Ди Темида
Excommunicado

Глава 1

15 января 2015 года, Нью-Йорк

– Святой отец, я…

Голос ломается, трескаясь, словно лёд на озере. Я сглатываю, ощущая, как саднит в глубине глотки.

Много ли людей после очередного сеанса психотерапии вдруг решают обратиться к вере? Навряд ли. Особенно, если никогда не были благочестивыми христианами – и католиками, – да и в церковь-то забрели лишь потому, что ноги сами свернули с заснеженной улицы в непривычно тихий, по сравнению с шумным Уолл-Стритом, двор. Ну и конечно, если эта самая терапия, кажется, больше не работает.

Тринити-Черч¹ встречает темнотой и прохладой, исходящей от стен. Здесь оглушающе тихо. Настолько, что я слышу шорох мерзких мыслей в своей голове.

– …Я согрешила, – собравшись с силами и решив идти до конца, всё-таки договариваю фразу, до этого ни разу не используемую и услышанную лишь в кино.

Однажды.

Словно в прошлой жизни.

Опустив глаза, замечаю, как под подошвами замшевых ботинок расходится лужа растаявшего снега – в ней золотится свет, отбрасываемый бесчисленным множеством свечей в главном зале храма. Он проникает сквозь плохо прикрытую алую шторку кабинки для исповеди.

Я вздрагиваю и тянусь закрыть её как следует, хотя в церкви нет никого, кроме меня и молчаливо ожидающего продолжения священника за резной деревянной створкой по правую руку. Тайну исповеди никто не отменял, но она охраняется лишь священнослужителями; случайные же слушатели запросто могут донести в полицию. В общем, осторожность не помешает – то, что я собираюсь сказать дальше, действительно должно остаться лишь в сознании служителя дома божьего, в его тёмных стенах и на дне моей развороченной души, которую, уверена, всё равно уже ничем не отмыть и никак не отстроить заново.

Да и существует ли она у меня после содеянного?..

Ведь я даже не собираюсь на самом деле получать отпущение грехов – то, что совершила я, навряд ли сможет простить хоть какой-либо известный человечеству бог. Но что сделано, то сделано – я уже здесь, сижу, сжимая сумочку на коленях, и не чувствую сил, чтобы отступить. И чтобы продолжить…

Что-то же меня сюда привело по дороге от мистера Моргана, моего лечащего психотерапевта. Хотя, конечно, туман в голове и сковывающее конечности безволие – не самые хорошие путеводители, но лучше уж так, сюда в церковь, чем продолжать бесцельно брести по улице, упереться в какой-нибудь тупик и окончательно склониться к мысли о самоубийстве. Это единственное, на что у меня, кажется, воли бы хватило.

– Поведай о своих грехах, дитя моё, не утаивая ничего. И да поможет тебе Господь, – вдруг раздается вкрадчивый и мягкий голос священника, который, кажется, устал мириться с затянувшейся паузой.

– Я хочу покаяться в убийстве двух… близких мне людей. И во лжи.

***

Таксист то и дело бросает на меня, сидящую на заднем сиденье, пытливый взгляд. Еле слышно с горечью хмыкаю, представив, как выгляжу в эту минуту – с неидеальной укладкой, мертвецки бледными щеками, несмотря на мороз, и прислонившись лбом к стеклу, будто меня сейчас стошнит.

Наверное, не может сопоставить эту картинку с налетом пафоса на адресе, который я ему назвала, – машина поворачивает в Гринвич-Виллидж, шурша шинами по снегу и льду, и зрачки хаотично двигаются вслед проносящимся аккуратным домам.

Слышу звук тормозов и АБС. Когда такси останавливается у огороженного особняка, вместо того, чтобы выйти, я прикрываю отяжелевшие веки, желая навсегда остаться в этой уютной позе у окна в тёплом салоне, где лишь стекло контрастом холодит кожу.

– Мисс… – осторожно произносит водитель, судя по акценту – пуэрториканец, и я чуть было машинально не поправляю его обращение. – Приехали, мисс.

Но одергиваю себя, как и ткань чёрного пальто, чтобы заодно серебристые застёжки попали друг на друга. Дрожащими пальцами берусь за них, а другой ладонью протягиваю ему двадцатку, выуженную из сумки.

– Сдачи не нужно, – произношу с натужной улыбкой и захлопываю за собой дверь, покинув автомобиль.

Несколько минут стою у порога дома, до колкой боли вдыхая ледяной воздух в лёгкие. Желая их разорвать, но это, к сожалению, никак невозможно.

***

– Выпьешь, милая? – отец заботливо протягивает стакан с виски, но я отрицательно мотаю головой, параллельно стягивая с плеч верхнюю одежду и передавая её подоспевшей Аманде – домоправительнице. Я не сразу отогрелась, когда вошла внутрь, и решила оставить пальто на себе.

Иногда мне кажется, что чем больше на мне слоев одежды, тем толще невидимая броня на моей сущности.

Едва Аманда скрывается за дверью кабинета, я хрипло проговариваю, разлепив потрескавшиеся от мороза губы:

– Мне и нельзя. Не сочетается с «Селексой».²

Папа внимательным взглядом озирает меня, скорее, угадывая за озвученным названием мрачное «антидепрессанты», нежели зная наверняка, о каких таблетках идёт речь, а затем, оставив свой стакан на крепком дубовом столе, подходит ко мне.

Терракотового цвета кожа кресла напротив мелодично скрипит под его весом, и взгляд прозрачно-голубых глаз отца устремляется в моё лицо, которое я больше всего на свете сейчас хочу спрятать в ладонях.

Как и всю себя в какой-нибудь скорлупе.

– Ты до сих пор их принимаешь, Джейн?..

– Мистер Морган говорит, что…

– Послушай, – нетерпеливо, но мягко перебивает отец, сдвинув брови. Он наклоняется, и дорогой шелковый галстук тёмно-синего цвета медленно спадает вперёд. – Солнышко, это ведь не шутки. Прошёл уже год…

– Вот именно, – голос впервые за последнее время обретает твердость, и я устало откидываюсь назад. Избегая его взора, смотрю в потолок, бессмысленно разглядывая витиеватые лепнины. Так проще удержать слёзы внутри глазниц. – Сегодня год, пап. Двенадцать чёртовых месяцев. А ощущение, будто это произошло вчера…

Повисшее мазутом в воздухе молчание не затягивается – я почти сразу добавляю невпопад, не позволяя отцу что-то сказать:

– Мне страшно.

В какой-то миг всё-таки набираюсь смелости и медленно перевожу на него, молчаливо ожидающего, взгляд, отмечая про себя тёмные круги под родными глазами, свидетельствующие о множестве бессонных ночей и постоянной подготовке к предвыборной кампании, седину на висках, появившуюся совсем недавно, и жесткие, но привлекательные линии лица. Напрягшиеся от моих последних слов.

– Очень страшно, – слабым эхом повторяю ещё раз. Я кусаю щеку изнутри, еле сдерживая абсолютно неконтролируемые рыдания, просящиеся наружу: они стали моим постоянным спутником, изводя последние крупицы адекватности всё больше и больше. – Я боюсь, что правда когда-нибудь вскроется, и тогда…

– Джейн! – восклицает отец, протянув руку и коснувшись моего плеча. Сжав его, – слишком крепко, хоть и ободряюще – он настойчивым тоном продолжает: – Всё осталось в прошлом. Ты достаточно занималась самобичеванием – перестань себя корить. Мы исправили ситуацию настолько, насколько могли.

Вот он – сухой сенаторский тон, который отец обычно не использовал ни в общении со мной, ни с матерью, которой давно уже нет. Семь лет назад её унёс рак.

Но надо отдать должное – властная интонация слегка отрезвляет, и я в болезненном ожидании продолжаю смотреть на папу.

Хочу, чтобы он снова повторил то, что говорил мне так часто после их смерти.

И он видит это, чувствует. Вновь идёт на поводу, словно я – неуверенная в себе семилетняя девочка, завалившая роль в школьном спектакле, которую он должен утешить, а не почти тридцатилетняя женщина, обретшая лишь в нём свой единственный оплот поддержки.

И… соучастника.

– Ты ни в чём не виновата, моя дорогая, – почти шёпотом добавляет отец, одаряя меня убедительным взглядом. – По крайней мере, сейчас… Ты больше ни в чём не виновата.

