Цастроцци
Перевод Александра Волкова
Перси Биши Шелли

Александр Волков Переводчик

Joseph Magnus Stäck. Italienskt ruinlandskap i månsken. Auktionsverket Stockholm. Public domain На обложке:

© Перси Биши Шелли, 2021

© Александр Волков, перевод, 2021

ISBN 978-5-0055-7487-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От переводчика

Этот перевод юношеского романа Шелли я выполнил в совсем молодом возрасте, в 2012—2013 годах; теперь, спустя определенное время, я смотрю на свою работу взглядом стороннего наблюдателя, и мне кажется, что между автором и переводчиком произошло определенное совпадение: оба были молоды и полны амбиций; при всем несовершенстве за каждой строкой и оригинала, и перевода видится неподдельная увлеченность. Шелли довольно быстро отошел от сочинения прозы; в моих нынешних переводческих интересах литературная готика также занимает, мягко говоря, не самое первостепенное место – хотя когда-то мне казалось, что любовь к ней останется со мной навсегда. Но сейчас мой давний перевод пробудил во мне теплые чувства – ведь я словно краем глаза заглянул в прошлое и мельком увидел прежнего себя. Поэтому, пересматривая текст перед публикацией, я постарался сохранить в нем это ощущение юношеского энтузиазма.

Фамилия заглавного героя романа в моей передаче несколько отличается о того варианта, который чаще встречается в русскоязычной литературе о Шелли. Однако мне показалось неслучайным, что Шелли в фамилии «Zastrozzi» троекратно использовал букву «z» – не самую широкоупотребительную в английском языке. Этот фонетический и графический экзотизм я попытался передать, трижды повторив букву «ц» – не самую широкоупотребительную в языке русском. Кроме того, передача начального «z» в итальянских фамилиях при помощи «ц» – способ хоть и устаревший, но допустимый; чего не скажешь про использование с этой целью буквы «з». Из схожих соображений я передал имя «Julia» как «Юлия» – такой вариант, как мне кажется, создает некую «старинность», напоминая о ранних русских переводах «Ромео и Джульетты».

В патетические моменты герои Шелли неожиданно и не вполне систематично переходят с «you» на «thou»; эту черту я воспроизвел в переводе. Поэтому если читателю покажется странным чередование «вы» и «ты», спешу предупредить – это точная передача особенности оригинала. Свой перевод я изначально делал без расчета на публикацию, и единственным «русским читателем», на чьи вкусы и привычки я тогда ориентировался, был я сам. В перевод я регулярно вводил словесные обороты, заимствованные из русской прозы эпохи романтизма; возможно, употребление некоторых из них может показаться странным, но во всех случаях оно освящено традицией, пусть даже и изрядно позабытой. Наверное, в силу этого русский текст выглядит более «старинным», нежели английский; но свою задачу я видел не в том, чтобы адаптировать перевод под современность, а в том, чтобы юношеский роман Шелли в моей передаче предстал этакой романтической, даже ультраромантической диковинкой, местами курьезной, но не лишенной своего особого обаяния.

Александр Волков, 2021.

…чтоб Бог их

Врагом их стал и собственной рукою,

Раскаявшись, разрушил Сам свой труд!

Вот это – выше, чем простое мщенье. ¹

«Потерянный рай»

Глава I

Отторгнутый от всего, что было дорого ему на свете, гонимый тайными неприятелями, отринутый фортуной – таков был злополучный Верецци!

Стояла тишина; густой сумрак окутывал очертания предметов, когда, движимый яростным мщением, Цастроцци появился у входа в трактир, где безмятежно спал Верецци.

Он громко кликнул трактирщика. Трактирщик, которому само имя Цастроцци внушало ужас, с трепетом повиновался призыву.

– Ты знаешь Верецци, итальянца? Он остановился у тебя.

– Он здесь, – ответил трактирщик.

– Его я обрек на гибель, – объявил Цастроцци. – Препроводи Уго и Бернардо в его комнату; я буду рядом, чтобы не допустить вероломства с твоей стороны.

Они осторожно поднялись, успешно выполнили свое коварное намерение и доставили спящего Верецци к карете, которая должна была переправить жертву возмездия Цастроцци в назначенное место.

Уго и Бернардо подняли мирно спящего Верецци в карету. Несколько часов они стремительно мчались вперед. Верецци по-прежнему оставался погружен в глубокий сон, пробудить от которого его не могли никакие передвижения.

Цастроцци и Бернардо были в масках, как и Уго, принявший обязанности форейтора.

Было еще темно, когда они остановились на небольшом постоялом дворе возле отдаленной и безлюдной вересковой пустоши и, едва дождавшись перемены лошадей, вновь пустились в путь. Наконец, наступил день – дремоту Верецци по-прежнему ничто не нарушило.

Уго со страхом спросил у Цастроцци, какова причина столь необыкновенного сна. Цастроцци, хотя и был хорошо знаком с подобным явлением, мрачно ответил:

– Не знаю.

Они быстро ехали в продолжение всего дня, над которым природа словно бы задернула свой самый мрачный покров. Порой они останавливались на постоялых дворах, чтобы переменить лошадей и подкрепить силы.

Настала ночь; они свернули с большой дороги в бескрайний лес и медленно последовали сквозь густые заросли.

Наконец они остановились, вытащили свою жертву из кареты и перенесли в пещеру, зиявшую в лощине неподалеку.

Недолго пребывала жертва несправедливого гонения в сладостном забытьи, не позволявшем ей осознать чудовищность своего состояния. Несчастный пробудился – и, преисполненный ужасом, неистово кинулся искать избавления от рук злодеев.

Они вошли в пещеру; Верецци стоял, опершись на выступавший обломок скалы.

