Развилка
Поэмы и были
Дмитрий Гавриленко

© Дмитрий Гавриленко, 2021

ISBN 978-5-0055-7729-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Поэт Д. С. Гавриленко на осеннем автопортрете

ОТ АВТОРА

Семнадцатилетним студентом Суражского педагогического училища я отправил почтой свои стихи в Москву известному поэту, литературоведу, профессору Литинститута имени М. Горького Льву Озерову. У меня почти не было надежды на отклик маститого писателя. И тем не менее ответ не заставил себя ожидать. Не просто письмо, а крепкая серая книжечка с избранной лирикой и дарственной надписью под портретом: «Дмитрию Гавриленко на добрую память от автора». Размашистая, округлая подпись сделана синим стержнем шариковой ручки. У меня же сохранилось впечатление, что поэт подписался по старинке, гусиным пером. Быстро выведенные буквы как будто представились живым ощущением связи с неувядающим, цветущим садом русской классики. Строгих её традиций я старался придерживаться и в собственном творчестве, которое сполна отразило не только личные, но и общественные потрясения, переполошившие всех.

НА ТРОИХ
(отрывок из поэмы)

По пьянке плакался на жизнь
Киклоп худой и одноглазый,
И противоречивый разум
Всё откровенно изложил.
Промчались лучшие года
В погоне трудной за дипломом,
А он тогда не слыл киклопом,
Киклопом не был он тогда.
О, сколько девушек вокруг —
Их нежно-ситцевая сила!
И счастье около ходило
Прелестных лиц, прекрасных рук.
Но эгоизм преодолеть
Не просто взрослому мужчине,
К тому же в невысоком чине,
К тому ж начавшему стареть.
И что тут делать? Он запил,
Чтобы развязней на судьбину
Пенять соалкашу-кретину,
Ругая и войну, и мир.
И в голос медленно-живой
Вложились, будто бы в доспехи,
И плотские его успехи,
И импотенция его.
А Одиссей в родном краю,
Невзгодами на юг гонимый,
Под мини-юбкою любимой
Оставил голову свою.
Он знал, что женихов стада
Потопчут без пощады ниву,
Не мог беспечно быть счастливым,
Когда вокруг вода-беда.
И потому любой уклон
Сердечного их разговора
Нам сразу говорит, в котором
Есть хитрый ум, а кто – киклоп.
А третий, чувствуя весну,
В морях не плавал, не сражался,
Женился рано, размножался,
Боготворил по гроб жену.

1974

ТОРФЯНИК
(быль)

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Сергей Есенин

«Ходить здесь надо осторожно.
Вот в лёгкой зелени пырея
Сверкает будто бы дорожка —
Канава топкая, чернея,
Где трактор землю грыз, а ныне
Стена отвесная нависла.
Здесь летом душно, как в пустыне,
И воздух тут от пыли кислый,» —
Рассказываю терпеливо
Ученикам про жизнь болота,
А солнце сверху – с рыжей гривой:
От пыли стёрлась позолота.
Раскрылась пасть – корми машину.
Мелькает торф, как будто птица.
Я в передышку фото выну —
Миг, что ушёл и ночью снится.
И в нём, беспечный и бездумный,
Устойчиво, как скифский камень,
Стоит мальчишка, чуть угрюмый,
С привычными к труду руками.
Ходить не будет осторожно:
Он знает, где среди пырея
Сверкает будто бы дорожка —
Канава топкая, чернея.
Он видел, как слегка у края
Уж воду колыхнул в карьере.
Он рос трудясь, а не играя,
Открыт добру, любви и вере.
Когда менялся запах лета
На предосенний, предморозный,
Для девочки чернявой Светы
В болото лазил за рогозом.
Но вот крутнулась пыль по следу,
И торф – на новую машину.
Работают устало дети,
Я с ними гну на солнце спину.
И кажется, что на коне…
Так нет, здесь кони не проскачут.
Живёт и будет жить во мне
Мальчишка, верящий в удачу.

