нашей юной гостьи, которые ты пытаешься раздуть, очень легко исправить. Под твоим чутким руководством на это ушло бы не больше недели.

Удовлетворение, на мгновение промелькнувшее на лице слуги, сменилось обычной безразлично-вежливой маской.

– Мы никогда еще никого не приглашали на субботний завтрак вторично, сэр.

– В пышном букете моих болезней нет амнезии, Мартин! Я прекрасно помню, что мы никого не приглашаем вторично!… Ну вот, ты все-таки заставил меня повысить голос. Если к обеду у меня поднимется давление и разболится голова – это будет только твоя вина, Мартин!

– Простите, сэр, но вы не дали мне закончить. Нет правил без исключений и нарушений. Сегодня вы уже допустили одно нарушение, пригласив мадемуазель Анастасию на завтрак…

– Это нечестно, Мартин! Из-за тебя мы проглядели первого посетителя магазинчика Бирмана, и, чтобы сгладить свою непростительную оплошность, ты сам предложил считать этим первым посетителем мадемуазель Анастасию! – Барон поднял голову и внимательно посмотрел в безразличное лицо слуги. – Старый, хитрый лис! Кого ты пытаешься обмануть? Ты еще что-то узнал о ней, когда провожал до такси? Не отпирайся! Ты сам нарушил главное правило субботних завтраков: не узнавать о госте больше того, что он сам нам расскажет! И еще осмеливаешься в чем-то обвинять меня!

– Мне нет прощения, но вы, как всегда, правы, сэр. Я поподробнее расспросил юную леди насчет ее работы.

– Не изворачивайся, Мартин! Во время завтрака наша гостья уже рассказывала о своей работе у каких-то Рамсенгуков. Она убирает дом и водит детей на прогулки. Что может быть подробнее?

– По вечерам она поет им русские народные песни, сэр.

– Ах, какая прелесть!

– Сомневаюсь, сэр. Сомневаюсь и осмелюсь предположить, сэр, что эти Рамсенгуки – мазохисты, а их дети – параноики. От русских песен, даже не понимая слов, хочется плакать дни и ночи напролет.

– Ерунда, Мартин! Несомненно, у русских есть и веселые песни.

– В молодости я кое-что читал о России, сэр. Там не было повода веселиться. У меня создалось впечатление, что чума середины пятнадцатого века – самое светлое пятно в российской истории, сэр. Во время чумы они недолго мучились… да, еще я узнал, что мадемуазель получает всего сто восемьдесят евро в неделю, сэр.

– тысячу франков?! В неделю?! Какой ужас! Бедное дитя! Мадемуазель вынуждена работать в чужой стране, чтобы обеспечить образование своей младшей сестре! Как это трогательно, Мартин! И как несправедливо, что эти Рамсенгуки, эти пошлые буржуа, эти мазохисты и параноики платят ей всего тысячу франков в неделю! А мы, два старых дурака, не попытались предложить юной гостье помощь и даже не выяснили, где она живет!

– Это – главное правило субботних завтраков, сэр. Мы никогда не пытаемся узнать о госте больше того, что…

– Это – идиотское правило, Мартин! – вскричал барон в сильном волнении. – Для мадемуазель Анастасии можно было сделать исключение! Тем более, что сегодня по твоей вине наши правила все равно нарушены!

– Рискну усилить свою вину, сэр, но перед тем, как посадить мадемуазель Анастасию в такси, я попросил ее оставить номер телефона, по которому с ней можно связаться… Могу ли я собрать свои вещи перед тем, как вы вышвырнете меня из дома, сэр?

– Хм… Хм… Скорее, я сам выпрыгну прямо из этого окна, Мартин! Я восхищен твоей предусмотрительностью!

– Благодарю вас, сэр. Полагаю, сегодня вы восхищены не только мной, сэр.

Барон поднялся с кресла и, тяжело ступая, подошел к окну.

– Да, Мартин, она восхитительна! – еле слышно прошептал он.

И снова имя барона де Лавеньерта замелькало на первых страницах газет. Еще бы! Прославленный сердцеед и покоритель великосветских дам наконец-то женился! Так мало того, что барон решил покончить с холостяцкой жизнью в более, чем почтенном возрасте, мало того, что его избранница вполне годилась ему в правнучки. Невестой старого аристократа оказалась девушка из России, без состояния и княжеских корней, как поначалу подозревали многие репортеры, приехавшая в Бельгию по туристической визе и нелегально устроившаяся на работу в качестве au pair в семью господина Рамсенгука, почтенного владельца небольшого ресторанчика в Зелзате.

Одна из центральных газет купила у четы Рамсенгуков права на интервью, касающееся сведений о юной невесте барона. Эксклюзив обошелся газете совсем недорого, так как в обмен главный редактор пообещал господину Рамсенгуку уладить проблемы с иммиграционной службой, возникшие у ресторатора в связи с незаконным наймом иностранки. К удовольствию читателей до встречи с бароном мадемуазель Анастасия рассказывала о себе мадам Рамсенгук много и охотно, и мадам Рамсенгук тоже не скрытничала в окружении журналистов.

Так, широкой публике стало известно, что мадемуазель родилась всего двадцать лет назад в героическом городе Сталинграде, в семье простых рабочих, училась во французской школе и после окончания отправилась поступать в институт в Санкт-Петербург. На экзаменах провалилась, но поступила в педагогический колледж, который успешно закончила в прошлом году. В том же году в Санкт-Петербург приехала младшая сестра Анастасии. Попытка младшей сестры оказалась успешней – девушке удалось поступить в один из университетов города. Чтобы обеспечить сестре более ли менее приличную жизнь, Анастасия в поисках высокооплачиваемой работы обратилась в фирму, предоставляющую работу за рубежом. Так будущая баронесса де Лавеньерт очутилась в Бельгии.

Образ бедной провинциальной девушки, посвятившей себя заботам о младшей сестре, пришелся добродушным бельгийцам по душе, поэтому эпитеты вроде «русская волчица, мертвой хваткой вцепившейся в богатого старика», звучали все реже и реже. Кроме того, имя барона никогда не появлялось не только в десятке и двадцатке, но и в сотне самых богатых людей Бельгии. Ну и наконец, даже очень скептически настроенные газеты не могли не признать, что юная баронесса де Лавеньерт чертовски хороша собой.

После свадебной церемонии в Венеции фотографии молодоженов облетели весь континент. Знатоки светских хроник отметили, что жених неплохо сохранился и смотрелся ничуть не хуже, чем пятнадцать лет назад, когда в той же Венеции стал участником громкого скандала из-за бурного романа с супругой одного из членов французского кабинета министров, а очаровательная невеста в пышном белом платье и фате, сквозь которую блестели восторгом широко раскрытые глаза, выглядела чрезмерно молодо и невинно.

В течение месяца репортеры сопровождали новобрачных в свадебном путешествии по средиземноморскому побережью Европы, строили предположения о возвращении барона в столицу. Но, вопреки ожиданиям, медовый месяц завершился не в Брюсселе, а в том же старинном и мрачноватом доме в Зелзате, куда барон удалился два года назад. Правда, его добровольному заточению пришел конец. Молодожены часто выезжали на прогулки, уделяли много времени экскурсиям и иногда даже появлялись на приемах.

Постепенно интерес к «свадьбе года» стал слабеть. Одна за другой газеты брали тайм-аут, но обещали читателям, что непременно вернутся к теме, намекая на высокую вероятность динамичного и пикантного развития событий.

Война в Ираке и проект общеевропейской конституции заставили бельгийцев забыть об обещанном блюде, но ненадолго. Сенсация была подобна разорвавшейся бомбе. Через два месяца после свадьбы баронесса де Лавеньерт переехала в гостиницу, а сам барон снова заперся в своем доме, наглухо отгородившись от внешнего мира.

***

– Доброе утро, сэр.

– Доброе утро. – Барон переложил пачку газет с колен на низкий стол, стоявший рядом с креслом, и запахнул халат. – И заметь, Мартин, твоя кислая физиономия доброму утру совершенно не соответствует.

– Рад видеть вас в хорошем настроении, сэр.

– Это газеты, Мартин. Старые газеты двухмесячной давности. Они развеселят кого угодно. Ты когда-нибудь слышал такое название: «Каналы»?

Слуга бросил беспокойный взгляд на лежащую сверху газету. Почти всю первую полосу занимала свадебная фотография: счастливо улыбающийся барон рядом с невестой.

– Да, сэр. Иногда я видел эту газету в киосках.

– Как тебе нравится такой заголовок, Мартин? – Барон взял газетный листок со стола и громко, с выражением продекламировал: – «Старый ловелас снова пытается натянуть тугую тетиву на свой пересохший лук»… По-моему, слишком длинно. Хотя, возможно, и смешно. Газетчики забыли добавить, что у старого ловеласа закончились стрелы в колчане. Было бы еще смешнее.

– И еще длиннее, сэр.

Старик нежно провел пальцами по фотографии и резко отвернулся. Его седая голова затряслась частой дрожью. Слуга в сильном волнении шагнул вперед, протянул руку, но притронуться к плечу хозяина так и не решился.

– Я думал, что давно уже разучился плакать, Мартин, – прерывистым, сдавленным голосом прошептал барон. – Ты не помнишь, когда я плакал в последний раз?

– Возможно, когда наци вошли в Брюссель и арестовали Его Величество Леопольда Третьего? Я не могу этого помнить – в сороковом году меня еще не было на свете, сэр.

Барон смахнул слезы и снова коснулся фотографии.

– Ах, Мартин, Мартин… Как она прекрасна! Ты не поверишь, Мартин, но лишь нынешней весной слово «обожание» наполнилось для меня реальным смыслом. Я, как безнадежно влюбленный мальчишка, мечтал умереть, держа в руках ее ладонь. Но даже этого мне не дано. И даже ты, мой добрый гений, не сможешь это устроить.

– Вы ошибаетесь, сэр, это совсем не сложно устроить. Я смог бы сохранить ладонь баронессы в морозильной камере до самой вашей смерти, сэр.

– Убирайся вон, циник проклятый! – Барон судорожно, со всхлипом вздохнул и неожиданно рассмеялся сквозь слезы. – Подожди… Прости меня, Мартин. К чему притворяться – мне очень тяжело без Насти. Но я даже представить себе не могу, как бы жил все эти годы без тебя. Ты ведь для меня больше, чем слуга. Ты знаешь это, Мартин?

– Было бы очень смело с моей стороны об этом догадываться, сэр.

– Достойный ответ… Ты можешь не верить мне, Мартин, но я частенько думал, что нужно сделать, чтобы ты догадался. И ничего не придумал. А ведь это оказалось так просто, всего три коротких слова! Но их произнес не я, а Анастасия. Помнишь, на следующий день после свадьбы, когда мы обедали в номере? Она оглянулась на тебя, удивленно посмотрела по сторонам и спросила: «Почему вы не садитесь с нами, Мартин? Здесь все свои»… Здесь все свои! Она сразу восприняла тебя, как члена семьи, Мартин.

– Я помню, сэр. Такое не забывается.

– Почему же ты отказался?

– Так не положено, сэр. Этикет, сэр.

– Тебе мешал я! Признайся, если бы меня не было за столом, ты бы принял приглашение и сел, не так ли? Отвечай, Мартин!

