Викки Вандо, Мира Ци
Контрабанда Комарно

Глава 1

Все истории реальны, все герои вымышлены…

20 августа 1985 г.

7:30 утра, теплоход «Комарно». Камское устье.

Матрос Сашка пулей влетел в рулевую рубку, в тот момент, когда до конца вахты второго штурмана – Радецкого Кирилла Антоновича – оставалось всего полчаса.

Теплоход уже прошел самое широкое место на Волге – Камское устье, где голубая вода Волги сливается с мутно-желтоватыми водами Камы.

Обе реки мощные, величественные и широкие, поэтому их слияние представляет собой настоящее маленькое море, так как расстояние здесь от берега до берега сорок один километр.

В этой местности судовой ход всегда спокойный, не надо отвлекаться на бакены¹, следить за створами²… Красота, да и только. По этой причине Кирилл Антонович, второй штурман, безмятежно сидел в кресле, медленно заполняя судовой журнал, и думал о том, как сдаст вахту, зайдет в каюту и осторожно разбудит ещё спящую Любашу. Она в ответ сладко потянется и улыбнется ему.

Как же хорошо, когда жена не где-то далеко, на берегу, а здесь, рядышком с тобой, как верная боевая подруга, – за десять лет совместной жизни Кирилл Антонович ни на минуту не стал меньше любить свою супругу.

Вдруг его мечтательные размышления были грубо прерваны влетевшим матросом. Глаза второго штурмана зло сузились, лоб нахмурился, вахтенный начальник развернулся было, чтобы отчитать мальчишку за неподобающее поведение, но тут же замер, увидев белое, как полотно, лицо парня.

Сашка тяжело дышал, глаза были выпучены, тело его било мелкой дрожью, и он, заикаясь, постоянно твердил одно и то же:

– Там… Там… – а дальше ничего не мог сказать.

Кирилл Антонович кинулся к нему, резко отбросив судовой журнал и опрокинув по дороге табурет.

Все на теплоходе знали, что длинный беловолосый паренек всегда улыбчивый и уверенный в себе обладал недюжинной силой и потому пугливостью не отличался. Сашка всегда первый ввязывался в драки, особенно из-за девушек, но работу свою всегда выполнял быстро и качественно.

Второму штурману нравился этот простой и честный парень, поэтому Кирилл Антонович и назначил его на свою вахту.

– Сашка, что случилось? Ну-ну, полноте, успокойся. Славик, – обратился он к рулевому, – быстрее налей воды парню.

Рулевой тут же налил полный стакан воды из стеклянного графина и передал матросу. Сашка не смог удержать стакан в руках, и он с глухим стуком упал на ковёр. Глаза мальчишки, казалось, округлились ещё больше, так, что вот-вот вылезут из орбит.

– Присядь, Сашка, присядь, – второй штурман медленно, придерживая парня, усадил его на диван и сам опустился рядом с ним.

– Ч-чч-чело-вв-век, тт-там, – наконец смог проговорить испуганный матрос.

– Человек? Где? Что ты такое говоришь? – Кирилл Антонович напрягся.

– Мм-м-мёртвый, – выдохнул Сашка.

– Что? Мёртвый? – у бравого штурмана сердце споткнулось и слегка кольнуло, но самообладания он не потерял. – Так, Славик, срочно беги к капитану, буди, докладывай. Потом доктору сообщи. Старпом уже встал, он сейчас должен прийти сюда, я его дождусь. Теперь надо узнать, где труп.

– Да, – только и смог сказать рулевой и тут же побежал исполнять команды.

– Ну, Сашка, успокойся, всё уже позади. Скажи мне, где ты его видел?

– На г-гг-главной п-пп-палубе.

– Так, молодец, – Кирилл Антонович по-отечески гладил парня по спине, как бы успокаивая. – С левого или правого борта?

– П-пп-пр… – не успел матрос договорить, как штурман кинулся к принудиловке³ [3] и объявил:

– Судовому врачу и боцману срочно пройти на главную палубу по правому борту.

В этот момент в рубку ворвался старший помощник капитана. Он уже было собирался идти в рубку, чтобы принять вахту, но резкий щелчок принудительной связи заставил его затормозить и напрячься. Когда Николай услышал суть сообщения, то бегом рванул в рубку, чтобы выяснить, что произошло.

– Что тут у вас случилось? – резко спросил старпом.

– Николай, кажется, у нас труп.

Глаза старпома округлились, в его голове за одну секунду вихрем пролетела целая сотня мыслей.

– Так, Кирилл, оставайся в рубке. За капитаном послали? – кивок. – Отлично. Я пойду туда, нужно оградить палубу от зевак. Вызови вахтенных матросов, пусть закроют все выходы на палубы.

И быстрым шагом вышел из рубки. Мысли Николая судорожно метались. Он уже представил какие проблемы их ждут по приходу в следующий город.

Скорая… Милиция… КГБ, возможно… Разведут огромное расследование. А если это кто-то из посольских? – подумал он, и тут мысли его вернулись к доктору, – хорошо, что Гаврилыч будет рядом с Ольгой, даже представить не могу, какое там сейчас зрелище.

Николай хотел скорее добраться до места происшествия, поэтому практически бежал вниз по трапам, но вокруг были пассажиры, и он, как мог, старался не привлекать внимание, потому что паника никому не нужна.

Спустившись на главную палубу, Николай Салаев увидел, что доктор – Корнеева Ольга Борисовна – уже сидела на коленях, низко склонившись над телом. Полы её белого халата расстилались по палубе, рядом стоял раскрытым небольшой чемоданчик. Она легким движением откинула растрепанную рыжую косу за спину и продолжила свои манипуляции. Справа от неё на корточках в ожидании вердикта сидел хмурый боцман.

Глава 2

05 августа 1985 г.

Утро, город Горький, кремль.

За две недели до происшествия.

– Да-а, денёк сегодня непогожий выдался, – задумчиво выдохнул капитан «Комарно» – Гурьянов Пëтр Филиппович.

Он был уже далеко не молод, глубокие морщины избороздили его лицо, взгляд его серых глаз был усталый и грустный, видно, что в жизни своей повидал капитан немало.

Отечественная война изменила судьбы каждого и на всех оставила свой отпечаток.

В сорок втором году Пётр сбежал на фронт. Будучи семнадцатилетним мальчишкой, подделал свой возраст и ушел воевать. В сорок пятом был ранен в плечо и отправлен на лечение в госпиталь в родной Горький, откуда, к счастью, на фронт он уже не вернулся – ведь советские войска победили.

После войны Петру было тяжело восстановиться, ужасы, пережитые на фронте, не давали ему спокойно жить дальше. Семьи и дома у него не осталось, достойной работы тоже не было, а учебу он бросил, когда сбежал на войну.

Ничего не держало его в этом мире, и он совершенно не видел смысла в своём существовании.

На счастье, в город приехал фронтовой друг Петра – Максим Авдеев, которого он вытащил из горящего танка.

Максим приехал работать на грузовом тягаче и позвал Гурьянова с собой, у них как раз не хватало одного матроса, а Пётр, недолго думая, согласился. И эта новая интересная жизнь на реке подарила ему смысл жизни. Так, год за годом, он поднимался по карьерной лестнице и, наконец, дослужился до должности капитана, получив в управление новенький трехпалубный теплоход «Комарно».

Теперь Пётр Филиппович стоял и смотрел вдаль с высоты горьковского кремля. Панорама оттуда открывалась потрясающая: слева виднелась знаменитая «Стрелка» – место встречи величественной Матушки-Волги с молодой Дочкой-Окой; прямо, за речным вокзалом, гордые белоснежные пассажирские суда, плоские темные груженые баржи, ведомые маленькими, но шустрыми толкачами, грузные медлительные паромы и шустрые рыбацкие лодчонки сновали по реке туда-сюда, создавая непрерывную толкотню.

Дальше, за рекой и зеленеющими заливными лугами, открывался вид на небольшой город Бор, который славился на весь Союз своим крепкими и добротными изделиями из стекла.

Деревянные дома окраин города плавно перетекали в лесополосу, которой, казалось, не было видно конца. Тёмно-зеленые верхушки елей уходили в неведомые дали и в конце сливались с горизонтом.

Небо сегодня было хмурое. Свинцовые облака плотным слоем нависли над городом. Того и гляди, пойдет дождь. Весь день хмурился и капитан «Комарно» – совсем не радовал его непредвиденный ремонт теплохода в самом разгаре летней навигации, который ещё, ко всему прочему, затянулся на целую неделю.

Он сцепил руки за спиной, снова недовольно поморщился и развернулся к стоящему за спиной старшему помощнику.

– Знаешь, Николай, не нравится мне этот внезапный ремонт. Мы с главным механиком лично проверяли двигатель перед выходом. Всё работало как часы, – он сжал губы так, что его широкие с проседью усы полностью их закрыли. – И вот ещё, посмотри, – Пётр Филиппович протянул старшему помощнику сложенный вчетверо листок бумаги.

Судя по его изношенным краям и сгибам, капитан успел перечитать его уже сотню раз.

Старпом развернул листок и стал читать:

«Пётр Филиппович зпт завтра шестого числа срочно отправиться в Москву для посадки пассажиров тчк Следующий рейс в Комарно тчк Теплоходу требуется ремонт на судоверфи тчк»

– Нас отправляют в заграничный рейс? – Салаев был крайне удивлен такому странному решению Министерства речного транспорта. – Разве нельзя найти в Москве необходимые детали для ремонта?

Казалось, вопросы он задавал самому себе. Капитан, глубоко погруженный в свои мысли, несколько раз кивнул, как бы отвечая Николаю.

Старший помощник капитана был его правой рукой. Николай Александрович Салаев буквально вырос на глазах Петра Филипповича. Сначала он ходил при капитане ещё мальчишкой-матросом, бесконечно влюбленным в свою работу, потом рулевым, а после окончания речного училища был повышен до третьего штурмана, тогда и начался его небывалый рост по карьерной лестнице.

Многие десятилетиями добиваются должности старшего помощника или так и ходят до пенсии «вторыми». Но Салаев сумел не раз проявить себя в работе, поэтому и получил быстрое повышение до старпома.

Николай был надёжным и рассудительным мужчиной, его живой ум не раз выручал первого штурмана, да и весь теплоход в аварийных ситуациях. Команда его уважала, не только за физическую силу, хотя иногда приходилось прибегать и к ней, когда кто-то из команды затевал драку, но и за высокие моральные качества. К нему всегда приходили за помощью и советом. Он был хорошим руководителем, достойным вскоре стать капитаном.

Пётр Филиппович уже подумывал о пенсии и видел Николая своим преемником. Он бы уже ушел на покой, будь Николай постарше – тридцать лет для капитана маловато, могут в министерстве не одобрить, тем более он не был женат. Поэтому Пётр Филиппович хотел немного подождать, ещё пару лет подучить Салаева, дождаться пока он женится, остепенится, и тогда уже со спокойной душой передать ему в управление «Комарно».

– Да, Николай, какое-то темное дело затевается. Где это видано, чтоб пассажиры⁴ [1] за границу ходили.

Он достал из кармана ещё одну бумагу и показал её Николаю.

– А вторая – от Гаврилыча, он говорит, что ремонт в сухом доке⁵ [2] закончен. Нас ждут в затоне⁶ [3], нужно принимать теплоход. Так что иди в гостиницу, предупреди остальной экипаж, вечером нам дадут автобус, поедем домой.

Пётр Филиппович нежно любил этот небольшой трёхпалубный теплоход, за годы работы он прикипел к этому судну. Это немудрено, ведь капитан управлял им с самого спуска на воду в Чехословакии на верфи в Комарно и поэтому всегда называл его своим домом.

– Ещё, Николай, после телеграммы я позвонил в министерство, там сказали, что с нами за границу поедут какие-то важные иностранцы. Скажи Вере, чтобы проводницы сразу для них готовили люксы. И собери всех в девять вечера в кают-компании, я хочу сделать объявление.

Старпом коротко кивнул, бросаться словами он не любил, это был настоящий человек дела. Говорил он всегда коротко, самую суть, и сейчас, получив важные указания, он отдал честь капитану, развернулся и широким шагом направился в сторону гостиницы.

Глава 3

05 августа 1985 г.

Полдень, город Горький, гостиница «Центральная».

Команда, в отличие от капитана, обрадовалась неожиданному недельному отпуску среди лета, так как все хотели навестить родных и отдохнуть от пассажиров.

Бо́льшая часть команды была из Горького и области, но всё равно всех разместили в гостинице, чтобы никто надолго не пропадал из виду.

Но некоторых капитан всё-таки отпустил к родным на пару дней. В итоге в "Центральной" остались только старпом, судовой врач, сам Пëтр Филиппович и несколько проводниц и матросов.

Хорошо, что сегодня вечером все должны вернуться обратно, не придется рассылать телеграммы, или что ещё хуже, собирать их всех по деревням, – подумал старший помощник.

В гостинице было тихо и пусто, Горький – закрытый город, поэтому туристов здесь быть не могло, в основном тут жили откомандированные служащие из других городов, но и такие летом сюда заглядывали редко.

Николай сидел в холле и читал свежую газету, когда входная дверь резко открылась и в гостиницу с порывом ветра влетела невысокая стройная девушка в белом платье в цветочек. Её рыжая непослушная копна волос рассыпалась по плечам мелкими барашками.

Крупные капли воды скатывались по её волосам, лицу и рукам, старпом сразу взглянул в окно, там бушевала гроза.

Девушка стряхнула с себя дождевые капли, переложила полосатую объёмную сумку поудобнее в другую руку и собралась было идти в сторону лестницы, как вдруг сидящий в углу старпом окликнул её:

– Товарищ доктор, подождите.

Девушка вздрогнула и резко развернулась на голос. Её зелёные глаза сверкнули в ярком свете люстры, и на лице появилась лёгкая улыбка.

– Мне нужно с вами поговорить, – продолжил Салаев.

– Здравствуйте, Николай Александрович, – она подошла чуть поближе. – Сегодня ужасная погода, я еле успела забежать в гостиницу, как полил дождь.