1979

НОЧНАЯ РЫБАЛКА
(быль)

Иван Иванович Перов
И Пётр Петрович Водолазов
В один из майских вечеров
(Им бредень дал старик Алмазов),
Шутя беспечно и легко,
Гонимые попутным ветром,
Сошлись в лесу, недалеко
От берега речушки Светлой.
Сей ручеёк прослыл рекой
С разлива бурного в апреле.
«У старой вербы глубоко», —
Перов промолвил еле-еле.
Он первый раз ходил в ночи,
Стучал зубами от испуга
И непривычки. «Помолчи!» —
Одёрнул Пётр Петрович друга.
Как за бухгалтерским столом,
Где он полжизни проработал,
Петрович, сразу за селом
Наметив путь, шёл как по нотам.
Остановились у реки.
Излуки здесь как переулки,
А под водой лежат пески,
Что золото на дне шкатулки.
Теченье шустрое, как вихрь,
Но общий колорит так беден!
Иван Иванович притих,
И стал разматываться бредень.
Река темна и холодна
С улыбкой смутной, неживою.
Тащили первый раз со дна
Мотню с корягой и травою.
Попалась пара пескарей
Да краснопёрок лёгких стая.
Повторно всё пошло скорей,
Само собой произрастая.
Одежда мокрая была
В реке приятна и теплее,
И два капроновых крыла
Раскрылись шире и смелее.
И вот из тёмной глубины,
Волнуясь, шепчет Водолазов:
«Иванович, поправь штаны —
Против течения вылазим».
Натужено упёрлась сеть,
Отчаянно согнулись спины.
Вода упрямая, как смерть,
Их не пускала из стремнины,
Песок сыпучий ускользал…
Лишь на мели пошли быстрее
И с нетерпением в глазах
Сложили створки, словно стрелы.
Мотня ползла песком бесшумным,
Храня и тину, и улов.
Всё споро делали, бездумно,
Не отгоняя комаров.
Пропеть бы радость петуху —
Другие будут на подхвате.
«О, тут не только на уху,
Коль продадим – на водку хватит!» —
Возрадовался так Перов,
Добавив в развесёлом слоге:
«Пропал мой тапок и шнурок,
Ванваныч нынче разноногий».
Бросал в мешок лещей, плотву,
И окуней, и щук зубастых.
Во сне, не только наяву,
Такое видится нечасто.
И вдруг ему на спину чёрт
Метнулся, прыткий, из-за вербы!
И мрак не мрак, и спорт не спорт:
Враг наскочил коварно первым.
Но Водолазов не дрожал,
Смотрел внимательно и слушал,
Увидел вовсе не рога,
А растопыренные уши.
Шест будто прыгнул к голове,
С размаху – меж ушей, и снова…
Лиса сдыхала на траве
У ног трясущихся Перова,
А Водолазов, как чужой,
Рассматривал при лунном свете:
«Лису худющую, дружок,
Ты принял, верно, за медведя.
Да что ты так к мешку приник?
Вставай! Пушистая лисица
Жене на новый воротник
Без промедленья пригодится».
Луна искрилась, как янтарь.
Петрович сам решил устало,
Что удочки пора смотать,
Да и улов у них немалый,
Да и Перов сказал всерьёз,
Что больше в омут не полезет,
Что бредень он на ловлю нёс,
Но дома бредень бесполезен.
А впрочем, всё вполне сошло.
И выпили втроём удало
За небывалый тот улов
Да случай – тоже небывалый.
И, три стакана опростав,
От ванивановских рассказов
Сочувственно похохотал
Прославленный рыбарь Алмазов.

1986

ПРОВОДЫ РУССКОЙ ЗИМЫ
(быль)

Мэр наш коротко сказал,
От волненья красный:
«Нынче площадь – это зал
Ясный и прекрасный.
Урожайный, щедрый год —
Царь и в нашем стане.
Оторвись вовсю, народ!
За сверкающий уход
Веселиться станем».
И добавил Дед Мороз:
«Чтобы не грустилось,
Чтобы елось, и пилось,
И хотелось, и моглось —
Празднество открылось!».
Из кастрюли пар густой —
К девушке опрятной.
Здесь блины. А к пиву – строй,
К бочке необъятной.
Я стою в большой толпе,
Хмурой и суровой.
Приз повешен на столбе
На семиметровом.
От смущенья льётся пот:
Все знакомы лица.
Знаю тех, кто люто пьёт,
Как ему не литься?!
Свежий столб, как мёд, душист,
Гладкий, как ракеты.
Первым друг мой, тракторист,
Надевает кеды.
Я полезу босиком,
Обняв, как молодку,
Стройный вяз. Схвачу рывком
Приз – бутылку водки.
Слезу, спрыгну прямо в круг —
Все меня встречают.
Ты прости меня, мой друг,
Я тебя – прощаю.
Выпьем все по два глотка
Из бутылки светлой,
Поболтаем у лотка
С продавщицей Светкой.
Вот промчится тройка вдруг,
Кони – как в доспехах.
Управляют восемь рук,
Колокольчик во весь дух
Грянет звонким смехом.
Дед Мороз, совсем как мы,
Смотрит новосёлом,
А затем в костре весёлом
Спалит чучело Зимы.