Слуга замялся на пару секунд. Его закаменевшее лицо тронула слабая улыбка.

– Признаюсь, я бы сел, сэр. Сел, чтобы не обижать баронессу. Прошу прощения, сэр.

– Это я должен просить прощения, Мартин! Для меня ты тоже всегда был членом семьи, только я не мог… не осмелился сказать тебе этого раньше. – Барон сбросил с колен газеты, порывисто вскочил с кресла и зашагал по комнате. – Поэтому, черт побери, ты вправе знать, что произошло!

– Нет, сэр! Не надо, прошу вас!

– Ты обязан знать, Мартин! И не только знать – мне необходим твой совет… твое суждение… Нет, об этом позже! – Барон повернулся и посмотрел слуге прямо в глаза. – Я сошел с ума, Мартин! Да, я сошел с ума и, самое главное, не жалею об этом. За два прошедших месяца я отдал бы всю свою жизнь, окутанную чужой любовью. Меня любили так часто и так страстно, что для своей собственной любви у меня просто не осталось сил.

– Вы любили всех тех женщин, сэр.

– Я любил их, как слепой любит солнце, Мартин. Тепло их тел. А когда я предлагал руку и сердце Насте, я знал, что у нас не будет физической близости. Это ужасно, Мартин, ведь я желал ее больше, чем всех своих предыдущих любовниц вместе взятых. Но к тому времени я уже понял, что просто чувствовать ее присутствие, знать, что она рядом – это и есть величайшее счастье. Я мог ее видеть каждый день, и я был счастлив, Мартин!

– Баронесса тоже казалась счастливой, сэр.

– Вот именно: казалась, Мартин! Молодая девушка не может быть счастливой с дряхлым, бессильным стариком. Ей вскружили голову новые впечатления, титул, окружающая роскошь.

– Все это – большое искушение для бедной девушки из бедной страны, сэр.

– Да, Мартин, я предложил ей жизнь, которой она не знала. Да, я хотел, я делал все, чтобы она согласилась. Но никто не лишал ее права выбора. Она могла отказаться.

– Это – большое искушение, сэр, – с заметным укором повторил слуга.

Барон мрачно покачал головой.

– Анастасия знала, что выходит замуж за больного, немощного старика. Я говорил с ней предельно искренне, так же, как говорю сейчас с тобой. Я не ограничивал ее поведение, не ставил условий, кроме одного. Я спросил ее, сможет ли она хранить мне верность до самой моей смерти. И она, опустив свои чудесные ресницы, сказала: «Да». И точно так же, не поднимая глаз, неделю назад баронесса сообщила мне, что полюбила другого человека. Ну, Мартин, какую из своих шуточек ты отпустишь по этому поводу? Только, ради Бога, не молчи!

– Никакую, сэр, – медленно проговорил слуга. – Баронесса сама сообщила вам об измене? Простите за бестактный вопрос – я всего лишь стараюсь не молчать, сэр.

– Она не изменяла физически, Мартин. Она полюбила. Баронесса сказала, что слишком благодарна мне, чтобы обманывать. Она сказала, что изо всех сил старалась. Она сказала, что ничего не может с собой поделать. Я не стал дожидаться, когда она скажет, что отныне я ей отвратителен. Я ее отпустил, Мартин. Я только попросил баронессу уехать из Бельгии, а до отъезда проявить благоразумие и осторожность, чтобы не вывалять в грязи меня и не запачкаться самой… Я попросил ее уехать, но я не хочу, не хочу, не хочу, чтобы она уезжала!

Барон замолчал. Молчал и слуга. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза: хозяин вопросительно, слуга почтительно, слегка наклонившись вперед. Потом барон отвернулся и, шаркая по полу подошвами домашних туфель, направился к двери кабинета.

– Принеси мне кофе, Мартин, – распорядился он, потянув на себя дверную ручку.

Когда через десять минут слуга вошел в кабинет, барон стоял у окна, того самого окна, через которое они в течение многих месяцев наблюдали за магазином Бирмана в ожидании очередного субботнего гостя. Только сейчас Мартин был совершенно уверен, что хозяин смотрит не на дверь магазина, а на скамейку под кленом на противоположной стороне площади.

– Ваш кофе, сэр.

Барон повернулся и вытянул перед собой руку, сжимавшую несколько исписанных листов бумаги.

– Спасибо, Мартин. Это – мое новое завещание. Ты должен с ним ознакомиться. – Лицо слуги дрогнуло, и барон, усмехнувшись, добавил: – Я не собираюсь умирать прямо сейчас, Мартин.

– Догадываюсь, сэр. Иначе, зачем бы вы просили меня принести кофе?

– Читай, Мартин. Я упомянул о тебе на первой странице, но хотел бы, чтобы ты дочитал до конца. Кстати, Мартин, если тебе вдруг покажется, что я недостаточно оценил твои услуги, скажи об этом прямо.

– Вы очень добры, сэр. То есть, почти в четыре раза добрее, чем я смел ожидать. Благодарю вас, сэр. Позвольте заметить, что я не тороплюсь получить эти деньги.

– Я тоже не тороплюсь с ними расстаться, Мартин. – Барон судорожно вздохнул и отвернулся к окну. – Читай, Мартин.

Через несколько минут растерянный голос слуги нарушил воцарившуюся в кабинете тишину.

– Вы не можете так поступить, сэр! Простите, сэр, но это ужасно!

– Что именно, Мартин? Ты уже знаешь, что предпримет баронесса?

– Конечно нет, сэр! Баронесса никогда… Нет, это – дьявольское искушение, сэр! Вы не должны этого делать! Лучше просто оставьте ее ни с чем!

– Я уже все решил, Мартин! Плохо это или, вообще, чудовищно, но я снова предлагаю ей выбор. На этот раз гораздо более ответственный, чем свадебный венец. Сегодня же я вызову нотариуса, а завтра в его присутствии ознакомлю с завещанием баронессу. Ведь завтра у нас суббота, не так ли? Вот и пригласи баронессу на завтрак… Нет, лучше на ужин – ведь мы никого не приглашали на субботний завтрак вторично. И пусть придет вместе со своим возлюбленным – это обязательное условие, Мартин. Проведешь их черным ходом, чтобы не столкнуться с газетчиками. – Барон отошел от окна, повернулся лицом к собеседнику и глухо, без малейшего пафоса проговорил: – Я люблю ее, Мартин, и всегда буду верить, что на закате жизни судьба послала мне восхитительную, волшебную женщину. Не только внешне, но и внутренне. Если же я ошибаюсь… Что ж, в таком случае мадам Анастасия сделает неправильный выбор…

Часть первая. Нашествие маньяков

1

Он замер у невысокой ограды, осторожно поднял руку и вытер со лба пот. Освещенный матовым сиянием полной луны дом на Мексикен-драйв лежал перед ним, как на ладони. Приземистое, молчаливое бунгало с тремя окнами, наглухо забранными вертикальными жалюзи. Ни света, ни звука. Обычно так и бывает, когда внутри притаилась смерть.

Он инстинктивно прикоснулся ладонью к правому бедру, погладил жесткую рукоятку «Магнума». Пальцы слегка дрожали, но он знал: как только старый, испытанный друг прыгнет ему в ладонь из-под полы пиджака, дрожь прекратится, рука и пистолет сольются воедино и выполнят необходимую работу. Выполнят на «отлично», так же быстро и точно, как делали это прежде. Только бы не опоздать…

Все сорок шесть часов, прошедшие с момента похищения, он не разрешал себе думать о жене. У него не было времени, ни одной лишней секунды, чтобы расслабиться. А сейчас, перед решающим шагом в неизвестность, разрешил. Прикрыл глаза, вспомнил, как провожал жену на работу, как склонился у бокового стекла автомобиля и заглянул в ее прекрасные глаза. «До вечера, дорогая»… «До вечера, милый»…

Тот вечер он провел без нее, в леденящей сердце неизвестности. Похититель – маньяк, за которым тянется вереница жестоких убийств, позвонил после полуночи и назначил выкуп. Большую географическую карту издания 1952 года. Для кого-то такой выкуп мог показаться полной бессмыслицей. Но не для него. Он напал на след. Круг поисков сужался и, наконец, превратился в небольшой, не более тысячи квадратных футов сектор. Дом номер семьдесят два на Мексикен Драйв. Только бы не опоздать.

Он глубоко втянул в себя пряный теплый воздух и на выдохе стремительным броском перемахнул через ограду…

– Возьмите трубку, шеф!

Ленка неуверенно протиснулась в кабинет с явно обозначенным на лице крайним изумлением и еле слышно, одними губами произнесла:

– Кажется, это вас.

Я вытянул руку с пультом и нажал на «паузу». Детектив Сэм Паттерс замер в несолидной позе на полусогнутых ногах и весь покрылся белыми полосками, вибрирующими мелкой дрожью. Положив пульт на стол, я снял с аппарата телефонную трубку.

– … я люблю тебя. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что я люблю тебя. Я не помню, какое число, какой день недели, не знаю, солнечно на дворе, или идет дождь. Я только знаю, что люблю тебя, а все остальное не важно. Ты и представить себе не можешь, любимый, какая это страшная пытка – тиканье часов. Вот прошла секунда – без тебя, потом долго-долго – минута, и опять без тебя, потом еще одна, еще и еще… А впереди – несчетное количество таких же никчемных минут, без тебя… Теперь ты веришь? Нет, ты не смеешь не верить! Ты не посмеешь не поверить, потому что я докажу тебе, милый. Я не могу без тебя…

Ну, что ж, приятно. Приятно слышать девичий голос, страстно нашептывающий прямо в ухо слова любви. Даже если эти признания предназначены не мне.

В дверях кабинета застыла моя секретарша. Вечно юное и периодически (в дни выдачи зарплаты) довольно милое создание. В ее широко раскрытых глазах плещется удивленное: «Ну, вы даете, шеф!» Похоже, начало исповеди пришлось на нее.

Более минуты я напряженно вслушивался в задыхающийся шепот, пытаясь узнать голос. Потом догадался, что страстно и, кажется, безответно влюбленный абонент ошибся номером, о чем и сообщил. Не только незнакомке, но и Ленке:

– Милая девушка, вы не туда попали. К огромному сожалению, я не ваш любимый и самый единственный. Но все равно было очень приятно. Извините.

Они обе не поверили. Ленка поджала губы и скептически кивнула дверному косяку. Девушка на другом конце телефонного провода запнулась на мгновенье и продолжила:

– … я уйду далеко-далеко, любимый, туда, где нет чувств, слов и мыслей, но все равно, даже там, за облаками я буду любить тебя. Любить единственным, что у меня останется – душой. А ты будешь вспоминать обо мне хоть изредка, правда? Ведь что-то у нас было общее, пусть короткое, мимолетное, в котором ты тоже любил меня…

У меня заныло где-то между лопатками. Я подвигал плечами взад-вперед, покряхтел и решительно произнес:

– Послушай, деточка. Не торопись угодить за облака. Там холодно, мокро, и там трудно дышать. Лучше соберись с силами и дойди до ванной комнаты. Умойся, накрась глаза и губы и посмотри, какая ты красивая…

Она то ли вздохнула, то ли всхлипнула:

– Прощай… – и положила трубку.