– Сопротивляться тщетно, – объявил Цастроцци. – Следуй за нами в покорном безмолвии – и тогда наказание твое, возможно, будет несколько смягчено.

Верецци поспешил вслед за ними, насколько позволяло его телесный состав, истомленный неестественным сном и ослабленный недавним недугом; однако же, с трудом веря в свое пробуждение, и не вполне убежденный в действительности представшего ему зрелища, он оглядывал каждый предмет с безотчетным ужасом, какой обыкновенно бывает вызван кошмарным сном.

Некоторое время они медленно спускались по неровному склону, пока не достигли железной двери, которая на первый взгляд казалась частью самой скалы. До сих пор все вокруг было окутано непроглядной тьмой; и Верецци впервые увидел облаченные в маски лица своих преследователей при свете факела в руке у Бернардо.

Тяжелая дверь растворилась.

Свет факелов придавал еще больше ужаса царившей внутри темноте; и внутренность пещеры представилась Верецци местом, откуда ему вовек не суждено выбраться – его гробницей. Вновь он вступил в схватку со своими гонителями, но его истощенных сил недостало на борьбу с хладнокровным Уго, и, побежденный, он без чувств рухнул на руки к противнику.

Торжествующий гонитель отнес его в сырое подземелье и приковал к стене. Железная цепь опоясала его туловище; его конечности, даже не подстелив соломы, огромными скобами пригвоздили к жесткому каменному полу; лишь одну руку оставили свободной, чтобы он мог принимать скудную пищу – хлеб и воду, которые всякий день доставляли ему.

Во всем было отказано ему, кроме мыслей, которые, возвращаясь к минувшему, сделались для него величайшей пыткой.

Уго утром и вечером приходил в подземелье, принося хлеб грубого помола и кувшин воды; изредка его сопровождал Цастроцци.

Тщетно молил узник о милосердии, жалости и даже смерти; напрасно вопрошал он о причине варварского посягательства на его свободу – неумолимый тюремщик сохранял суровое молчание.

Томясь в тягостном заключении, Верецци проводил казавшиеся бесчисленными дни и ночи в тоскливом единообразии ужаса и безысходности. Теперь он лишь едва вздрагивал, когда склизкая ящерица пробегала по его оголенным и недвижным конечностям. Огромные земляные черви, вплетавшиеся в его длинные спутанные волосы, почти перестали возбуждать в нем ужас.

Дни и ночи сливались воедино; и время, проведенное там, его смятенное воображение растянуло на долгие годы – хотя в действительности оно составляло несколько недель. Порой ему мнилось, будто его страдания происходят не из земного мира, и за демонским обличьем Уго скрывается грозная фурия, которая разрушает все воскресающие в нем надежды. Таинственное перемещение из трактира близ Мюнхена также смущало его рассудок, и он никак не мог привести свои мысли к какому-либо заключению насчет занимавшего их предмета.

Однажды вечером, обессиленный долгим бодрствованием, он погрузился в сон, едва ли не впервые за время заточения – как вдруг его пробудил оглушительный грохот, словно бы прокатившийся по пещере. Он внимательно прислушался – даже с некоторой надеждой, хотя надежда почти умерла в его груди. Он вновь прислушался – шум вновь повторился; то оказалась сильная гроза, сотрясавшая горние стихии.

Доверившись безумной надежде, он воздал мольбу Создателю – Тому, кто внемлет гласу взывающего к нему из самых недр земли. Его мысли вознеслись выше земных наслаждений; в сравнении с этим муки его обратились ничто.

Пока мысли его были заняты этим, пещеру потряс еще более неистовый грохот. Сверкающее пламя метнулось от потолка к полу. Почти в тот же миг своды пещеры обрушились.

Поперек пещеры упал огромный обломок скалы; одним краем он врезался в твердую стену, другим едва не выломал тяжелую железную дверь.

Верецци был прикован к части скалы, оставшейся незыблемой. Неистовство бури улеглось, но тотчас же сверху обрушился град каменьев, каждый из которых ранил его нагие конечности. Каждая вспышка молнии, хотя теперь и отдаленная, слепила ему глаза, отвыкшие от слабейшего луча света.

Наконец буря прекратилась, громовые раскаты перешли в неясный рокот, и отсверкавшие молнии сделались невидимы взору. Настал день; никто не явился в пещеру; Верецци заключил, что либо они обрекли его на голодную смерть, либо произошло какое-то несчастье, от которого пострадали они сами. Поэтому теперь он самым торжественным образом приготовлялся к смерти, которая, в чем он всецело был убежден, стремительно приближалась.

Кувшин с водой был разбит падающими обломками, и маленькая корка хлеба составляла теперь все, что сохранилось от его скудных съестных припасов.

Пылающая лихорадка свирепствовала в его жилах; и в бреду безнадежной болезни он отбросил прочь от себя эту корку – единственное, что могло задержать стремительное наступление смерти.

О, сколь разрушительное действие произвели совместные усилия болезни и страданий над мужественным и статным обликом Верецци! Кости его едва не проглядывали сквозь кожу, глаза ввалились, а волосы, склоченные от влаги, прядями свисали вдоль поблекнувших щек. День миновал вслед за утром; смерть ежеминутно представлялась его взору – медленная смерть от голода; он предчувствовал ее приход. Спустилась ночь, но не принесла с собою перемен. Его пробудил шум за железной дверью; в это самое время Уго обыкновенно приносил свежие припасы. Шум убавился и наконец вовсе прекратился – и с ним угасла надежда на жизнь в груди Верецци. Озноб пронизывал его члены; глаза давали ему лишь слабое представление о разрушенной пещере; он опустился, насколько позволяла опоясывающая его цепь, на жесткий пол; и в случившемся вслед за тем кризисе лихорадки его юность и крепкое сложение одержали верх.