Я судорожно вздыхаю и резко сжимаю губы, чтобы не дать вырваться трусливому всхлипу. Проморгавшись, сипло и жалко проговариваю, не замечая, как вонзаю ногти в ладонь:

– Я обязательно верну тебе всё до цента, когда…

Отец тут же отмахивается, жестом заставив меня умолкнуть, и стремительно поднимается с места, возвращаясь к столу. Хоть тема и не переведена, – она, несомненно, так же болезненна и для него – он уже тверже и спокойнее произносит:

– Ничего не хочу об этом слышать, – взяв стакан с виски, отец опрокидывает в себя часть, не поморщившись, и продолжает: – Сейчас ты должна направить все усилия на то, чтобы не обрушить свою карьеру окончательно, а не на желание собрать какие-то жалкие двести тысяч. Карьера, Джейн. Твоя цель – карьера, а не деньги. Ты просто обязана её сохранить. И полноценно вернуться к работе.

Не думаю, что он действительно считает подобную сумму «жалкой», но я не спорю, не поправляю его. На это нет ни желания, ни морального ресурса. Я всегда любила отца и всегда была благодарна за всё, что он делал для меня и для нашей семьи, и это – единственное нормальное человеческое чувство, которое осталось во мне незыблемым. Остальное – отмерло, продолжая гнить у меня внутри. Поэтому я не хочу портить эти любовь и признательность…

Только лишь послушно киваю, совсем как когда-то в детстве на любое родительское наставление, и потом быстрыми движениями протираю глаза.

– Я… Я могу заночевать у тебя сегодня? Машина осталась у кабинета мистера Моргана, и мне не хочется снова брать такси…

Если этот факт как-то и озадачивает отца, он не забрасывает меня вопросами. Про поход в католическую церковь рассказывать не собираюсь, скорее не потому, что он не поймёт логики поступка и начнёт нотацию, а потому, что мой папа – довольно убежденный протестант.

– Боже, Джейн, ну конечно, – он забавно вскидывает руки, будто я сморозила несусветную глупость. – Это и твой дом тоже, о чём речь… Я попрошу Аманду подготовить твою старую комнату, а Гарри заберёт машину – утром она будет здесь. Только скажи адрес.

Я немного сбивчиво диктую ему улицу и дом, где прохожу терапию, чтобы отец передал информацию своему водителю. И медленно поднимаюсь с места.

– Выспись и отдохни как следует, милая, – отец мягко касается моей руки, чуть сжав её. И затем едва слышно добавляет: – Жизнь продолжается, Джейн. Чем скорее ты это примешь, тем скорее выберешься из тьмы.

***

Я прокручиваю в голове последние слова отца, пока шаркающим шагом поднимаюсь в свою прежнюю спальню. Здесь всё, как и раньше, разве что нет подростковых плакатов любимых групп, косметики, яркой одежды, а позже – огромных стопок учебников по юриспруденции. Чистая, без излишеств, уже обставленная в строгих тонах и всегда готовая встретить хозяйку, хоть та и не была здесь лет десять, комната.

Снимая с себя одежду, я продолжаю ввинчивать ржавыми гвоздями острое «тьма» в мысли и почти физически ощущаю, как она, словно рассеивающееся чёрное вещество из разбитой склянки, обволакивает сознание.

Прохожу в ванную в нижнем белье, старательно избегая смотреть на своё отражение в зеркале. Моя новая фобия…

Чем скорее ты это примешь, тем скорее выберешься из тьмы.

Пожалуй, это то, в чём мой всегда всезнающий отец сейчас неправ.

Приглушённый свет над раковиной почему-то раздражает.

Открыв кран, я немигающим, пустым взглядом всматриваюсь в льющуюся воду. И боюсь поднять глаза к зеркалу. Медленно отсчитываю про себя до десяти…

Раз. Два.

Я соткана из этой тьмы. И лишь внешняя оболочка продолжает это скрывать. Её мой муж считал привлекательной; я же всегда относилась к ней, как к набору определенных черт, изгибов, линий, которые можно выгодно или не очень преподнести с помощью одежды и макияжа.

Ничего особенного…

Всего лишь оболочка.

На которую сейчас мне больно и тошно смотреть.

Три, четыре…

Ведомая невидимой силой, словно марионетка, которую дёрнули за нить в шее, я всё же вскидываю подбородок.

Измученный взгляд, в который раз за день застланный не пролившимися пока слезами, скользит по ключицам и плечам…

Пять.

Разглядываю свою фигуру мучительно долго, не в состоянии теперь отвернуться. И в тот момент, когда взор останавливается на груди под плотной тканью бежевого бюстгальтера, меня будто пронзает раскаленной иглой в виски. Веки распахиваются, и дыхание неритмично учащается.

Шесть, семь…

Я пытаюсь отогнать от себя возникшую назойливую и почти сумасшедшую мысль, но не получается – глаза шарят по отражению, всматриваясь теперь ещё и в белые растяжки на животе возле пупка. Их много, очень много… Как растресканная поверхность остывшей лавы на земле после извержения вулкана.

Потом взор снова возвращается к груди. Кожа растянута, не так свежа и упруга, как раньше… И непрошенная мысль усиливает своё влияние, терзая мой мозг до исступления.

Восемь.

Не хочу об этом думать, не хочу!..

Мы только с мистером Морганом научились блокировать всё, что связано с ним. С ними, с тем днём…

Какого черта я чувствую всё это так, словно заново переживаю свой самый страшный кошмар?

Всхлипнув, всё-таки даю волю слезам, на автомате и слишком медленно снимаю с себя белье, продлевая агонию. Освобожденная из чашек грудь немного провисает, всем своим видом говоря о том, что бюстгальтер лучше никогда не снимать.

И растяжки… Чёртовы растяжки…

Девять.

Я закусываю запястье, чтобы заглушить рвущийся наружу вой, и захлебываюсь слезами. Как и захлебываюсь теперь до одури пульсирующей мыслью в голове: я избавилась от его одежды, фотографий, игрушек и части воспоминаний – благодаря терапии водрузила их в дальний угол разума. Но от собственного тела, когда-то выносившего новую жизнь и всем своим видом сейчас напоминавшего мне об этом, я не избавлюсь.

Чем скорее ты это примешь, тем скорее выберешься из тьмы.

Десять.

Я не выберусь.

Глава 2

6 апреля 2015 года, Нью-Йорк

Медленно провожу ладонью по гладкому материалу чёрного пиджака, внимательно вслушиваясь в речь Томаса Майерса, прокурора в сегодняшнем деле. Весеннее солнце слегка пробивается сквозь жалюзи в зале заседаний, и в лучах танцует едва заметная пыль. Волнение отступило ещё в начале слушания, хотя изредка продолжает накатывать комом к горлу.

В зале виснет тугая тишина, и я, собравшись, нарушаю её.

– Ваша честь, я протестую. Материалы, предоставленные прокурором, являются личной перепиской сотрудника компании моего клиента и могут трактоваться как угодно, – твёрдо проговариваю я, когда он заканчивает. – Нам не нужен субъективизм.

Сторона обвинения окидывает меня злобным взглядом, что, правда, ускользает от внимания судьи – тот слегка ударяет молотком и басисто молвит:

– Протест принят. Мистер Майерс, личная переписка не доказывает факт наличия двух книг бухгалтерского учёта в «Юджин Интертеймент». Вы хотите добавить что-нибудь ещё?

Я опускаю взгляд, еле сдерживая рвущуюся наружу наглую улыбку, но она всё же касается уголков губ.

У прокурора нет на моего клиента ничего. Абсолютно. И он это прекрасно знает.

Дело «Юджин Интертеймент» – одно из первых доверенных мне партнёрством после возвращения из затяжного «отпуска».

Министерство финансов заподозрило их в махинациях по бухгалтерским отчётам после того, как те не отобразили крупную сумму поступления. Потом всплыла переписка сотрудника финансового отдела, где крайне двусмысленно упоминается слово «книга» в контексте сверки счётов – да и по факту, никаких других прямых доказательств предоставлено не было. Максимум, что грозит моему клиенту – некрупный в масштабах их бюджета штраф и предупреждение.

Надо отдать должное отцу: благодаря его знакомству с главой «Беккер и партнёры», после того дня мне снисходительно предоставили возможность прийти в себя. Заняло это, правда, год с небольшим, но место адвоката за мной сохранили, хоть и отдавали пока не самые громкие дела, как это.

Я уже не так привередлива, как раньше: мне достаточно и этого для начала. Отлично отдаю себе отчёт в том, что если реабилитация как личности уже почти закончена, то как юриста ещё только предстоит. Отец был прав пару месяцев назад – я действительно не должна рушить карьеру, взлет которой мог бы быть стремительнее, если бы не раннее замужество, последующий декрет и случившееся…

Ледяная волна воспоминаний ударяет по позвонкам, но я резко одергиваю себя – не здесь, не сейчас, не после такой серьёзной годовой терапии.