Ленку моя психотерапевтическая консультация не убедила. Она подошла к столу, уселась на краешек кресла и деловито спросила:

– Она беременна, шеф?

Я пожал плечами.

– Откуда я знаю? Про беременность она ничего не сказала.

Ленка усмехнулась и снисходительно взглянула на меня поверх очков.

– Можно и так догадаться. Например, по интоксикации.

– Ее не тошнило в телефонную трубку! – отрезал я.

– А раньше ничего не замечали? – не унималась моя любопытная секретарша.

Тут я, наконец, понял, чем обоснован нешуточный Ленкин интерес.

– Ленка, да ты что? Я ее не знаю! Девчонка ошиблась номером!

– Да? А вы утром мне сказали, что ожидаете важного звонка. А откуда вы знаете, что она красивая, когда накрасится?

– Оттуда! – раздраженно рявкнул я. – Из жизненного опыта! Все женщины считают, что красоты без косметики не бывает. И все, хватит об этом!

Ленка встала, повернулась ко мне недовольной спиной и вышла. Но через мгновение снова засунула голову в кабинет.

– Ошиблась и ошиблась, всякое бывает. Зачем же так нервничать, Виктор Эдуардович? Вы ведь могли и не узнать знакомый голос. Или сделать вид, что не узнали.

Голос был абсолютно незнакомый. И еще в нем звучали душевная мука и обреченная решимость. Где-то, на нескольких квадратных метрах, принадлежавших огромному городу, назревала трагедия. Хотя, возможно, все не так уж плохо. Девчонке захотелось высказаться, выплеснуться, что она и сделала. Просто поговорила – неважно, с кем. Иногда это помогает. Нужно только выговориться и отвлечься. Я не смог ей ничего посоветовать. Я – не психотерапевт. Но без всякого желания мне пришлось настроиться на ее волну и принять на себя частичку ее боли. Принять и, не вставая с кресла, понадеяться, что все обойдется. Девчонка поплачет, потом проголодается, вытрет слезы, а, поев, успокоится. К тому же, сейчас всего полчаса после полудня – совсем не время уходить далеко-далеко.

– Может быть, по номеру телефона вспомните, шеф? – не унималась Ленка.

«Запустить чем-нибудь, что ли?» – без особого энтузиазма подумал я.

У меня в кабинете на столе стоит обычный телефонный аппарат. Без всяких наворотов. Снял трубку, ответил, положил. Или снял трубку, набрал номер. Мне этого вполне достаточно. А вот Ленке – нет. У нее в приемной установлен телефон с факсом, определителем номера, памятью, и еще чем-то, во что она непоколебимо верит, но не пользуется.

– Все, хватит болтать! За работу!

– А чего сразу за работу? – расстроилась Ленкина голова. – Я сегодня пораньше уйти хотела. Можно, шеф?

– Можно. Когда пораньше?

– Да хоть сейчас! Все равно вы тут всякую ерунду смотрите!

– Иди! Прямо сейчас иди! – отрезал я, чтобы не выслушивать дальнейших оскорблений.

«прямо сейчас» у моей расторопной секретарши обычно занимало не менее получаса. Как только за ней закрылась входная дверь, раздался телефонный звонок. Я порывисто схватил трубку, потому что, действительно, вот уже второй день ожидал звонка от клиента.

– Алло? Детективное агентство «МДД»… – Я зажал трубку между ухом и плечом, да так и замер с открытым ртом.

– Любимый, милый, единственный мой, я люблю тебя. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что я люблю тебя. Я не помню, какое число, какой день недели, не знаю, солнечно на дворе, или идет дождь…

Странно… Причем, странным показалось не то, что мой банно-косметический рецепт не сработал. Меня удивило, что, вроде бы, тот же самый текст произносил совсем другой голос.

Я внимательно огляделся по сторонам, но признаков задрапированной камеры в кабинете не обнаружил и с досадой спросил:

– Девушки, вы, случайно, не из клуба самоубийц? Длинная очередь у телефона?

Моя собеседница сдавленно гукнула в трубку, словно подавляя смех, и после короткого молчания снова заговорила:

– … а все остальное не важно. Ты и представить себе не можешь, любимый, какая это страшная пытка – тиканье часов…

– Я могу представить, – сказал я. – И могу даже кое-что посоветовать. Посмотри американский видеофильм про маньяка.

Она больше не хихикала и не умолкала, зачем-то пытаясь довести провалившийся прикол до конца. Я положил трубку на аппарат и пожал плечами. Потом уселся поудобнее и взял в руки пульт с безальтернативным желанием продолжить прерванный сеанс.

Неприятные события происходят в противоположном полушарии. В небольшом американском городке орудует маньяк. С виду безобидный и даже симпатичный в профиль банковский служащий в свободное от работы время вместо того, чтобы изучать назначение кнопок калькулятора и бухгалтерский учет, развлекается, убивая блондинок. Перед каждым походом на «дело» бедняга Билл с неубедительной душевной мукой вспоминает одну и ту же сцену из своего нелегкого заокеанского детства.

Он стоит в классе у доски, повесив голову, а разъяренная учительница лупит указкой по географической карте и выкрикивает слова из стандартного педагогического набора: тупица, ублюдок, задница и тому подобное. Учительница молода и сексапильна, вместо указки вполне бы могла использовать левую грудь, и конечно же блондинка, поэтому причина последующих зверств маньяка Била кажется совершенно обоснованной. Более того, неуравновешенный маньяк совсем не хочет убивать. Наметив очередную жертву, он звонит частному детективу – другу поруганного детства и, изменив голос, туманно намекает, как предотвратить убийство. Ведь Сэм учился с ним в одном классе и присутствовал на том самом уроке географии – Билл до сих пор вспоминает его сочувствующие глаза. Сэм периодически встречается с другом Биллом в баре, жалуется на тяжелую работу, но телефонные намеки не понимает, а если и понимает, то слишком поздно.

В результате, разочарованный Билл снова и снова кромсает ножом несчастных блондинок – равнодушное общество просто не оставило ему другого выхода. Естественно, что нерасторопность бывшего школьного товарища Биллу не по душе. Ему тоже хочется назвать Сэма ублюдком и задницей, но он сдерживается, и следующей жертвой неформальной географической ориентации намечена белокурая красавица Торри – жена Сэма. Тут уж Сэму ничего не остается, как изо всех сил напрячь мозги и связать в один узел кровавую жатву маньяка и урок географии пятнадцатилетней давности. Ведь в действительности Сэм – не такой уж полный придурок, каким пытается казаться на протяжении экранного времени. До работы в детективном агентстве он успел послужить в элитном подразделении по борьбе с терроризмом, неоднократно прыгал с вертолетов и переворачивался в автомобилях на скорости двести миль в час, не забывая при каждом прыжке и перевороте произвести прицельный выстрел в чье-то преступное колено, а однажды даже геройски погиб, но задание выполнил. Впрочем, позже выяснилось, что на самом деле Сэму удалось успешно улизнуть из бакалейной лавки за секунду до взрыва, а на куски разнесло бакалейщика – невзрачного недотепу-макаронника, верного мужа и отца шестерых детей, и полквартала впридачу. Полквартала не жалко, а макаронника – тем более, ведь он ни разу не появлялся в кадре целиком. Главное, что Сэм остался в живых, чтобы впоследствии круто разобраться с Биллом.

В общем, для придания триллеру почетного статуса «психологический» все признаки налицо. И смотреть этот триллер вовсе не обязательно – достаточно прочитать краткую аннотацию. В ней, к сожалению, не сказано, каким негуманным образом Сэм прикончит школьного товарища. Неплохо было бы сбросить Билла с крыши небоскреба, чтобы он, крича и размахивая руками, долго-долго падал вниз и шлепнулся не на асфальт, а на заостренную металлическую конструкцию, установленную у входа в здание, которая проткнула бы его насквозь и причинила травму, несовместимую с жизнью, как бы хитро Билл напоследок не улыбался.

Сэм Паттерс вибрировал на экране и, хотя времени у него было в обрез, терпеливо ждал, когда я нажму на кнопку. Честно говоря, он мне сегодня уже изрядно надоел, да и Ленкино укоризненное: «Ерунду смотрите» энтузиазма не прибавило. В отличие от меня, сама она недавно посмотрела фильм «Брат», два рабочих дня восторженно пересказывала содержание, и крылатое выражение: «Вот уроды!» напрочь вытеснило из ее лексикона устаревшее: «Вот козлы!»

Наверное, пора уже кое-что пояснить. Действительно, зачем в меру солидный мужчина в самом расцвете сил и лет берет в прокате видеокассеты и с отвращением просматривает их, закрывшись в кабинете? Ну, брал бы порнуху, тогда понятно. Нет, он смотрит триллеры про маньяков, похищения и выкупы.

Да мало ли на свете дебилов! – вполне ожидаемый вывод, который сразу придет в легкомысленную голову.

Спасибо… Взаимно… Но не надо торопиться с выводами. Вполне возможно, что у мужчины в самом расцвете сил и лет имеются серьезные причины для такого занятия.

Разве могут быть серьезные причины у дебила?

Тоже хороший вопрос… А если все-таки на секунду допустить, что дебил – вовсе не дебил, а частный детектив из агентства «Мойдодыр»? И, не дожидаясь следующего хорошего вопроса: «Какой дебил назвал детективное агентство Мойдодыром?», отвечаю: серьезные причины есть. Те же самые, что и у Сэма. Маньяк, похищение, выкуп.

Сразив наповал воображаемого оппонента, я удовлетворенно взмахнул рукой с пультом и привел Сэма в движение.

Я досматривал фильм еще около часа, периодически отвлекаясь на небольшие прогулки из кабинета на кухню за чашкой кофе. Потом засобирался домой.

Когда я запирал тяжелую входную дверь агентства, в подъезд ворвались две маленькие бородатые собачки, похожие, как капли воды. Близнецы тянули за собой грузную даму, кажется, с четвертого этажа. Подъезд взорвался тонким пронзительным тявканьем – собачки меня за что-то люто невзлюбили с первого взгляда или просто оглашали мнение своей хозяйки. Я ретировался в угол площадки, собачки, перепутавшись поводками, рвались ко мне, хрипя от усердия. Но все же хозяйка победила. Презрительно полыхнув черными глазами в мою сторону, она уволокла своих телохранителей вверх по лестнице.

Я подумал, что встреча с близнецами – хорошая примета, и на всякий случай загадал желание. Я совершенно безответственно пожелал, чтобы завтра или, на худой конец, послезавтра в «Мойдодыре» хоть что-нибудь произошло.

***

Назавтра ничего не произошло. Если, конечно, не считать очередного контакта с членами «клуба самоубийц», которым почему-то показалось, что их шутка удалась. Снова звонила девчонка и снова шептала о любви, и снова грозила «уйти далеко-далеко». Скука…

Но, как утверждает модный писатель Пауло Коэльо, если ты что-то пожелал, вся Вселенная помогает тебе достичь цели. Мне помогла. На следующий день омоновцы в составе не менее целого взвода, в касках и бронежилетах, с автоматами в положении «к бою» брали штурмом «Мойдодыр». Приехать на танке почему-то никто не догадался, вместо танка прислали прапорщика с кувалдой. Так как входная дверь в агентство была не заперта, он остался не у дел, озабоченно ходил из угла в угол, примериваясь, куда бы садануть от плеча.