1988

ЗАЯЦ
(быль)

Я шёл по выпасу, коров
Пасти ещё не начинали,
И вымахали будь здоров
Травы высокие причалы.
Со мною фотоаппарат
Для непочатой фотоплёнки.
Здесь можно было выбирать
Цветы в траве, их шёпот звонкий.
Подстепь играла красотой,
Идущей от земли и неба,
И неприметной, и простой,
Обычной, словно сила хлеба.
Я размышлял о глубине,
Родившей Бунина-поэта.
Сполна подстепь раскрыла мне,
За что любима и воспета
Одним из вечных сыновей,
Шагавших, как и я, по лугу,
Стихи читавших только ей —
Неизбалованной подруге.
В руках журнал, а в нём – слова
О под межой уснувшем нищем:
Травинку с корнем не сломать
В её родной, привычной нише.
Пырей, лядвенец, клеверок
Идут, спеша, до горизонта.
О мир душистый! Будь здоров
В лучах от бунинского солнца.
Слежу, усталый, за тобой,
Надеясь сделать редкий снимок.
Желтеют донники толпой,
Люцерна пробегает мимо.
И вдруг из тихой пестроты —
Она цвела, меня касаясь, —
Взметнулся длинноногий заяц,
И поскакал, и след простыл.
Я растерялся, не успел
Сфотографировать косого,
Большого, шустрого такого,
Что был беспечен или смел.
Во мне осталось лишь одно:
Он распростёрся над землёю,
Как меховое полотно,
Едва не порванное мною.
Исчез стрелой, ничто вокруг
О беглеце не вспоминало.
Лишь я в траве увидел круг —
Ни много это и ни мало.
Но стал невольно размышлять
О светло-сером, длинноногом.
И неба вековая гладь
Позволила узнать о многом.
Ни тучи не было на нём,
Ни облака в глубокой сини,
А солнце праведным огнём
Выравнивало чёткость линий.
Беглец! Такая вот судьба
Легла на сердце и на плечи
И господина, и раба,
И суходола, и далече.
Как заяц, он бежал на юг,
Петлял, берёг свою свободу
От лишних гроз, ненужных вьюг,
Писал, работая до поту,
Со злом – об окаянных днях
Да о любви – с большой любовью.
Не кое-как, не второпях
И с недоверьем к суесловью.
Был академиком не зря,
Причём на деле – самым строгим.
Подстепь, как ясная заря,
Не отдала другим дорогам
Его перо и зоркость глаз,
Его успехи и печали.
Не слава в книги пролилась,
А желчи думы накачали.
В стране богатой бедно жил,
Едва сводя концы с концами.
И не до жиру – где он, жир?
Слова не золотом бряцали.
Держал в Париже суходол
Да прежней жизни буераки,
И с ними до конца прошёл
Все испытания во мраке.
И заяц долго проживёт,
Недавно проявивший резвость.
Ведь он, спасая свой живот,
Над лугом прыгал, как над бездной.

1991

РОБКОШ
(поэма)