– Миссис Ричардс, слово предоставляется стороне защиты, – грузно опираясь о дубовый пьедестал, проговаривает судья Никсон, возвращая меня в реальность.

Мой час настал.

***

Уже в прохладном холле меня нагоняет Майерс. Я замечаю его не сразу, углубившись в ленту новостей на экране смартфона и маневрируя среди коллег и их клиентов, но он – намеренно или нет – задевает кожаный портфель в другой моей руке, сравнявшись.

– Ричардс, – цедит он сквозь зубы, на что я лишь поворачиваю к нему голову и одариваю скучающим взглядом. Но телефон из вежливости убираю.

– Майерс, – в тон ему откликаюсь я, одним движением откидывая пряди волос за спину и останавливаясь.

Он пристально вглядывается мне в глаза, явно борясь с желанием излить на меня ярость от проигрыша, но стойко держится. Профессионализм и этика – наше всё…

– Рад, что ты вернулась, – неискренность царапает атмосферу, но одним из преимуществ принятия антидепрессантов становится полное абстрагирование от подобного. Я высушена изнутри настолько, что меня не трогают такие выпады.

Хотя, не могу сказать, что раньше была более эмоциональной – за мной всегда наблюдались серьёзность, спокойный тон, вдумчивость и уравновешенность. Почти полный идеальный набор для любого адвоката. Правда… С последним качеством в какой-то момент чуть больше года назад случился сбой, приведший к непоправимому.

– И я рада вернуться к работе, Том, – отвечаю обманчиво мягко, выдерживая цепкий взгляд прокурора, изучающе проходящий по всему телу.

Он явно ожидал увидеть меня на заседании иной: сломленной, неряшливой и неуверенной, но я снова та, какой была раньше, даже внешне.

Внешний лоск скрывает всё… Особенно, если это костюм от «Армани».

– Наверняка трудно возвращаться к былому? – его язвительность неуместна, ибо мы оба отлично знаем, что в том самом «былом» он чаще проигрывал мне, нежели брал верх.

Я улавливаю скрытый контекст – раньше в беседах это удавалось быстрее; сейчас же разум периодически туманится побочным эффектом таблеток, но всё же: Майерс намекает на последствия трагедии в моей жизни.

– Не трудно. Было приятно видеть тебя сегодня в оппонентах, – отсекаю я и иронично добавляю, не заботясь о концентрации холода в тоне: – Жаль, что ты в очередной раз не подготовился должным образом. Хочется более насыщенных полемик, когда я защищаю своих клиентов – возьми на заметку.

Кажется, я забыла упомянуть ещё одну черту – прямолинейность, граничащую с безрассудством. Присуща как стороне защиты, так и государственным обвинителям, и почему-то в этот раз перед последним мне это сходит с рук.

Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь на высоких шпильках и направляюсь к лестнице, мысленно открывая в голове чистый список под названием «Враги» и вписывая Майерса туда первым.

Все прочие подобные списки устарели, едва я ушла в зените буйно расцветающей карьеры несколько лет назад.

На всякий случай подглядываю под ноги, чтобы феерично не оступиться, пока мою спину прожигают ненавидящим взглядом, и на последней ступеньке поднимаю глаза, перекладывая портфель из одной ладони в другую. Моё внимание в этот момент привлекает высокая мужская фигура у входа в тёмном элегантном костюме, окружённая двумя телохранителями, судя по грозному виду. В здании Верховного суда Нью-Йорка можно встретить совершенно разный контингент, так что эта картина не удивляет.

Незнакомец общается с одним из судей по семейным делам – по долгу службы я с ним не пересекалась потому, что специализируюсь на экономических преступлениях.

Смеётся над какой-то удачной шуткой блюстителя правосудия, и в этот момент один из его охранников делает шаг в сторону – я успеваю разглядеть лицо, кажущееся знакомым.

Чёрные волосы, короткая стрижка. Припорошенная снегом седины бородка, а на идеально выбритых линиях скул и щек множество морщин, как и на лбу. Под жгуче-карими глазами заметные мешки, но они добавляют харизмы, словно без них портрет будет не завершён.

Память, вся в пробоинах от пережитого стресса, лихорадочно пытается понять, кто же он и где я его уже встречала. И пока раздумываю над этим и иду к массивной двери, расстояние между нами неумолимо сокращается.

Судья – Коллинз, кажется, – приветствует меня вежливым кивком головы и буднично произносит:

– Миссис Ричардс.

Я планирую ответить тем же, не сбавляя шага, но у самого входа, где по ногам, обтянутым тонкими колготками, ударяет сквозняк, его собеседник обращает на меня внимание.

Мы сталкиваемся взглядами на несколько секунд – его, хоть и тяжёлый, не выражает ничего, кроме проникающего в кости холода; мой же наверняка передает усталость и отрешённость – и я продолжаю идти, удостаивая и его, и Коллинза ответным молчаливым кивком.

И лишь выйдя за дверь, меня осеняет.

Этот темноволосый мужчина – владелец крупного консалтингового агентства «Эрерра Лимитед». Впрочем, это легенда для наивного большинства, полагающая, что аудит и консалтинг – единственная его сфера деятельности. В теневой же реальности он имеет несколько незаконных казино, подпольные клубы и явно прослеживающуюся, но пока никем не доказанную связь с мафией. Если, конечно, не является ею сам… Я вспомнила, что видела лицо незнакомца в СМИ когда-то – тогда «Эрерра» была замешана в громком деле с оффшорными счетами, но успешно восстановила свою репутацию, выиграв его.

Пока иду к припаркованной машине, проклинаю себя за то, что опрометчиво оставила в ней пальто, обманувшись солнечной погодой, и попутно перебираю в датах, именах и людях адвоката, представлявшего тогда «Эрерру». Пусто, не могу вспомнить. Как и не могу вспомнить имя владельца, встретившегося мне минуту назад.

Но когда завожу двигатель, бросив портфель на заднее сиденье, откидываю эти мысли, посчитав их ненужными.

Повышенный интерес к таким людям ни к чему хорошему не приводит, а любопытство, хоть и не порок, может выйти боком – это я знаю не понаслышке, поэтому, включив погромче радио, устремляюсь в плотный поток на Сентер-стрит, позволив себе напоследок подумать, что в отличие от Майерса, владелец «Эрерры Лимитед», если ему перейти дорогу, может по-настоящему стать очень серьёзным врагом.

***

Мой персональный ад начинается ровно тогда, когда дверь квартиры медленно закрывается и щелкает замок.

Проходя по небольшому коридору и сбрасывая обувь вместе с пальто, я каждый чёртов раз словно сдираю с себя мнимый панцирь нормальности, который надеваю перед тем, как выйти к людям.

Срывая с себя костюмы и дорогие рубашки, я срываю себя ненастоящую. Стирая макияж, стираю налет адекватности. И остаюсь всё той же, какой была и год назад – растерзанной и ненавидящей себя.

Это среди коллег, знакомых и в кишащем людьми мегаполисе удобно лгать себе, что терапия помогла и помогает, удобно делать вид, что ты в порядке; на деле же – стоит вернуться в новую квартиру, которую и домом-то не назовешь, как все страхи и кошмары восстают из пепла.

Не включая основной свет, прохожу в полумрак столовой, соединённой с кухней. Торшер в углу и подсветка гарнитура – единственные источники, не считая проникающих сквозь неплотно задернутые шторы бликов огней ночного города. Мне нравится эта сизая темнота, в которой видны лишь очертания предметов в комнате: она обволакивает меня, движущуюся тенью, в убаюкивающий кокон.

Сегодняшний вечер будет несколько отличаться от привычных: вместо очередного сеанса самоистязания, тихих удушающих всхлипов, желания лечь и не проснуться, сначала я всё-таки собираюсь насладиться послевкусием заслуженной победы в деле «Юджин Интертеймент».

Сбросив пиджак на белое кожаное кресло, я расстёгиваю одной ладонью пуговицы на шелковой блузке, а другой, держа выуженную из запасов бутылку, медленно наливаю в единственный имеющийся бокал вино.

В том, старом доме, всё было иначе – разные наборы посуды, уютные безделушки, ажурно-тематические салфетки под стать Дню Благодарения или Рождеству… Всё было по-домашнему. По-семейному.

Здесь же – холодный аскетизм. Необходимый минимум для одного жильца, который чувствует себя живым, лишь когда бежит прочь от порога этой квартиры.

И никаких больших зеркал. В отражение я теперь смотрюсь только в зеркальце пудры, машине и в общественных местах.