Глава II

Тем временем Уго, получивший от Цастроцци повеление не допускать смерти Верецци, в привычный час принес ему поесть, но обнаружив, что минувшей ночью в бурю скалу разрушила молния, заключил, что Верецци утратил жизнь под развалинами, и с этой вестью явился к Цастроцци. Цастроцци, по непонятным причинам не желавший смерти Верецци, отправил Уго и Бернардо разыскать его.

После долгих поисков они нашли несчастного страдальца, по-прежнему прикованного к скале, но доведенного до истощения голодом и жестокой лихорадкой.

Они расковали его, подняли в карету и через несколько часов стремительной езды доставили бесчувственного Верецци в домик, где жила одинокая старушка. Тот домик уединенно стоял на обширной вересковой пустоши, в отдалении от всякого человеческого жилья.

Цастроцци с нетерпением дожидался их приезда; он поспешно бросился навстречу им и с демонской усмешкой оглядел сведенные мукой черты лица своей жертвы, бесчувственно повисшей на плечах Уго.

– Его жизнь не должна прерваться, – воскликнул Цастроцци. – Она нужна мне. Прикажите Бьянке приготовить постель.

Уго и вслед за ним Бернардо повиновались и внесли изможденного Верецци в дом. Послали за лекарем, который объявил, что кризис лихорадки, сразившей больного, миновал, и надлежащий уход сможет поправить его здоровье; но его мозг поразило расстройство, и для исцеления больному необходимо полное душевное спокойствие.

Цастроцци, для которого имела значение жизнь, но не счастье Верецци, увидел, что неуемная жажда мщения увлекла его слишком далеко от намеченной цели. Он увидел, что надобно прибегнуть к ухищрениям; для этого он поручил старушке уведомить его о состоянии больного, когда тот придет в себя, поскольку врач утверждал, что здешний воздух необходим для исцеления от сразившей его горячки.

Долго выздоравливал Верецци, долго томился он в бесчувственном оцепенении, в то время как его душа словно бы воспаряла ввысь, к счастливейшим пределам.

Наконец он все же выздоровел и, придя в сознание, первым делом спросил, где находится.

Старушка изложила ему события в том виде, как ее научил Цастроцци.

– Кто же тогда велел сковать меня цепями в той пустынной и темной пещере, – спросил Верецци, – где я провел долгие годы и претерпел невыносимые мучения?

– Господь с вами! – отозвалась старушка. – Сколь диковинна ваша речь, барон! Я начинаю опасаться, что вы вновь лишитесь рассудка, в то время как вы должны благодарить Бога, возвратившего вам разум. Что означает «сковать цепями в пещере»? Говорю вам, я пугаюсь самой этой мысли; умоляю, успокойтесь.

Верецци пришел в замешательство от уверений старушки. Невозможно было, чтобы Юлия отправила его в эту убогую лачугу и покинула.

Рассказ старушки казался таким связным и был изложен столь безыскусно, что он не мог не поверить ей.

Но усомниться в свидетельствах собственного разума и неопровержимых доказательствах заточения в виде глубоких отметин, оставленных оковами, было невозможно.

Если бы не эти отметины, он счел бы ужасные происшествия, приведшие его сюда, лишь грезами смятенного воображения. Однако он рассудил, что лучше покориться – Уго и Бернардо сопровождали его во время дозволенных ему кратких прогулок, поэтому побег был невозможен и попытки к нему только ухудшили бы его незавидное положение.

Он часто высказывал желание написать Юлии, но старушка говорила, что ей велено не допускать, чтобы он писал или получал письма – якобы с целью уберечь его ум от возбуждения; а дабы предотвратить последствия отчаяния, ему не доверяли ножей.

Когда Верецци поправился и его разум достиг присущей ему устойчивости, он понял, что в домике его удерживают лишь происки неприятелей, и все его мысли сосредоточились на средствах осуществить побег.

Однажды поздним вечером, прельщенный необычайно прекрасной погодой, Верецци зашел далее обыкновенного в сопровождении Уго и Бернардо, пристально наблюдавшими за каждым его движением. Погруженный в раздумья, он шел вперед, пока не оказался на лесистой возвышенности, красота которой побудила его немного передохнуть на сидении, вырезанном в стволе векового дуба. Позабыв о своем несчастливом и зависимом положении, он просидел там некоторое время, пока Уго не объявил ему, что пора возвращаться.

Тем временем в домик явился Цастроцци. Он с нетерпением справился о Верецци.

– Барон имеет обыкновение прогуливаться каждый вечер, – ответила Бьянка. – Я скоро ожидаю его назад.

Наконец Верецци возвратился. Не ведая о приходе Цастроцци, он отпрянул, пораженный сходством его с одним из людей, которых видел в пещере.

Теперь он убедился, что все страдания, перенесенные им в той ужасной обители скорби, не были воображаемыми и что в этот миг он находится во власти своего злейшего врага.

Цастроцци вперил в него взор слишком красноречивый, чтобы не понять его, и, напустив на себя вид, за которым попытался скрыть природную жестокость своего сердца, высказал надежду, что вечерний воздух не повредил здоровью Верецци.

Безмерно разгневанный подобным лицемерием со стороны человека, который, без сомнения, был виновником всех его несчастий, Верецци не мог удержаться от вопроса, с каким намерением тот привез его сюда, и потребовал тотчас же отпустить его.

Щеки Цастроцци побледнели от бешенства, губы задрожали, глаза мстительно сверкнули, и он произнес:

– Ступайте к себе в комнату, юный глупец, ибо там для вас наилучшее место, чтобы поразмыслить и раскаяться в непочтении, проявленном к тому, кто недосягаемо выше вас.

– Я нисколько не боюсь, – прервал его Верецци, – ваших напрасных угроз и пустых обещаний мести. Правосудие и Небеса на моей стороне, и в конце концов я восторжествую!