Лишь только розы отцвели —
Весна ушла с лица земли,
А дочь её осталась,
Почувствовав усталость.
Она красавицей слыла,
Как роза росная, цвела,
И ей навстречу – лето,
Всё женихом одето.
Красавица забыла мать,
Легла в тенёчке подремать.
Шумит вокруг полянка,
Но крепко спит Веснянка.
Румянец на её щеках,
Цветочек в девичьих руках,
Рассыпались тут косы,
Летают пчёлы, осы.
И надобно случиться так,
Что мимо шествовал чудак:
Он был простак опасный,
Весь от загара красный,
Как исполин среди осин,
Бессмертного Кащея сын
И Робости-дворянки.
Он около Веснянки
Стал тихо, словно истукан,
Лихой, свирепый великан.
Робкош – такое имя
Никем непобедимо.
Смотрел он долго на лицо,
Заметил на руке кольцо,
Задумался, пригнулся,
Чему-то улыбнулся.
И вдруг как будто озверел
И бросил взгляд, как тучу стрел;
За косу цап Веснянку,
Бегом – через полянку.
Негромко плакала она,
Обиды, горьких слёз полна.
Душа её проснулась,
Робкошу ужаснулась.
Он показался ей столбом
С нависшим обезьяньим лбом,
Захваченным пороком
В безумии жестоком.
Веснянку притащил домой,
К хоромам Робости самой.
Дворянка бросила Кащея,
Кащей помчался вслед за нею,
Пропали оба невесть где,
А сын их в родовом гнезде
Совсем один остался,
Судьбе крутой не сдался.
Робкош подрос и возмужал,
Невзгоды жизни переждал
И вышел спозаранку
На пёструю полянку.
Среди дремотной тишины
Увидел сразу дочь весны,
Румянец на её щеках,
Цветочек в девичьих руках…
Крутой Робкош! Твоя жестокость —
Наследье цепкого Востока
С его чадрой, его домброй,
Незрячей смелостью порой.
Веснянку заточив в подвал,
Робкош пошёл на сеновал,
Довольный и счастливый
Среди сухой крапивы.
Улёгся в мягкую постель
И взмыл за тридевять земель.
А что Веснянка? Видит цвет,
И никого с ней рядом нет,
Ничьих не слышно голосов,
Да дверь закрыта на засов.
Душа напугана была
И еле-еле в ней жила;
Цветочек начал увядать.
Веснянка вспомнила про мать,
И лишь подумала о ней —
В подвале сделалось светлей,
Цветочек ожил и сказал:
«Теперь смотри во все глаза.
Ведь ты не бросила меня,
Насильника вовсю кляня,
А я тебя сейчас спасу,
Из заточенья унесу».
Цветочек стал расти, расти,
Уже подвал прощай-прости,
Цветочек – дерево; на нём
Веснянка в платьице своём.
Она спустилась по ветвям
На землю к быстрым муравьям,
Прошла два шага, и – ещё,
Ей на свободе хорошо.
И вдруг под птичий шум и гам
Цветочек пал к её ногам:
«Не забывай меня, девица.
Всегда цветочек пригодится».
Его Веснянка подняла
И быстро в тёмный лес вошла.
Он без просвета был хорош —
Не то, что сумрачный Робкош.

1996

РУКОТВОРНЫЙ
(быль)

1

2

3

На площади, как в тёплом доме, встречая дальнюю зарю,
«Спасибо за гостеприимство!» – поэту громко говорю.
Не лошади, а иномарки здесь пробуждают ранний час,
И, шин шуршащих испугавшись, взлетел Пегас.
Тут шум шокирует кошмары, тут спать нельзя,
А сон в бессонницу влюбился, как тень, скользя.
Тут нет пока ещё народу, но он придёт,
Медвежьей хваткою пространство на нет сведёт,
Присядет чинно на скамейки, хрустя жратвой,
Он – царь природы и свободы, один живой.
А ведь поэту надоело не спать всю ночь,
Он сделал шаг, он с пьедестала уходит прочь.
Никто не видит и не слышит – лишь я смотрю:
Поэт в плаще своём тяжёлом порвал зарю.

Как беззащитен ты, великий!
Беспомощен… И как могуч!
Над головой вороньи крики
Ужасней самых тёмных туч.
Задумался поэт и шляпу
В глубоком размышленье снял,
Как будто бы стальному кляпу
Он тайну жизни поверял.
Увы! Всё это бесполезно:
Ворона не слезу прольёт —
С бесцеремонностью железной
Вонючий выплеснет помёт.
И кудри чёрные поэта
Враз побелеют от него.
Я с горечью замечу это
Нахальной птицы торжество.
Я рад бы взять ведро и швабру,
Ведрить и швабрить с порошком,
И серость изловить за жабры
Да отметелить хорошо.
Но вижу: нет у ней предела,
Нет ни начала, ни конца,
Душа отсутствует, и тело,
И выражение лица.
Запахнет паленым и серой.
Где царь? где узник? где их червь?
Чернь побледнеет – днеет серость,
Сгустится серость – реет чернь.
На площади кусты из терний.
Дождём грядём – сквозь них идём.
Как много серости и черни
И мало света ясным днём!
Что могут неуклюже слизни?
На них с рождения печать,
А мы должны его при жизни
И после смерти защищать.
Душа поэта не остынет
Во вдохновении своём.
Глас вопиющего в пустыне
Вопит с пустынею вдвоём.