Курс «Селексы» закончился неделю назад, так что алкоголь медленно, но верно теперь занимает её место. Хоть и убеждаю себя в том, что от одного-двух бокалов не скачусь в постоянное пьянство, всё же бутылку за прошедшие дни я откупоривала чаще, чем следовало бы.

Пройдя к дивану, неторопливо опускаюсь на обивку, невидящим взглядом всматриваясь в прорезь между штор. Дотянувшись, я отдергиваю ткань и наблюдаю за лениво ползающими по дороге машинами, бредущими людьми и мерцающими вывесками, периодически касаясь губами терпкого вина.

Так мне кажется, что я там, снаружи, со всеми, растворенная в городе и не имеющая никаких проблем и душевных кровоточащих надрезов. Которые будто засыпаны солью и никогда не заживут.

Время всё так же неумолимо течет, забирая каждый день из моей жизни, отодвигая назад в прошлое то, что неподъемным грузом давит на плечи, а я всё пытаюсь понять, как быть дальше.

Смогу ли я простить себя? Забыть то, что уже не обратить вспять? Жить по-настоящему снова?

Нутро сжимается от дурного предчувствия каждый раз, когда я думаю об этом, и мне не всегда хватает силы воли остановить эту сумасшедшую карусель мыслей. В такие моменты я кричу, уткнувшись в подушку, почти не сплю всю ночь и под утро даю себе ментальных оплеух, потому что столько ресурса, денег и сил вложено в чёртову терапию, что поистине грех так обходиться с собственной психикой.

Когда же получается действительно не думать, то я пытаюсь сразу же уснуть, чтобы хоть немного выспаться и побыть в ином мире чуть дольше, лишь бы не возвращаться в отторгающий этот.

Прислушивавшись к себе, понимаю, что сегодня, кажется, второй вариант. Карусель не раскручивается. Раздирать свою душу в мясо и клочья когтями вины не придётся. Внутри – оглушительная пустота, и я даже позволяю себе несмелую короткую улыбку, когда отпиваю багрового оттенка алкоголь.

Выпрямляю ноги на диване и откидываю голову, прикрыв глаза. Позволяю в кои-то веки телу расслабиться, раз мысли сегодня не перешли в наступление.

Минуты застывают, и весь мир будто встаёт на паузу…

И в тот момент, когда я уже чувствую подступающую дрёму, слух пронзает противный звук мобильного.

Тут же распахнув веки, я сначала недоуменно смотрю в стену напротив. Трель повторяется, и я неохотно ставлю бокал на журнальный столик. Тянусь к пиджаку на кресле и не с первого раза нащупываю смартфон, всё так же продолжающий трезвонить.

«Надо поменять мелодию…» – невпопад думаю я, обронив его на ковер, но почти сразу перехватив внизу.

На экране светится неизвестный номер – кажется, городской, – и я, подозрительно осмотрев телефон, будто он должен выдать что-то ещё, всё-таки нажимаю «Принять вызов».

– Джейн Ричардс?

Голос на том конце вежлив, но спрашивает с дежурной интонацией, пытаясь придать себе сочувствия. Я понимаю это сразу же, и горло будто сковывает льдом.

– Да.

– Это «Маймонидис Медикал Сентер». Меня зовут Джейкоб Фин, я хирург. Боюсь, мэм, у меня для вас печальные вести.

Я сжимаю смартфон так, что трещит чехол, и почти не дышу, давясь кислородом. Не дав мне что-либо спросить, врач продолжает:

– Ваш отец, Эдвард Ричардс, доставлен в нашу клинику с обширным инфарктом миокарда. Мы сделали всё, что в наших силах, но, к сожалению, его не удалось спасти…

Глава 3

11 апреля 2015 года, Нью-Йорк

Кажется, что никакой скорби больше нет и никогда не будет места в моём сердце. Слёзные каналы тоже словно отказываются функционировать – мне попросту нечем плакать.

Всё осталось там, в последних четырёх днях. В этом отвратительно долгом и уничтожающем отрезке времени: с момента, как я бросила телефон на пол и помчалась в больницу, и до сегодняшнего часа, когда стою у разрытой влажной земли с многочисленными знакомыми, коллегами и друзьями отца, которые приехали проститься с ним.

Думала, что никогда не смогу испытать этого снова, но нет. Мне больно. Невыносимо больно, но я не могу показать этого не столько из-за отсутствия слёз и замёрзшей мимики, сколько из-за того, что меня достали постоянные звонки на протяжении всего сегодняшнего дня. У меня попросту нет времени на то, чтобы оплакать кончину отца, потому что я всё время в чёртовой суете: то беспокоят с работы соболезнованиями, то клиенты, то утомляют организаторы похорон и нотариус с завещанием.

Зачем вообще нужны ритуальные службы, если ты всё равно многое решаешь за них?..

Я не знаю, как относиться к смерти папы. Она пришла абсолютно нежданно, ударом вышибая меня из мало-мальски заново отстроенной жизни. Думаю, отец тоже не мог предположить, что окончит свои дни вот так. Умереть в какие-то шестьдесят два из-за инфаркта при здоровом сердце? Ведь при последней встрече он выглядел так же, как и всегда: здоров, подтянут, энергичен. Лишь утомлён подготовкой к переизбранию в сенат. Хочется закрыть глаза и монотонно повторять себе, как мантру: «Всё это – абсурд. Сейчас я поеду к отцу, и он вновь встретит меня с объятиями, предложит виски…». Но нет. Это реальность, бетонными плитами обрушивающаяся на мои плечи.

Я потеряла последнего близкого мне человека. Человека, который дал так много, который заботился обо мне и был отличным родителем, несмотря на постоянную занятость на политической арене. Отец был не из тех, кто забывал о семье в угоду карьере, нет… Он всегда сохранял идеальный баланс личного и работы, и мы с мамой, когда та была ещё жива, никогда не были обделены его вниманием и любовью.

Как я могла потерять в одночасье всех?.. Как? Неужели это и есть расплата за мои грехи?

– Я знал Эдварда пять лет, – скрипучий голос одного из коллег отца, сенатора Райли, пробивается к моему слуху как сквозь толщу воды.

Пастор только что закончил молитву и передал слово ему, заметив, что я не собираюсь ничего говорить. Я и отцу-то не успела сказать то, что могла бы и хотела, если бы предвидела будущее, так что, какой смысл обнажать сейчас свои чувства перед всеми?..

Усилием воли отвожу взгляд от скромно украшенной крышки гроба, попутно нашарив в кармане плаща вибрирующий телефон и сбрасывая ещё один осточертевший звонок. Наверное, из партнёрства, с очередными неискренними соболезнованиями.

У меня достаточно завистников на работе, которые, как стервятники, ждут, когда я оступлюсь и снова исчезну с радаров. Наверняка уже представили, как я опять ухожу в долгий отпуск по семейным обстоятельствам.

Но в этот раз я не должна зарывать себя в яму нескончаемого горя. Отец ведь так хотел, чтобы моя звезда засияла на юридическом небосклоне вновь… Да и нужно быть честной с собой – повторный спуск на дно в этот раз может закончиться тем, что я займу место на кладбище рядом с ним. А я не могу позволить этому случиться…

– Он был невероятно волевым и целеустремлённым человеком. Замечательным другом и для многих – наставником и ориентиром.

Не удерживаюсь и тихо фыркаю себе под нос, прикрывая веки. Душный шлейф лицемерия в его словах касается моего лица.

– То, как много Эдвард сделал для нашего штата, – бесценно. Он был полностью поглощён работой в последнее время… Помню, как мы недавно дискутировали о новом законопроекте в добывающей отрасли – многим из вас известно, как важно дать нашим компаниям возможность…

Даже сейчас, когда отец в земле, этот несносный старый хрыч умудряется говорить о политике, а не о его личности и качествах.

Нашёл себе бесплатную площадку для пиара перед предвыборной гонкой… Все и так прекрасно знают, что для отца Райли был, скорее, конкурентом, часто пребывающим в тени, и большинство избирателей, я уверена, выбрали бы не его в состав сената на будущий год.

Он продолжает вещать что-то про полезные ископаемые – они-то тут каким боком, – лоббистов и какие-то поправки в налоговое законодательство, но я не вслушиваюсь. Темы финансирования чьих-то интересов и политические инсинуации мне всегда были неинтересны, и уж тем более сейчас кажутся крайне неуместными. Боже, как мерзко.