Что может лучше подтвердить превосходство добродетели, чем трепет, который эти слова произвели в грозном, неустрашимом Цастроцци? Он задрожал и, обуянный минутным волнением, принялся мерить пределы комнаты неровными шагами. На миг он погрузился в себя: он помыслил о прошлой своей жизни, и пробудившаяся совесть представила ему образы ужаса. Но вновь мщение заглушило глас добродетели, вновь страсти затмили сияние разума, и его ожесточенная душа осталась при своем замысле.

Пока он пребывал в раздумьях, вошел Уго. Цастроцци, задыхаясь от угрызений совести, велел ему следовать за ним на пустошь. Уго повиновался.

Глава III

Цастроцци и Уго направились вдоль пустоши, на окраине которой стоял домик. Верецци склонился перед окном, и его слуха достиг низкий голос, раздававшийся среди неясных шорохов вечерней тишины. Он внимательно прислушался. Вглядевшись в темноту, он различил исполинскую фигуру Цастроцци и Уго, чью неуклюжую разбойничью походку нельзя было не узнать. Он не мог расслышать их разговора, кроме отдельных слов, долетавших до его слуха. Казалось, что говорившие обмениваются гневными угрозами; затем голоса зазвучали, словно бы возникшей между собеседниками спор разрешился; наконец звуки речей затихли вдалеке.

Бернардо вышел из комнаты. Вошла Бьянка; но Верецци отчетливо слышал, что Бернардо остался у дверей.

Старушка сидела в углу комнаты. Настало время ужина; Верецци попросил старушку принести его. Она повиновалась и принесла горсть сушеного изюма на блюде. Он с удивлением заметил, что она принесла и нож; подобное везение он приписал оплошности старушки. Одна мысль завладела его разумом – о том, что теперь самое время для побега.

Он схватил нож, выразительно взглянул на старушку – та задрожала. Он переместился от окна к двери, кликнул Бернардо – Бернардо вошел, и Верецци, высоко подняв руку, направил нож прямо в сердце злодею. Бернардо подался в сторону, и нож крепко вонзился в дверной косяк. Верецци попытался одним усилием вырвать его обратно. Усилие оказалось тщетным. Бьянка сколь возможно быстро нетвердой поступью бросилась в противоположную дверь, громко призывая Цастроцци.

Верецци ринулся было в растворенную дверь, но Бернардо загородил ее собою. Последовала долгая и яростная борьба, и Бернардо, обладавший превосходством в силе, едва не одолел Верецци, но тот ловким ударом спустил его вниз по крутой и узкой лестнице.

Не задерживаясь, чтобы взглянуть на исход своей победы, Верецци ринулся в противоположную дверь и, не встретив сопротивления, быстро побежал вдоль пустоши.

Луна, недвижная и величавая, высоко висела в небе и освещала безмерное пространство раскинувшейся перед ним равнины. Он продолжал свой стремительный бег, и вскоре домик скрылся из виду. В каждом порыве ветра ему слышался голос Цастроцци. Он оглянулся, и ему померещилось, будто глаза Цастроцци сверкнули у него за плечом. Но даже если бы Бьянка избрала верную дорогу и нашла Цастроцци, быстрота Верецци обрекла бы всякое преследование на неудачу.

Он пробежал несколько миль, и по-прежнему перед ним простиралась мрачная пустошь: не было видно хоть какой-нибудь лачуги, где он мог бы найти укрытие. Лунные отсветы играли на поверхности земли, и он пугался собственной тени; в повеявшем с запада ветре ему чудились голоса. Вновь собравшись с духом, он продолжил путь через равнину.

Луна вошла в зенит, и только тогда Верецци сделал новую передышку. Две огромные сосны росли на небольшом бугорке; он взобрался на одну из них и нашел удобное укрытие в ее густой кроне.

Утомленный, он погрузился в сон.

Два часа он пробыл в забытьи, пока его не пробудил какой-то шум. Это всего лишь крик ночной птицы, подумал он.

День еще не наступил, но бледные полоски на востоке предвещали приближение утра. Верецци услышал топот копыт. Каков же был его ужас, когда он увидел Цастроцци, Бернардо и Уго, скакавших верхом! Обуянный ужасом, он вцепился в заскорузлую ветку. Его преследователи остановились под тем самым деревом, где он находился.

– Да будет навеки проклят Верецци! – воскликнул Цастроцци. – Клянусь никогда не знать покоя, доколе не отыщу его, и тогда я довершу мой сокровенный замысел! Ну же, Бернардо, Уго, продолжим путь!

– Синьор, – промолвил Уго, – давайте немного задержимся здесь и дадим отдых себе и лошадям. Вы, верно, не изберете эту сосну своим ложем, но я взберусь на нее – подозреваю, что там, наверху, для меня найдется прекрасная постель.

– Нет! Нет! – отвечал Цастроцци. – Разве я не решился никогда не знать покоя, доколе не отыщу Верецци? Садись верхом, мерзавец, или умри!

Уго неохотно повиновался. Они ускакали прочь и вскоре скрылись из виду.

Верецци возблагодарил Небеса за свое избавление; ему представилось, будто взгляд Уго встретился с его, когда злодей указал на ветку, за которую он держался.

Настало утро. Верецци оглядел пустошь, и ему показалось, будто вдали он различает какие-то строения. Если бы он добрался до селения или города, то мог бы бросить вызов могуществу Цастроцци.

Он спустился с сосны и со сколь возможно быстро направился к отдаленным строениям. За полчаса он пересек пустошь и понял, что наконец достиг ее края.