Ленку не били. Ворвавшийся в приемную боец заорал: «Сидеть!», хотя она и так сидела, и приплюснул ее столом к стене. Я услышал из кабинета крик и грохот, вскочил с кресла и кинулся к двери. Дверь распахнулась без моего участия, и я оказался лицом к лицу с вооруженными людьми.

Противостояние длилось совсем недолго. Через пару секунд я уже оказался лицом к полу, мне заломили руки, чуть не вырвав ключицы, защелкнули наручники, пнули пару раз по ребрам, пунктуально соблюдая ритуал задержания, и поволокли прочь.

В приемной прижатая столом Ленка обхватила обеими руками телефонный аппарат, которым пытался завладеть разгоряченный боец. От противоположной стены к Ленке крадущимися шагами приближался прапор с кувалдой.

– Ленка, отдай! – успел крикнуть я, демонстрируя готовность сотрудничать с властями.

Желаемого результата не получилось. Мне двинули локтем в бок и приказали заткнуться.

На лестничной площадке шумовое сопровождение операции достигло апогея. Сверху спускалась дама с собачками. Подъезд опять огласился пронзительным лаем. Я ничего не соображал, но сообразительности близнецов все же удивился. Собачки, визжа и гневно тряся бороденками, дружно вцепились мне в лодыжки. Несмотря на сварливый характер, ни одна из них даже не тявкнула на представителей закона. Несомненно, эти маленькие понятливые создания уже заранее определились, за кого голосовать на следующих выборах.

Потом мы долго ехали куда-то в микроавтобусе. Утомленные захватчики молчали, я тоже не задавал никчемных вопросов, тем более, что все мое внимание сосредоточилось на сидевшем напротив парне. Дуло его покоившегося на коленях автомата смотрело мне прямо в живот. Парень задремал, но при этом забыл убрать палец со спускового крючка, поэтому на каждой выбоине или при переезде через трамвайные рельсы я втягивал живот так, что пупок холодило металлом прицепленных за спиной наручников.

Минут через сорок мы прибыли на место. Я успел заметить, что микроавтобус остановился у казенного серого здания, назначение которого сразу определить не удалось. Как только я выбрался из автобуса, мне зачем-то завернули пиджак на голову (лучше бы сделали это на выходе из «Мойдодыра», чтобы меня не узнали пошлые соседские собачки) и провели внутрь. По обшарпанному интерьеру и широколицему милицейскому сержанту на входе я догадался, что привезли меня не в филармонию. Здесь малая сцена была отгорожена от остального пространства массивной решеткой, за которую меня и засунули.

Мимо «обезьянника» взад-вперед фланировали люди, в форме и по гражданке, но никто не подходил попросить автографа. Подобное невнимание наводило на утешительную мысль, что меня с кем-то спутали. Может быть, с владельцем контрольного пакета акций «Стандард Ойл».

Я вытянул ноги, прижался спиной к стене и закрыл глаза. За прошедший месяц сталкиваться с органами охраны правопорядка мне приходилось довольно часто. Даже слишком часто. Хотя ничего противозаконного я не совершал – это меня немного беспокоило.

А начиналось все мирно и обыденно, в жанре не американского психологического триллера, а, скорее, русского шансона.

Ко мне пришел директор…

2

– К вам директор, шеф.

Отложив журнал в сторону, я вопросительно посмотрел на Ленку. Она правильно поняла вопрос и нетерпеливо передернула плечами.

– А я откуда знаю? Он сам так сказал.

Я почему-то сразу подумал, что посетитель – директор школы. Подумал и с удивлением ощутил неприятный холодок между лопатками, когда-то давно сопутствующий появлению директора в классе перед началом урока. Пришлось напомнить самому себе, что школьные стекла футбольным мячом я не бил уже лет двадцать, и только потом решительно кивнуть:

– Зови.

Ленка оглянулась, посторонилась, и в кабинет вошли двое.

Догадаться, который из них директор, оказалось совсем не трудно. Здоровенный детина метра под два ростом и с косой саженью в плечах шагнул вперед и протянул широкую, лопатообразную ладонь.

– Директор. Николай Кузьмич.

– Детектив. Виктор Эдуардович, – представился я и для солидности добавил: – Частный детектив.

Он сдавил мою кисть так, что я, словно попавшая в капкан лиса, чуть не отгрыз себе лапу, и с гордостью произнес:

– Я тоже. Реально частный.

– Из гимназии, что ли? – простонал я.

Николай Кузьмич отпустил мою руку и сел. Кресло протяжно охнуло, но не развалилось. Его спутник приподнял темные очки двумя пальцами, внимательно посмотрел на меня, вернул очки на место и, не сказав ни слова, застыл у двери. Судя по многозначительности – завуч.

– С какой гимназии? – удивился директор. – Обижаешь, я с завода.

– Вот оно что! Вы – директор завода? – Я с опаской покосился на его ладонь, занимающую четверть поверхности стола. – Понятно. Тяжелая у вас работенка.

Обычные слова затронули какую-то чувствительную струнку директорской души. Николай Кузьмич сразу почувствовал ко мне дружеское расположение и, хлопая пятерней по столу так, что вибрировали оконные стекла, начал рассказ не с личных проблем, из-за которых явился, а с заводских.

Работа у директора реально тяжелая. Не каждый потянет, особенно без опыта. А Николай Кузьмич потянул и тянет. Заводик, конечно, небольшой, если по правде – всего лишь сборочный цех электрооборудования, который Вася Бурый с помощью пацанов в прошлом году экспроприировал у настоящего завода. Зато трудятся в цехе целых двадцать восемь пиплов. Директора по-свойски величают: наш Кузьмич. Ну, есть еще Резо с Любахой – они не считаются.

Финансы, комплектующие, сбыт – все туфта. Этим главный инженер занимается. А у директора задача научная, математическая: пиплы, помноженные на производительность труда. В том смысле, что на заводе надо реально бычить. Здесь и проблема: двадцать восемь пиплов, и все разные. Одни бычат хорошо, другие – плохо. А бить их нельзя – все-таки пиплы. Хотя иногда очень хочется. Особенно, когда утром с бодуна приходят и целый день притворяются, что реально бычат, а сами вообще не бычат. Производительность труда падает, Кузьмичу перед Васей Бурым совестно.

Так что, с этим делом у него на заводе строго: сразу срок, без судьи и прокурора. Пришел с бодуна, дыхнул перегаром – в угол! То есть, реально клювом в угол, и стой так все восемь часов, гусь позорный! Кузьмича самого таким образом в детском садике наказывали. Вот, запомнил и применил. И ведь помогает! Раньше от штрафов кряхтели, но пить продолжали, а в углу реально ноют и гундят, что больше так не будут. И главный инженер утверждает, что лучшего средства борьбы с пьянством на производстве в жизни не встречал. Директору такие признания слышать приятно.

А вот к личной проблеме сугубо научный подход не применишь. Нерациональное вредительство: тут не в угол ставить – тут убивать надо. Полтора месяца назад пригнали Кузьмичу из Германии «Альфу-Ромео», красную и классную. И вот какая-то падла (потому что подобную падлу назвать пиплом язык не поворачивается) повадилась выцарапывать на «Альфе-Ромео» нецензурные слова. Падла очень хитроумная: во-первых, выводит непотребные надписи в задней части кузова, так, чтобы сразу в глаза не бросались, а во-вторых, Кузьмич, где попало, машину не оставляет. Ночует «Альфа-Ромео» на охраняемой стоянке, и там за ней приглядывают реальные пацаны, а днем стоит на заводской стоянке, тоже под присмотром. Еще Кузьмич периодически наведывается к Любахе, машина в течение пары часов дожидается его во дворе. Этот двор Кузьмич как раз и подозревает в пакостном вредительстве. Пока просто подозревает, без всяких доказательств. Потому что, сколько раз ни собирался перед тем, как сесть за руль, обойти тачку кругом и внимательно ее осмотреть, все время забывал. Любаха – она такая, про все забудешь. А на такси приезжать не велит. Хочет, чтоб «Альфа» у подъезда стояла, чтоб все видели, кто Любаху… типа, навещает.

Николай Кузьмич выложил передо мной аккуратно вычерченный план двора в масштабе один к двумстам, с прямоугольником дома и прилегающей территорией. Некоторые объекты были помечены разноцветными символами, значение которых директор мне с удовольствием разъяснил. Красный крестик обозначал припаркованный автомобиль, синий крестик – скамейку в кустах, с которой очень удобно наблюдать за подходами к объекту, и, наконец, беседка на детской площадке, увенчанная жирной черной буквой «П» – место, где может прятаться падла, если она живет не в Любахином доме, а в соседнем напротив.

Директор хорошо подготовился, не возражал по поводу предоплаты и не ожидал от меня никаких сверхъестественных услуг. Даже хватать злоумышленника от меня не требовалось, потому что меру пресечения Николай Кузьмич еще не придумал. Только застать с поличным на месте преступления и проследить до места жительства.

Все казалось более ли менее ясным за исключением незначительных мелочей. Директор достаточно доходчиво определил, чем Любаха отличается от реальных пиплов, но осталось непонятным, кто такой Резо, и кто к нему наведывается. Также осталось непонятным, зачем на встречу явился Завуч (явился, между прочим, без сменной обуви), который так и простоял у стены, уставившись в одну точку, не шелохнулся и не произнес ни звука.

Вечером я без труда нашел по адресу нужный двор, сверился с планом и уселся на укрытую пышным кустом сирени скамейку. Минут через двадцать на красной «Альфе» прибыл Николай Кузьмич, и с этого момента все пошло наперекосяк. Обозначенное красным крестиком место, отведенное для директорской машины, прямо перед носом Кузьмича занял какой-то наглый микроавтобус, планом не предусмотренный. Кузьмичу пришлось припарковаться метрах в двадцати впереди. Мой пост наблюдения тоже потерял свои преимущества – «Газель» полностью перекрыла сектор обзора. Предназначенная для злоумышленника беседка находилась в более выгодном положении, чем я и воспользовался. Непринужденной походкой пересек двор, согнувшись, проник в беседку и вынул из кармана газету. Директор выбрался из салона, окинул «Газель» суровым взглядом и широкими шагами направился в подъезд.

Метрах в десяти от беседки на скамейке степенно переговаривались три бабульки. В плане двора Кузьмич не обозначил дворовых бабушек совершенно напрасно. Я бы удостоил их специальным значком: синий квадрат, как символ наблюдения, а в нем черная буква «Б». В смысле, бдительность в квадрате. «Альфа-Ромео» не произвела на них особого впечатления, ограничились лишь констатацией факта: «Что-то поздно сегодня к Любке с третьего этажа хахаль приехал». А вот моей скромной и далеко не столь колоритной персоной сразу заинтересовались. И пяти минут не прошло после моего появления в беседке, как до меня донеслось:

– Ишь, за газетой спрятался! Сейчас посидит-посидит, а потом весь дом подзорвет!

Еще через минуту со стороны скамейки громко прозвучало слово «террорист». Дворовые «смотрящие» или страдали прогрессирующей глухотой, или специально давили на психику.