Есть святая святых – есть святые дороги,
Даже буквы в названиях сумрачных строги.
Неотмирность возвысила их и хранит,
Опершись на холодный, но вовсе не вечный гранит.
Этот памятник – здешний и рос на глазах у народа,
Он от мира сего, и дворянская честь – в нём порода.
Свой для площади, свой для пространной страны,
Много лет без войны простоял у небесной спины.
Почему же взорвали у бронзовых ног тишину?
Почему объявили повторно поэту войну?
Он стоит равнодушно-спокойный на вид,
Вход в метро для него – погруженье в Аид.
Запах тлена скрывается запахом дыма,
Чья-то ненависть к людям вонюча, едка, нелюдима,
Застилает глаза, разрастается вширь без помех,
А поэт-тайновидец смотрел в тот момент глубже всех.
Он увидел и трупы, и чистую кровь, что засохла,
Вперемешку валялись кровавые камни и стёкла.
В развороченном и покорёженном слое
Притаилось всё дикое, тёмное, злое.
Всё, что было геройством в умерших веках,
Обернулось простой сединой на висках.
Генералы, и маршалы, и президенты!
Ваши подвиги рьяные беспрецедентны,
Ваши площади, улицы, лица чисты —
Не нужны здесь придирчивые блокпосты,
Батальоны, дивизии, роты, полки,
Автоматы, винтовки, к винтовкам штыки.
Беззащитен всегда только тот, кто поэт,
Лишь открытому сердцу спасения нет!
Был однажды убит – он на площади встал,
Не податливый воск, а надёжный металл.
Но поэт – это челяди цепкой укор,
Это ливень, счищающий с истины сор.
Он – упрёк проходимцам, погрязшим в крови,
И великим безликим, что лживы в любви.
Где же кров твой, поэт? Без постели кровать…
Не её ли пытались убийцы взорвать?

2002

АЛЬМА-МАТЕР
(быль)

ВЫПУСКНИКАМ ШКОЛЫ №1219 (ул. Садовая-Сухаревская, д.12)

Дом двенадцать – не поэма, не творенье Блока,
Светлый он – не чёрный и не белый,
И компьютера недремлющее око
Охраняет школьный мир осиротелый.
Из него в большую жизнь сейчас уходят
Старшеклассники, всех старше и мудрее;
Дом двенадцать – удивительные годы,
Не спешите позабыть их поскорее.
Не спешите… Оглянитесь на Садовом:
Вашу школу скрыли здания другие,
Но всегда за незнакомым новым словом
Скрыты старые, безмерно дорогие.
Не забудьте! Их сказали вам однажды
Дочь Ивана, Александра, Николая,
Но воспринял их душой и сердцем каждый,
Счастья всем своим наставникам желая.
Ну а больше всех на свете в целом мире
Сами вы теперь нуждаетесь в удаче.
Вам учиться, вам работать, вам все шире
Мир освоить виртуальный – не иначе.
Утро жизни всё ж не то, что жизни вечер.
В нём таится клад сокровищ и чудес.
Вы спросите: «Где надежда и опора?». Я отвечу:
«Здесь девчата. Здесь Трофимова и Новикова здесь».
Счастлив тот, кто свой талант нигде не прятал,
Шёл вперёд, не опуская руки вниз.
Вы спросите: «Где надежда и опора?».
«Здесь ребята:
Селезнёв Марат и Старченко Денис».
Утро жизни всё ж не то, что жизни вечер.
Есть исток у самой маленькой реки.
Вы спросите: «Гордость школы?». Я отвечу:
«Гордость школы – все её выпускники!».
Талисман от неспокойной непогоды,
Альма-матер, и тепло, уют гнезда.
Дом двенадцать. Ученические годы
Пусть пребудут вместе с вами навсегда!

2006

(Стихотворение «Альма-матер» принадлежит к тем немногим, которые прочитаны мной в Москве публично. Слушателями были учащиеся, их родители, учителя и приглашённые на торжественное мероприятие гости).

ДЕБРЯНСК
(поэма)