Местность приобрела новый вид, и множество домиков и вилл навели его на мысль, что он находится в окрестностях какого-то города. Большая дорога, на которую он вступил, подтвердила его догадку. Он увидел двух крестьян и спросил у них, куда ведет дорога.

– В Пассау, – был ответ.

Было еще совсем рано, когда он вышел на главную улицу Пассау. Он чувствовал себя непомерно ослабевшим от недавних и непривычных для него усилий; в изнеможении он опустился на высокие каменные ступени, ведущие к великолепному особняку, и, положив руку под голову, вскоре погрузился в сон.

Он проспал около часа, когда его разбудила какая-то старушка. В руке у нее была корзинка с цветами, которые она по обыкновению приносила в Пассау во всякий базарный день. Едва сознавая, где находится, на вопросы старушки он отвечал рассеянно и невпопад. Однако постепенно они познакомились более тесно; а поскольку Верецци не имел ни денег, ни средств к их добыче, он принял предложение Клодины (так звали старушку) поработать на нее и разделить с ней домик, который вместе с маленьким садиком составлял все, что она могла назвать своим. Клодина быстро распродала цветы и вскоре в сопровождении Верецци возвратилась в маленький домик близ Пассау. Он располагался в местности приятной и ухоженной; у подножия небольшой возвышенности, где он располагался, протекал величественный Дунай, а на противоположном берегу находился лес, принадлежавший барону фон Швепперу, чьим вассалом была Клодина.

Домик содержался в чрезвычайной опрятности и по милости барона не был обделен маленькими удобствами, потребными в старости.

Верецци рассудил, что в столь уединенном месте он сможет по крайней мере спокойно провести время и укрыться от Цастроцци.

– Что заставило вас, – обратился он к Клодине, когда вечером они сидели у порога домика, – что заставило вас сделать мне нынче утром такое предложение?

– Ах! – ответила старушка. – Не минуло и недели, как я лишилась моего дорогого сына; он был для меня всем. Он умер от лихорадки, которую подхватил из-за того, что слишком усердно изыскивал средства к моему существованию; вчера я пришла на рынок впервые после смерти моего сына в надежде отыскать какого-нибудь крестьянина, который бы занял его место, и тут случай послал мне навстречу вас. Я надеялась, что он переживет меня – ведь я стремительно приближаюсь к могиле и встречи с ней ожидаю, словно посещения друга, несущего мне избавление от забот, которые, увы, лишь приумножаются с годами.

Сердце Верецци тронулось сочувствием к несчастливому состоянию Клодины. Он с нежностью сказал ей, что не оставит ее; а если представится возможность поправить ее состояние, она не будет более прозябать в нищете.

Глава IV

Но возвратимся к Цастроцци. Вместе с Уго он обошел пустошь и вернулся поздно. К своему удивлению, он не увидел в доме света. Он подошел к двери, громко постучался – никто не отвечал.

– Что за странность? – воскликнул Цастроцци и ударом ноги вышиб дверь. Он вошел в дом – в нем не было никого; он обыскал дом и наконец обнаружил Бернардо, безжизненно простертого у подножия лестницы. Цастроцци подошел к нему и поднял его с пола; он был всего лишь в обмороке и тотчас же пришел в себя.

Оправившись от потрясения, он поведал Цастроцци о случившемся.

– Что? – вскричал Цастроцци, перебив его. – Верецци бежал! Ад и фурии! Мерзавец, ты достоин немедленной смерти! Но твоя жизнь мне еще пригодится. Вставай, немедленно отправляйся в Розенгейм и приведи из тамошнего трактира трех из моих лошадей. Поторапливайся! Ступай!

Бернардо с трепетом поднялся и, повинуясь велениям Цастроцци, поспешно направился через пустошь к Розенгейму, селению на расстоянии полулиги к северу.

Пока он был в отлучке, Цастроцци, волнуемый противоборствующими страстями, не знал, чем себя занять. Широкими шагами он быстро ходил по дому. Временами он негромко говорил сам с собой. Чувства его души отражались у него в глазах; нахмуренное чело его было ужасно.

– О, если бы его сердце изошло кровью под моим кинжалом, синьор! – промолвил Уго. – Убейте его, как только изловите – уверен, вам это скоро удастся.

– Уго, – ответил Цастроцци, – ты мне друг; твой совет хорош. Но нет! Он не должен умереть! О! В какие ужасные оковы я заключен! Я глупец, Уго! Он умрет, умрет в самых адских мучениях! Я предаю себя судьбе; я вкушу мщения – ибо мщение слаще, чем жизнь! И даже если я должен умереть вместе с ним и в наказание за злодейство тотчас же низвергнуться в пучину вечных терзаний, я упьюсь наивысшей радостью, вспоминая сладостные мгновения его гибели! О, если бы эта гибель могла длиться вечно!

Тут раздался топот копыт, и речь Цастроцци прервало возвращение Бернардо. Они тотчас же сели верхом, и резвые жеребцы быстро помчали их через пустошь.

Несколько времени Цастроцци и его товарищи стремительно мчались по равнине. Они избрали ту же дорогу, что и Верецци, достигли сосен, где он скрывался, и затем поспешили далее.

Утомленные кони с трудом выдерживали свою преступную ношу. Никто из всадников не промолвил ни слова с тех пор, как они оставили сосны позади.

Конь Бернардо, изнуренный непомерной усталостью, рухнул на землю; конь Цастроцци был едва ли в лучшем состоянии. Они остановились.

– Что ж, – воскликнул Цастроцци, – должны ли мы оставить поиски? О, боюсь, что должны; наши кони не могут двигаться далее – проклятые кони! Но продолжим наш путь пешком. Верецци не скроется от меня – ничто теперь не задержит довершения моей мести!

Пока Цастроцци говорил, его глаза пылали нетерпеливым мщением; стремительными шагами он направился к югу пустоши.