Николай завороженно смотрел, как переливаются капельки воды на её кудрявых волосах. Он первый раз видел обычно строгого судового врача в таком лёгком платье и с распущенными волосами. Вмиг он перенёсся на полгода назад в их первый день встречи холодной зимой, тогда он грубо рассмеялся, услышав от хрупкой маленькой девушки, что она будет их новым врачом. Вспомнил, как издевался над ней, вызывая ночью по тревоге. Как всегда старался задеть её, чтобы она, наконец, сдалась и ушла домой прочь от суровой теплоходской жизни. Но упрямая девчонка стойко переносила все тяготы и лишения судовой жизни, и своими смелыми поступками, профессионализмом и мягким характером она заставила всю команду любить и уважать её.

– Николай Александрович, вы о чём-то хотели поговорить со мной? – Ольга вернула старпома из бездны воспоминаний.

– Да, Пётр Филиппович получил сегодня телеграмму, в восемь мы возвращаемся на «Комарно». Вы успеете собрать вещи?

– Да, я брала с собой совсем немного. Наконец-то мы возвращаемся, – она мечтательно улыбнулась.

Ольга любила теплоходы с самого детства, ей всегда нравился размеренный шум двигателя, плеск воды за кормой, постоянная смена пейзажа и стоянки в разных городах. А ещё ей нравилось то, что команда за время навигации становилась настоящей семьёй, где каждый был тебе родным, близким, своим.

Бывали, конечно, и разногласия, и без выяснения отношений не обходилось, особенно в середине навигации, когда накапливалась усталость. Но то были короткие вспышки, а после них уже никто «не держал камень за пазухой»: поспорили, выяснили и закончили. Те, кто из года в год работал на судах, проводили большую часть жизни на реке. За годы на борту они привыкали к этому специфическому образу жизни и уже не мыслили себя без теплоходов.

– Я рада, что ремонт окончен. Вы ведь знаете, какой у нас следующий рейс? – Ольга в мыслях уже была на теплоходе.

Старпом вздохнул, он-то, конечно, знал, но до сих пор не мог понять, почему им придется идти в этот необычный рейс, и разговор с капитаном, все это время, вертелся у него в голове.

– Капитан всё скажет сегодня вечером в кают-компании.

Озабоченность всегда уверенного старпома, его короткий вздох – все это не укрылось от внимательно взора молодого доктора.

– Идите, собирайтесь, и постарайтесь не опаздывать, – отстраненно продолжил Николай.

Что же могло его так обеспокоить? – задала Ольга вопрос сама себе, а вслух сказала:

– Конечно, ровно в восемь в холле, я буду готова, – спокойно ответила доктор, стараясь не обращать внимание на холодный тон старпома, и направилась к лифту. Ей не терпелось поскорее собрать вещи и вернуться на теплоход, в свою каюту, к размеренному и четкому регламентированному рабочему дню и белому форменному халату.

На теплоходе работа судового врача была круглосуточной, там не было выходных, праздников, перерывов. Врач всегда, в любое время дня или ночи, должен быть в полной «боевой» готовности и оказать необходимую и всю возможную помощь, когда это потребуется. Ольге нравилась эта собранность и высокое чувство ответственности, но более того, её искренне радовало то, что она может своими силами помочь другому человеку, а зачастую не только помочь, но и спасти жизнь.

Восторг от новости о возвращении «домой» в душе девушки перемешался с озабоченностью старпома, Ольга невольно не могла отделаться от странного беспокойства, которое вдруг появилось внутри и стянуло живот тугим узлом.

Глава 4

05 августа 1985 г.

20:00, поселок П.П.К., теплоход «Комарно».

Капитан поехал вперед команды и уже за час до их прибытия стоял у трапа. Пëтр Филиппович ждал доклада ответственного за ремонт «Комарно» в сухом доке – Митрича. Его настоящего имени и фамилии он не знал, только это прозвище, каким представился старый работяга при первой встрече.

Уже начинало смеркаться, и злые оголодавшие комары стали набрасываться на капитана. Он старательно отмахивался от них и переминался с ноги на ногу. Пётр Филиппович начинал нервничать.

Что-то тут неладное, – думал он.

Вдруг вдалеке появился знакомый силуэт, который слегка покачивался из стороны в сторону. То был боцман теплохода «Комарно» – Гаврилыч. Его походку капитан узнавал сразу: прихрамывающий на правую ногу бывалый речной волк большую часть своей жизни проводил на судне, из-за чего теперь всегда ходил враскачку. Гаврилыч, иначе его никто не называл, едва завидев кэпа, ускорил шаг и уже через минуту стоял рядом с ним, готовый отрапортовать о прошедшем ремонте.

Боцмана специально оставили здесь, в поселке, для помощи главному механику, и для того, чтобы он следил за тем, как проходит ремонт, и обо всём докладывал капитану в телеграммах.

– Ну и где тебя носит, Гаврилыч?

– Товарищ капитан, искал начальника по ремонту, его нигде нет. Хочу вам сказать, что судно готово к посадке. Воду в цистерны залили, двигатель тоже запускали. Мы с Володей всё проверили – работает, как часы, – отрапортовал боцман, и затем с сомнением добавил, – не знаю, зачем нам ещё этот ремонт на верфи. С теплоходом и так всё в полном поряде.

– Это не нам с тобой решать… – сказал капитан. – И где же это главный по ремонту? Митрич, так кажется, да?

– Вот, говорю ж, нигде нет. Ходил даже к нему в общежитие. Его вообще с утра никто из мужиков не видел. Поспрошал там… Ну, подумали – запил. Вчера вечером в магазине видели, как он водку покупал… Пошёл в комнату – нет там его. И жены тоже – Глашки. Соседки сказали, что на первом автобусе уехала она. Одна. Странно дело, никому ничего не сказала, на работу не вышла, фикстульнула и уехала.

– Мда-а, Гаврилыч… – протянул капитан. – Ну, значится, без него выходить будем. Сходи-ка ты в главный корпус, пусть там подпишут бумаги о ремонте и выходе. Если там никого нет, сходишь утром еще раз. Без них нам выйти не дадут.

– Будет сделано, Пётр Филипыч. А когда вся команда приедет? – Гаврилыч, почесал затылок и сдвинул на лоб кепку, обильно испачканную в мазуте… – Мне б мальчишек наших надо – палубы помыть, да и вообще, подготовить бы теплоход. А то забугорные сядут – нехорошо будет. Мы, это, так сказать, лицом их встретить должны.

– Да-да, дело говоришь. К девяти приедут. Я сразу сбор назначил в кают-компании. Тебе тоже надо быть. А после уже нашим «Комарно» займетесь.

– Пóнято, – ответил боцман и, раскачиваясь, зашагал в сторону главного корпуса завода.

* * *

21:00, Кают-компания «Комарно».

Кают-компания была переполнена: народ толпился, многие даже стояли в пролете⁷, так как не смогли протиснуться внутрь. Капитан стоял в центре и ждал, пока затихнет шум и галдеж. Почти весь экипаж не видел друга целую неделю, за это время все успели соскучиться и наперебой делились новостями.

– Кх-кхм, – в мгновение стало тихо. Команда беспрекословно повиновалась своему капитану.

– Знаю, что у вас у всех полно известий, и есть чем поделиться, но давайте перейдем к делу, чтобы побыстрее закончить, – Пётр Филиппович стал серьёзным.

– Итак, теплоход подлатали, но не полностью. В затоне нет подходящих деталей, из Москвы их тоже не пришлют, поэтому Министерство приняло решение отправить нас на верфь в Комарно, чтобы там закончить ремонт. Предупреждая ваши вопросы, скажу: да, мы идём за границу, и нет, не пустые. Начальство решило не пускать теплоход порожняком, а заработать на этом перегоне.

– Сейчас план таков: мы идем ходом⁸ до Москвы. Там сажаем туристов, среди них, внимание, Вера Васильевна, будут высокопоставленные иностранцы и посольские работники, для них нужно подготовить люксы. Дмитрий, – третьему штурману, – другим пассажирам люксы не продаем, листок с фамилиями тех, кто поедет за границу, нам выдадут на причале.

– Далее… из Москвы идем через Астрахань в Чёрное море. Все будьте предельно внимательны, мне думается, что этот рейс будет самым сложным за все мои годы на флоте. Лишний раз под ноги иностранцам не лезьте. Никаких драк, игр, никакой водки, это вы и так знаете. На палубах старайтесь попусту не светиться, в личные разговоры с пассажирами не вступать, – повернувшись к старпому, сказал, – Николай, проследишь за этим. Ещё… На теплоходе могут быть проверяющие, кабинетные писаки могут придраться к любому мало-мальски заметному происшествию на борту, так что будьте аккуратнее.

– Так… В общем, я всё сказал, если есть вопросы – задавайте.

Первым задал вопрос пассажирский помощник, у него их было больше всего. Шутка ли, иностранцы на борту.

– Как нам с ними общаться? Нужен ли переводчик или обойдемся своими силами? Я в аспирантуре изучал английский язык.

Выяснилось, что это – иностранные пассажиры из Чехословацкой Социалистической Республики, и они прекрасно понимают по-русски, это значительно облегчало дело всем.

Доктор тоже внесла свою лепту в вопросы к капитану: «как быть с лекарствами, нужна ли дополнительная аптечка?»

Ведь некоторое время мы будем идти по морю, и рассчитывать на помощь береговых служб не придется, вся ответственность ляжет на мои плечи, тут надо основательно подготовиться.

Эти мысли плыли в голове Ольги параллельно с задаваемыми вопросами.

Да, теперь понятно, почему старпом был такой пасмурный в гостинице, – не к месту вспомнила доктор.

Команда продолжала осыпать капитана вопросами, и он отвечал как всегда четко и спокойно, представляя собой островок безопасности в возбужденном людском водовороте.

– Да, на теплоходе будут иностранные туристы.

– Да, не вся команда пойдет за границу, часть останется в Астрахани, там же выйдет бóльшая часть туристов. Основные списки утвердят в Министерстве Речного флота в Москве, оттуда же пришлют инструкции, а пока у нас с вами полноценный и ответственный рейс. Только на обратном пути стоянки в Горьком не будет, так как на борту иностранцы, а город у нас, сами знаете, закрытый и секретный, поэтому скажите, чтоб родные не встречали, пройдем тихо и ночью.

Озабоченность капитана не укрылась от Николая.

Ещё бы, как тут не переживать. В Москве будет не одна комиссия, тайные проверки… Осмотр теплохода, поднимут все документы. Конечно, кто-то будет в «штатском» с Петровки, как же без этого. Могут заставить и показательную тревогу провести. Принесло же на нашу голову этих посольских, – думал Салаев.

– С двенадцати часов все заступают в свои вахты, а в восемь утра запускаем двигатель, поднимаем якорь и отправляемся в рейс, – сказал Пётр Филиппович и развернулся к старпому, пассажирскому помощнику и главному механику, – а вас попрошу пройти в рубку для решения некоторых технических вопросов.

На том и закончилось официальное вводное собрание, но об этой новости продолжали судачить в кулуарах – на камбузе⁹, в кубриках¹⁰ по каютам, и только доктору не с кем было посоветоваться и обсудить свои тревоги.

В рубке же состоялся серьезный разговор.

– Готовьтесь, что нас наизнанку вывернут в Москве перед посадкой. Николай, на тебе вся милиция и проверяющие, покажи всё, расскажи, своди их в рубку, в машину. Там, тебе Владимир Игнатьевич поможет.

Капитан продолжил, повернувшись к главному механику:

– Володя, ты уж покажи Цэ-пэ-у и машинку с лучшей стороны. Из министерства будут люди. Им еще нужно показать, где поломка была.

– Не подведу, – ответил главный механик – Лисянский-Перекопов Владимир Игнатьевич. Он понимал, как сейчас волнуется Пётр, какую огромную ответственность возложили на его плечи, и, по старой дружбе, надеялся помочь ему, чем сможет.

– И ты, Григорий Александрович, – обратился капитан к пассажирскому помощнику, – на тебе все иностранцы. Найди подход к этим посольским, как ты умеешь. Главное, смотри, чтобы они нос не совали, куда не надо. Пусть едут, смотрят города, за рекой наблюдают. Организуй для них развлекательную программу. Посадим музыкантов, пусть концерты дают в музыкальном салоне…

Тут в дверь рубки тихо постучали, поворачиваемая ручка легонько скрипнула, и на пороге появилась аккуратная женщина средних лет. То была радистка – Любовь Иммануиловна Радецкая.

Она продолжала дело своего отца. С детства проводя время в радиорубке с папой, Люба прикипела к этой работе и уже не видела себя в какой-либо другой профессии. Иммануил Гидеонович Радецкий – отец Любы, был давним другом капитана. Пётр при нем с первых своих рейсах на пассажирах работал. Поэтому проблем с трудоустройством у Любаши после окончания института не было. Пётр Филиппович с удовольствием согласился взять на работу дочку давнего друга и бывшего наставника. А заодно с радисткой к ним пришел и её муж – второй штурман – Кирилл Антонович. Так всем было сподручнее, никому не хотелось разъединять молодую семью. Да и Любаша так всегда была под присмотром.

– Пётр Филиппович, спокойной вахты¹¹, – сказала радистка, – тут столько телефонограмм сыпется из пароходства. Я уже не успеваю принимать, пришла, вот, вам доложить. Посмотрите?

Капитан усмехнулся.

Ну, началось. Э-эх, ладно, где наша не пропадала, справимся.

А вслух сказал:

– Пойдемте Люба, посмотрим, что они там от нас хотят, – и, повернувшись к старшему помощнику, добавил, – Николай, сходи к нашей Ольге Борисовне, узнай, как она там. Пусть составит список лекарств и в Москве в Судовой отдел отнесет, там посодействуют. Ну, и подбодри её, что ли. Чует сердце, нелегко нашей девочке придется на этом рейсе.

Глава 5

04 августа 1985 г.

Вечер, судоремонтный завод, поселок Память Парижской Коммуны (П.П.К.)

Митрич тыльной стороной натруженной и черной от работы руки стер капли пота со лба. Такое дело было для него ново, и он опасался, как бы всё не сорвалось.

В правой руке работяга осторожно, стараясь не уронить, держал небольшой чёрный мешочек. Ему пора было заканчивать свою работу и уходить, но он все медлил: когда ещё в жизни удастся подержать в руках такое сокровище.