ЧАШКА

КНЯЗЬ РОМАН

С МОЛИТВОЙ СВЯТОЙ

Дебрянск, затерявшийся в дебрях веков,
Имел от природы охранников,
И каждый был к небу и солнцу влеком
Той силой, что знает заранее,
Как лучше устроить земные дела
И соотнести их с небесными.
Здесь чаща густая дышала, цвела
Пчелиной духмяною песнею.
Дубрава надёжностью дикой своей
Дарила и крепь, и уверенность,
С утра заливался вовсю соловей —
Солист, глухоманью проверенный.
Нечасто бывает в лесах уголок,
Где подступы – словно зашитые
И плещутся вдоль, и бегут поперёк
Кормилицы-реки, защитницы.
Десна поражала своей шириной,
Болва удивляла течением:
Ей скучно под солнцем славянским одной —
Отсюда к сестрице влечение.
Слились в полноводном потоке они,
Сверкая от радости золотом.
Не диво, что рядом вспорхнули огни
Кургана под небом распоротым.
На ярко-зелёной вершине его
Сошлись рыболовы, охотники.
Места показались им больше всего
Для жизни оседлой пригодными.
Так Чашка возникла вверху и вдали,
Главу вознеся над окрестностью.
Внутри сердцевина дебрянской земли
Восстала бревенчатой крепостью.
В Десне изобилие щук и сомов,
Чащобы с медведями, зубрами.
Тут светлое царство природы самой,
Людьми со старанием убранной.
Не зря обустроенный, рослый курган
Прославлен торговлей, ремёслами.
К умытым прозрачной водой берегам
Насады причалили с вёслами.
Причалы прокладывать стали пути
С языческих мест в христианские,
А волей-неволей с креста не сойти —
Расширили крестное странствие.
Природная насыпь была высока,
Её дополняли искусственной.
Опорой одна и другая река
Служили запоров искуснее.
И Чашка жила, опоясана рвом
Широким, а глубь – трёхметровая.
С неё погляди: распростёрлась кругом
Вся местность лесная, здоровая.
Таких городищ поискать – не найдёшь
В минувшего тёмных урочищах,
Как будто идёт нескончаемый дождь,
Размывший века среди прочего,
Как будто у предков гостюешь сейчас,
Что долгой стезёю протопали
Над зарослями за какой-нибудь час
И в тот же момент – над эпохами.

25 марта 2021

Немало сокровищниц Древней Руси
Разрушено было монголами.
Потери давнишние не воскресить
И под небесами неголыми.
За веру святую Романа отец,
Великий владетель Черниговский,
Ордынцами злобно, без всяких затей,
Убит в сентябре – в центре ига их.
Что сделать в ту пору мог юноша-сын,
Наследник разбитого княжества?
От горя – горячего моря – остынь
И жди, как разруха уляжется?
Роман поступил по-иному – ему
Хватило упорства и мужества.
Решил он поехать к Бату самому,
Владельцу чужого имущества.
Нашествие стрелы несло и огонь,
А всё уцелевшее грабило.
Оно не щадило в пути никого,
Воюя с дружиной и бабами.
И юноша сердце скрепил навсегда
Жестокими, жёсткими целями.
Усобица, как без пределов беда,
Неопытных зрела умелыми.
Поездка в Орду – это терны венца,
Обратных мостов не сожжение.
Привёз он в Чернигов и тело отца,
И ханский ярлык на княжение.
Оплакали те, кто остался в живых,
Как мученика, так и прошлое,
Наследники стали земель родовых
Радетелями прехорошими.
Средь братьев Роману достался в удел
Дебрянск, при Десне расположенный.
Недолго в пенатах отцовских сидел,
Горюя о чести низложенной.
Ярлык от язычника – зримый позор,
На сердце пятно – несмываемо.
Для Рюриковича – злодейский узор
В гербе при дороге незнаемой.
Исконную совесть не уберегли
И к хану за властью приехали,
Толпились позорно друзья и враги,
Совсем не считаясь с помехами.
Усобица! Вмиг позабылась она
На дикой площадке Батыевой,
А в эту минуту стонала страна
Измученным голосом Киева.
Он ехал с дружиной и думал о том,
Как будет радеть и наследничать,
Заботясь о скромном уделе своём
В местах, где нельзя привередничать.
Река, и болото, и лес-берендей,
К тому же – угроза нашествия
И мало при граде посадских людей;
В округе – одни происшествия.
На деле Дебрянск становился другим,
Ведь в нём обретали пристанище,
Кто жизнь уберёг, хоть остался нагим,
Спасаясь от полчища ханского.
А в Чашке остались, укрыты землёй,
Лишь печи, что плавкой известные,
Ножи, инструменты да грудой одной —
Иконки, керамика, крестики.
Высокую Чашку настигли враги,
Которым завидовать впору.
Сгорела она, но никто не погиб:
Ушли на Покровскую гору.
Давно в городище был ход потайной
Прокопан на случай опасности,
И каждый мужик с детворой и женой
Предстал чудодейственно спасшимся.
Такую историю князь услыхал,
А время-то длилось тревожное.
На Русь налетал, будто коршун, нахал,
Приведший всех конных безбожников.
Роман поразмыслил, и вот на горе,
Над речкой, лесами, болотами,
Вновь крепость могла защитить и согреть
Орлов с их детьми желторотыми.
Точили мечи, наконечники стрел,
Ковали другое оружие.
Крепчал на глазах отдалённый удел —
Удар по тому, кто заслуживал.
А мирную жизнь защити – и судьба
Лазурной изнанкой распустится.
Уже увенчалась успехом борьба?
Она не настолько проста, как капустница.
Торговля наладилась через Десну,
Тут кожа, мёд, воск и мехов изобилие.
Могла и дружина спокойно вздохнуть
И не напрягать сухожилия.
Посад хорошел, расширяясь к реке,
Занявшись щитами, кольчугами.
Дебрянск устремился вперёд налегке
В шеломе шагами упругими.
Напал на Романа Миндовг из Литвы,
Обрушился шумною конницей,
И снова в дебрянских лесах вековых
Запахло тревожной бессонницей.
Надел князь доспехи и сел на коня,
Повёл сам дружину в сражение.
Рубились жестоко до гибели дня,
До солнца с небес низвержения.
Светило ушло, и врагов увело —
Живыми остались немногие.
Напуганы были литовцы зело,
Бежали знакомой дорогою.
Роман же доволен, а раны сперва
Его не весьма беспокоили.
У крепости славной, у главного рва,
Дружинники стали героями.
Молитвы вовсю помогали тогда
И дебри вокруг неприступные.
Княгиня-красавица мужем горда
И матерью Божьей, заступницей.
Не зря на горе этой храм Покрова
Вознёсся, красивый, из дерева.
И слава жива, и святые слова
Большого, Всевышнего, терема.