День медленно занимался; усилия злодея отыскать Верецци по-прежнему оставались тщетными. Голод, жажда и усталость, словно бы войдя в сговор, вынудили их прекратить погоню; время от времени они ложились на каменистую почву.

– Не самое удобное ложе, синьор, – пробормотал Уго.

Цастроцци, чьи мысли были всецело сосредоточены на возмездии, не расслышал его, но, вновь ободренный неуемным мщением, оторвался от земного лона и, бормоча проклятия безвинному предмету своей ненависти, устремился вперед. День проносился, подобно утру и предыдущей ночи. Они едва утоляли голод дикими ягодами, росшими среди кустов вереска; но жажда лишь распалялась, когда они пили из солоноватых водоемов, встречавшихся им по пути. Вдруг вдалеке они заметили рощу.

– Возможно, там скрывается Верецци – день жарок, а ему, должно быть, хочется отдохнуть, как и нам, – сказал Бернардо.

– Верно, – отозвался Цастроцци, и они направились к роще. Они скоро добрались до ее опушки; то была не роща, а бескрайний лес, простиравшийся на юг до самого Шауффхаузена. Они вступили в него.

Над их головами возвышались громадные деревья, сдерживавшие полуденный зной; мшистые ложбинки между = корней приглашали к отдыху. Но Цастроцци, обращая мало внимания на столь прекрасное зрелище, торопливо оглядывал каждую впадину, которая могла бы послужить укрытием для Верецци.

Тщетны были все его поиски, бесплодны были его старания; однако же он не прекращал их, хотя, ослабнув от голода и утомившись от усилий, едва не падал на травяной покров. Рассудок его был выше телесных тягот, ибо, ободряемый мщением, не ведал усталости.

Уго и Бернардо, изнемогая от непомерной усталости, какими бы сильными ни были эти душегубы, в беспамятстве валились на землю.

Солнце клонилось к закату; наконец оно скрылось за горами на западе, и последний его отблеск позолотил маковки деревьев. Вечерние сумерки быстро сгустились.

Цастроцци присел на гниющий ствол упавшего дуба.

Небеса были ясны; синеющий эфир усеивали бесчисленные мириады звезд; вершины величественных деревьев печально колыхались от ночного ветра, в то время как лунный луч проникал порой сквозь их сплетенные ветви, отбрасывая смутные отсветы на темное мелколесье.

Уго и Бернардо, охваченные непреодолимым оцепенением, опустились на росистую траву.

Зрелище столь прекрасное, зрелище столь близкое всякому, кто может с отрадой размышлять о своей минувшей жизни и с восторгом невинности заглядывать в грядущее, плохо согласовалось со свирепой душой Цастроцци, который, волнуемый то мщением, то мучительным раскаянием или противоборствующими страстями, не был способен ни почерпать отраду в минувшем, ни предвидеть счастья в грядущем.

Несколько времени Цастроцци просидел, погруженный в терзавшие душу раздумья; и хотя совесть на краткий срок отразила его прежнюю жизнь в видениях ужаса, его сердце вновь ожесточилось яростным мщением; распаленный образами неутолимого возмездия, он поспешно поднялся и, разбудив Уго и Бернардо, продолжил путь.

Ночь была тихой и ясной; лазоревое сияние искристого небосвода не омрачалось ни единым облачком, безмятежность атмосферы не нарушал ни единый ветерок.

Цастроцци, Уго и Бернардо продвигались далее в лес. Они не вкушали пищи, помимо диких лесных ягод, и желали добраться до какой-нибудь хижины, где могли бы восстановить силы. Некоторое время властвовала глубокая тишина, не нарушаемая ничем.

– Что это? – воскликнул Цастроцци, указывая на большое великолепное здание, зубчатые стены которого показались над высокими деревьями. Оно было выстроено в готическом стиле и выглядело обитаемым.

Стрельчатые окна здания величественно устремлялись ввысь; чистый лунный свет серебрил их решетчатые узоры, являя разительную противоположность мрачному сумраку сводов. Вперед выдавался массивный портик; они направились к нему, и Цастроцци попытался открыть двери.

Внимание Цастроцци привлекла раскрытая створка одного из окон.

– Войдем здесь, – сказал он.

Войдя, они оказались в огромной гостиной с множеством окон. Внутри все было обставлено с царственной роскошью. Четыре старинных широких дивана, располагавшихся в зале, приглашали к отдыху.

Возле одного из окон стоял секретер; на полу возле него лежал бумажный конверт.

Цастроцци подошел и безотчетно поднял конверт. Приблизившись к окну, он заподозрил, что рассудок изменил ему, ибо прочел: «графине ди Лаурентини»; но рассудок ему не изменил, поскольку надпись «Графиня ди Лаурентини» действительно значилась на конверте. Он торопливо вскрыл его, и письмо, хотя и не важное по содержанию, уверило его, что он находится в том самом месте, куда, судя по ее собственным словам, удалилась Матильда,

Уго и Бернардо спали, лежа на диванах. Цастроцци, оставив их там, отворил противоположную дверь; она вела в сводчатую залу; на другой стороне возвышался ряд массивных ступеней. Поднявшись по ним, он вступил в протяженный коридор, в другом конце которого стояла женщина в белых одеждах; близ нее на балюстраде горел светильник. Прислонившись к стене, она не замечала его приближения. Цастроцци узнал в ней Матильду. Он приблизился к ней, и она, увидев перед собой Цастроцци, от неожиданности подалась назад. Несколько времени она молча вглядывалась в него, и наконец воскликнула:

– Цастроцци! О, наша месть настигла Юлию? Я счастлива ныне? Отвечайте же мне! Что ж, по вашему молчанию я угадываю, что наши замыслы претворены в жизнь. Великолепный Цастроцци! Примите мою пламенную благодарность, мою вечную признательность.