Он аккуратно раздвинул тесемки, перевернул мешочек на ладонь, и через секунду на сухой мозолистой руке засверкали старинные украшения: браслет, ожерелье и серьги, все с огромными кроваво-красными рубинами. Камни сияли и переливались, мгновенно выдавая их баснословную стоимость, а темно-золотой блеск червонной, давно нечищеной, оправы только подчеркивал возраст и ценность украшений. И даже в тусклом освещении жёлтых аварийных ламп они выглядели восхитительно.

На минуту в его голове промелькнула крамольная мысль присвоить все сокровища себе, но он тут же отмахнулся от нее, как от назойливой мухи.

– Ну и куда я их дену? Да и всё равно этот упырь меня за такое из-под земли достанет, да ещё и Глашку мою сюда притянет, – он почесал затылок, сдвинув кепку набекрень.

– Э-э нет, Ваше высокоблагородие, мучайтесь с вашими камешками сами, – и одним уверенным движением загнал украшения обратно в мешочек и, затянув тесемки потуже, сложил в небольшой тайник, который он подготовил пару дней назад специально для этого дела, где уже лежали две старинные, писанные маслом, родовые иконы Пресвятой Богородицы и Святой Елены в золотых, богато инкрустированных драгоценными камнями, окладах.

Затем он быстро приладил толстый потёртый пластик переборки ванной комнаты каюты люкс на её законное место и уверенным движением закрутил три последних шурупа, полностью скрывая результат своей тайной деятельности. После этого Митрич удовлетворённо окинул взглядом проделанную работу, вышел на палубу и с наслаждением закурил цигарку.

Закатные лучи ласкового летнего солнца окрасили небо над Волгой в яркие сочные цвета расплавленного золота. Розовые облака с фиолетовыми сполохами и всеми оттенками красного разливались по небу и отражались в воде, перемешиваясь и создавая причудливую иллюзию живого света. Трудно было различить то, где заканчивается река и начинается небосвод.

«Невероятная красота» подумает любой, кто увидит эти причудливые узоры самой матушки-природы.

Что и говорить, закаты в посёлке с необычным названием, связанным с важными для столицы Франции историческими событиями – Память Парижской Коммуны, а по-простому: в «Париже», где на судоремонтном заводе, уже несколько дней стоял трехпалубный красавец-теплоход, были потрясающие.

Золотые буквы романтичного имени теплохода – «Комарно», данного в честь судоверфи в Чехословакии, где он и был построен, живо отражались в темной воде реки и загадочно поблескивали в лучах заходящего солнца.

Все работы этим вечером были закончены. Завтра на теплоход вернется его команда, и он снова отправится в путь выполнять свое важное дело – перевозить пассажиров. Только теперь рейс будет не совсем обычным, ведь на его борту поселился особо ценный груз, который может причинить простому судну и его верному экипажу немало забот.

Митрич стоял на палубе, выпуская колечки дыма и задумчиво оглядывая затон, берег реки и небо. Он совершенно не замечал всей этой красоты вокруг, потому что все его мысли занимала опасная авантюра, в которую простого рабочего впутал бывший сокамерник.

– Да-а… Зуб… Среди наших ты уже легенда… Эх, и подведешь ты меня под монастырь, – хрипло сказал Митрич сам себе, шумно сделал последнюю затяжку и, выбросив сигарету за борт, раскачивающейся походкой направился к трапу.

В доке вечером почти никого не было, так как рабочий день давно закончился. Гудок, знаменующий окончание труда, уже час как прогудел, и Митрич в полном одиночестве покинул территорию судоремонтного завода. На проходной он отсалютовал знакомому дежурному и направился в центр поселка. Ему дóлжно было отрапортовать о проделанной работе.

По дороге в свое временное пристанище – местное общежитие, которое предоставляли работникам «парижского» завода, он заглянул на почту и отправил одну короткую телеграмму в Москву, в которой было всего два слова: «Всё готово», а за ней – и вторую, еще более непонятную: «Номер два».

С чувством выполненного долга он направился к общежитию, купив по дороге в ларьке бутылку самогонки, для «сугреву», как он любил говорить, и пачку «Беломора». О еде Митрич не переживал, Глашка сегодня освободилась раньше и должна была уже приготовить ужин. Единственное, что его беспокоило – Зуб. Он никогда не был человеком слова, и об участи, постигшей его подельников, было известно многим.

Конечно, у Митрича был свой козырь в рукаве, но будет ли его достаточно для того, чтоб остаться в живых – это было большим вопросом.

– Надо подстраховаться… Сперва спрячу Глашку, пусть поедет к матери в Мордовию, там он ее искать не будет, – так решил Митрич и, прямо на ходу, глотнул самогонки.

Этот самый момент запомнили мужики с завода, которые, прежде чем разойтись по домам после тяжелой работы, небольшой компанией жевали семечки и распивали пиво, шумно о чем-то беседуя. И, видя, как Митрич на ходу заливал в себя самогон, на следующий день судачили о его внезапном «исчезновении» даже больше, чем их жены.

Глава 6

Годом ранее

Чехословацкая Социалистическая республика, вилла в Ботиче.

Милош Копецкий сидел на увитой плющом террасе загородного особняка, который находился в нескольких километрах от Праги в долине ручья Botiče. Невдалеке, на живописном берегу, широкими лопастями шумела водяная мельница, одна из тридцати сохранившихся в первозданном виде. Лабиринт узких улиц с небольшими уютными домиками с красной черепичной крышей, почему-то, всегда напоминал ему о Вифлееме, стоящем на склоне горы, над одноименным ручьём Ботиче. На крохотной деревенской площади часы ратуши пробили три часа по полудню.

Дин-дон, дин-дон, дин-дон, – звонкий бой разливался по всей округе.

Вилла принадлежала одному когда-то богатому и известному среди «своих» гражданину. Досталась она ему от отца, а тому, в свое время – от деда. И, хотя, власти всеми силами хотели выселить Эжения, ему удалось отстоять право владения этим родовым поместьем. Долгий был процесс, за время которого на суды и проволочки ушли все сбережения семьи. Как раз кстати пришлось, затерявшееся на почтах и объехавшее добрую половину Европы, письмо отца. Поэтому молодой наследник охотно ввязался в эту сомнительную авантюру, чтобы хоть как-то поправить свое пошатнувшееся материальное положение. Даже денег занял, чтобы нанять его – Милоша Копецкого, который сейчас вместо того, чтобы думать о предстоящем деле, пил рубиновое вино и вспоминал о том, что изредка ручей Ботич упоминался в хрониках под разными названиями: Цеброн, Потанка или Винная река.

На террасу, придерживая кувшин с новой порцией даров Диониса, вышел сам хозяин виллы.

– Вижу, вам уже предложили наше знаменитое вино – «Кровь Изабеллы», – сказал Эжений и улыбнулся. – Простите за столь долгое ожидание, меня задержали.

Он подвинул стул поближе к Милошу и присел, небрежно откидывая полы пиджака.

– Наш общий знакомый говорил о вас, как об очень надежном человеке. Также он сказал, что вы некоторое время проживали в Союзе, поэтому знакомы с режимом и правилами. Дело, как вы знаете, очень деликатное, всё должно быть тихо и аккуратно. Я всецело полагаюсь на ваш большой опыт и ваше железное слово. Мне стало известно, что в охоте за моим наследством вы будете не один, поэтому, очень прошу вас, будьте осторожны. И, конечно же, если информация всплывет наружу, и об этом узнают в правительстве Советов, то вряд ли мы получим эти драгоценности. Как вы понимаете, вся эта затея немного незаконна… Хотя, это моё наследство, у блюстителей порядка может возникнуть множество вопросов… Постарайтесь обойтись без шумихи, – и после небольшой паузы добавил, – уж поверьте, я в долгу не останусь.

– Ваше дело, не скрою, интересно мне самому, поэтому много с вас брать не буду. Наш общий друг будет моим и вашим поручителем. Знаете ли, я ведь работаю только по рекомендациям.

Милош пригубил вина, посмаковал его вкус и продолжил.

– Расскажите мне всё, что знаете сами об этом деле, а дальше я уже наведу справки по своим каналам.

Тут Эжений погрузился в долгое и запутанное повествование. Как выяснилось, обедневшему хозяину об истории сокровищ было известно совсем мало, поэтому он дополнял историю своими доводами и рассуждениями, от которых было мало толку. Но, тем не менее, самую суть Милош успел уловить, после чего прервал пространные рассказы молодого человека.

– Этого мне будет достаточно, – сказал он. – Итак, еще пару недель я пробуду в Праге, затем двинусь в Союз, там у меня есть несколько надежных людей, необходимо всё заранее организовать и проверить информацию. Поддерживать связь будем телеграммами. Каждую пятницу буду присылать вам рапорт. Но не пугайтесь, если пропущу пару наших отчетных дней, возможно, мне придется залечь на дно. А теперь, позвольте откланяться. Деньги положите в банк, вот на этот счёт. Тут всё написано.

Копецкий протянул хозяину виллы бумагу, допил сладкое вино, отодвинул стул и резким движением поднялся из-за стола.

Глаза Эжения округлились, когда он прочитал написанное на листочке.

– Вы не представляете, как я вам благодарен за помощь. Вся наша с сестрой надежда только на вас, – он расчувствовался от столь широкого жеста и оттого не переставал трясти руку Милоша.

Милош Копецкий спокойным и уверенным движением высвободил свою руку из цепких объятий молодого человека, столь крепкого сжимавших его, коснулся края своей черной шляпы, подхватил трость и зашагал прочь по брусчатой подъездной аллее.

Но отнюдь не от доброты душевной всегда уверенный и знающий себе цену, мужчина не взял с бедного хозяина и половину той суммы, которую обычно берет за свои услуги. В этом деле, помимо профессионального, у него был и личный интерес – уж очень ему симпатизировала сестра Эжения – Агнешка. И выполнив заказ, он надеялся получить ее благосклонность.

Глава 7

10 августа 1985 г.

18:30, город Москва, Северный речной вокзал.

Посадка на борт.

Доктор теплохода «Комарно» – Корнеева Ольга Борисовна, стояла на верхней палубе судна рядом со спасательными шлюпками.

Проливной дождь с большим градом, который неимоверно хлестал окружающих несколько минут назад, напоминая начало вселенского потопа, закончился так же быстро, как и начался. На небе снова выглянуло яркое тёплое летнее солнышко, которое постепенно стало высушивать тротуары, улицы, дороги и фасады домов. И только на листьях деревьев до сих пор блестели мириады крупных капель, образуя бесконечные маленькие радуги.

Здесь, на третьей палубе теплохода, около спасательных шлюпок было уютное местечко, тихое и практически скрытое от глаз. Ольга любила тут находиться. Сюда даже не задувал ветер, а плотный тент надежно защищал от ярких солнечных лучей. Рядом с ней, перекинув через плечо толстую косу, стояла красивая черноволосая женщина и вполголоса что-то тихо рассказывала девушке. Нежно улыбаясь друг другу, они мило беседовали, не переставая наблюдать за садящимися пассажирами.

До отправления теплохода в рейс оставался всего час, а посадка туристов на борт только-только началась, поэтому на палубах пока никого не было.

«Комарно» был полностью готов к предстоящему рейсу, а это значит, что уже были получены все необходимые разрешения, загружены продукты, цистерны с водой доверху заполнены, а все нюансы поездки согласованы.

Совсем недавно доктор и береговые врачи опечатали сточно-фановые системы и системы забора воды. После чего подписали разрешение на проход по системам московских каналов¹².

Закончив свои дела, Ольга сразу поспешила в свою каюту, которая находилась на верхней палубе в кормовой части теплохода. Там её уже ждала мама, которая приехала проводить в рейс своих детей: Ольгу и Алексея.

И вот теперь, они вдвоем стояли на палубе и пока ждали Лешку, который убежал заполнять журналы, Ольга рассказывала маме то, что ей удалось узнать о предстоящем рейсе.

– После Астрахани, где высадят основную группу туристов, теплоход направится в Чёрное море через Ростов, а потом по системе каналов в Чехословацкую Социалистическую Республику, на судоверфь в Комарно, то ли для перепланировки, то ли для ремонта, я точно не знаю.

Немного помолчав, она добавила:

– Нам сказали, что основные инструкции мы получим в Астрахани, когда высадим почти всех пассажиров, и на борту останется только несколько человек – посольских.

Мама в душе очень волновалась и радовалась одновременно, так как дочери предстояла поездка заграницу, хотя, конечно, это такая же социалистическая республика, но все же…

Почему-то она даже за Алексея меньше переживала, хотя он и был её любимым младшим сыночком.

Они, одновременно обсуждая предстоящий ответственный рейс, наблюдали за посадкой и суетой пассажиров.

Стоя рядом с мамой, Ольга радовалась, что может спокойно, ни о чем не беспокоясь, не опасаясь за репутацию, за неверно истолкованные слова, открыто высказывать свое мнение, зная, что Елена всегда её поддержит.

Доктор развернулась, подошла к открытому окну своей каюты, которая находилась у нее за спиной, взяла со столика две стеклянные креманки, доверху наполненные спелой малиной и белым, слегка подтаявшим мороженным, вернулась к борту.

Елена с детства приучила дочь к своему любимому лакомству: пломбиру, смешанному с ягодами или вареньем. Как раз, на радость девушек, сейчас был сезон малины, а её они особенно любили.

Ольга протянула одну вазочку маме, а другую взяла себе, и они, медленно смакуя необычный десерт, продолжили наблюдение за посадкой туристов.

Это всегда было очень зрелищно. Бесконечная суета, шум, гам, перетаскивание чемоданов… Кто-то пыхтел и краснел, неся свою поклажу, кто-то уже ссорился у трапа с экипажем, а кто-то в сторонке нежно прощался с любимыми…

Почти все каюты были распроданы, у них была полная посадка, а это значило, что на борту будет около трёхсот человек.

– Ой, смотри, – воскликнула Ольга, привлекая внимание мамы.

Потом протянула руку в сторону одного пассажира, который стоял напротив теплохода у деревянной скамейки, дожидаясь, когда схлынет толпа у трапа, в элегантном черном плаще и с такой же элегантной шляпой, которую он держал в руках. Это был высокий статный мужчина, широкий в плечах, видно, что он усиленно занимался спортом.