29 марта 2021

Миндовг оклемался и новую рать
Собрал в тех лесах, что при Балтике;
Неймётся ему, понеслись умирать
Оружные вои – не мальчики.
В Литве получив королевскую власть,
Никак не желал успокоиться.
Как тать, на дебрянцев намерен напасть,
Расширить владенья – удвоиться.
Ведь княжество было его небольшим,
Миндовг на чужое позарился.
Прикидывал площадь на лживый аршин,
Равнину в борьбе и пожарищах.
Роман понимал, что попал под прицел
Весь род их Чернигово-Северский,
И если Миндовг в том бою уцелел —
Придёт за лугами и клевером,
Простором лесным и богатством полей,
За мёдом, мехами и кожами.
Но князь оказался литовца умней
И сделал почти невозможное:
Расширил дружину и братьев привлёк,
Чтоб действиями их совместными
Хранить и таить родовой уголёк
И силы, и чести, и честности.
Коварный противник в открытом бою
Повторно очнулся разгромленным.
Об этом в былинах замшелых поют
На гуслях Бояны – не сломлены
Напором ордынцев, атакой Литвы,
Их жадностью к приобретениям.
И певческий голос, и шёпот листвы
Сродни полуночному бдению.
Окрепший посад ликовал-пировал,
Украсилась крепость дебрянская
Виновниками сего торжества —
Любовью, содружеством братскими.
И нет ни баскаков, ни злобной Орды,
Как будто попрятались вороги.
От горечи междоусобной вражды
Остались лишь дальние всполохи.
Миндовг получил обновлённый урок,
Бату был тревогой, угрозою.
Роману опасности явные впрок:
Он выводы делал серьёзные.
А схватки с врагом свой оставили след
В душе и на теле израненном.
От язвы давнишней князь вскоре ослеп,
Лечили его со старанием
И знахари лучшие, да и жена
Искала вернейшее снадобье.
В посаде ближайшем старушка одна
Сказала: икона тут надобна —
Намолена верой славянской святой,
Печерская – Божией Матери.
Бояре прислушались к женщине той,
Гонцов снарядили искать её.
Романа любил православный народ,
Желал ему выздоровления.
Десною широкой и светлой порой
Доставили князю спасение.
Молился он истово на берегу,
И чудо явилось, как водится.
Прозревший увидел иголку в стогу
И милость узнал Богородицы.
На месте чудесном воспрявший Роман
Велел возвести монастырские
Высокие стены. С любого холма
Видны их врата богатырские.
И знает великая матушка-Русь
О Свенской святыне красивейшей.
Приду к ней теперь, не спеша помолюсь
И стану навеки счастливейшим.