Я опустил газету. По прищуренным глазам и поджатым губам сразу определил витающую над скамейкой национальную идею. Позвонить и сообщить.

Штирлиц был на грани провала…

Но я выкрутился так же ловко, как Штирлиц. Добежав до ларька, приткнувшегося у торца дома, я купил бутылку пива. К удивлению бабушек, гордо понадеявшихся, что навсегда изгнали террориста со двора, вернулся в беседку, открыл бутылку ключом и сделал большой, демонстративный глоток прямо из горлышка. Пиво мне не понравилось, но цель была достигнута – я сразу стал своим. Пусть достойным осуждения, как и все вокруг, но своим. А о своих не звонят и не сообщают.

– Да ладно тебе, пусть сидит! Может, отдыхает человек! Вон, смотри, Любкин хахаль вышел. Что-то быстро сегодня.

Кузьмич пофырчал мотором, покопался под капотом, очень достоверно пнул по переднему колесу и двинулся вдоль дома в сторону перекрестка.

Я снова развернул газету.

Стало смеркаться, и бабушки потянулись по домам. Потом уехала «Газель». Я выбрался из беседки и направился к потайной скамейке в кустах сирени.

На скамейке двое подростков претворяли в жизнь все, что успели узнать о поцелуях за свои неполные пятнадцать-шестнадцать лет. Я бесцеремонно кашлянул. Безрезультатно. Еще одно серьезное упущение в плане Кузьмича. Скамейка располагалась в идеальном для поцелуев месте и, скорее всего, ее забронировали до самого утра.

Я с досадой посоветовал мальчишке не напирать слишком сильно, чтобы не сломать подружке шею. Они прервались, и девчонка, в свою очередь, посоветовала, куда мне пойти. Точнее, а куда бы мне не пойти. В затуманенном взгляде пацана я уловил мольбу о мужской солидарности, понимающе подмигнул и вернулся в беседку.

Белые ночи шли на убыль, фонари во дворе не горели, но свет, падавший из окон, тускло освещал асфальтовую дорожку, проложенную вдоль подъездов, и приткнувшиеся на газонах автомобили. «Альфа-Ромео» выделялась ярким алым пятном и привлекала внимание редких прохожих, но совсем ненадолго.

После полуночи серое небо затянуло тучами. Ветер, сонно шевелившийся в кронах деревьев, усилился, заметно похолодало и потемнело. Я застегнул молнию легкой куртки до верха, поднял воротник и понадеялся, что злоумышленник не станет тянуть время до утра.

Звонкое цоканье каблучков по асфальту внесло разнообразие в монотонные скрипы и шелест раскачивающихся деревьев. Сначала мне удалось разглядеть лишь неясный силуэт у торца дома, но по мере приближения к крайнему подъезду силуэт постепенно трансформировался в маленькую женскую фигурку. Девушка торопилась, почти бежала, обеими руками придерживая на бедрах короткую юбку. Порывы ветра подталкивали ее в спину.

Она не проявила ни малейшего интереса к машине Кузьмича, прошла мимо, даже не повернув головы. В этот самый момент я неожиданно обнаружил конкурента.

Я был не единственным, кто наблюдал за девушкой в темном дворе. Следом за ней быстро шел молодой человек. Он бесшумно шагал по самому краю тротуара, прижимаясь к кустам, отделяющим асфальтовую дорожку от дома.

Расстояние сокращалось. Когда девушка свернула к подъезду, преследователь находился метрах в двадцати за ее спиной. Негромко хлопнула входная дверь. Парень остановился, торопливо огляделся и бегом бросился к подъезду.

Его поставленная задача и способ достижения, вроде бы, сомнений не вызывали. Я выбрался из беседки и двинулся наискосок через детскую площадку.

Лифт стоял на первом этаже, но, когда я подошел к двери и нажал кнопку, двери послушно распахнулись. Внутри никого не оказалось. Если бы девушка убегала вверх по лестнице, я бы услышал частую дробь ее каблучков. Оставался один путь: вниз.

Я свернул налево, перепрыгнул через три ступени и замер у двери черного хода, прислушиваясь. На улице прогрохотал по выбоинам в асфальте грузовик. Обогнув шахту лифта, я различил наконец приглушенные звуки борьбы, доносившиеся из темного прямоугольного проема под лестницей, и решительно шагнул вперед.

И действительно, все обошлось без сюрпризов и розыгрышей. Я наткнулся на них сразу у входа в тамбур, чуть не наступив на вытянутые ноги. Передо мной шевелилась бесформенная горбатая тень, слышались громкое сопение и сдавленные всхлипы. Вглядевшись, я понял, что девчонка лежит на полу, а преследователь сидит на ней верхом.

Я протянул руку, нащупал голову и, быстро просунув пальцы под нижнюю челюсть, рванул его подбородок вверх. Насильник не слышал моего приближения. Ойкнув от неожиданности, он отпустил жертву и ухватил меня за полу куртки. Его голова почти коснулась моего колена, мне осталось лишь резко согнуть ногу. Колено врезалось ему под ухо, и добавлять не пришлось. Несдержанный и невежливый молодой человек горестно всплеснул руками и завалился набок, даже не вскрикнув. Чтобы уточнить диагноз, я пнул его по ребрам, но он уже забыл, зачем пришел, и не отреагировал.

Я отступил на шаг, и из-за моей спины в тамбур просочился тусклый свет.

Девчонка лежала на грязном полу и глухо всхлипывала сквозь закушенный согнутый указательный палец. Из разбитой нижней губы тонкой струйкой змеилась кровь. Насильник успел разорвать на ней рубашку и лифчик, вырвал «молнию» юбки, но на этом его победы закончились.

Я пнул лежавшее у ног тело еще раз, чтобы у девушки не оставалось сомнений в моих благородных намерениях, подошел и протянул руку.

– Вставай. Вставай, малышка, ты славно сражалась.

Не переставая всхлипывать, она вынула палец изо рта и протянула мне запачканную кровью ладошку. Я помог ей подняться и вывел наружу. Съежившись и всхлипывая, девчонка прикрыла грудь скрещенными руками и побрела наверх. Я шел рядом и поддерживал ее под локоть. У лифта она неожиданно рванулась, выдернула руку и со всех ног кинулась бежать по лестнице. Проводив ее сочувственным взглядом, я вернулся в тамбур.

Ночной любитель сладкого уже очухался. Он стоял на коленях, одной рукой упирался в пол, вторую прижимал к уху. Я ухватил его за шиворот, выволок из тамбура и швырнул на пол. На нем была легкая куртка с капюшоном, которой я и воспользовался. Стянул на локти и обмотал вокруг запястий. Он попытался вырваться, но получил жесткий удар в позвоночник, застонал и затих.

Сверху громко хлопнула дверь, загремели шаги. Вскоре на лестнице появились два наспех вооруженных мужика с решительными лицами: один с широким кухонным ножом, другой с молотком. Первый остановился у лифта. Второй, размахивая молотком, спрыгнул со ступенек к лежавшему на полу телу.

– Этот, да? Пусти! Дай! Дай, я ему!…

Я не дал. Придержал его за плечо и легонько толкнул к стене. Мужик успокоился не сразу, еще минут пять кружил вокруг, непонятно кому угрожая молотком. Потом ему все-таки удалось пнуть насильника в бедро, после чего он остановился, глубоко и судорожно вздохнул:

– Дочка же моя… Убить мало, с-с-волочь!

Я понимающе кивнул:

– Мало. Милицию вызвали?

Он вопросительно взглянул на мужика с ножом. Тот поднял голову и неожиданно крикнул так, что громкое эхо заметалось по лестничным клеткам:

– Соня, звони!

Милиция не заставила себя долго ждать. Желто-синий «газон» прибыл на место несвершившегося преступления минут через пятнадцать. Несмотря на поздний час, на нижней площадке собрались заспанные жители подъезда и пересказывали друг другу леденящие душу подробности происшествия. К всеобщему удовольствию вслед за милиционерами в подъезд вошел парень с большой видеокамерой и девица с микрофоном, оба помеченные бирками «ТСБ». Оператор зафиксировал, как преступнику сковали за спиной руки, подхватили с пола и потащили в «воронок», потом захватил широким планом приосанившийся народ, и девица спросила, где изнасилованная.

Половина собравшихся, не сговариваясь, почему-то указали на меня. Я в это время давал показания старшему лейтенанту, поэтому скрыться от всевидящего ока телевидения мне не удалось.

Меня забрали в отделение вместе с преступником, заявление потерпевшей согласились отложить до утра. Я подробно описал события, начавшиеся с появления девчонки во дворе и закончившиеся моим вмешательством, ответил на вопросы. Через пару часов меня отпустили, и я поспешил вернуться к своим обязанностям.

Было уже совсем светло. Свернув с улицы во двор, я сразу увидел две мужские фигуры, высокую и поменьше, стоявшие рядом с «Альфа-Ромео», а подойдя поближе, разглядел угрюмые лица и зияющую рану на месте переднего бокового стекла.

Директор Николай Кузьмич молча ткнул пальцем в салон, указывая на свисающие провода и развороченную панель – все, что осталось от магнитофона. Я сокрушенно покачал головой, обошел вокруг машины и участливо заметил, что новых непристойных надписей ночью не появилось.

Завуч на этот раз отмалчиваться не стал. Он снял очки, смерил меня тяжелым взглядом и предложил расстроенному Кузьмичу прямо сейчас, не откладывая, разбить мне все лицо, при этом назвал мое лицо словом крайне непочтительным.

Кузьмич идею не отверг, нехорошо посмотрел на меня и призадумался. Возможно, он всерьез хотел поставить меня этим самым лицом реально в угол.

А Завуч что-то совсем разговорился, потребовал вернуть предоплату, оплатить стоимость разбитого стекла, украденного магнитофона и моральный ущерб. Все вместе получалось под двести тысяч рублей плюс разбитое лицо, но Завуч полагал, что это еще по-божески. Я согласился только на предоплату, снова напомнив, что стекло и магнитофон не входили в круг моих обязанностей, попытался сослаться на уважительную причину. Завуч не дал мне договорить и продолжал разжигать межведомственную рознь, склоняя Кузьмича к насилию.

Кузьмич размышлял и, по-видимому, склонялся. Его хмурая физиономия и сжатые кулаки действовали мне на нервы. Я не спал всю ночь, а также устал и поволновался – тут любой сорвется. Сам того не желая, я повысил голос и приказал Завучу заткнуться, после чего твердо взглянул Кузьмичу прямо в глаза. Завуч сразу послушно замолчал, с опаской скосив зрачки на ствол пистолета, уткнувшийся ему в переносицу, а потом согнулся и присел на корточки, потому что я исподтишка, чтобы не заметил директор, двинул ему в печень.

Кузьмич не развеселился, но все же кулаки разжал, вытянул руки по швам и торопливо произнес:

– Все, братан, базара нет!

Вчерашнее дружелюбие и искренность в его голосе отсутствовали. Поэтому я с ним не согласился, заметив, что базар есть и будет до тех пор, пока я не верну Кузьмичу предоплату, так как с порученным делом я все-таки не справился. Хотя и не по своей вине, а в силу непредвиденных обстоятельств.