– Я сегодня столкнулась с ним в здании речного вокзала, когда бегала покупать нам мороженное в том киоске на площади. В это время как раз начался дождь, первые крупные капли вместе с градом застучали по асфальту, тогда я вбежала в здание речного вокзала и в узких дверях столкнулась с ним, он даже выронил свою красивущую шляпу! И теперь, представляешь, он, оказывается, едет с нами, – жестикулируя маленькой ложечкой как дирижерской палочкой, щебетала Ольга.

– Интересно… Ну хоть этот здоровый. О, вон, туда смотри, – теперь уже Елена показывала ей на большого грузного туриста, которого подвезли на чёрной машине прямо к трапу, так как ему тяжело было идти. – Твой клиент, будет ежедневно измерять давление. Знаю я таких… – сочувственно сказала мама.

Так женщины стояли и наблюдали, пытаясь хоть примерно понять, какой рейс ждет Ольгу.

Тем временем внизу, на главной палубе, уже разгорелся спор. Третьего штурмана, который занимался распределением кают, окружили упитанный пассажир и тот самый элегантный мужчина в шляпе и плаще, который, как вы уже, наверное, догадались, был Милошем Копецким.

Чех стремился занять второй люкс, и вроде бы даже взял билет именно в него, как вдруг, его каюта оказывается занята Георгием Никодимовичем – тем самым упитанным туристом с фотоаппаратом, висящим на груди.

– Мне нужна каюта с ванной, – возмущался чех. – Простите, но я из посольства, мне положен именно этот люкс.

– Понимаете, у мужчины билет уже был куплен, возможно, произошла какая-то ошибка, но тогда вам нужно обращаться в кассу, или к вашему человеку из посольства, который занимался их покупкой, – пытался примирить Милоша и Георгия третий штурман – Дмитрий Евгеньевич. – Но, боюсь, пока вы будете выяснять, наш теплоход уже отчалит…

– Мне тоже нужен люкс с ванной. Я купил своё законное место и уступать не собираюсь, – твердо стоял на своём Георгий Никодимович.

Что это он так привязался к этому люксу?

– Простите, мне нужно принимать других пассажиров. Если вы сможете договориться между собой, то я с радостью поменяю вас каютами, а пока, увы, больше ничего сделать не смогу… – сообщил Дмитрий и, развернувшись, стал искать взглядом матросов.

Увидев Сашку, третий штурман быстрым взмахом руки подозвал его.

– Проводи господина из посольства… – повернувшись к чеху, – простите, как вас зовут?

– Милош, Милош Копецкий, – недовольно ответил он.

– Да, господина Копецкого в его каюту. Первый люкс.

Сашка в ответ лишь коротко кивнул и, подхватив чемодан иностранца, резво побежал наверх, показывая дорогу Милошу, а тот, в свою очередь, очень недовольный сложившейся ситуацией, нахмурившись, пошел следом за матросом.

Как только чех исчез из поля зрения, Георгий Никодимович шумно выдохнул и похлопал третьего штурмана по спине.

– Вот, удружил ты мне, парень. Вовек не забуду. Люкс с ванной в той жаре, куда мы идем, будет просто райским уголком. Дмитрий, дай, пожму твою руку, – и крепко обняв широкими ладонями маленькие руки третьего штурмана, он осторожно сунул ему свернутую купюру. А в ответ на удивленный взгляд Георгий сказал:

– Добавка, за твои хлопоты. Ну, не успел я сразу купить люкс, всё было занято… Эх, если б не ты, друг… Ну, да ладно… Пойду обживаться.

– И вам спасибо, с вами приятно иметь дело, – Дмитрий улыбнулся и подозвал другого матроса, чтобы тот помог проводить их гостя.

Совесть третьего штурмана молчала, так как молодому человеку уж очень сильно хотелось как можно быстрее накопить на свадьбу с проводницей Лизонькой.

Они давно были влюблены друг в друга, Лиза даже пошла за ним на теплоход, чтобы всё время быть рядом. Но сделать ей предложение Дмитрий никак не решался. Сперва хотел подкопить деньжат, чтобы купить достойное кольцо и устроить большой пир на всю их деревеньку. Поэтому парень усердно работал и с удовольствием брался за всякие подработки, которые могли принести деньги.

А тут, зажиточный пассажир попросил переселить его в каюту поудобнее, за небольшую доплату. Третьему штурману, отвечающему за продажу кают и расселение, это было сущей мелочью, поэтому он с радостью согласился.

Дальше, после этого небольшого происшествия, посадка пошла своим чередом. Заходили пассажиры, таща за собой тяжелые чемоданы, что-то вслед кричали их родственники, толпившиеся у трапа, кто-то громко смеялся, а кто-то спорил – пытался выбить каюту побольше, но за просто так…

А на третьей палубе всё так же стояли доктор со свой матерью.

– Да-а, – протянула Ольга, глядя как матросы помогают донести багаж с причала до теплохода, – на рейсе очень мало молодежи, одни бабульки и дедульки, да еще и детей сколько…

– Доча, в общем, смотрю я, рейс тебе предстоит весёлый! – Елена развернулась, чтобы поставить на столик пустую вазочку, и в этот момент увидела, как по трапу со второй палубы к ним поднимается Алешка.

– Сынок! – радостно воскликнула Елена. – Как ты, мой хороший? Закончил? Все успел? – ласково заворковала над любимым чадом мама.

Алексей подбежал, чмокнул её в щёку и, слегка приобняв, встал рядом.

– Всё закончили, отдал журнал главмеху и теперь, дамы, полностью в вашем распоряжении до самого отхода, – он широко улыбнулся. – Не волнуйся, мама, и папе передай: Ольга в надежных руках и под круглосуточным наблюдением, я отвечаю! – уже на ушко прошептал он, пока сестра отвлеклась на кого-то внизу.

– Вон, видишь, по причалу идет мужик, – теперь уже Алексей показывал маме рукой в сторону центральной лестницы вокзала, – это наш рефмеханик, Владислава-то – нашего старого рефа – списали до конца навигации. Что-то там врачи нашли и сказали, что, мол, надо подлечиться. Говорили ненадолго поставят Масальского, пока наш не поправится, а в итоге, что… Сегодня прислали бумагу, что он с нами до конца навигации остается. Представляешь! – Алёшка возбужденно жестикулировал, – аш, из самого Министерства бумажка пришла, видать, надо своего заграницу послать, а не нашего, классного механика.

К теплоходу, как-то странно раскачиваясь, шел Андрей Масальский – длинный худощавый мужчина лет сорока—сорока пяти, на ходу прикуривая сигарету. Вид у рефа, как всегда, был неопрятный: ботинки с налипшей по бокам грязью, перепачканные чем-то чёрным и рыжим изрядно потрепанные брюки, сальные, небрежно зачесанные руками волосы; на лице у него заметно проступала похмельная щетина. Казалось, только рубашка Масальского была чистой, да и то, сильно измятой.

В правой руке он держал большую чёрную сумку, которая при каждом шаге раскручивалась и стукала ему по ногам.

Помимо его неопрятного внешнего вида, в нем самом было что-то неприятное, а вот что именно, Ольга как ни приглядывалась, так и не смогла определить. С новым помощником механика по холодильным установкам, а, проще говоря, с рефом, у них уже было несколько стычек, ещё до ремонта. Поэтому доктор была рада, когда в «Париже» ей сказали, что Масальский уехал насовсем, а их старый рефмеханик вернется в Москве. А теперь, она была вынуждена терпеть этого грубияна до конца навигации.

Главное, пересекаться с ним пореже… – подумала она.

Спустя полчаса толпа у трапа стала значительно меньше, и только провожающие активно переговаривались со стоящими на палубах родными.

В трансляционный узел пришла Любаша, предварительно выглянув на палубу, поздоровалась с Еленой и кивнула Ольге с Алексеем.

– Что, уже отправляемся? – спросила Ольга. Она и не заметила, как быстро пролетело время за разговором.

– Да, пришла объявлять, – улыбнулась Любаша, и пошла включать микрофон.

– Ну, я пойду, пора, детки мои, – мама слегка щелкнула по носу Ольгу, заставив её улыбнуться.

– Давайте обнимемся, – сказала Елена, – и ты иди сюда, – она махнула Алексею.

Он, быстро подбежав, обнял их двоих своими большими руками, и так они замерли на несколько секунд, потом расцеловались в обе щеки, и Алексей пошел провожать маму к трапу, а Ольга осталась на верхней палубе.

Проведя ладошкой по деревянным отполированным поручням, и стряхнув крупные капли воды, оставшиеся после дождя, Ольга оперлась о перила, высматривая внизу маму с братом.

Алешка ещё раз чмокнул Елену и побежал на борт, матросы уже стали убирать трап.

Через пару минут заурчал двигатель судна, и теплоход начал медленно отваливать от причальной стенки, в это же время заиграл любимый Ольгин марш – «Прощание славянки».

Пассажиры махали, кто руками, кто платочками, оставшимся на берегу друзьям и родственникам, кто-то посылал воздушные поцелуи, а кто-то усердно фотографировал всё вокруг.

Ольга заторопилась вниз, в амбулаторию, надо было надеть белый халат и спешить на обязательное собрание¹³ с пассажирами в кинозал.

Глава 8

12 августа 1985 г.

Поздний вечер, борт теплохода «Комарно», где-то в ходу. 

С момента отправления бодрого трехпалубного теплохода «Комарно» из Москвы в свой непростой рейс прошло два дня.

Вся команда была в напряжении, оно явственно ощущалось в воздухе. В местах обитания пассажиров экипаж ходил словно по струнке. На палубы, по наказу капитана, лишний раз старались не высовываться, а с иностранцами не заговаривать и не болтать ничего лишнего. Проводницы быстро выполняли свою ежедневную уборку в каютах и так же быстро скрывались на служебной территории. Матросы ходили как тени, старались привлекать к себе как можно меньше внимания. В общем, мягко говоря, все побаивались иностранцев и хотели, чтобы они как можно скорее сошли с их теплохода.

Единственной отдушиной были служебные помещения, где все могли собраться вместе и вдоволь посплетничать, поэтому в кают-компании и на корме каждый вечер было дикое оживление.

Свободные от вахты матросы смеялись, играли кто в карты, кто в домино, рассказывали друг другу новые шутки и пили сладкий чай из граненых стаканов, постоянно подбавляя сахар и забывая его размешивать. От чего на дне у них был уже приличный белый слой, и за что им светил нагоняй от повара команды, если заметит, конечно – сахар-то тоже подотчетный.

Сейчас была вахта старшего помощника, боцман был занят на баке с молодняком, а капитан отдыхал перед трудной ночной вахтой, поэтому никто из матросов не опасался, что их могут заметить за азартными играми и наказать за это. Три проводницы болтали о чем-то за отдельным столом, окружив свою старшую – Веру Клопову. Даже нелюдимые помощники электромеханика выбрались из машинного отделения и сейчас сидели вместе со всеми.

На корме тягали гантели два моториста, которые даже больше красовались перед сидящими в сторонке проводничками, чем занимались спортом. Девушки изредка поглядывали в их сторону и тихонько хихикали, шепотом обсуждая своё, девичье.

«Комарно» бодро шел вперед, его двигатели шумно бухали и урчали, вздымая вверх целые столбы брызг. Летний вечер был ласковый и теплый, и даже назойливые комары словно куда-то пропали. Казалось, что природа замерла, затаилась в ожидании чего-то… Вокруг всё было тихо и спокойно. Просто благодать!

Об этом и думала Ольга Борисовна, стоя в проеме двери изолятора и глядя на окружающую тишину и спокойствие. Не долгим было её созерцание – в амбулаторию, как вихрь, ворвался системный:

– Олька, ты где? – басовито крикнул он.

Надо было запереть дверь… – подумала Ольга и усмехнулась.

– Ага-а, нашел! – Лёшка подскочил сзади, схватил сестру своими большими лапищами за тонкую талию и стал кружиться.

Пространство изолятора было настолько крошечное, что там нельзя было нормально развернуться, что уж говорить о попытках покружиться, поэтому молодые люди тут же оказались на полу, смеясь и по-дружески переругиваясь друг с другом.

– У меня теперь синяк будет на ноге, – обиженно сказала Ольга и по-детски надула губки. – Вот, смотри.

– Ой, сестренка, до свадьбы заживет, – махнул рукой беспечный братец и быстро сменил тему. – Ты только представь, это наша первая навигация. Самостояя-яятельная! Столько дел, столько обязанностей… Повеселиться совсем некогда, – сказал он и ткнул сестру пальцем под ребра.

– Ай! – вскрикнула Ольга. – Некогда говоришь? Я тебе сейчас покажу, – и стала в ответ щекотать Лёшку, пока тот корчась от смеха и щекотки, не запросил о пощаде.

– Всё-всё… Сдаюсь! Отпусти! – парень отполз к противоположной стене, чтобы перевести дух. – Я, вообще, чего пришел-то. Ты пробы воды¹⁴ сегодня брала?

– Ой, – доктор хлопнула себя по лбу. – Сегодня столько пациентов было… То у них «морская болезнь» в штиль на реке… То у них давление, то – голова, то – мозоль, то – синяк… Я даже ужин пропустила, что, уж, о пробах говорить.

– Ну так пойдем, сейчас возьмешь.

Ольга кивнула.

– Закрой изолятор, я в амбулаторию за пробирками, – и вышла через другую дверь, потому что высоко поднимать ногу в узкой юбке было неудобно. Дверь изолятора со стороны внутреннего пролета открывалась как на подводной лодке и была с высоким порогом, достававшим почти до колен.

Доктор прошла несколько шагов по пролету и, завернув за угол, вышла к амбулатории, открыла дверь свои ключом, быстро взяла с полки уже подготовленные колбочки и пипетки и стала ждать в дверях амбулатории, пока братец соизволит закрыть изолятор и прийти.

С палубы, легко, точно пушинку открывая тяжелую дверь, картинно держась за бок и громко охая, появился Лёшка.

Не успела Ольга открыть рот, как он опередил её:

– Пошли уже, чего стоишь?

Вот актёр, – посмеялась про себя доктор.

– Поторапливайся, давай… – продолжил подгонять системный.

Взяв пробы из главной цистерны в носовой части (там стояла озонаторная установка, с помощью которой вода дезинфицировалась), они решили пройти через кубрик ресторана, так было ближе.

И тут, спустившись по трапу, они увидели страшную картину: на светлом покрытии пролёта виднелась вереница свежих кровавых следов, и рядом были небольшие лужицы крови. Доктор медленно двинулась по этим следам, видимо кровь обильно текла из раны.