31 марта 2021

РАЗВИЛКА
(поэма)

1

2

3

4

5

Шёл я тихо дорогой лесной,
И развилка легла предо мной.
Я подумал: налево пойду,
Там увижу не осень – звезду,
Освятившую лес золотой
Не сиянием, а красотой.
Так и есть, прелесть вещей поры
Вверх и вниз развернула миры
И дубов, и берёз, и осин.
А затмил их шатры – царский сын
Кроной пышной, широкой листвой,
Свой соседям, на миг чудный – твой.
Этот клён с небесами в родстве!
Звёзд лучи, что свисали с ветвей,
Осветили дорогу мою,
Вижу всё – и с трудом узнаю.
Бабье лето раскинулось здесь,
Озарив и поляны, и лес…
Я опять у развилки: она,
Словно ночью жена, чем полна?
Мужа ждёт на постели, да так,
Чтобы счастье вдвоём испытать.
Но пойду я направо теперь.
Тот же лес, верь глазам иль не верь,
И осина, берёза, и дуб
Вперемешку топорщатся тут,
Рядом – голый раскидистый клён,
Некрасив он, неодушевлён.
Потемневшие листья гниют
На земле, и везде – неуют,
Сырость, холод, и серость, и мрак.
Стала жизнь затихать, замирать,
Уходить неизвестно куда,
Как из туч бесконечных вода.
О дорога! Непросто ступить
На раскисшую, волглую нить.
Где был стук каблуков, жизнь неслась,
Ныне хлюпает, чавкает грязь.
Две стези, ну а осень – одна,
То нища, то роскошна до дна.
Ты не стой на развилке – иди,
Надо знать ответвленья пути.
Их немного, несложных дорог;
Всё простое закончилось в срок.

8 октября 2021

В декабре всё в пути неземное,
Непредвиденное и немое.
Не узнать колею и дорогу,
Затвердели они понемногу,
Побелели, как небо и поле,
Изменившиеся поневоле.
Посмотрю я в развилкины очи.
Что помыслить о них, светлых очень?
Нет в глазах ни подсказки, ни ласки.
Были бы самоходы-салазки,
Сел – и здравствуй заснеженный Богом,
Нерасхристанный и неубогий
Край, подаренный ветру, да вьюге,
Да зиме, хладнокровной подруге!
На морозе румяная дева
Предложила свернуть мне налево,
Оценить возрождённую ею
Чистоту, от которой светлеют
Окоём, взгляды, лица, опушки
И леса, вою бури послушны.
Я свернул (мне понравилась дева)
С прямоезжей дороги налево.
Длится девственность до горизонта,
Опускается в комнаты солнца,
Разрастается вширь целиною
Над землёю и передо мною,
А в снежинке, как сердце живое,
И стучит, и блестит, с ветром воет.
Вездесуща она и всесильна,
С виду хлипкая хрупкость обильно
Разрослась, завладев чистотою.
Непорочность зимы много стоит!
Красоту светлой простыни белой
Я удвоил бы походя смело,
Не пребудь несказанной пороша
И не стань идеально хорошей…
Я опять у развилки, как воин
На распутье, пути удостоен.
Подноготную в нём разузнаю,
И глядишь, не напрасно промаюсь,
Если нынче сверну я направо,
Где созрела зима величаво,
Стала женщиной, страстной и властной.
Озирающая ежечасно
Перепутья, стези и тропинки,
Она знает бугры и ложбинки.
А на праздник – готово застолье
К январю, да продлится и дольше;
Все хмельны, и красавица тоже
Быть в загуле с компанией сможет.
Каждый шаг здесь даётся с напрягом.
Вот снежинки в покое прилягут,
И уже под ногами сугробы,
Вязнут ноги – и сразу, и обе.
Тут обочина стала ловушкой,
В мягкий снег можно скрыться с макушкой.
Скрыты комли замёрзших деревьев,
Испугались стволы, постарели.
Стонет буря: откуда напасти?
Эти звуки вещает несчастье?
Я тащусь наугад без дороги,
Замирая от сильной тревоги.
Ты ответь мне, зима, беспристрастно:
– Есть ли путь в январе неопасный?
– Я не знаю. Пьяна я немного.
Лишь скажу – здесь не путь, а дорога.

12 октября 2021

А весною развилка особая,
Восхищаться я ею не пробую,
Повествуя по правде и совести
Про нескучные, звучные новости.
Ждёт прохожих сторонушка левая
Не царицею, не королевою,
А Веснянкой с роскошными косами,
Ненаглядной и простоволосою.
Сердце сразу за ней устремилося,
Как за радостью, щедростью, милостью.
Эта девушка ждёт белолицая
На просторе, как перед светлицею,
Тех, кто будет к дороге внимательный
И к природе, как общей праматери.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.