Всей компанией на раненой «Альфе» мы отправились в «Мойдодыр». Завуч помалкивал, тяжело молчал и директор, вцепившись в руль так, что под его ладонями сотнями тысяч гибли бактерии.

Я отдал Кузьмичу деньги, раз пять извинившись. Мстительные мысли о компенсации откровенно витали на его хмуром челе, поэтому мне казалось, что наше знакомство не закончилось.

Телевизионный сюжет об инциденте на Курляндской улице посмотрело, наверное, пол-Питера, включая Ленку, от которой я узнал подробности. Меня показали, похвалили, и даже мои анкетные данные, которые я сообщил в милиции, стали достоянием общественности. «Большую помощь в задержании преступника оказал Виктор Стрельцов, частный детектив из агентства «МДД».

Преступника тоже показали и назвали по имени. К потерпевшей репортеры не прорвались, ограничились родителями на фоне обклеенной веселенькими цветочками прихожей. Тем не менее, общее настроение и пафос репортажа сомнения не вызывал – преступник должен понести заслуженное наказание.

Я в подобном исходе не сомневался. Меня несколько раз вызывали в отделение для уточнения показаний. А через пару дней в агентство позвонил директор, сказал, что видел меня в новостях по «ящику», и что таких гусей позорных надо бы сразу за клюв и давить, не дожидаясь ментов, а реальных мужиков Кузьмич уважает, и базара нет конкретно и окончательно.

Но базар не закончился, лишь трансформировался из производственно-бытового в юридический. Ко мне пришел адвокат.

3

– К вам адвокат, шеф.

В отличие от директоров, неприятные воспоминания, связанные с адвокатами, меня не посещали. Впрочем, приятные – тоже. И появление в агентстве адвоката не явилось сюрпризом. Андрей Андреевич Старопольный позвонил мне утром и предупредил о визите.

Он вошел. Солидный, вальяжный мужчина, знающий себе цену и место – хотел бы я так с утра выглядеть. Правда, запах его одеколона показался мне слишком резким, а улыбка – чересчур дружеской. Я непроизвольно поморщился, и мимолетное движение кончика моего носа не осталось незамеченным. Вероятно, наблюдательность – профессиональная черта адвокатов.

– У вас насморк? Не грипп, надеюсь? – участливо поинтересовался посетитель. – Могу порекомендовать импортное средство. Крайне эффективно, испробовал на себе – моментально ставит на ноги.

– Спасибо, я лучше посижу, – пробормотал я. – Присаживайтесь и вы, Андрей Андреевич. Кофе?

– С удовольствием, – широко улыбнулся он. – Без молока и без сахара.

Молоко и сахар я ему не предлагал. Вероятно, тактичность – вторая профессиональная черта адвокатов.

Пока Ленка управлялась с приготовлением кофе, адвокат снисходительно оглядывал кабинет и бросал отрывистые фразы о погоде. Получив свою чашку без молока и сахара, он задумчиво в нее подул, и, когда Ленка вышла, решительно перешел к делу.

– Я представляю интересы Баранова Вячеслава Владимировича. В ходе судебного разбирательства буду его защищать.

– Понятно, – без энтузиазма кивнул я. – Баранов – это тот самый мерзавец, который пытался изнасиловать малолетку в подъезде? А зачем его защищать?

– Ваше заявление некорректно, Виктор Эдуардович. Я собираюсь защищать не мерзавца и не насильника, а молодого человека… ну, скажем, попавшего в неприятную ситуацию. Только суд может установить вину моего клиента.

– Я ее уже установил. Я видел вину вашего клиента своими глазами.

– О том, что вы видели, несколько позже. – Адвокат разгладил складки брюк на коленях, придвинул кресло к столу и доверительно понизил голос. – Я наводил о вас некоторые справки, Виктор Эдуардович. И, признаюсь, был крайне удивлен. Ваше имя не фигурирует ни в одном бракоразводном процессе. Как свидетеля, я имею в виду. Значит ли это, что вы не занимаетесь подобной деятельностью? Не следите за неверными супругами?

– Нет, – ответил я, не понимая, к чему он клонит.

– Странно… – пробормотал он. – По-моему, супружеская неверность – самая благодатная нива для частной сыскной деятельности. Не считая прямого криминала, конечно. Нет, Виктор Эдуардович, я вовсе не собираюсь выпытывать, чем вы занимаетесь. У меня такое впечатление, что ваша деятельность не приносит вам больших доходов.

Мне показалось, что я догадался.

– Всякое бывает. Вы пытаетесь определить мне цену? Бросьте, не ломайте голову зря. Путевка на нары обойдется Баранову гораздо дешевле. Вы еще не допили кофе?

Андрей Андреевич нисколько не смутился. Наоборот, продемонстрировал мне третью профессиональную черту адвокатов – наглость. Он заглянул в кружку и заявил:

– А можно еще чашечку? Я бы не отказался. Ваша девушка замечательно варит кофе, – и, отметив неприветливое выражение моего лица, непринужденно улыбнулся и добавил: – Всего несколько минут, Виктор Эдуардович. Мы только подошли к серьезному разговору.

Он повторил свой комплимент насчет кофе при Ленке и решил, что обзавелся союзником, но я тут же выставил союзника за дверь. Адвокат проводил Ленку взглядом и продолжил:

– Давайте говорить откровенно, как взрослые, разумные люди. Мне Вячеслав Баранов тоже не нравится. Ко мне обратился не он, а его отец. Известный и состоятельный человек. И если он решил вложить некоторую сумму в возникшую у сына проблему – это его право, согласитесь. А моя профессиональная обязанность ему помочь. Поэтому ваша неприязнь по отношению ко мне не обоснована. Ведь мы с вами в какой-то степени коллеги. У вас с вашими клиентами точно такие же отношения, не так ли?

– Такие же – это какие?

– С удовольствием отвечу. Замечательный пример из истории. – Андрей Андреевич прикрыл глаза и откинулся в кресле. – Вы помните Свидригайлова? Достоевский, «Преступление и наказание».

– Проходил.

– Так вот, в конце девятнадцатого века адвокат Иван Иванович Ульрих – родившийся в России сын инженера-немца из Шлезвига, написал статью, в которой попытался оправдать Свидригайлова. Статью напечатала столичная газета, и полемика растянулась почти на полгода. Господину Ульриху оппонировали не только обыватели, но и умнейшие люди того времени, и даже они не могли не признать некоторые его доводы весьма и весьма убедительными. Но когда его пригласили защищать настоящего убийцу в суде, господин Ульрих отказался. Его прозвали болтуном, а потом и вовсе забыли.

– Я понял. Вы защищаете насильника, чтобы о вас не забыли потомки.

Он вздохнул и покачал головой.

– Еще раз повторяю: насильник Баранов или нет – определим не мы с вами. Давайте попробуем представить, как решаются подобные, не очень ясные дела в суде…

– По-моему, дело совершенно ясное, – перебил я.

– По-вашему – да, а по-моему – нет. А каким оно покажется судье – на то и существуют прения сторон. И заключаются они не только в красноречии. Да бросьте, Виктор Эдуардович, вы же не ребенок! Не мне вам объяснять, что в нашей стране… Да-да, не будем отвлекаться… Я читал ваши показания, Виктор Эдуардович. И нашел в них очень интересный момент. Когда вы ворвались в подвал, вы увидели, что эта девочка, гражданка Савченко лежит на полу, а Баранов сидит на ней верхом. Но ведь там было темно. Возможно, вам показалось, что он сидит на девочке. Возможно, он стоял на коленях рядом с ней?

Я усмехнулся.

– И пылко признавался ей в любви? Или делал искусственное дыхание? Дорогой коллега, я видел, как этот мерзавец сидел на девчонке верхом, удерживая ее коленями, и рвал на ней одежду.

– Пусть мерзавец, как вам угодно, – неожиданно согласился адвокат. – И все-таки возможно, что вам показалось. А сегодня вы вдруг ясно представили себе эту сцену и вспомнили, что мерзавец Баранов стоял на коленях рядом с девочкой.

Он запустил руку во внутренний карман пиджака и достал белый конверт. Не отрывая испытующего взгляда от моего лица, положил конверт на стол и пододвинул ко мне.

– Здесь полторы тысячи долларов. Вам не нужно существенно менять показания и ставить себя в неловкое положение перед следствием, Виктор Эдуардович. Совершеннейшая мелочь. Поначалу, в полумраке вам показалось, что он сидел на ней верхом, а потом вы вспомнили…

Я не взмок от волнения, не схватил конверт и не принялся пересчитывать купюры трясущимися руками. И даже не пошевелился.

Посетитель внимательно наблюдал за моей реакцией. Отсутствие реакции его не разочаровало.

– Это не окончательная сумма, Виктор Эдуардович. Давайте обсудим.

– Давайте не будем обсуждать, Андрей Андреевич. Вы невнимательны. Я ведь, кажется, ясно сказал, что у папаши Баранова не хватит денег меня купить. И закончим на этом. Я подожду, пока вы допьете кофе, но вести светскую беседу совсем не обязательно.

Мне не удалось сдержать нотки возмущения в голосе. Адвокат взял чашку со стола и улыбнулся, излучая неспровоцированное дружелюбие.

– Всего пару слов… У Баранова-старшего вполне хватит денег, чтобы потерпевшая сегодня же забрала свое заявление. Или, чтобы один из свидетелей не смог явиться на суд по состоянию здоровья. Нет-нет, я вас не пугаю, Виктор Эдуардович. Мы же интеллигентные люди.

Последняя фраза прозвучала своевременно, и я только кивнул. Он допил кофе в два глотка, вопросительно взглянул на меня. Я щелчком отправил конверт через стол – получилось эффектно. Он поймал конверт обеими руками у самой кромки, на секунду утратив солидность.

Мы вышли из кабинета. Он снова похвалил Ленку за кофе и за порядок в приемной. Потом повернулся и доверительно взял меня под руку.

– Вам, наверное, нужно еще раз все обдумать, Виктор Эдуардович? Я загляну через денек.

– Не стоит. – Я аккуратно высвободил локоть. – Не нужно к нам заглядывать. Можем и настучать.

И снова – медовая улыбка, подпорченная каплей презрения, затаившейся в уголке рта.

– Куда вы собираетесь стучать? В прокуратуру? В коллегию адвокатов? Лучше сразу в Европейский суд по правам человека, сейчас это модно.

Я тоже улыбнулся. Надеюсь, у меня это получилось так же непринужденно, как у него.

– Вам настучать, любезнейший. Непосредственно вам, прямо по состоянию здоровья. Мы – люди интеллигентные, но простые.

Милая, приветливая и щедрая на кофе секретарша, сидя за столом, прислушивалась к разговору. Поймав мой мимолетный взгляд и, вероятно, восприняв местоимение «мы» на свой счет, она вдруг скорчила зверскую мину, привстала и решительно произнесла очень даже неприятным голосом:

– Можно, я его прямо сейчас вышвырну, шеф?

Адвокат рванул на себя дверь и, не простившись, покинул агентство. Я в крайнем изумлении снова посмотрел на Ленку и, немного поразмыслив, догадался, что она собирается сегодня попросить аванс.

Я не ошибся.