Два шага… Три… Поворот к каютам… А там… По дверям двух кают были щедро размазаны следы крови, и около ручки пятой каюты красовался яркий след от кровавой пятерни.

Лешка хотел было побежать до рубки, потом решил не оставлять сестру одну, мало ли что там еще будет.

Они медленно вдоль стены продвинулись по проходу, стараясь не задевать кровавые лужицы, до нужной двери, и доктор, мысленно собравшись, быстро нажала на дверную ручку и чуть толкнула её, настежь распахнув дверь каюты.

Внутри всё было еще хуже: кругом валялись окровавленные тряпки, пол тоже был весь измазан, и тут и там виднелись бордовые капли. А весь воздух, казалось, пропитался этим металлическим запахом.

Доктор зашла чуть поглубже и увидела, что на столе стоит разрезанный арбуз, сверху щедро залитый кровью. Рядом лежало и само орудие – широкий мясной нож, с невероятно острым лезвием, которое в тусклом свете ламп буквально светилось, отражая в себе красные всполохи.

– Что… здесь… произошло? – медленно промямлил Лешка.

– Надо доложить, срочно. Беги в рубку, зови старпома, сейчас его вахта.

– Не, так не пойдет, я тебя одну не оставлю.

– Тут никого нет, видишь? – она осторожно повернулась вокруг. – Беги давай.

И Лешка рысью бросился к трапу. А доктор, стараясь, не сильно натоптать и ничего не трогать, вышла из каюты и пошла дальше по кровавым следам.

Капли неровной дорожкой привели её к девятой каюте, в которой жил новый повар ресторана. Ольга хорошо запомнила этого низенького восточного мужчину с золотыми зубами – он всегда любил играть с ножами, когда она заходила к ним на кухню. Всё время хвастался, как он может их подкидывать и ловить. И даже пару раз демонстрировал доктору своё умение.

Медленно и осторожно Ольга открыла дверь и увидела внутри такой же бардак, как и в каюте номер пять. Дальше, за столом, поджав по себя ноги, сидел тот самый повар – неудавшийся циркач с ножами. В руках он вместо своих любимых ножей, держал большой кусок сочного арбуза и довольно улыбался во весь рот, сверкая своими золотыми зубами.

Вид у него был, прямо-таки скажем, небрежный: вся белоснежная одежда была в каплях крови, один ботинок был надет на босую ногу, другой валялся рядом на кровати, а светлые волосы были всклочены. Но, похоже, настроение у него было миролюбивое.

Судовой врач на ходу окинула его профессиональным взглядом и быстро нашла источник – из его ладони струйкой сочилась кровь.

– Добрый в..вчер, – пьяный «ик» слегка прервал его приветствие, – Ольга Брисов..вна, – проговорил повар и улыбнулся еще шире. – П..прохдите, пжалста, – он явно был сильно пьян, но, к счастью, не агрессивен.

Ольга тут же отбросила в сторону все страхи подошла к мужчине и без лишних вопросов стала оказывать ему помощь.

– Тихо сидите, – скомандовала она.

В училище на третьем курсе один преподаватель рассказывал им, как нужно общаться с пьяными пострадавшими. Он даже целую лекцию этому посвятил.

«Говорите спокойно, но уверенно, тоном, не терпящим пререканий. Сопротивляться не будут» – наставлял тогда Антон Федорович – бывший врач скорой помощи. «В глаза не смотрите, но всё время держите их в поле своего внимания, спиной не поворачивайтесь».

Ольга оглянулась по сторонам, ища подручные материалы для перевязки, и ей повезло: на крючке возле двери висело чистейшее, практически белоснежное, льняное полотенце из ресторана. Не раздумывая, доктор схватила его и скомандовала:

– Руку дайте, – повар опять задумчиво осклабился, но руку протянул.

Беглого осмотра было достаточно, чтобы понять, что в этот раз шить не придётся. Рана была ровная, но длинная, и поэтому крови из нее было много.

Когда Ольга закончила накладывать импровизированный жгут- повязку, в каюту ворвались боцман с Лёшкой.

Все эмоции, отразившиеся на лице Гаврилыча при этой картине, было не передать. Увидев зачинщика, да ещё и пьяного, хотел было разразиться непечатным текстом, но наткнувшись на строгий взгляд доктора, смог только как рыба, беззвучно похлопать ртом.

– Вы тут подождите, последите за ним, я в амбулаторию за нормальной перевязкой, – скомандовала она.

Короткой дорогой по узкому пролёту кубрика нижней палубы, быстро преодолев два трапа, Ольга добежала до амбулатории. Два легких поворота ключа, и замок открылся.

Толкнув дверь, доктор влетела в кабинет, одним неуловимым движением схватила перевязочный чемоданчик и большую бутылку перекиси водорода, машинально заперла дверь и поспешила обратно по крутому трапу вниз, в кубрик.

Доктор отсутствовала не больше пяти минут, но за это время уже успела произойти масса событий. Вернувшись, в дверях она застала Алексея, он хмуро смотрел на повара и молчал.

Сам повар сидел притихший, и не мудрено, громогласный голос, отчитывающей его на все лады, директора ресторана перекрывал все остальные шумы на теплоходе.

И откуда у нее столько сил на крик, – мельком подумала Ольга.

Не обращая внимания на текущую головомойку, которую затеяла директор ресторана. Ольга, обойдя её, занялась раной. Быстро промыла её принесённой перекисью водорода, от которой кровь зашипела, образуя на поверхности руки коричнево-белую пену. Она вздулась большой шапкой и медленными хлопьями стала опадать, капая на пол.

Доктор ногой пододвинула ведро из-под раковины и продолжила промывать рану. Просушив и продезинфицировав её, Ольга наложила давящую повязку и, убедившись, что она не пропитывается кровью, немного успокоилась.

Повар затравленно озирался то на собравшуюся у дверей толпу, то на директора ресторана, и совсем не понимал, зачем подняли столько шума.

На все высказывания Карины Олеговны он усиленно кивал своей взлохмаченной головой, выражая абсолютное согласие, но по его глазам можно было заметить, что из сказанного он ничегошеньки не понимает.

Пока судовой врач занималась оказанием помощи, в малюсенькую каюту уже набилось несколько человек: младший повар Олег – сосед раненого циркача с верхней койки, два матроса из пятой каюты, совсем обалдевшие от того бардака, который они обнаружили в своей каюте, и, конечно же Алексей, который, как мраморное изваяние, стоял, даже не шелохнувшись, на прежнем месте, отгораживая Ольгу от напора толпы.

– Всё, я закончила, можем идти, – обратилась она к брату.

Матросы расступились и, понурив головы, пошли драить свою каюту и менять постельное бельё. Директор ресторана, видя полное отсутствие разума в глазах повара, махнула рукой, отложив дальнейшие разбирательства до утра, резко развернулась и ушла, громко стуча каблуками, и только Олег – второй повар сокрушался вслух о том, что ему предстоит не отдых перед работой, а генеральная уборка каюты.

Все уже разошлись, а он так и продолжал что-то бубнить себе под нос, наверное, костерил циркача, который к тому моменту безмятежно спал, тихонько похрапывая.

– Да-а… – сказала Ольга, когда они с братом подходили к амбулатории, – достанется завтра шутнику, не позавидуешь.

– Ну и правильно, так ему и надо, напугал он нас всех неимоверно… Особенно этой цепочкой кровавых следов.

– Ладно, пошли, – кивнула она брату.

Возвратившись в амбулаторию, она вспомнила, что надо бы доложить о подробностях происшествия и успокоить старпома.

Зайдя в кабинет вместе с братом, она первым делом вымыла руки и только потом протянула руку к корабельному телефону, набрав на круглом диске два ноля, почти сразу услышала знакомое:

– Рубка, Салаев, слушаю, – в спокойном, на первый взгляд, голосе старшего помощника звучал вопрос.

– Это доктор, с поваром все в порядке, все живы, он сильно пьян, – она слегка поморщилась, вспоминая устойчивое амбре, исходившее от него, – порезал руку, помощь оказала.

– Добро, спокойной ночи, Ольга Борисовна, – щелчок, и в трубке повисли короткие гудки.

Ольга удивленно посмотрела на пикающую трубку в своей руке, потом перевела взгляд на брата и, вздохнув, сказала:

– Вот и успокаивай после этого мужчин…

– Старпом у нас немногословен, – пошутил Лешка.

– Ну, да ладно. Я пить чай, к себе в каюту, ты со мной? – спросила она, возвращая телефонную трубку на место.

Глава 9

05 апреля 1985 г.

Территория Мордовской Автономной Советской Социалистической Республики, село Пóтьма.

Моросил мелкий холодный дождь, когда Милош проснулся под мерный стук колес скорого пассажирского поезда Москва – Саранск и попытался восстановить события из рассказа Эжения. Уже остался далеко позади аккуратный вокзал города, названного в честь великого писателя Максима Горького.

Милош Копецкий смотрел в окно, пытаясь уследить за быстро мелькающим пейзажем. За окном пассажирского поезда была, действительно, безрадостная картина: мелькали серые некрашеные избёнки, такие же мокрые от дождя и покосившиеся от времени заборы, одинокие коровы, вяло жующие траву, безликие станции… Всё это сливалось в однотонную туманную массу и настроения не прибавляло. Всё вокруг выглядело безлюдно и мрачно.

Через несколько часов будет цель его путешествия – станция Потьма. Её ещё называют «столицей» лагерей Мордовии. Само слово соответствует названию, означает – тьма, глухомань. И окружающая картина со свинцовым небом полностью соответствовала названию. Чех невесело усмехнулся.

Как иностранцу, ему было нелегко. Милош сейчас сильно скучал по своей теплой и уютной квартире в центре Праги, где всегда были горячая вода, отопление и чистая, мягкая кровать. Конечно, он жил долгое время в России, здесь у него даже остались близкие друзья. За пять лет учебы в Москве Милош успел тесно познакомиться с обычаями и укладом жизни местных, но как он ни старался, привыкнуть к Союзу так и не смог.

Спустя три часа к нему подошла проводница, томно улыбнулась, стрельнув глазами на его безымянный палец, и уже смелее подошла вплотную к мужчине, прислонившись к нему своей невероятно пышной грудью.

– Через десять минут поезд прибудет в пункт назначения, – предупредила она.

И уже более интимно наклонившись к нему, сказала:

– Что могло заинтересовать такого импозантного мужчину в нашей глуши?

Женщина не переставала во все глаза разглядывать чеха. Её можно было понять, иностранец, да еще и на их богом забытом маршруте. Тем более Милош был высокий, статный мужчина лет сорока. Его одежда выдавала в нем состоятельного человека: темное кашемировое пальто, начищенные до блеска черные кожаные ботинки, широкий зонт и модная фетровая шляпа. Да и держался иностранец уверенно, с достоинством.

Проводница Зинаида в таких ситуациях всегда полагалась на свою грудь. Редко какой мужчина мог устоять перед ней. Но здесь её ждало разочарование, живые голубые глаза чеха были невероятно серьезны и, слегка скрытые густыми бровями, излучали абсолютную сосредоточенность.

– Дела, гражданочка, – сухо ответил Милош, поднялся, осторожно отодвинул недоумевающую проводницу в сторону и, достав коричневый чемодан из кожи с верхней полки, уверенно направился к выходу.

Проводница фыркнула и пошла по остальным купе, чтобы предупредить других пассажиров об остановке.

Наконец, поезд прибыл на станцию Потьма, в столицу тюремной империи страны. Чех слышал, что здесь находился большой комплекс исправительных учреждений практически всех установленных законом режимов содержания, включая две колонии для туберкулезников и наркоманов, участок для осужденных к пожизненному заключению и отдельную тюрьму для иностранцев.

Копецкий вышел на унылую привокзальную площадь, на которой, казалось, можно было увидеть все оттенки серого цвета, и огляделся вокруг. Ему надо было ехать дальше, добраться до станции Явас, где находился архив, туда ходили небольшие поезда раз в день и почтовая дрезина, потому что это были узкоколейки или ветки¹⁵.

Подойдя к кассам вокзала, он увидел, что они закрыты. Милош посмотрел по сторонам и, увидев дверь с табличкой «дежурный», направился туда. Деликатно постучал в обшарпанную желтую дверь, с которой тут же посыпалась засохшая краска и медленно со скрипом отворил её. В кабинете дежурного по вокзалу он увидел делового мужчину с военной выправкой. Дежурный заваривал в объемной кружке чай, сразу пять пакетиков. На немой вопрос чеха мужчина ответил:

– Поживешь тут с годок и сам станешь чефирить.

Милош проигнорировал оправдания дежурного и сразу перешел к делу. Ему нужно было добраться до станции Явас. Мужчина посмотрел его документы и разрешение, после этого записал в журнал, потом позвонил куда-то и сказал, что через пятнадцать минут туда отправится почтовая дрезина, и если он, Милош, поторопится, то сможет на неё успеть. Потом дежурный махнул рукой, в каком направлении ему идти, и вернулся к своему крепкому чаю и бумагам.

Милош без труда нашел место, где стояла дрезина, поздоровался с сидящими на ней. Солдат с автоматом окинул его хмурым взглядом, но ничего не сказал. Чех сел напротив него на заднее сиденье, впереди сидели два офицера. Прошло несколько минут, и дрезина тихо тронулась, кругом пахло креозотом, которым смазывают шпалы, а здесь этот запах просто стоял в воздухе из-за большой влажности и был такой плотный, что хоть «ножом режь».

Узкоколейка, по которой ехала дрезина, соединяла все лагеря заключённых между собой, а их здесь было не мало.

Кругом рос мрачный хвойный лес. Высокие пушистые ели надежно прятали в своих ветвях одинокие корпуса колоний. Сверху, с вертолета, их было практически не различить. В деревьях по обе стороны от узкоколейки пролетали не только поселки, но и зоны, обнесенные забором с колючей проволокой, и с вышками по углам.

Все поселки здесь были без названий, на протяжении всего пути то и дело попадались пугающие таблички: «Внимание, режимная зона», и при въезде в новый населенный пункт висели правила пребывания. Все строения в деревнях были убогие, в основном, дома барачного типа или просто бараки, все здания – одноэтажные. Где-то изредка мелькали казармы, солдаты с автоматами, вышки.