Я теряю счёт времени, не вслушиваясь в речи, сменяющие друг друга. Стою, как оглушенная, под согревающими лучами солнца, которые будто в насмешку заливают кладбище нестерпимым светом. И когда все начинают постепенно расходиться, отмираю и хочу подойти ближе к уже полностью засыпанной могиле отца, чтобы напоследок преклонить колени и хоть как-то, протолкнув ком в горле, попрощаться. Как вдруг моего плеча деликатно касается чья-то ладонь…

Я ощутимо вздрагиваю – не от испуга, а скорее от вторжения реальности в оцепенение, охватившее меня минутами ранее.

– Мисс Ричардс…

– Миссис Ричардс, – машинально поправляю я, чувствуя укол раздражения, и поворачиваю голову к нарушителю желаемого мною уединения с отцом.

Щурюсь от солнечного света, разглядывая незнакомца. Передо мной серьёзный мужчина лет сорока непримечательной внешности, одетый с иголочки. Он медленно опускает руку, затянутую в чёрную кожаную перчатку, и сочувственно кивает.

– Прошу прощения, миссис Ричардс, я… Не отниму у вас много времени, – невозмутимым тоном и с небольшой паузой молвит он, внимательно, но без тени лишних эмоций оглядывая меня в ответ.

– Сегодня все умудрились отнять моё время, не дав толком проститься с отцом, – ворчу я и отхожу на шаг от могилы, уже не скрывая своей злости, и грубо добавляю: – Кто вы и что вам нужно?

Но мой порыв не трогает мужчину, который отступает вслед за мной. Его лицо с тонкими невзрачными чертами не выражает ничего, хотя голос сохраняет вежливость. Не напускную.

– Понимаю, миссис Ричардс, но боюсь, у нас нет возможности ждать, – «нас» странно режет слух, будто и я вплетена в это слово, и, нахмурив брови, собираюсь возразить, но не успеваю. – Меня зовут Энтони Смит, я помощник сеньора Рамиреса. Мистера Рамиреса, если угодно.

Я складываю руки на груди, со скепсисом готовясь слушать дальше, – неужели сейчас подходящее время, чтобы говорить о желании своего босса получить адвокатские услуги? Ведь э́то же собирается озвучить Смит, не так ли? Кто бы ни был этот неведомый Рамирес, человек он явно бестактный, раз посылает ко мне своего помощника, едва закончились похороны.

В это мгновение Смит оборачивается, всматриваясь вдаль через плечо; я на автомате кидаю взгляд следом, обнаруживая, судя по всему, то самое живое воплощение бестактности. Но расстояние слишком большое, и на подъездной дорожке, усеянной автомобилями, я вижу лишь высокую фигуру мистера Рамиреса в чёрном пальто с высоким воротником, еле различая кивок в сторону своего помощника. И он тут же скрывается в салоне медленно подкатившего, начищенного до блеска, «мерседеса».

Энтони Смит возвращает ко мне своё внимание, продолжая ровным тоном:

– Мистер Рамирес желает встретиться с вами сегодня вечером, чтобы обсудить одно деловое предложение. Ресторан «Нобу». Вы будете готовы к шести вечера, мэм?

От неприкрытой манипуляции в словах у меня приоткрывается рот в удивлении, смешивающимся с нарастающим бешенством.

Да какого чёрта?..

Собственно, это я озвучиваю вслух, яростно выдыхая вслед:

– С чего вы и ваш… руководитель взяли, что можете, во-первых, так просто врываться с предложениями, не дождавшись, пока остынет земля на могиле, а во-вторых, общаться со мной, словно предъявляете ультиматум?!

Последние слова чеканю так, что между нами почти звенит напряжённый воздух, но Смит лишь поджимает тонкие губы. Я истолковываю это по-своему и, переведя дыхание, решительно заявляю:

– Передайте мистеру Рамиресу, чтобы он для начала взял уроки этикета или же поработал над чувством такта. И только потом посылал своих людей ко мне с предложениями. А теперь, с вашего позволения, мистер Смит…

Порывистым движением обхожу его замершую худощавую фигуру, не заботясь о реакции на сказанное и совершенно не думая ни о чём, кроме желания уйти. Внутри неугасаемым гейзером клокочет гнев, и я ощущаю, как на щеках проступают алые пятна.

Так и есть. Дойдя, наконец, до своего припаркованного автомобиля, – удивительно, что этот Смит меня всё-таки не окликнул – я на мгновение застываю у отражения в стекле.

«Да что они о себе все возомнили!» – моим негодованием сейчас можно кого-то ошпарить, и я со всей силы дёргаю дверцу, чтобы сесть за руль.

Швыряю снятую шляпку с чёрной вуалью на пассажирское сиденье и ударяю по логотипу «вольво» перед собой, чуть не задев клаксон.

Дышу часто и неглубоко, пытаясь успокоиться, но не выходит. В итоге посылаю всех про себя куда подальше, резким движением стерев проступившую скупую слезу. Шиплю, потому что ногтем неудачно цепляю веко, но, чертыхнувшись, тычу несколько раз в кнопку «старт». Тишину заполняет мерный гул движка, и, опустив стекло, чтобы впустить немного свежего воздуха в нагретый салон и прийти в себя, я уже собираюсь вырулить с гравия к главной асфальтированной дороге, как с моей машиной неторопливо равняется «S-класс». Я поворачиваю голову, и…

Шею под затылком моментально прошибает пот. Тонированное окно со стороны заднего пассажирского сиденья опущено до конца, и из полумрака меня прочными сетями цепко охватывает взгляд. Всего несколько мгновений, коротких, но кажущихся такими долгими, мгновений – и этот взгляд вонзается в меня стилетом. Припечатывает, порабощает, обнажает, будто потрошит мою сущность, вытаскивая наружу всё, что скрыто.

Горло сковывает, и я не могу найти хоть глоток кислорода, понимая, что позволяю по телу мириадами горящих точек расползтись самому отвратительному чувству – страху.

У меня не получается разглядеть Рамиреса вновь – его фигура скрыта в глубине салона. Но прошибаемое выражение его сверкнувших глаз, которым он меня награждает, пока «мерседес» катится по параллели, я продолжаю чувствовать наряду с непонятным испугом так, словно мы вдвоём в пустой комнате без окон и дверей.

Отворачиваюсь, как от пощёчины, и на автомате стремительно жму на педаль. Моя машина уносится вперёд, и только через полчаса, когда я долетаю до дома, липкое наваждение исчезает, позволяя взять себя в руки.

***

12 апреля 2015 года, Нью-Йорк

Утро следующего дня наступает слишком быстро. Я тщетно пытаюсь отогнать воспоминания о тёмных глазах, излучавших в мой адрес потопляющую неприязнь.

Выходит только когда сажусь в машину.

С чего бы мне испытывать безотчётный страх перед возомнившим себя невесть кем человеком, которого я даже не знаю? Который просто посмотрел на меня несколько секунд, проезжая мимо? Поистине идиотская реакция моего организма сбила меня вчера с рациональных мыслей, как и то, что окончательно я успокоилась, когда уже дома закуталась в одеяло. Тяжёлый сон всего на несколько часов, и вот я снова в строю, сегодня в тёмно-коричневом костюме под лёгким бежевым плащом, играя в нормальность. В строю, но мысли периодически уходят не в ту колею.

Рамирес – всего лишь несостоявшийся клиент-грубиян, Джейн, который решил, что может вот так, во время похорон, послать к тебе своего грёбанного помощника. Ничего особенного. Незачем так драматизировать. Интересно, что он вообще делал на кладбище? Знаком с отцом? Вёл с ним какие-то дела? И кто он на самом деле такой?.. Стараюсь вспомнить приёмы, которые периодически устраивали родители, а после – только отец, но среди многочисленных лиц не нахожу образ, хотя бы смутно походивший бы на Рамиреса. Да я его даже толком не разглядела, так какой в этом поиске смысл?

Хотя намертво вонзающийся в тело взгляд я бы запомнила надолго…

Попав на Сентер-стрит, озираю лицо в зеркало заднего вида. Синюшные круги под глазами, которые не перекрыл даже консилер, нездоровая бледность, контрастирующая с алым оттенком помады.

М-да, выгляжу я на редкость паршиво.

Ещё и опаздываю, встряв в привычную для этого часа пробку, на рассмотрение апелляции по одной фармацевтической компании, которой грозит лишение лицензии.

День, чувствую, сегодня будет складываться сумбурно.

***

Процесс в этот раз кажется просто нескончаемым, и я облегчённо выдыхаю, когда судья объявляет десятиминутный перерыв.

В зале становится шумно: шаркают ножки стульев по паркету, скрипят деревянные скамьи под весом опускающихся и поднимающихся людей, нарастает громкость разговоров, а я, перекинувшись парой слов с представителями «Лэндли Фармасьютикалс», на время перерыва собираю документы обратно в папку. Не люблю, когда валяются в беспорядке.