***

На следующий день меня вызвал следователь прокуратуры¹ Иголкин. Он выглядел озабоченным и, как только я переступил порог кабинета, спросил, не собираюсь ли я менять показания. Я сказал, что не собираюсь, но он сделал вид, что не расслышал, и переспросил еще раз. Получив такой же ответ, следователь немного повеселел и предложил мне сесть. Не вместо Баранова, а на стул.

Дело, действительно, становилось не вполне ясным. Гражданина Баранова освободили до суда из-под стражи, взяли подписку о невыезде. Приходил отец Вали Савченко, хотел забрать заявление. Он не выглядел испуганным или подавленным – скорее, смущенным. Средне-статистическая рабочая семья, то есть, во всем себе отказывают и тянут до получки. Очевидно, что родителям девочки хорошо заплатили за прекращение дела. Следователя такой вариант не устраивал, и он припугнул отца семейства ответственностью за клевету. Савченко-старший совсем растерялся и сказал, что ему надо посоветоваться. С кем – не уточнил, но следователь и так догадался. К его удивлению, заявление забирать не стали. Дело будет доведено до суда. Все зависит от показаний свидетелей и потерпевшей. Вот тут-то и может заключаться множество подвохов.

В первом заявлении, написанном по горячим следам со слов своей несовершеннолетней дочери, гражданин Савченко упомянул нападение в подъезде с «целью попытки изнасилования». Позднее, когда следователь снимал показания с потерпевшей в присутствии обоих родителей, девушка об этой самой попытке умалчивала и насчет нападения давала очень противоречивые сведения. Говорила, что испугалась и «возможно, сама спряталась в тамбуре за лифтом».

В показаниях подозреваемого отчетливо вырисовывается линия защиты. Баранов упорно отрицает факт нападения, хотя и подтверждает, что увидел девушку на улице одну, решил проводить и познакомиться, поэтому зашел вслед за ней в подъезд. Его появление испугало девушку, она побежала вниз по лестнице. Он последовал за ней, чтобы успокоить, естественно. Вероятно, в темном тамбуре Валя споткнулась и упала. Он наклонился, чтобы ей помочь, обхватил за спину. В этот самый момент в подвал ворвался гражданин Стрельцов и нанес Баранову телесные повреждения.

Районная прокуратура собирается дело выиграть. Хотя с одной стороны очевидно, что родителей пострадавшей подкупили или пытаются подкупить, чтобы спустить дело на тормозах. С другой стороны, отец Вали Савченко заявление не забрал, значит, окончательное решение им еще не принято. Кроме того, на следующий день после происшествия потерпевшая прошла медицинскую экспертизу. Полученные ею легкие телесные повреждения: синяки и царапины на руках, спине и шее подтверждают показания главного свидетеля происшествия, гражданина Стрельцова. Ну, и наконец, на свой страх и риск следователь попросил знакомых ребят из Телевизионной Службы Безопасности еще раз показать Баранова крупным планом по областному телевидению.

Я не сообщил следователю о вчерашнем визите адвоката Старопольного. Как бы там ни было, но он появился в «Мойдодыре» в качестве клиента, и я считал своей обязанностью сохранить наш разговор в тайне. Тем более, что предложение адвоката не выходило за рамки ожидаемой линии защиты.

С Иголкиным мы расстались вполне дружески и даже пожали друг другу руки на прощание.

4

– Представьтесь, пожалуйста.

– Стрельцов Виктор Эдуардович.

– Ваш род занятий?

– Частный детектив из агентства «Мойдодыр».

Слово «Мойдодыр» у меня вылетело автоматически и прозвучало довольно глупо, вызвав приглушенные смешки в центре зала.

– Как вы сказали? «Мойдодыр»? Ваше агентство называется «Мойдодыр»?

Смех распространился вправо и влево.

– Ну… Агентство называется «МДД». «Мойдодыр» – это для внутреннего пользования.

– Тишина в зале! Свидетель, вы находитесь в суде. Ваш легкомысленный настрой неуместен.

В отличие от публики, я настроен вполне серьезно, но на всякий случай принес извинения за легкомысленный настрой.

– Хорошо… Свидетель, вы также предупреждаетесь об ответственности за дачу ложных показаний и отказ от дачи показаний.

– Я буду говорить правду, Ваша Честь.

– Представитель обвинения, пожалуйста, приступайте.

С представителем обвинения все ясно. Его интересовало, что и как, и при каких обстоятельствах, и как можно точнее. Я так и отвечал. В течение четырех недель, прошедших до начала судебного разбирательства, я не раз мысленно возвращался к сцене в подъезде за лифтом, поэтому в показаниях не путался и на вопросы представителя прокуратуры отвечал очень уверенно. Он остался доволен.

– У обвинения больше нет вопросов к свидетелю.

– Защита, ваша очередь. Прошу вас, приступайте.

Старопольный сделал два шага вперед, повернулся ко мне и слегка склонил голову. Я переступил с ноги на ногу и приготовился повторить все, что уже сказал.

– Свидетель, вы работаете частным детективом. Какие поручения вам приходилось выполнять?

– Это – конфиденциальная информация. Я не могу говорить о делах своих клиентов.

– Безусловно. Но я спрашиваю не о деталях, а о направлении вашей деятельности. Вы следите за неверными супругами? Находите похищенные бриллианты?

– Обвинение протестует! Деятельность свидетеля не относится к делу.

– Деятельность – да, но суд не может не интересовать моральные качества свидетеля, Ваша Честь. Качества, которые как раз определяются деятельностью.

– Протест отклоняется. Свидетель, отвечайте на вопрос.

– Нет, за неверными супругами не слежу. Правда, однажды мне удалось помирить супружескую пару, стоявшую на грани разрыва. Бриллианты не находил, но как-то нашел и вернул родителям похищенного ребенка. Для его матери эта находка была гораздо дороже «Великого Могола²». Что еще? Вот, недавно охранял машину во дворе, о чем только что докладывал.

Одобрительный гул в зале. Удивление, недовольство на лице адвоката, сменяющееся снисходительной ухмылкой, адресованной не мне, а публике.

– Конечно, конечно. Мы не можем проверить ваши слова – конфиденциальная информация. Насколько я знаю и могу подтвердить уже рассмотренными в судах делами, поисками похищенных детей у нас занимается милиция и ФСБ, а частные детективы как раз находятся по другую сторону линии фронта. Свидетель, ваш бизнес (он сделал ударение на слове «бизнес») – единственная статья ваших доходов?

– Да, единственная.

– Я хочу показать суду, что свидетель не обременен своей деятельностью, по крайней мере, легальной (снова ударение), и не страдает от наплыва клиентов…

– Обвинение протестует!

– Это имеет прямое отношение к рассматриваемому делу! Я хочу сказать, Ваша Честь, что любая, даже весьма и весьма сомнительная реклама сыграла бы для свидетеля важную роль в плане привлечения клиентов.

– Обвинение протестует! Защита высказывает предположение.

– Протест отклоняется. Защита, продолжайте. Поясните, что вы имеете в виду.

– Я имею в виду, что, трактуя происшествие, как попытку изнасилования, свидетель извлек существенную выгоду. Его показали по телевидению, в репортаже прозвучало название агентства. Трудно придумать лучшую, и, что немаловажно для нашего героя, бесплатную рекламу.

– Защита, ваша позиция ясна. У вас еще есть вопросы к свидетелю?

– Да, ваша честь. Свидетель, я внимательно слушал ваши ответы на вопросы представителя обвинения. Меня интересуют события, развивавшиеся после того, как вы вбежали в подъезд вслед за моим подзащитным, Славой Барановым. Почему вы решили, что он напал на Савченко? Вы услышали крики о помощи?

– Нет, поначалу я ничего не услышал. Но еще во дворе я заметил, что Баранов преследовал девушку. То есть, он крался вдоль кустов, а когда она свернула к подъезду, побежал. Кроме того, лифт стоял на первом этаже, и в нем никого не было. Это тоже показалось мне подозрительным.

– Что было дальше?

– Я обошел лифт и только тогда услышал звуки борьбы.

– Звуки борьбы? Будьте добры пояснить, что вы имеете в виду, говоря: «звуки борьбы». Удар гонга? Или крик рефери? Что-нибудь вроде «Ниппон» или «Асахи»?

Адвокат высоко поднял брови и медленно обвел зал недоуменным взглядом. Зал ответил приглушенным одобрительным хихиканьем.

Ему удалось сбить меня с толку. До этого момента я отвечал, не задумываясь.

– Ну… Я услышал какой-то шум внизу… Сдавленное мычание…

Сдавленного мычания почтеннейшая публика не перенесла и разразилась откровенным смехом.

Судья шарахнул молотком по столу.

– Порядок в зале!

Старопольный покровительственно улыбнулся.

– Тогда точнее было бы сказать, что свидетель услышал звуки корриды, не так ли?

Снова смех и удар молотка.

– Прошу прощения, Ваша Честь. По-моему, для всех кроме свидетеля очевидно, что он услышал не звуки борьбы, а просто посторонние звуки в замершем подъезде.

– Свидетель, отвечайте!

– Да, вероятно, это так. Я услышал посторонние звуки. Когда спустился вниз, к черному ходу и завернул за шахту лифта, то убедился, что услышал звуки борьбы.

– То, что вы увидели в тамбуре за шахтой лифта, мы уже слышали. Вы описали ситуацию достаточно подробно. Это как раз и вызывает сомнения защиты. Ведь в тамбуре было совсем темно. Свет от лампы у лифта на первом этаже туда не достигает. Как вы смогли все разглядеть?

– Не совсем темно. Тамбур подсвечивался отблесками лампы, установленной над дверью черного хода. Свет тусклый, но достаточный, чтобы все разглядеть.

– Тусклый, но достаточный… Вы уверены, что у двери черного хода горела лампа?

– Уверен.

– А если бы эта лампа не горела, вы смогли бы что-нибудь разглядеть в тамбуре?

– Обвинение протестует!

– Защита, постарайтесь воздержаться от предположений.

Адвокат Старопольный длинно выдохнул и устало покачал головой.

– Прошу прощения, Ваша Честь. Я побывал в том подъезде через день после происшествия. Лампочка над черным ходом разбита. И разбита она уже около четырех месяцев. Это могут подтвердить свидетели – жильцы коммунальной квартиры на первом этаже. Они даже писали жалобу в домоуправление по этому поводу. Еще я провел очень простой эксперимент, который почему-то не пришел в голову следственным органам. Когда заходишь в тамбур за лифтом, невозможно разглядеть даже силуэты находящихся там людей или предметов. Что-то найти можно только наощупь, как, я полагаю, и действовал свидетель. Из пяти чувств он мог использовать только слух и осязание. Он наткнулся на молодых людей как раз в тот момент, когда мой подзащитный помогал девушке подняться. Но не будем забывать, что свидетель – частный детектив. Причем, не слишком успешный в своей практике. Поэтому обычное недоразумение, происшедшее между молодыми людьми, его никак не устраивало. Ему нужно было громкое дело, чтобы попасть в объективы, чтобы заявить о себе всей стране. Вот он я – ваш герой! Я ошибся, когда сказал, что свидетель использовал только слух и осязание. Его главное чувство – непомерное и ничем не обоснованное честолюбие…

Я удивленно огляделся по сторонам, посмотрел на судью и спросил:

– Мы уже судим меня?