– Матильда! – отвечал Цастроцци. – О, если бы я мог сказать, что мы счастливы! Но увы! Лишь несчастье и разочарование приносит мой столь нежданный приход! Я не имею известий насчет маркизы ди Стробаццо, а тем паче – насчет Верецци. Боюсь, я должен дождаться, пока возраст ослабит мою теперешнюю горячность; и когда время угасит вашу страсть, вы, быть может, добьетесь любви Верецци. Юлия возвратилась в Италию; она до сих пор в Неаполе и, уверенная в своем всесилии, смеется над нашей жалкой местью. Но не всегда будет так, – продолжал Цастроцци, и его глаза сверкнули неизъяснимым блеском. – Я исполню мое намерение, и твое, Матильда, также осуществится. Однако уже два дня я ничего не ел.

– Внизу готов ужин! – сказала Матильда.

За ужином беседа, оживляемая вином, прибрела характер более воодушевленный. После обсуждения некоторых предметов, не относящихся к этой истории, Матильда произнесла:

– А! Я забыла сказать вам, что совершила кое-что полезное: я отправила в заточение этого дьявольского Пауло, слугу Юлии, который был всецело предан госпоже и даже мог, проникнув в наши замыслы, расстроить наше грандиозное начинание. Я заключила его в самой глубокой из темниц, какие находятся в здешних подземельях. Пойдете ли вы взглянуть на него?

Цастроцци ответил согласием и, прихватив светильник, горевший в глубине залы, последовал за Матильдой.

Лучи светильника лишь отчасти рассеивали мрак, когда они продвигались по старинным переходам. Они добрались до двери; Матильда отворила ее, и они пересекли поросший травой внутренний двор.

Трава, покрывавшая зубчатые стены, печально всколыхнулась от внезапного порыва ветра, когда Матильда и Цастроцци вошли в мрачный и тесный каземат. Они опасливо спускались по скользким и крутым ступеням. Пока они продвигались, светильник тускло мерцал сквозь мутные испарения. Наконец они достигли подножия лестницы.

– Цастроцци! – воскликнула Матильда. Цастроцци поспешно обернулся и, разглядев в темноте дверь, последовал указаниям Матильды.

На соломенной подстилке, прикованный к стене, лежал Пауло.

– Сжальтесь! О незнакомец, сжальтесь! – взмолился злополучный Пауло.

Цастроцци ответил презрительной усмешкой. Они взошли обратно по узкой лестнице, пересекли внутренний двор и оказались в столовой зале.

– Однако же, – промолвил Цастроцци, вновь сев на место, – какая польза от того, что этот малый, Пауло, сидит в темнице? Зачем вы держите его там?

– О! – ответила Матильда. – Я не знаю; но если вам угодно… – Она остановилась, но ее взор красноречиво довершил фразу.

До краев наполнив кубок вином, Цастроцци кликнул Уго и Бернардо.

– Возьмите это, – сказала Матильда, протянув им ключ. Один из злодеев взял его, и в считанные мгновения они возвратились к несчастному Пауло.

– Пауло! – громогласно объявил Цастроцци. – Я убедил графиню возвратить тебе свободу; вот, – прибавил он, – прими это от меня в залог твоего грядущего счастья.

Пауло низко поклонился; он до капли осушил отравленное питье и, охваченный внезапной и неодолимой дурнотой, повалился к ногам Цастроцци. Резкие судороги сотрясали его тело, губы его содрогались, глаза устрашающе вращались, и, издав мучительное и долгое стенание, он испустил дух.

– Уго! Бернардо! Заберите тело и немедленно похороните, – вскричал Цастроцци. – Что ж, Матильда, подобным образом умрет и Юлия; как видите, яд, который я припас, действует быстро.

Последовало молчание, в продолжение которого взоры Цастроцци и Матильды сполна высказывали преступную душу каждого.

Тишину нарушила Матильда. Нимало не потрясенная ужасным бесчинством, содеянным только что, она велела Цастроцци пойти с ней в лес, ибо имела сообщить ему нечто, предназначенное лишь для его слуха.

– Матильда, – промолвил Цастроцци, когда они шли по лесу, – я не должен оставаться здесь и в бездействии растрачивать мгновения, которые возможно употребить с большей пользой; завтра я должен покинуть вас – я должен погубить Юлию.

– Цастроцци, – отвечала Матильда, – я настолько далека от желания, чтобы вы проводили здесь время в постыдной праздности, что сама присоединюсь к вашим поискам. Вы отправляетесь в Италию, в Неаполь – наблюдать за каждым движением Юлии, отслеживать каждый ее шаг и под личиной дружества погубить ее; но остерегайтесь, напуская на себя голубиную кротость, позабыть о змеином коварстве. На вас полагаюсь я, и пусть она погибнет, сама же я потщусь разыскать Верецци; я сама достигну его любви – Юлия же должна умереть и своей ненавистной кровью искупить преступление, которое она совершила, осмелившись соперничать со мной.

В подобных беседах, в губительных злоумышлениях пролетала ночь.

Луна отбрасывала косые отсветы из-под клубящейся дымки, предвещавшей близкую бурю. Свинцовое небо окрасилось желтоватым блеском, вершины деревьев зашелестели от поднявшейся непогоды, упали крупные капли дождя – и блеск молнии с немедленно последовавшим громовым раскатом потрясли сердце Матильды внезапным ужасом. Однако она тотчас же преодолела его и, с безучастием взирая на бушующую стихию, продолжила разговор с Цастроцци.

Они коротали ночь, строя несбыточные замыслы на будущее, и порой проблеск раскаяния овладевал душой Матильды. Невзирая на бурю, они допоздна оставались в лесу. Пылая злобой, наконец отправились они каждый в свою постель, но сон бежал от их изголовья.