И в этот миг чувствую себя, как в сканере: по телу проходится яркий исследующий луч. Я оборачиваюсь, задержав пальцы на листах, чтобы найти субъект, источающий подобное внимание, но увы. Неудивительно. Процесс публичный, и в помещении достаточно зевак. В мою спину обращены десятки разномастных взглядов, и нельзя угадать, кто именно так упорно минутой ранее меня разглядывал.

Мягко тряхнув головой, сразу же возвращаюсь мыслями к делу, благоразумно вытолкнув из них это странное ощущение наблюдения.

Я уверена, что показалось.

Я была уверена…

***

В висках неприятно стучит, и я сжимаю их подушечками пальцев, склонившись над материалами апелляции. Которую, чёрт возьми, проиграла два часа назад.

Конечно, клиенты не ждали чуда, ибо многие факты были против них, но я думала, что смогу вытянуть это дело, смогу добиться только конского штрафа. Я уже давно не отношусь к неудачам так болезненно, как раньше, когда только выпустившись из университета, начала практику, но проигрыш с «Лэндли Фармасьютикалс» меня как-то не вовремя опрокинул. Сегодня я вернулась в партнёрство ни с чем, и морально готовлюсь теперь к линчеванию от Беккера, главы и моего начальника по совместительству.

Ещё эти колкие и мнимо-сочувствующие взгляды коллег сейчас в офисе, часть из которых постоянно перемывает мне кости, не преминув заметить, что я работаю в этой фирме якобы только из-за отца – представляю, какие теории они строят теперь и какие делают ставки на моё дальнейшее пребывание здесь в связи с его кончиной. Другая же часть пытается льстить, создаёт видимость дружеского общения, но в целом здесь нет никого, с кем я могла бы, ни о чём не думая, хотя бы спокойно выпить кофе за обедом.

Не скажу, что сильно нуждаюсь в признании коллективом и другими юристами или же в дружбе – сейчас я, наоборот, стремлюсь к постоянному уединению, следуя принципу «и один в поле воин», но здоровую атмосферу всё-таки в офисе видеть бы хотелось.

Махнув ладонью, чтобы завершить эти молчаливые рассуждения с самой собой, я вдруг вспоминаю о Кейт – единственной оставшейся подруге из университета, с которой продолжала общаться все эти годы. Она здорово поддержала меня в моей депрессии, но мы не виделись последние месяцев шесть, так что, дав себе обещание позвонить ей сегодня вечером, я решаю захлопнуть папку – случившееся не повернуть вспять, и ничего нового я всё равно в документах не увижу.

Надо выйти прогуляться, может, даже дойти до пекарни в соседнем здании: осознаю, что ничего не ела весь день.

У выхода из кабинета я сталкиваюсь с начальством – главный партнёр Адам Беккер, тучный мужчина в летах, смотрит на меня исподлобья сквозь сиреневого оттенка стекла очков-половинок.

– Джейн, – услышав это, я поджимаю губы в ожидании прилюдного линчевания, но он лишь мрачно продолжает: – Зайди ко мне после обеда, поговорим об апелляции «Лэндли».

Я невольно распрямляю плечи – экзекуция откладывается, и недрогнувшим голосом отвечаю:

– Конечно, сэр. Я как раз хотела выйти за кофе. Вернусь и сразу к вам.

Он удостаивает меня лишь коротким кивком и грузно проходит дальше по коридору.

Выйдя на улицу, не могу удержаться от того, чтобы не вдохнуть тёплый весенний воздух полной грудью. Подобные сентиментальности обычно не по мне, но сейчас хочется насытить лёгкие кислородом, словно в последний раз. Словно так станет намного проще.

Пока иду, цокая набойками по нагретому асфальту, до пекарни, перебираю в голове фразы, которые скажу Беккеру, чтобы как-то оправдать свой провал. Выстраиваю их в единый диалог, перечисляю про себя возможные варианты его ответов, возвожу оборону… Тренировка, давно ставшая привычной, – она позволяет сейчас отвлечься от проблем в жизни, сосредоточившись только на сегодняшней ситуации на работе и будущем разборе полётов с начальником. Позволяет не думать об отце и сквозящей дыре внутри.

Да и я люблю быть подготовленной, даже если понимаю, что чаша весов склонится не на мою сторону.

В этой задумчивости и полемике с собой, я не замечаю, как дохожу до пекарни. Аромат выпечки тут же вынуждает голодный желудок сжаться, и я радуюсь, что нет очереди. Быстро сделав заказ, отхожу к большому окну в пол, машинально плотнее запахивая плащ.

И мой взгляд цепляет то, что всем сердцем не желала бы сейчас увидеть. Вдоль тротуара чертовски медленно катится уже знакомый чёрный «мерседес» «S-класса»…

Дыхание сбивается моментально, и я не сразу слышу оклик бариста.

Усилием воли заставляю себя отвернуться от стекла и совершенно на автомате подхожу к стойке, забирая трясущимися руками бумажный стакан с кофе и пакет с круассаном.

Надо успокоиться. Надо. Чёрт возьми. Успокоиться.

Мне могло показаться. В конце концов, сколько в Нью-Йорке подобных машин?..

Но противно зудящее нутро подсказывает, что это – не случайность, не абстрактный незнакомый «мерседес».

У меня нет никаких вариантов: придётся сейчас выходить на улицу… Собрав всю имеющуюся храбрость в кулак, я до побелевших костяшек сжимаю свой заказ, перекидываю назад сумочку и, словно направляясь на эшафот, выхожу.

Тонировка слишком темна, чтобы понять, кто внутри автомобиля, но вижу, как с водительского места неторопливо поднимается и выходит Энтони Смит.

Я застываю на месте, в паре шагов от кузова, остервенело обдумывая ситуацию, – как далеко я смогу убежать на гребанных «Джими Чу»? Чёрт бы побрал эти каблуки… В том, что побег, и желательно потом из страны, крайне необходим, я не сомневаюсь, ведь этот человек, а точнее, его таинственный босс явно следит за мной.

– Миссис Ричардс, добрый день! – пока без намёка на какую-то угрозу приветствует меня Смит, застегивая пуговицы идеально сидящего на его худой фигуре серого пиджака.

– Снова вы? – по горлу проходит лёгкий спазм, но я не позволяю страху завладеть разумом.

Смит обходит машину спереди, но останавливается на почтительном расстоянии, сложив руки в услужливом жесте. Меня это почему-то мгновенно доводит и раздражает.

– Миссис Ричардс, – он наклоняет голову, проницательно рассматривая окаменевшую меня. – Сейчас будет лучше, если вы мирно, без лишних и ненужных эмоций, проедете далее со мной.

Стаканчик с кофе почти выпадает из руки, но я всё-таки удерживаю его. Смит замечает, как я начинаю лихорадочно озираться по сторонам в поисках помощи, но как назло – улочка пуста. Ни прохожих, ни полицейского патруля: даже если я закричу, навряд ли бедолага-бариста выбежит меня спасать или успеет позвонить в девять-один-один.

– Вам ничего не угрожает, мэм… – почему-то я улавливаю скрытый подтекст: «по крайней мере, сейчас». – Я не стану забирать ваш телефон, документы, завязывать глаза или что-то ещё, но прошу вас: просто спокойно сядьте в машину, и мы доедем туда, где нас ожидают. Не нужно никаких лишних… телодвижений.

Его взгляд опускается на мою правую ногу, которая уже отступила назад.

– Да что нужно этому вашему чёртовому Рамиресу?! – я вспыхиваю, как бензиновое пятно, к которому поднесли спичку. – Вы хоть понимаете, что творите? Буквально выкрадываете меня с улицы, явно чувствуя себя при этом абсолютно безнаказанным!

– Я всего лишь выполняю свою работу, миссис Ричардс. И хочу, чтобы вы спокойно посодействовали мне в этом, без упрямства сев в салон, – тут голос Смита приобретает металлические нотки. Я дёргаюсь назад, всё-таки обронив и пакет, и напиток, когда он подходит ближе, но Смит всего лишь тянется к наполированной ручке задней дверцы. Открыв её, он мимолётным взглядом скользит по коричневой луже кофе, растекшегося рядом с моими туфлями, и возвращает своё внимание ко мне. – Садитесь в машину, Джейн. Сейчас же.

Переход на имена коробит, но это меньшее из всей ощущаемой вседозволенности, которое меня волнует. На негнущихся ногах я, как в замедленной съёмке, двигаюсь к «мерседесу».