Большая зона лагерей, ничего не скажешь, – думал Милош. В таких местах ему еще не доводилось бывать.

Здесь каждый лагерь занимался своим делом. Конечно, основным были лесоповал и деревообработка, где заключенным из инструментов давали только пилу или топор, вся остальная работа делалась руками.

Иностранцу было откровенно неуютно от всего увиденного. Он, не раздумывая, направился в эту поездку, потому что спешил проверить несколько фактов из далёких событий 1967 года. Теперь, конечно, Милош немного сомневался в правильности своего решения. Но возвращаться было поздно, да и дело тогда он не закончит. Еще вспомнил, как целых четыре месяца пытался получить разрешение на посещение потьменских лагерей под видом историка. Пропуск достался ему с большим трудом, хотя без помощи одного старого университетского товарища всё равно ничего бы не вышло.

Медленным ходом дрезина доехала до станции Явас – здесь находился архив, в который он так стремился попасть. Милош распрощался с попутчиками, которые еще раз молча оглядели его с ног до головы, и вышел на станции. Ему сразу бросилась в глаза зона, обнесённая забором и колючей проволокой, где вокруг стелился желтоватый туман, придавая еще больше мрачности и без того безрадостной местности. Казалось, здесь всё пропиталось сыростью, даже сам Копецкий.

В своей жизни чех повидал немало, в том числе множество разных убийств, холодных и сырых тюрем, и их вечных жителей – заключенных. Но это место, по своему ужасу и тоске, которые всплывали здесь откуда-то из глубины души, не могло сравниться ни с чем из того, что встречалось ему в прошлом.

Чех шумно выдохнул и направился через железную дорогу в сторону поселка.

Двухэтажное деревянное здание штаба он нашел быстро – оно находилось на самом видном месте – в центре поселка, сбоку двери на нем красовалась металлическая табличка с выведенной черными буквами надписью «ШТАБ».

Суровый дежурный при входе направил его в пятый кабинет, который почему-то находился на втором этаже. Это было единственное двухэтажное здание во всей округе. Пройдя по скрипучему коридору, Милош постучал в кривую и слегка расслоившуюся от сырости деревянную дверь и, услышав громкое «Войдите», открыл дверь.

За широким столом, в небольшой комнате с мутными окнами, которые закрывали толстые стальные решетки, сидел оперуполномоченный. Он посмотрел на часы, потом на Милоша, как будто что-то сверял. Чех не смутился от такого пристального взгляда и не стал дожидаться вопроса, молча протянув ему распоряжение из Москвы, которое гласило, что ему – Милошу Копецкому – надо предоставить дела заключенных 1967 года. Все, какие ему потребуются.

Опер смотрел чеху в глаза цепким взглядом своих серо- стальных глаз, сколько времени длились их гляделки, неизвестно, но наконец, представитель закона одобрительно кивнул и указал иностранцу на свободный стул:

– Присаживайтесь, я пока распоряжусь.

– На дворе восемьдесят пятый год, – не к месту сказал блюститель закона и, зачем-то, снова взглянул на часы, словно сверяясь со сказанным.

Затем, для пущей важности, он выдержал паузу и продолжил:

– Сейчас давно уже нет политзаключенных или, как в сороковых годах их называли «политических». Здесь, в основном, блатной элемент: урки, рецидивисты, воры.

Он опять пристально посмотрел на Копецкого, тот снова выдержал его взгляд и промолчал. Ему не хотелось вступать в долгие пространные беседы, а уж тем более спорить с местным представителем закона, он надеялся лишь поскорее изучить документы, найти ответы на интересующие вопросы, которые он сам себе же и поставил, и покинуть это жуткое место, как можно быстрее.

Не получив ответа, опер встал из-за стола и куда-то вышел, оставив чеха одного. В ожидании того, когда солдат принесет документы из архива, Милош подошел к окну и, просунув руку через решетку, открыл форточку, за которой потянулась внушительная паутина. Было такое впечатление, что ему не хватает воздуха. За окном сквозь тучи проглянуло солнце, туман рассеялся, но не смотря на изменения в погоде, радостнее у него на душе не стало.

В форточку ворвался прохладный ветер, ударил ему в лицо лесной сыростью и запахом грибов, зашелестел вырезками из газет, прикрепленных к стене, и подхватил маленький листочек бумажки, валявшейся на полу. Милош еще раз осмотрел унылый пейзаж, потом перевел взгляд на весь черный от пыли подоконник, на котором лежали мертвые мухи и комары, и прислушался.

Здесь было странно тихо, так, что даже гудело в ушах.

Возможно, это последствия поездки в поезде…– подумал чех.

И вдруг эту звенящую тишину нарушил топот кирзовых солдатских сапог. Спустя полминуты, скрипнув дверью, в кабинет вошел молодой и хмурый солдат с охапкой картонных папок красного цвета, аккуратно положил их на стол и так же, молча, удалился.

Опер разрешил Копецкому просмотреть дела, которые его интересовали, но только в кабинете, выносить их не разрешалось. Оперуполномоченный снова ушел по своим делам, оставив Милоша. Хотя, об одиночестве здесь речи и не могло быть, ведь, как заметил чех по скрипу половиц, за порогом остался часовой.

Он брезгливо повесил своё дорогое кашемировое пальто на одиноко-стоящую в углу вешалку, туда же, сверху, повесил шляпу. Затем подошел к столу и налил себе воды из стеклянного графина в граненый стакан, отпил небольшой глоток воды и устроился за широким столом, пододвинув к себе объемистые папки.

– Удивительно, как всего в каких-то нескольких листах может уместиться вся жизнь человека, – он отбросил свои философские рассуждения и занялся изучением документов.

Он в нетерпении открыл первую папку. «Дело № 39546. Политические заключенные. Известные поэты – Викентий Лисовский». Потемневшие от времени листы были исписаны ровным красивым почерком. Они должны были поведать ему все свои тайны.

У Милоша было живое воображение, и он очень отчетливо представил себе то время, о котором шла речь.

Копецкий разбирал витиеватые закорючки букв следователя, который вёл дело Лисовского – отца нанявшего его Эжения.

Вацлав Лесарж – известный поэт, в русском варианте его имя – Викентий Лисовский, сочинял неправильные стихи, по крайней мере, так посчитала тогдашняя цензура. Стихи, которые могли взволновать ум советского человека, нельзя было допускать, чтобы народ увидел альтернативные идеи. Любая информация, которая могла вызвать волнения среди граждан – запрещалась. А стихи Викентия как раз относились к таким.

Викентий родился в небольшой городке Ботиче, в Чехии, в 1898 году, был потомственным дворянином, окончил факультет естественных наук в Сорбоне, влюбился в русскую княгиню Елену, которая была проездом в Праге. Женился на ней, бросил фамильный особняк и уехал с ней жить в СССР. Там он преподавал в гимназии, затем заведовал кафедрой физики Энергоинститута на Днепрострое.

Зная несколько иностранных языков, Лисовский подрабатывал переводами и в свободное время увлекался поэзией. Он не приветствовал приход к власти большевиков, не разделял их взгляды, звал жену вернуться обратно на его родину, но она отказалась. Бросить любимую честный мужчина не смог, так и остался в Союзе, и стал выражать свою грусть и несогласие в достаточно вольных для того времени стихах.

После Великой Отечественной войны был арестован по доносу соседа за то, что в частном разговоре хвалил поэзию Сергея Есенина, стихи которого тогда были запрещены. При обыске сотрудники вместе с творчеством великого поэта нашли также его собственные вольные, с точки зрения цезуры, стихи. После чего Викентия признали виновным в антисоветской пропаганде и агитации и осудили на десять лет.

Надолго в городе после ареста Лисовского его жена не осталась. Как он узнал потом из её писем, она была беременна их сыном и потому отбыла в Ботиче к родным Вацлава, где впоследствии родила здорового малыша, которого назвала Эжением в честь Святого Евгения. Чтобы этот святой оберегал малыша и не дал ему повторить участь отца.

Викентий умер в лагере, в Потьме, в 1967 году в возрасте шестидесяти шести лет, не выдержав трудных условий тамошнего быта. От сырости и холода он тяжело заболел и справиться с болезнью уже не смог.

В деле сохранились его записки о пребывании в лагере: «…Кормят нас плохо: 400 г. хлеба в день и баланда. Жиров никаких не дают, сил совсем нет на работу. А норма выработки 7-10 кубометров древесины. Если не выполняем норму несколько дней, сажают в изолятор, в крохотное помещение, где 10-15 человек могли только стоять. Так и стояли всю ночь, а утром – на работу. В любую погоду, будь то дождь или снег…». Дальше буквы были размыты, как будто что-то пролили на бумагу.

– Да-а… Очень мало информации… В основном, исторические факты и почти ничего, что бы могло прояснить дело, – Копецкий устало провел рукой по затылку. Он сам точно не знал, что хотел найти в этих архивных делах, возможно, хоть какую-нибудь зацепку, которая помогла бы ему в поисках.

Мужчина встал и в задумчивости прошёлся по кабинету. Когда он ходил, мысли его упорядочивались, так ему всегда было легче думать и делать выводы. Пройдясь немного взад—вперед по кабинету, Милош вновь вернулся к столу и взял следующую толстую картонную папку, на которой черными крупным буквами было написано «Р-95475».

Следующее дело за номером 95475, которое он хотел посмотреть, не относилось к политическим, это было дело некоего рецидивиста, он отбывал свой срок за убийство с отягчающими. Этот заключенный также работал на лесоповале и жил в одном бараке с Лисовским.

Уголовный элемент из дела № 95475 был осужден гораздо позднее и находился в колонии всего несколько месяцев, затем, после смерти Викентия, совершил отчаянный побег, но был пойман на переправе через Волгу и отправлен по этапу в Ветлужские колонии строго режима с увеличением срока заключения до двадцати пяти лет. Дальше сведений по этому человеку не было.

Милош пропустил несколько папок с делами других заключенных, которые он попросил просто для отвода глаз, и перешёл к последнему интересовавшему его делу № «Д 389574», в котором речь шла о заключенном Дмитрий Дмитриевиче Круглове, больше известному под кличкой «дед Митрич».

Копецкий пропустил строчки, гласившие за что был осужден дед Митрич и вскользь пробежал глазами его показания и вынесенный приговор. Его больше интересовало то, что связывало между собой этих трёх таких разных людей – угрюмого деда Митрича, отчаянного убийцу Зуба и интеллигентного дворянина Лисовского.

Милош читал дальше. Как оказалось, в тот день из лагеря бежало два заключенных: опасный рецидивист Зуб и тот самый дед Митрич. Если Зуба поймали, как было записано в его деле, то о том, что же произошло с Митричем, известно не было. Дальше шла официальная версия и в скобках – несколько других – предполагаемых: «…вероятно, утонул в болотах или был убит подельником, доказательств второго не было, да и сам заключенный № 95475 данный факт отрицал. С его слов, дед оступился и упал в трясину…». И теперь в личном деле он значится как, пропавший.

Копецкий еще раз перечитал все три дела, внимательно перелистал подшивки газет, которые находились тут же как подтверждение событий, с грустью от того, что так мало он узнал, сложил все дела в увесистую папку и тройным стуком в дверь вызвал часового.

– Передайте, что я закончил и готов сдать дела, – Милош не хотел оставаться здесь и минуты больше положенного времени, он и так провел здесь слишком много времени и теперь смутно предполагал, что эта поездка долго не сотрется из его памяти.

Предупредив часового о своем уходе, он взял свое пальто и шляпу и направился к основному выходу, чтобы подписать разрешение о выезде с режимной зоны.

Дежурный по колонии расстроил его, сказав, что сегодня никакого транспорта в Потьму не будет, и что Милош сможет уехать только завтра рано утром, когда туда пойдет теплушка¹⁶

Чеху выделили маленькую комнатушку в общежитии с железной кроватью и деревянной тумбочкой. Хозяйственница – женщина без возраста, в аляпистом платье в мелкий цветочек, поверх обвязанное в серую пуховую шаль, дала ему чистое постельное белье, которое пахло, почему-то, свежей хвоей. Конвоир – молодой солдатик проводил Милоша до его комнаты и сказал, что утром разбудит его. Спать Копецкому не хотелось, но он все равно прилег на скрипучую кровать и, положив руки за голову, погрузился в размышления.

Так незаметно для себя он уснул. Сон его был тревожным и беспокойным, за ночь чех просыпался несколько раз, всё время с надеждой кидая взгляд на наручные часы. Он мечтал, чтобы поскорее наступило утро. Его тело и ум требовали деятельности.

Наконец, раздался громкий стук часового в дверь, который резко выдернул Милоша из беспокойного сна. Солдат сообщил, что через двадцать минут в Потьму отправляется теплушка. За это короткое время Копецкий успел одеться, плеснуть себе в лицо ледяной воды, надеть пальто и через пять минут бодрым шагом выйти из барака, в котором он провел ночь.

Всё-таки не забыл еще, что такое быстрые подъемы, – не без удовольствия подумал чех.

Не смотря на практически бессонную ночь, пасмурную погоду и предстоящий ему долгий путь, Милош был в приподнятом настроении. Он был откровенно рад, что покидает это тяжелое место.

Обратный путь Милош провел в размышлениях и пришел к выводу, что этих троих связала история с фамильными драгоценностями Эжения.

Видимо, Лисовский перед смертью поведал сокамерникам о своем кладе, но, думаю, из лучших побуждений. Скорее всего он хотел, чтобы Зуб и Митрич передали часть украшений его сыну – Эжению, о чем и уведомил в письме. Они же были дружны… Много записей было о том, что эти заключенные никогда не устраивали между собой стычек в камере… А это значит, что мои выводы могут быть верны… – мысленно рассуждал чех. – Осталось только проверить…

– К сожалению, Викентий, твои, так называемые друзья, не исполнили твоей последней воли, а присвоили все драгоценности себе. Если они сами ещё живы…

Все потихоньку начинало прояснятся.

Глава 10

20 августа 1985 г.

8:00 утра, теплоход «Комарно». Камское устье.

Продолжение…

Старпом подошел поближе и увидел, что пострадавший, которого все вокруг называли трупом, еще жив. По крайней мере было заметно его тонкое дыхание.

– Ольга Борисовна, что у нас?