Мне ответил стук молотка.

– Свидетель, вам слова не давали! Соблюдайте порядок! Защита, у вас будет время для прений. Вы закончили со свидетелем?

– Я прошу еще минуту, Ваша Честь. Я не хочу утверждать, что свидетель лгал преднамеренно. Но, так или иначе, своими поспешными и неправомерными действиями он причинил моему подзащитному определенный физический и огромный моральный ущерб. У меня нет больше вопросов к свидетелю, но защита заявляет встречный иск, Ваша Честь.

– Свидетель, вы можете вернуться на место.

Я вернулся на место.

Потом один за другим давали показания жильцы коммунальной квартиры: очень помятый и опухший мужичок, который после каждого вопроса испуганно отворачивался и громко выдыхал в сторону, и полная пожилая женщина, преданно смотревшая адвокату в рот. С этими свидетелями Старопольный держался подчеркнуто уважительно, задал по паре вопросов и отпустил. Оба свидетеля показали, что лампочка у черного хода во время происшествия не горела и гореть не могла. Как уточнил непохмеленный мужичок: «исходя из причины неустранимой поврежденности целостности корпуса».

Такая объемлющая формулировка сразила представителя обвинения наповал. Кроме того, обвинителю передали записку. Он взглянул куда-то вглубь зала, зыркнул злыми глазами в мою сторону и отказался от опроса свидетелей.

Судья объявил перерыв. Публика с удовольствием потянулась к выходу из душного зала.

Я вышел в коридор и уселся на деревянный стул. Кажется, я понял, почему родители Вали Савченко не забрали заявление. Старопольного не устраивало прекращенное дело. Выигранное дело – совсем другое дело. Причем, надо отдать адвокату должное, выигранное только его ловкими пассажами на глазах битком набитого зала. Теперь уже ни у кого нет сомнений, что двадцатидвухлетний недоросль Слава Баранов всего лишь хотел пошутить и познакомиться. А в темном тамбуре – доски и пружины от старого разломанного дивана, отсюда и порванная юбка, и синяки, и царапины у потерпевшей. А больше она ничего не помнит. Не очень удачная шутка и не лучший способ знакомства, но без преступного умысла. Скорее всего, молодые люди сами бы разобрались, что к чему, если бы в тамбур не ворвался неуклюжий детектив, жаждущий рекламы и причиняющий всем вокруг огромный моральный вред… Ай, да Старопольный! Ай, да виртуоз!

Кто-то уселся на стул рядом со мной. Я повернулся и увидел следователя Иголкина. Несмотря на разгром стороны обвинения, выглядел следователь вполне бодро, даже довольно, как будто болел за совсем другую команду. А может, не только болел, но и приложил руку к победе противника.

Словно отвечая на мои мысли, Иголкин покачал головой и сказал:

– Вы рано расстраиваетесь, Стрельцов. Это еще не конец.

– Догадываюсь, это только перерыв, – проворчал я. – Конец будет немного позже, когда Баранова вчистую оправдают. Вероятно, из-за моих лживых показаний про лампочку. Но она горела, я точно помню! Эти свидетели из коммуналки врут! Почему ваш прокурор даже не попытался их раскрутить? И вообще, по сравнению с адвокатом, он выглядел школьником, невыучившим урок!

– Он слишком понадеялся на ваши показания. А еще он собирался поймать Савченко на несоответствии в показаниях, но судья ему не дал – вы же слышали. Ну, и соперник, действительно, сильный. Ловко он придумал с разбитой лампочкой. Вроде бы, мелочь, а полностью опровергает ваши свидетельства. И что вы предлагаете? Проверить ЖЭК, была жалоба про лампочку или нет? Бесполезное занятие, Стрельцов.

– А вы-то чего радуетесь, Иголкин? – Я с подозрением уставился на собеседника. – Надеетесь выбить из адвоката признание, что он сам лампочку разбил?

– Да черт с ней, с лампочкой! Тут дело посерьезней, Стрельцов. Помните, я говорил вам, что Баранова снова по телевидению покажут?

– Неужели кто-то опознал? Еще одна попытка помочь подняться с пола?

Иголкин перестал улыбаться, зажмурился и энергично потер ладонями лоб.

– Уже не попытка. Девчонка пропала. Тоже несовершеннолетняя. Почти два месяца ни слуху, ни духу.

– Это он? Баранов?

– Баранов или не Баранов – за руку не поймали. Но причастен. По сегодняшнему делу судья свой гонорар уже отработал. А вновь открывшиеся обстоятельства – это ведь убийством пахнет. Вот увидите, после перерыва отношение судьи к делу изменится. Не станет он больше под адвоката подстраиваться – побоится. – Следователь невесело усмехнулся. – В общем, суд решит, Стрельцов

После перерыва заметно воодушевившийся представитель районной прокуратуры пошел в наступление. Он попросил отложить прения сторон в связи с вновь открывшимися обстоятельствами и вернуться к опросу свидетелей. Вероятно, и судью, и защиту уже предупредили, поэтому Старопольный заявил довольно вялый протест, не встретивший у судьи сочувствия.

К судейскому столу вышел новый свидетель.

Все линии, составляющие черты лица этого немолодого, очень просто одетого мужчины, были изломаны и опущены. Морщины на лбу, уголки глаз, носогубные складки и губы словно стекали вниз, превращая лицо в смятую трагическую маску.

Зал замер и затаил дыхание. Старопольный, не отрывая глаз от свидетеля, склонился к Баранову, что-то спросил и, не дождавшись ответа, перевел взгляд на подзащитного. Наверное, Баранов не понял вопроса. Побледнев и закусив губу, он во все глаза смотрел на свидетеля.

Свидетель отвечал на вопросы прокурора. Его дочь, шестнадцатилетняя Веретенникова Наташа пропала в середине мая. Ушла из дома и не вернулась. Примерно за неделю до исчезновения дочери отец застал ее в подъезде с молодым человеком гораздо старше ее. Вечером Наташа призналась матери, что познакомилась со Славой совсем недавно, пару раз встречалась с ним в кафе и один раз ходила на дискотеку. Позднее, когда Наташа пропала, и велось следствие, соседка заявила, что видела у гастронома, как Наташа садилась в машину вместе с молодым человеком, похожим на Славу. Свидетель с тех пор, как впервые застал Славу в подъезде с дочерью, больше его не видел, но уверенно опознал в обвиняемом Баранове.

Если у свидетеля и теплилась какая-то надежда, что суд поможет найти девочку или хотя бы прольет свет на ее исчезновение, то она, конечно, улетучилась после первых же вопросов защиты. Адвокат коршуном набросился на свидетеля. Его импровизация состояла в том, что родители абсолютно не интересовались жизнью дочери, которая встречалась, с кем попало, бродила, где попало, и вела себя, как попало. Сегодня она села в машину с одним молодым человеком, завтра – с другим, и так далее. Короткие, односложные ответы растерявшегося свидетеля адвокат комментировал однозначно. Он перегибал и знал, что перегибает, чувствовал полярно изменившееся настроение притихшего зала, но продолжал терзать несчастного, раздавленного горем человека, обвиняя пропавшую девчонку в безнравственности, а родителей – в равнодушии и легкомыслии.

– Ну, сво-о-лочь! – выдохнул кто-то из задних рядов.

Судья с размаху забил абстрактный гвоздь деревянным молотком и, наконец, сделал замечание защите.

– У защиты больше нет вопросов к свидетелю, Ваша Честь.

Опрос следующего свидетеля занял не более пяти минут. Сухонькая и бойкая старушка подтвердила, что именно Баранов садился в машину с Наташей, а на вопрос Старопольного насчет зрения свидетельницы, ответила, сорвав аплодисменты зала и удар молотка:

– Тебя-то, господин хороший, насквозь вижу.

И снова короткий перерыв, после которого суд огласил решение. Отправить дело на доследование, меру пресечения для обвиняемого оставить прежней: подписка о невыезде до следующего судебного разбирательства. Кажется, такое решение устраивало и судью, и обе команды. Лишь болельщики остались разочарованы.

5

По поводу процесса я переживал недолго. По телевизору и не такое услышишь. Да еще и объяснят, что убитые, избитые, ограбленные и изнасилованные граждане и гражданки, как правило, сами виноваты. В следующий раз не будут выходить вечером из дома, не будут брать с собой крупные суммы денег, не будут красиво и привлекательно одеваться, не будут громко смеяться на улице. А те, у кого следующего раза уже не будет… ну, что ж, страна у нас большая, народу много, к каждому милиционера не приставишь. А если приставишь, так сами же взвоют.

Но окончательно забыть эпизод вершившегося в городе и стране правосудия мне не дали. В том же порядке, в каком и вовлекли: директор, следователь, адвокат.

Директор Кузьмич позвонил, чтобы похвастаться. Он изловил падлу сам, застал прямо на месте преступления: на заводской стоянке, у заднего бампера «Альфы» с заточенной спицей в руках. Злоумышленник успел нацарапать две буквы из трех, сопротивления не оказал и в содеянном покаялся, после чего был умеренно-зверски бит и уволен. Вроде бы, все банально и ожидаемо, но Кузьмич приберег сюрприз напоследок: падлой оказался Завуч.

Под горячую директорскую руку заодно угодил дежурный охранник с заводской стоянки, что, в общем-то, и послужило причиной звонка. Кузьмич предложил мне работу. Непыльную и сутки через двое, чтобы дать мне возможность подхалтуривать в «Мойдодыре». Другому бы без проверки не предложил, но я таковую, по мнению Кузьмича, уже реально прошел и оказался достоин. Я отказался, и обиженный Кузьмич заметил, что второй раз звонить не станет. И, действительно, больше не звонил.

Звонил следователь Иголкин. Он звучал бодро, хотя больше жаловался, чем хвастался. Жаловался на начальство, которое торопит с завершением дела, жаловался на Баранова и на Старопольного. Сообщил, что в тот день, когда пропала Веретенникова, Баранова тормознул гаишник на выезде из города за превышение скорости. Штраф, естественно, не взял, лишь сделал предупреждение. Офицер запомнил Баранова, припомнил и пассажирку. Без особых примет, но уверял, что малолетка. До этого Баранов утверждал, что довез девчонку до универсама, недалеко от дома. После опознания офицером ГАИ был готов расколоться, но опять вмешался адвокат. Баранов воспрял духом и стоит на своем.

Иголкин приглашал меня прийти на судебное заседание. Приглашал без повестки, поэтому я отказался. Мне вполне хватило одного изобличения Баранова, а сидеть и слушать, как его адвокат будет издеваться над беззащитными свидетелями и вспоминать себя на их месте – нет уж, увольте! Я так и сказал, и Иголкин со мной частично согласился. Дело абсолютно сырое, так что суд снова вернет его на доследование. Зато в свете новых обстоятельств обвинение будет настаивать на содержании Баранова до суда в следственном изоляторе. Там влияние адвоката на Баранова сведется почти к нулю, и он расколется, как гнилой грецкий орех. На такой оптимистической ноте разговор завершился.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

События происходят в начале 2000-х, когда еще не был создан Следственный комитет

Вернуться

2

Один из крупнейших в мире алмазов, найденный в Индии в 17в.

Вернуться