И не могу объяснить себе, почему всё-таки повинуюсь подобно марионетке…

***

Мы едем мучительно долго. Смит стойко хранит молчание, а я в какой-то момент устаю сыпать оскорблениями и вопросами. Все вещи действительно остались при мне, и большой палец наготове: одно касание по смартфону отправит экстренный вызов службам спасения.

«Но тебя ведь не спасти…» – постоянно двусмысленно шепчет голос внутри, на что я лишь сердито прижимаю к себе сумку.

Злюсь на себя, на то, что поддалась, даже не попытавшись защититься. Интуиция подсказывает, что добром эта встреча не кончится, каким бы учтивым не пытался быть водитель-помощник Рамиреса.

Смит периодически бросает на меня взгляд через зеркало заднего вида, и со стороны может показаться, будто богатая леди едет по своим делам с личным шофёром.

Стиснув зубы, я отворачиваюсь к стеклу: прохожие на улицах, каждый ведомый своей целью и направлением, даже не догадываются, что в проезжающей дорогой машине человек, нуждающийся в помощи. Если меня не станет, об этом даже не узнают…

– Меня вообще-то ждут на работе, – вдруг вскинув подбородок, запоздало произношу я. Может, в партнёрстве забьют тревогу, если не вернусь вовремя?.. – Ваш этот мистер Рамирес хоть на секунду понимает, что творит?

– Думаю, вы сможете спросить об этом у него самого, мэм, – уклончиво отвечает Смит, и автомобиль плавно поворачивает к огромной огороженной забором территории со складами, ангарами и бесчисленным множеством контейнеров разных цветов.

Вот же дура… Разъедая и терзая себя изнутри, я ни на секунду не подумала о том, что стоит запомнить маршрут.

Фееричная дура.

– Вам это так просто с рук не сойдёт… – шиплю я Энтони, когда «мерседес» останавливается у серого неприметного складского здания. Он слегка поворачивается ко мне, окидывая долгим взглядом, и мне кажется, что с его губ срывается тяжёлый вздох. Но он быстро прикрывает его последующими движениями: выходит, негромко хлопает дверцей и обходит кузов, чтобы открыть мою.

Я демонстративно отвергаю его галантность и протянутую руку и, оказавшись на улице, зябко передергиваю плечами. Налетевший ветер треплет мои волосы, и тишина вокруг угрожающе обволакивает с головой.

«Здесь нет никого, кто сможет мне помочь…» – с содроганием думаю я, когда Смит ладонью указывает в сторону графитового цвета двери без надписей.

Бежать сейчас уже бессмысленно: нет никакой гарантии, что пули наверняка припрятанного пистолета не раздробят мне вслед позвоночник.

И если до этого момента я ощущала возмущение и ярость, которые перебивались страхом, то теперь, с каждым шагом ко входу в здание, последнее топит меня в себе полностью. Мне никогда в жизни не было так страшно, как сейчас… Даже тогда, когда поняла, что натворила с собственной семьёй.

Смит отворяет тяжёлую дверь и пропускает меня вперёд. Выглядит он так, словно пригласил меня в театр, а не затащил в неизвестность на чёртовы склады.

Я сглатываю вязкую слюну, слыша в ушах стук крови.

– Я вас провожу, – на всякий добавляет он, и я еле сдерживаюсь, чтобы на эмоциях не послать его куда подальше.

Здание не встречает меня замогильным холодом, полумраком и антуражем мест из триллеров, нет. Что удивительно: здесь довольно тепло, и всё в порядке с освещением. Длинный своеобразный коридор, по двум сторонам которого бесконечные ряды стеллажей, заполненные коробками и целлофаном.

Смит заходит следом, прикрывая дверь, но я не слышу щелчка замка. И это слегка ослабляет тугой узел в груди.

И тут он впервые не дожидается меня – обойдя мою застывшую фигуру, твёрдой походкой направляется по коридору, в конце которого я только сейчас могу рассмотреть человека, сидящего за металлическим столом.

Рамирес…

Я мнусь на месте, понимая, что должна пойти следом, и Смит лишь на краткий миг оборачивается ко мне на ходу, подтверждая это.

На ватных ногах медленно продвигаюсь вперёд. Чувствую себя, как на грёбанном модельном подиуме: звук каблуков разрывает пространство, и с каждым футом облик сидящего виновника всей этой ситуации становится всё чётче.

На вид ему сложно дать конкретный возраст: слегка взъерошенные чёрные волосы кричат о молодежных предпочтениях в прическе, но вот седые волоски в аккуратной щетине, отчётливые морщины и носогубные складки намекают на наличие большого жизненного опыта. Всё тот же острый и тяжёлый взгляд из-под полуопущенных век, а глаза – цвета горького шоколада. Крупный нос, массивная челюсть, выдающийся подбородок, никакой плавности в линиях… В отдельности каждая деталь его внешности будто наспех высечена из камня, и разве что сомкнутые губы кажутся единственно мягким объектом. Но всё вместе создаёт поразительное сочетание… Нет, он не красив, не привлекателен и, скорее, обладает отталкивающей брутальностью и грубостью черт.

Но излучаемый магнетизм его лица сбивает меня с толку.

– Добрый день, миссис Ричардс… – глубокий вибрирующий голос без какого-либо налёта акцента доносится до моего слуха – осталось шагов пять до стола.

Если закрыть глаза, можно подумать, что с тобой говорит истинный британец. Правда, нечто американское всё равно скользит в его тоне. Пытаюсь угадать национальность, учитывая фамилию и характерные черты – на мексиканца он не совсем похож… Португалец? Испанец? Теряюсь в возникающих в голове вариантах, да и важно ли это сейчас…

В его сидящей позе нет ни вальяжности, ни развязности: только уверенность в себе и уместная расслабленность. Рамирес словно на обеде в дорогом ресторане, только вот на блюде ему принесли меня.

Он немного отклоняется назад, изучая меня, постепенно ступающую всё ближе, как диковинку. На довольно крепкой, хоть и средней комплекции, фигуре – элегантное пальто, явно сшитое на заказ, а под ним виднеется белоснежная рубашка с тёмно-синим жилетом. Не могу не признать, что в одежде у Рамиреса явно есть отличный вкус, и на мгновение даже позволяю себе представить его в других обстоятельствах.

Пока он не решает продолжить:

– Вчера вам, кажется, не хватило манер с нашей стороны или, если быть точнее, с моей? – Рамирес слегка кивает в сторону застывшего за спиной Энтони.

Я медленно опускаюсь на второй свободный стул напротив, чувствуя, как новая волна страха поднимается по спине подобно огню, рвущемуся по шахте на поверхность земли. Язык немеет, и я не могу вымолвить ни слова, словно околдованная тёмными силами – остекленевшим взглядом смотрю в упор на Рамиреса.

Он встаёт и грациозной, медленной походкой обходит стол, наклоняясь ко мне. Я отмираю и инстинктивно дёргаюсь назад, упираясь в холодную спинку стула, и думаю вскочить с места, но его крупная ладонь сжимает моё плечо. Ощутимо, немного болезненно…

Невыносимый пронзающий взгляд останавливается на моих затрясшихся губах:

– Что ж… А сейчас вы получили то, что хотели?

Низкий баритон, в котором постепенно нарастает давление и угроза, достаёт до самых недр моей сущности, заставляя внутренности скрутиться в пульсирующий комок. Я чувствую, как в уголках глаз скапливаются слёзы, но Рамиреса это никак не трогает – его лицо остаётся бесстрастным в опасной близости от моего.

Неужели мои дни закончатся вот так? Здесь, на неизвестном складе?..

Где? Где, чёрт возьми, я перешла ему дорогу?

На моём побелевшем от тревоги и волнения запястье защелкивается наручник, не замеченный ранее, от которого цепь идёт под столом к полу, ввинченная в бетон. И Рамирес еле слышно договаривает, будто озвучивая приговор:

– Сейчас я достаточно вежлив с вами, Джейн?..

Глава 4

На мгновение кажется, что всё моё тело медленно покрывается тонким слоем льда, как поверхность озера в подступающих заморозках. Язык отказывается повиноваться, я не могу вымолвить хоть слово, тупо уставившись на Рамиреса. Он с какой-то скрытой в движениях грацией, сплетенной с уже явственной угрозой, отклоняется назад, выпрямляется и отходит обратно.

Не дожидаясь от меня ответа на предыдущий вопрос, бросает дальше на ходу таким тоном, будто теперь мы будем говорить о прогнозе погоды:

– Давайте попробуем начать сначала, Джейн, – неторопливо опускаясь на стул, он педантично поправляет манжету рубашки, вылезшей из-под рукава пальто. – Вы, кажется, знаете лишь мою фамилию. Что ж. Альваро Рамирес, к вашим услугам.