– У него травма черепа, вероятно перелом основания черепа, жив, но его надо срочно на берег, госпитализировать, – быстро отрапортовала доктор, продолжая заниматься пострадавшим. – Еще, возможно, перелом бедра, может быть, внутреннее кровотечение. Чем скорее доставим в больницу, тем больше у него шансов остаться в живых. Думаю, он упал с трапа. Скорее всего, несчастный случай. И алкоголем пахнет, чувствуете?

Старший помощник Салаев еле-уловимо кивнул. Он не хотел сейчас обсуждать тему опьянения пассажира, этот факт стоило скрыть от команды, чтобы потом не судачили.

– Сейчас спустится капитан, ближайший город у нас – Болгар, но для захода туда придется свернуть с маршрута, да и помощи мы там не найдем. Или Казань, которая далеко позади, возвращаться бы тоже не хотелось. Ульяновск – следующий по пути, но мы прибудем туда только завтра к четырнадцати часам… Как думаете, доктор, дотянет ли он?

Ольга пожала плечами, показывая, что не знает.

– Не могу точно сказать, тут каждая минута на счету.

Мужчина лежал в неудобной позе, одна нога была на трапе, другая – зацепилась за перила и была неестественно вывернутой. Голова нерадивого пассажира лежала внизу, на палубе. Он редко дышал и находился без сознания.

– Гаврилыч, зови матросов, – приказал Салаев. – Пусть несут носилки, только не из парусины, а те, старые, что в изоляторе, с жёстким основанием, надо перенести его в амбулаторию и сделать это максимально аккуратно. Хотя, нет, несите его лучше в изолятор, там места больше и с палубы удобнее заносить.

Ольга Борисовна, быстрым шагом уже ушла вперёд, готовить лекарства.

Два матроса, с большим трудом понесли носилки по первой палубе в изолятор. Видно было, как от напряжения вздувались мышцы на руках парней, а с их лбов градом катился пот. Они старались лишний раз не тревожить мужчину, поэтому держали носилки аккуратно и ровно, на сколько это было возможно. Трудностей добавляло то, что пассажир был достаточно упитанным мужчиной.

Наконец, матросы достигли цели.

– Ставьте как есть, сюда, со щита снимать не будем, чтобы лишний раз не задеть и не травмировать, – скомандовала доктор.

Они осторожно положили пострадавшего на ровную твердую кушетку в изоляторе и шумно выдохнули, утирая руками мокрые лбы.

– Спасибо, ребят, можете идти, – сказала она и переключила своё внимание на пассажира.

Здесь в своих владениях, у неё было всегда больше уверенности, и Ольга Борисовна еще раз стала внимательно осматривать пациента.

Та-аак… Вокруг глаз пролегли темные круги, которые начали проявляться всё отчетливее… Это говорит, о переломе основания черепа. Насколько он серьёзный, покажет рентген. Дышит прерывисто, без сознания, но зрачки в норме и рефлекс не утрачен… Это обнадёживает…

Доктор взяла тонометр и измерила давление.

Давление сто на шестьдесят… Низкое, но, может быть, он гипотоник, – она успокаивала себя, – пульс слабого наполнения. Н-да-а, а что ты хочешь с такими травмами?

Больной замычал.

– Сейчас, сейчас, миленький. Тише. Поставим тебе капельницу, обезболим, наложим шину. Ты, главное, не шевелись, успокойся. Всё будет хорошо. – Она разговаривала с пациентом, а сама быстро выполняла необходимые действия, благо небольшое пространство изолятора позволяло дотянуться до всего необходимого, делая только всего по паре шагов в разные стороны.

Судовой врач приложила пострадавшему на голову пузырь со льдом, затем ловкими движениями собрала капельницу, протерла ваткой со спиртом сгиб локтя.

Благо, вены у него хорошие и не спались даже от вероятной потери крови, – подумала она.

Уверенным движением поставила систему переливания, капельницу и немного успокоилась. Через несколько минут щеки пациента немного порозовели. Это был хороший сигнал. Наступила очередь наложения иммобилизирующей шины на ногу. Когда Ольга приготовилась накладывать шину, в дверь постучали, и на пороге изолятора появился капитан.

– Как он? – начал он прямо с порога.

– Пока стабилен, но чем скорее он окажется на земле, в больнице, под наблюдением, тем лучше.

– Мы связались с берегом, здесь рядом на много километров нет ни одного населенного пункта. К счастью, нам сообщили, что рядом находится воинская часть. На их территории расположен военный госпиталь, там есть хирург, рентген и всё необходимое. В общем, считайте, скорая помощь уже выехала.

– Замечательно, хоть бы нам успеть! – Ольга слегка улыбнулась, но тут же посерьезнела. – Удалось узнать, из какой каюты пассажир? – спросила она и продолжила оказывать помощь.

– Он из второго люкса, – ответил старпом, который, как оказалось, всё это время стоял за дверью. – Вот его данные, – Николай сделал шаг в изолятор и положил на небольшую металлическую белую медицинскую тумбочку листок бумаги, на котором было написано имя, фамилия и отчество пострадавшего.

Лучников Георгий Никодимович, – глазами прочитала она.

– Мы сейчас спустим на воду катер. Матросы уже убрали все лишнее. Я думаю, носилки поставить получится…

В этот момент больной издал еле слышный стон, и она наклонилась к нему по ближе, прямо к губам. Он опять застонал, но глаза так и не открыл.

– Тише, тише, – снова попыталась успокоить больного доктор. – Терпи, родненький, скоро в больницу тебя отвезем. Ты только держись.

Когда Ольга была так близко от его лица, что-то показалось ей странным, больной выдыхал воздух с шумом, но изо рта характерного запаха алкоголя она не почувствовала.

Ладно, подумаю об этом позже, хотя лучше бы он был пьяным.

Ольга Борисовна подумала так, потому что на кафедре военной медицины профессор часто говорил, что травмы у пьяных, удивительным образом, протекают значительно легче, чем у трезвых. Не к месту ей также вспомнилось, как они веселились с одногруппниками по поводу этого высказывания.

Она быстро отмахнулась от этих воспоминаний и сосредоточилась на том, чем же еще можно было помочь несчастному пассажиру. Погрузившись в свои мысли, Ольга совсем забыла о присутствии вахтенного начальника, который терпеливо ждал, её ответа, потому что все уже было готово к госпитализации. Капитан к тому моменту вернулся в рубку, чтобы дать дальнейшие указания.

Доктор посмотрела на часы, с момента, как её вызвали на главную палубу, пролетели целых два часа, которые показались ей десятью минутами. Время как будто остановилось или замедлилось.

Присутствие первого помощника капитана всегда успокаивало Ольгу, хотя, в этом она не признавалась даже самой себе.

– Его состояние немного стабилизировалось, давление не падает, и пульс стал более ровный. В принципе, можно начинать. Только… – она на секунду замолчала, – не знаю, как его лучше транспортировать… Надо постараться как можно меньше его передвигать.

– Сейчас что-нибудь придумаем. Что-то еще?

– Да, я поеду до берега с ним, – сказала доктор.

– Вам нельзя! – резко сказал старпом и запнулся, – точнее, не положено. Вдруг кому-то из пассажиров сделается плохо, а вы на берегу, – в его глазах не промелькнуло и тени улыбки – одна сосредоточенность. – Оставайтесь на корабле, а я прослежу, чтоб его не кантовали.

– Хорошо, – не стала спорить Ольга, у неё на это просто не осталось сил. – Тогда оставляю его под вашу ответственность. И, когда поедете обратно, заберите обратно наш пузырь со льдом, все равно у них будет свой, да и этот уже подтаял, а мне потом отчет держать.

Даже в таких ситуациях приходилось беспокоиться о реквизите амбулатории, от чего Ольга грустно вздохнула.

– И ещё… Николай Александрович, возьмите у них телефон, хочу узнать, каково будет его состояние в дальнейшем.

Старпом кивнул и удалился из амбулатории, чтобы проверить, всё ли сделано как нужно, и прислать матросов для транспортировки.

* * *

Так как теплоход остановился посередине реки все пассажиры и часть экипажа вышли на палубы посмотреть, что там происходит. Всем было очень любопытно узнать подробности происшествия.

Николай Салаев своё слово сдержал: на катер больного перегрузили так, что ни один волосок не шевельнулся на его голове.

Боцман и двое матросов во главе со старпомом осторожно развернули моторный катер и направились к берегу, где уже стояла машина скорой помощи – местный военный уазик, защитно-зеленого цвета. Этот автомобиль имел прекрасную проходимость по сельской местности и бездорожью.

Доктор стояла в рулевой рубке рядом с капитаном и смотрела в бинокль. Она с тревогой наблюдала за тем, как медленно катер ткнулся носом в берег, как матросы спрыгнули в воду, которая была им по колено, и, осторожно подняв носилки, понесли к машине скорой помощи, из которой к ним навстречу уже спешил человек в белом халате.

Это обнадеживает, значит, скоро наш пассажир будет в больнице, и там ему будет оказана специализированная помощь, – думала она.

Ольга сделала все, что могла, но на душе у неё было не спокойно, ведь у пассажира были очень тяжелые травмы. Судовой врач всем сердцем надеялась, что он выживет, справится. Еще ни разу она не видела смерти своего пациента, обычно, всех удавалось спасти. А сейчас при таких тяжелых травмах и большой кровопотере, он легко мог умереть.

И эти мысли угнетали Ольгу Борисовну. Кроме того, ей не давало покоя наблюдение, которое возникло, где-то на периферии мозга.

Похоже, что он не был пьян, так как в выдыхаемом воздухе, когда я наклонилась к нему, запаха спирта не ощущалось… Как такое могло быть? Его кто-то облил или он сам? Или еще хуже… Как выяснить? Значит ли это, что кто-то хотел убить Георгия Никодимовича и представить всё так, что он сам в опьянении упал с трапа? Или, и правда, пассажир просто поскользнулся, и это, действительно, несчастный случай?

Миленький, только выживи, пожалуйста…

Глава 11

06 августа 1985 г.

Горьковская область, где -то в Семеновских лесах близ речки Керженец.

Митрич, сидел в глубокой землянке, сделанной им собственноручно несколько лет назад. Землянка была добротной и теплой и находилась далеко от людских троп, в Керженском лесу. В эту глухомань не забредали даже охотники, лес тут был исконный, кондовый, непроходимый и глухой. Он смастерил это убежище на такой опасный и крайний случай. Об этом тайном месте не знал никто, даже родная Глафира.

Беспокойные мысли роились у Митрича в голове. Он прилег на кровать, грубо сколоченную из смолистых досок, и вернулся к своим размышлениям. Сейчас он уже жалел о том, что ввязался в эту историю и согласился помогать подельнику.

Единственное, что немного успокаивало его, так это деньги, на которые они с Глашей могут построить дом, да и еще то, что украшения частично вернутся настоящему хозяину. Хотя по этому поводу у деда были большие сомнения. Он ведь знал репутацию Зуба и то, каким алчным он был.

Небольшой задаток, полученный от Зуба, он отдал Глаше и велел ей тихо и срочно уехать первым рейсовым автобусом в город Горький, а там на перекладных доехать до Мурома, чтобы запутать следы, если вдруг будут искать. А в том, что рано или поздно это произойдет, осторожный Митрич был просто уверен. И только потом отправляться в посёлок, на самой границе Мордовской АССР, где когда-то давно, целых двадцать лет назад его, бежавшего из лагеря заключенных и тяжело раненного медведем, поздней осенью нашла в лесу простая деревенская женщина в летах – Глафира.

Эта чистая душа спасла и выходила деда. Выздоровев, он так и остался жить вместе с ней. Сокровища ему искать не было надобности, а Зуба при побеге поймали и засадили, как он тогда думал, до самой смерти.

Детей у Глаши не было, муж её давно умер, не оставив ничего, кроме маленького, почти развалившегося, домика, да и Митрич давно уж забыл, где его семья. Им двоим, быстро стареющим, помощи ждать было неоткуда. Деньги постепенно стали заканчиваться, хозяйство не спорилось, работы в их глуши тоже не стало, поэтому они приняли решение перебраться в какое-нибудь другое село, где будет для них обоих подходящее дело. Так и попали они в поселок Память Парижской Коммуны и жили там хорошо до тех пор, пока снова в его жизни не появился проклятый Зуб.

Он снова сбежал из тюрьмы. За эти годы заключенный успел всё тщательно продумать: и свой побег, и поиск сокровищ, и новую безбедную жизнь за границей. В план Зуба удачно вписался Митрич, который к тому времени заведовал ремонтом судов в сухом доке. Большая величина по тем временам, а это значило, что его никто не заподозрит.

С таким предложением и появился ранним весенним утром Зуб на пороге ветхой комнаты «парижского» общежития… Тогда они не успели всё обсудить, и рецидивист назначил вторую встречу в Москве, где он подробно сможет всё рассказать, а пока наказал деду ждать его телеграмму.

– И как я мог ему отказать… Он бы меня прям там на месте… Да чего меня, меня-то ладно, но вот Глашку… Не заслужила она такой смерти, – рассуждал Митрич вслух и до сих пор корил себя за сделанный выбор.

Глафире он велел оставаться в Мордовии. Он приедет за ней, когда всё образуется. Что должно образоваться верная подруга не уточняла, за много лет их совместной жизни она привыкла беспрекословно доверять ему, а он – ей, без лишних вопросов, особенно когда дело касалось их жизней.

А в том, что сейчас речь идет об их судьбе, она не сомневалась. Поэтому, без долгих разговоров и сборов, боевая подруга пообещала утром уехать и сделать все, как он и говорил.

Глаша уже давно знала, что дед – беглый, Митрич не смог удержать это в тайне и, однажды, придя с повинной, поведал ей всё: за что его взяли, как долго сидел, как сбежал… Жена не нашла ничего предосудительного в его поступках, и они закрыли эту тему навсегда.

Сейчас Митрич волновался не напрасно, он знал подлую душонку Зуба, чувствовал ещё тогда, после побега, что нельзя ему доверять и не стоит иметь с ним никаких дел.

Отсидел бы, по тихой, свой срок, да и вышел бы. Стал бы честным и свободным человеком. Нет, ведь… Не мог я тогда Кешку бросить помирать, а там уж и пути обратно не было.

После своего чудесного спасения дед пообещал себе, что никогда больше не станет связываться с молодым и безжалостным рецидивистом Зубом, и много лет твердо держал слово.