Во всем буйстве неуемного воображения Матильда рисовала себе стройную фигуру, выразительное лицо Верецци; тогда как Цастроцци, преследовавший двоякую цель, со свирепым торжеством предвкушал терзания, уготованные предмету ее любви, и переменил свой замысел, ибо ему открылся более совершенный способ возмездия.

Матильда провела ночь в беспокойстве и волнении; ее рассудок был истомлен борениями страстей, и вся ее душа приготовлялась к деяниям ужасным и злодейским. Облик Цастроцци, когда она повстречала его за завтраком, твердо выражал решимость отомстить.

– Я едва не трепещу, – воскликнула Матильда, – пред пучиной злодейств, в которую я намерена ввергнуться. Но Верецци – о! пусть даже ради него я утрачу надежды на вечное блаженство. При сладостной мысли, что я назову его моим, ни безупречная стыдливость, ни ложный суеверный страх не способны отвратить меня от дерзновенных исканий его руки. Нет! Я решилась, – продолжала Матильда, когда при воспоминании о его изящном облике ее душа воспламенилась десятикратной любовью.

– И я также решился, – сказал Цастроцци. – Я решился отомстить, и моя месть свершится. Юлия умрет, и Верецци… – Цастроцци остановился; его взор сверкнул с особенной выразительностью, и Матильда заподозрила, что он подразумевает более, нежели сказал. Она подняла глаза, и они встретились с его глазами.

Забронзовевшие щеки Цастроцци окрасились мгновенным румянцем, но вскоре он исчез, и его лицо вновь приняло привычное твердое и решительное выражение.

– Цастроцци! – воскликнула Матильда. – Неужели вы притворствуете, неужели стремитесь обмануть меня? Но нет, это невозможно. Простите, друг мой, я не желала сказать этого – мои мысли в смятении.

– Охотно верю, – с надменностью произнес Цастроцци.

– Но вы извините мне минутное и бессмысленное сомнение? – спросила Матильда, уставив бессмысленный взор в его лицо.

– Не стоит нам задерживаться на пустых, бессмысленных речах, сказанных не по велению души, – ответил Цастроцци. – И я прошу извинения у вас за то, что двусмысленной речью причинил вам беспокойство; но верьте мне, Матильда, мы не покинем друг друга; ваши дела – одновременно и мои; не доверять друг другу безрассудно. – Но на сей раз простимся; я должен распорядиться, чтобы Бернардо съездил в Пассау и раздобыл лошадей.

День проносился; оба с нетерпением ожидали возвращения Бернардо.

– Прощайте, Матильда! – воскликнул Цастроцци, вскочив на приведенную Бернардо лошадь, и ускакал прочь по направлению к Италии.

Глава V

Вся ее душа была поглощена единой мыслью; преступная Матильда села в карету, ожидавшую у дверей, и приказала кучеру следовать в Пассау.

В одиночестве она предалась раздумьям, и ее рассудок вновь возвратился к милейшему для ее сердца предмету – Верецци.

Грудь ее пылала обжигающим и неугасимым пламенем; и, размышляя о Верецци, Матильда содрогалась от напряжения собственных чувств.

«Он полюбит меня, он станет моим, моим навечно», – мысленно восклицала она.

Улицы Пассау огласились грохотом экипажа графини ди Лаурентини, прежде чем, воспрянув от задумчивости, она обнаружила, что достигла цели своего путешествия; поселившись в городской гостинице, она принялась упорядочивать свои разрозненные мысли. Она позвала Фердинанда, преданного слугу, которому доверялась во всем.

– Фердинанд, – сказала она, – ты получил немало уверений в моей признательности; я никогда не имела повода упрекать тебя в неверном исполнении моей воли; прибавь еще одну услугу к тем, за которые я и так в долгу перед тобой: отыщи в три дня графа Верецци, и ты станешь лучшим моим другом.

Фердинанд поклонился и с готовностью отправился выполнять ее приказания. Миновали два дня, в продолжение которых собственные розыски Матильды не только в Пассау, но и в его предместьях потерпели неудачу. Наступил вечер третьего дня, когда должен был возвратиться Фердинанд. Рассудок Матильды, приведенный в крайнее нетерпение, сделался ареной противоборствующих страстей. Она стремительно шагала по комнате.

Вошел слуга и объявил, что ужин подан.

– Возвратился ли Фердинанд? – торопливо спросила Матильда.

Прислужник ответил отрицательно. Она глубоко вздохнула и ударила себя пол лбу.

Из передней послышались шаги.

– Это Фердинанд! – ликуя, воскликнула Матильда, когда он вошел. – Что ж, отыскал ли ты Верецци? О, говори скорее! Избавь меня от ужасной неизвестности!

– Синьора! – промолвил Фердинанд. – С прискорбием я вынужден объявить, что все мои старания обнаружить графа Верецци оказались тщетными.

– О, я теряю разум! – воскликнула Матильда. – И ради этого я погрузилась в темную пучину преступлений? И ради этого я презрела присущую моему полу стыдливость и, пренебрегая последствиями, предложила любовь тому, кто гнушается мной, кто избегает меня – жестокому Верецци? Но если он в Пассау, если он в окрестностях этого города, я разыщу его.

Она сказала это и, пренебрегая увещеваниями слуг, отбросив всякое чувство приличия, устремилась на улицы Пассау. Унылое безмолвие царило на улицах города; было за полночь, и все жители, казалось, предавались сну – сну, которого Матильда почти не ведала. Ее белые одежды развевались в ночном воздухе, над ними реяли темные растрепанные волосы; и когда она переходила мост, проплывавшему внизу лодочнику подумалось, что он видит сверхъестественное эфирное создание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод Н. Холодковского

Вернуться