* * *

После приезда Зуба в поселок П.П.К., они условились встретиться второй раз в Москве, как бы случайно. Встреча была назначена в полдень в поезде метро, чтобы никто вдруг не заподозрил. Старые знакомые картинно обрадовались встрече и вышли на ближайшей станции – Парк культуры, попить пивка. В разговоре Зуб вскользь упомянул, что как раз недавно была амнистия, и поэтому он оказался на свободе раньше срока, но этим опытного Митрича обмануть не удалось. Он-то точно знал, что такие как Зуб просто не выходят из тюрьмы, тем более после побега.

Ещё в затоне, сидя в тесной комнатушке Митрича, убийца и вор пытался убедить деда в том, что он исправился, встал на верный путь и теперь хочет найти драгоценности, о которых говорил Кеша – Викентий Лисовский – в тот холодный и дождливый ноябрьский вечер, для того, чтобы выполнить его последнюю волю и передать их сыну – Эжению. Конечно, за определенную мзду, которую и обещал им умирающий поэт. С помощью этой мзды он – Зуб – мог начать новую счастливую жизнь за границей.

Митрич понял, что беглый заключенный был решительно настроен во что бы то ни стало раздобыть те сокровища. И совсем не был уверен в том, что Зуб поделится хоть каплей с наследником, а уж тем более с ним. Но отказаться дед не мог, потому что знал, что иначе не вернется уже он в «Париж». Быстро закончится его жизнь, скорее всего в этот же вечер, в какой-нибудь темной московской подворотне…

После второй кружки жигулевского пива в каком-то баре на Ленинском проспекте Зуб поделился подробностями своего плана. Но зашел он издалека. Этот план у него созрел в тюрьме, и он много раз проворачивал его в уме, пытаясь найти недостатки и выискивая риски.

Поговорив о том, о сём, Зуб, наконец, начал свой подробный и детальный рассказ.

– Знаешь, Митрич, – сказал бывший сокамерник, глядя как медленно оседает пушистая пена в высокой фирменной кружке, – я все думал и думал об этих сокровищах… Послушай, ведь это реальные деньги! Мы отдадим, как обещали, половину его сыну, а остальную часть поделим напополам! Ты только представь, какие деньжищи нас ждут! Да ты сможешь навсегда уехать из Союза, осесть с Глашкой где-нибудь за границей…

Митрич, спокойно взял со стола, астраханскую воблешку. Рыбка пахла соленой водой и пряностями. Он медленно разломил её и несколькими уверенными движениями очистил от чешуи. Внутри, на радость, оказалась красноватая икра, которую он больше всего любил в этой рыбе.

– Да-а, – протянул он, – только, знаешь, с такими деньгами мне Глашка-то и не нужна будет совсем, – Митрич хитро ухмыльнулся и подмигнул Зубу. Он пытался сбить сокамерника с толку и отвести подальше от Глафиры.

– Ещё бы не понять, понимаю, – громко заржал в ответ рецидивист, показывая свои полусгнившие зубы. – Девок-то и там найдешь, да по моложе. На кой тебе эта старая карга.

– Верно ты говоришь. Это сейчас удобно: готовит, стирает, работает, а та-ам, махну за границу и найду себе во-от такую, с во-от такими, – он руками показал, какую такую и что у нее должно быть. – Да и вообще дело хорошее, раз обещали покойному, надо сделать. Он даже фотокарточку мне оставил, помнишь? – Митрич пошарил рукой во внутреннем кармане куртки и вынул оттуда пожелтевший от времени снимок, на котором была изображена красивая женщина в длинном платье и широкополой шляпе с пером, которая держала за руку мальчика лет восьми.

– Вот сохранил, – Митрич протянул картинку подельнику.

Тот взял её в руки, внимательно посмотрел и медленно перевернул другой стороной, на обратной стороне была надпись: «Твой дом – Вилла Ботиче, в окрестностях Праги. Викентию, с любовью Елена и Эжений».

Зуб причмокнул и вернул фотокарточку обратно Митричу.

– А хороша его жена, да? – он снова сально ухмыльнулся. – Ну да, ладно, о бабах потом, когда при деньгах будем… Ты слушай… – он наклонился к деду и продолжил, – у меня здесь, в Москве, живет родная сестра. Она лет пять назад очень удачно вышла замуж за одного чиновника. Так вот, муж её не простой – работает в Министерстве речного транспорта, а недавно, на нашу удачу, его перевели курировать туристические и пассажирские суда. Так что теперь он там в курсе всех событий. Тут и родился мой гениальный план. Я с ним уже перетер нашу историю. Он обещал, что все устроит наилучшим образом.

– Ты и с ним будешь делиться? – уточнил Митрич.

– Придëтся… – наигранно вздохнул Зуб. – Но, по рассказам покойного, там добра на всех хватит. Ты дальше слушай. В середине навигации теплоход «Комарно» будут отправлять на судоверфь в Чехословацкую Социалистическую Республику для переоборудования. И, говорю, тебе это наш шанс. Всё чисто и быстро. Комар носа не подточит. Достанем цацки, спрячем на корабле, переправим за границу, там я их продам и всё по чесноку поделю. Вот тогда и заживем, паспорта сделаем, новое имя, новая жизнь…

Митрич очень внимательно слушал возбужденную речь всегда спокойного сокамерника и молчал, что моментально взбесило Зуба.

– Понимаешь, – продолжал он, – у нас появилась отличная возможность, – Зуб уже говорил громко и взахлеб, таким Митрич его не видел, – повторяю, тебе ещё раз, дурья твоя башка! – стукнул ладонью по столу так, что все в пивнушке обратили внимание на наших собеседников.

Заметив это, Зуб ближе наклонился к Митричу и, понизив голос, продолжил:

– Дед, дело верняк! Свой человек в министерстве всё организует.

Дед же всё время монолога Зуба раздумывал, как ему выйти сухим из воды, так как он не доверял этому человеку ни на грамм, тем более, когда речь шла о таких сокровищах…

И Митрич вспомнил, как все было…

* * *

С тех пор уже минуло восемнадцать лет, а такое впечатление, что всё случилось в прошлую осень…

В том году выдался особенно холодный ноябрь, да что и говорить, всё лето тоже было гнилое. Дождь ежедневно лил, как из ведра, форменная одежда заключенных промокала насквозь и за ночь не успевала высыхать, так и надевали её утром влажную от сырости, которая пропитывала все изнутри.

С ним вместе на лесоповале работал политический заключенный Викентий Лисовский, с которым они вместе оказались в бараке, а потом и сидели в одной камере. В Викентии угадывалось внутреннее благородство и непокорность судьбе, был в нём какой-то стержень. И, может быть, это, а, может, и что-то другое привлекало в нем Митрича, который всегда по-доброму относился к Лисовскому и делился с ним лагерной добычей.

Со временем они стали хорошими товарищами и не раз выручали друг друга. Потом их дружную компанию разбавил молодой и горячий парень, который, не смотря на свой небольшой возраст, уже был очень опасным человеком и успел сгубить не одну жизнь.

И хотя они оба не сильно доверяли рецидивисту, положиться на него всё же пришлось. Викентий и Митрич были уже в годах, и им как раз нужна была молодая сила. Так Викентий, Митрич и Зуб задумали побег.

Сначала гордый поэт не хотел бежать, так как ему до окончания срока оставалось всего полгода, но потом понял, а скорее почувствовал, что не сможет дотянуть до этого времени. Влажность, холодная вода, непосильный труд и скудное питание окончательно подорвали из без того слабое здоровье бывшего дворянина.

Чувствуя приближение смерти, Викентий стал мозгом предстоящей операции и разработал, на их взгляд, удачнейший план побега. Час «Икс» был назначен в безлунную и самую тёмную ноябрьскую ночь. Но за несколько дней до условленного времени Викентий слег с высокой температурой. Его лихорадило двое суток подряд, в бреду он звал жену и сына, твердил что-то про драгоценности. К счастью, на его слова никто не обратил внимание. И, наконец, очнувшись после продолжительной горячки в тюремном лазарете, он понял, что бежать уже с ними не сможет, но и протянет здесь недолго.

Тогда он раскрыл Митричу и Зубу, который, словно что-то чувствуя, не оставлял стариков наедине ни на минуту, секрет, тщательно хранимый все это время.

Драгоценности, о которых в бреду упоминал Викентий, действительно существовали. Поэт взял с Митрича и Зуба слово, что те передадут половину сокровищ его сыну Эжению, гражданину Чехословацкой Социалистической Республики, а остальное могут оставить себе. Когда те в ответ дали клятву, он подробно рассказал, где были спрятаны сокровища. И дрожащей рукой с трепетом передал Митричу фотокарточку. Когда-то жена прислала её, чтобы показать Викентию его малолетнего сына. Для Деда она стала как пароль и наказ, как последняя воля умирающего.

Оставив сокамерника в лазарете, Зуб и Митрич стали усиленно готовиться к побегу. Им пришлось изменить план, так как бежать теперь им нужно было вдвоем.

В назначенную ночь, после преодоления забора, ограждения из колючей проволоки и нейтральной полосы они разделились. Митрич пошёл через Мордовские болота, а Зуб рванул за Волгу в Кировские леса.

Как узнал потом Митрич из газет, Зуба поймали на переправе и вернули в лагерь, увеличив срок до двадцати пяти лет. А след Митрича затерялся в болотах. Тогда следователи посчитали, что он утонул, сгинул в трясине. Спустя год, соблюдя все формальности, искать его перестали и обозначили в документах, как умершего.

А, эвон как получилось… – порадовался он.

* * *

Митрич вынырнул из своих воспоминаний и вновь очутился в пивной на Ленинском проспекте, а напротив него сидел Зуб, который, яростно брызжа слюной, что-то втолковывал ему.

– Да, полно тебе! – примирительно сказал Митрич. – Я давно согласился на твою авантюру. И камушки жалко, пропадают ведь. Ещё не забыл, где тайник-то?

– Как такое забудешь! Но вместе идти всё равно сподручнее будет. Мало ли кто из нас чего запамятует.

– И то верно, – согласился Митрич.

На том и порешили. Быстро допив своё пиво, бывшие сокамерники расплатились с продавщицей и поспешили к тайнику.

Всё оказалось в точности, как Викентий и рассказывал им. В здании заброшенной и полуразрушенной церкви на окраине Москвы, на самом верху, под вторым куполом была помеченная черным мазком балка, за которой Митрич, неуверенно сидевший на шее Зуба, осторожно нащупал увесистый сверток.

Зуб тут же опустил подельника, жадно выхватил из рук добычу и, недобро сверкая глазами, ринулся разматывать истончавшие за годы веревки. В толстую парусиновую ткань были завернуты две старинные иконы – Богородицы и Святой Елены – и целый комплект украшений из золота и рубинов. Прочная ткань хорошо сохранила реликвии, и они нисколько не повредились, хотя прошло немало лет.

– Вот оно! Во-оот, – Зуб дрожащими руками держал сокровища, к которым стремился столько лет. – Митрич, оказывается, не соврал наш покойник-то! – и он рассмеялся, да так, что у Митрича волосы на руках дыбом встали.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бакен – плавучий знак, устанавливаемый на якоре для обозначения навигационных опасностей на пути следования судов или для ограждения фарватеров. В латеральной системе навигационных знаков означают. белого или чёрного цвета, конусообразной формы – ограничивает судовой ход с левого берега, красного цвета, цилиндрической формы – с правого берега, полосатый бакен показывает точку поворота судового хода.

Вернуться

2

Створы – Ство́рные знаки – навигационные сооружения контрастного цвета на берегах рек и озёр. Используют для определения положения судна относительно оси судоходного фарватера, вместе с буями, бакенами, входят в систему обозначений фарватера. Створы образуют из двух или трёх береговых конструкций.

Вернуться

3

Принудиловка – громкая связь, звук которой выходит из динамиков радио. Включается в каждой каюте не зависимо от того, работает ли радио или нет.

Вернуться

4

Пассажиры – так, между собой, те, кто работал на флоте, называли суда скоростной линии Москва-Астрахань, которые, в основном, перевозили пассажиров, но многие катались на них, как туристы, из года в год.

Вернуться

5

Сухой док – водонепроницаемый котлован, который возвышается над акваторией, в него помещают судно для ремонта, чтобы добраться до деталей, находящихся под водой (аналог подъемника для автомобиля).

Вернуться

6

Затон – вытянутый залив в реке, отделившийся косой от проточной части русла или образованный из старицы, протоки и имеющий слепой конец. Обычно, в таких затонах устраивали зимовки теплоходов или строили судоремонтные заводы. Петр Филиппович имеет в виду затон Память Парижской Коммуны (свои по-простому называют его затоном или «Парижем»).

Вернуться

7

«Пролет» = проход

Вернуться

8

«Идти ходом» – без каких-либо остановок вплоть до пункта назначения.

Вернуться

9

Камбуз = столовая для экипажа.

Вернуться

10

Кубрик – помещение под Главной палубой, где находятся каюты младшего экипажа.

Вернуться

11

Пожелание «спокойной вахты» принято говорить при входе в рулевую рубку.

Вернуться

12

Цистерны специально опечатывают перед прохождением канала им. Москвы для того, чтобы на этом промежутке пути не было несанкционированных сбросов отходов в воду из фекальных цистерн.

Вернуться

13

На всех теплоходах перед каждым новый рейсом капитан собирает всех пассажиров в кинозале или в любом другом большом салоне/помещении и рассказывает о правилах безопасности на судне, распорядке дня, маршруте, а также знакомит туристов с основными для них членами экипажа: пассажирским помощником, директором ресторана и доктором.

Вернуться

14

Пробы воды – берутся каждый день судовым врачом для измерения уровня озона в питьевой и проточной воде. Делается это для контроля уровня озона, от которого зависит обеззараживание воды. Если уровень будет недостаточным, то пассажиры могут отравиться, если превышен – получить ожог.

Вернуться

15

Ветка- своеобразная речевая идиома, понятная только жителям района: «ветка»– ответвления от главной железной дороги, узкоколейка в конце которой располагался поселок.

Вернуться

16

Теплушка – грузовой двухосный железнодорожный вагон, созданный на основе крытого товарного вагона, предназначавшегося для перевозки грузов, требующих защиты от атмосферных воздействий, а также людей и животных.

Вернуться