Я сглатываю, ощущая невыносимую сухость в горле, и всё так же не шевелюсь.

– Корпорация «Сомбра» вам о чём-нибудь говорит? – продолжает он с не меняющейся интонацией и вонзает в меня ответный взгляд.

Тёмные глаза смотрят так, словно на моей шее вот-вот затянется колючая проволока, и единственное, что почувствует при виде этой картины их обладатель, – изощрённое удовольствие.

– Я… Я… – всё моё адвокатское красноречие и хоть какая-то уверенность в себе улетучиваются под натиском страха.

В голове петардами одновременно разрываются несколько мыслей: что вообще происходит, как отцепить чёртов наручник, как сбежать, как подать сигнал о помощи…

Помощь.

Точно.

Я свободной рукой под столом тут же осторожно лезу к карману. Ведь держала же наготове смартфон…

– Я… Не уверена, что оказывала услуги вашей компании… – выдаю наконец дрожащим голосом, найдя в себе немного сил, и продолжаю ощупывать ткань. – И правда не понимаю, почему я здесь… Что я сделала?

– О нет, я не имею в виду работу с ней, Джейн. Мне было лишь интересно, знаете ли вы о «Сомбре» и что именно, – лёгкая заговорщическая улыбка касается его невозмутимого лица, и из-за неё меня прошибает током.

– Н-несмотря на… Мои обширные связи и множество к-клиентов… – запинаюсь я, кое-как проникнув в карман и пытаясь незаметно найти телефон. Тело потряхивает в ознобе. – …я действительно никогда не сталкивалась с этой корпорацией и ничего о ней не знаю.

– Сегодня мы это исправим, – многообещающе отсекает Рамирес, сложив перед собой руки и поудобнее откинувшись на спинку.

И вдруг он смотрит прямиком на моё дернувшееся плечо. Дальше взгляд скользит на предплечье и останавливается на столе. Точнее, на том, что происходит под ним, – он будто видит всё насквозь.

Чёрт возьми.

– О… Не советую вызывать полицию, – глаза опасно сверкают, возвращая своё внимание к моему лицу, и я не могу сдержать еле слышный жалкий скулеж сквозь зубы. – Боюсь, Джейн, что скорее они заберут вас, чем совершат так страстно желаемое вами правосудие надо мной.

Его последняя фраза бьёт меня наотмашь. Кислорода перестает хватать, словно весь воздух из помещения выкачали. Я понимаю, что мы подбираемся к сути, но хуже всего: прекрасно осознаю, о чём дальше будет разговор. Но откуда?.. Как это возможно?..

– Положите телефон на стол, Джейн, – тихо добавляет Альваро, глядя на меня исподлобья. – Иначе я отберу его сам и привяжу вашу вторую руку. Не вынуждайте меня быть невежливым – вы ведь так это не любите…

Неприкрытый сарказм обжигает мой слух, и я, чувствуя, как по щеке начинают катиться слёзы, со стуком кладу смартфон перед собой.

– Я не хочу умирать… Я…

– С чего вы взяли, что я собираюсь вас убивать?

Ненавижу свою слабость сейчас. Ненавижу, что ничего не могу сделать. Голос Рамиреса снова приобретает напускную вежливость, как если бы он разговаривал с гостем в своём доме. Или не напускную – может, он и правда такой всегда. Истинный мясник-эстет. Сознание обесточено, и я больше не способна анализировать происходящее… Всё вышло из-под контроля.

Всё давно вышло из-под грёбанного контроля.

И пока Рамирес, чуть повернувшись корпусом на месте к стоявшему всё это время сзади изваянием Смиту, отдаёт какой-то неразличимый приказ, моё внимание цепляется за ряд стеллажей справа.

Только сейчас я замечаю, что там.

О боже…

В глубине, в лёгком полумраке ряда, лежит труп. Самый настоящий, чёрт побери, труп! Не могу разглядеть толком, кто это – мужчина, женщина… – но чётко вижу, как на стене размазана кровь и что-то ещё.

Неужели… Нет-нет… Нет! Это же ведь не разлетевшиеся мозги?..

Тело вывернуто под неестественным углом, и под ним огромная багровая лужа – удивительно, что она не достаёт до наших ног.

Я инстинктивно дёргаю той ладонью, что привязана, и не могу дотянуться до рта, чтобы прикрыть его и не завыть. Бряцает цепь наручника, и в ноздри словно ударяет тошнотворный запах гнили, трупного смрада и смерти, хотя на самом деле никакого запаха нет. Последнее, что я замечаю в пляшущих полутенях, не в силах оторвать взгляд от этой отвратительной картины жестокого убийства, – это… вывалившиеся из распоротого живота, как клубок змей, внутренности незнакомца.

– Не обращайте внимания на лёгкий беспорядок, Джейн, – я подскакиваю на месте от шлепка тонкой папки с документами о стол и совершенно хладнокровного голоса Рамиреса. Перевожу на него взгляд и уже совсем не пытаюсь удержать слёзы – захватив зубами нижнюю губу, плачу и буквально чувствую, как медленно схожу с ума от увиденного и от того, что будет дальше. Я знаю, что будет дальше. – Здесь не успели прибраться до вашего приезда, уж простите…

Ублюдок.

Какой же. Он. Ублюдок.

Как он может… говорить с такой иронией? Быть таким?..

Теперь я дрожу настолько сильно, что ножки стула подо мной постукивают по бетонному покрытию пола. Прикладываю все усилия, какие только есть, чтобы больше не смотреть в тот проход между стеллажами. Да и низкий голос мерзавца напротив не даёт расслабиться:

– Вернёмся к нашим делам, если вы не против, – Рамирес любовно проводит ладонью по лежащей папке. – Вы вчера похоронили отца, Джейн. Что-то с сердцем, не так ли?

Клацнув зубами, я сквозь тихие рыдания сипло отвечаю:

– Да…

– Удивительно это всё, конечно. Я знал Эдварда, и достаточно давно, так что, признаюсь – для меня новость была неожиданной. Он не казался больным… – Рамирес неторопливо раскрывает папку, в которой едва слышно шуршат бумаги. Сквозь влагу на глазах я замечаю своё фото на первой странице и с новой леденящей волной ужаса понимаю, что у него на меня – досье. А в голове назойливым стуком забивающейся сваи один вопрос – что значит «знал отца и давно?»

Пожалуйста… Пусть всё уже закончится…

Я до бликующих точек сжимаю веки, опустив голову.

– Ну-ну, Джейн. Право, не понимаю, почему вы так сейчас страдаете? – мой мучитель опять вкладывает тонну сарказма в свои фразы, демонстрируя максимально возможное бездушие. А я попросту позволяю ему экзекуцию. Полное уничтожение меня. – Страдать надо было раньше. Намного-о-о раньше. Кстати, я бы вас чем-нибудь угостил, но, увы, обстоятельства того не предусматривают. Вот выбери вы вчера ресторан…

Повисает короткая пауза: я успеваю свободной ладонью вытереть нос и заткнуть себе рот, чтобы не закричать во весь голос. Альваро нарочито медленно поднимает бумаги, всматриваясь в них словно в первый раз, и наигранно продолжает:

– Смерть вашего отца опечалила меня, Джейн, и в первую очередь тем, что спутала все планы. А я так не люблю, когда что-то мешает моим планам. Видите ли, в чём загвоздка, – Рамирес немного наклоняется ко мне, испепеляя взглядом. – Эдвард Ричардс должен был мне двести тысяч. Просил для своей любимой дочери, кажется…

Он знает… Боже, он обо всём знает…

Неужели отец рассказал ему?

И как он мог связаться с таким человеком, как Рамирес? Почему он взял сумму именно у него?..

– Расскажете, Джейн, на что вам были нужны деньги? Хотя нет, давайте я сам. Итак, по порядку, – первый лист с фото ложится прямо под моим носом. Я всхлипываю, пристально, как мазохистка, всматриваясь в своё изображение. А Рамирес продолжает вдалбливать в меня каждое последующее слово… – Джейн Эдвард Ричардс, родилась в Нью-Йорке, 10 сентября 1986 года, в семье секретаря и финансиста, ставшего впоследствии сенатором. Детали о вашем детстве и родителях я опущу, но надо заметить, что Йельский университет вы закончили с отличием, получили практику сначала в небольшой конторе, а затем – в «Беккер и партнёры». Кажется, ваш отец замолвил за вас словечко, хотя ваших мозгов хватило бы и на самостоятельное трудоустройство. Далее… Так-так… В один прекрасный июньский день судьба свела вас с Роджером Гэмбли.

К горлу подступает желчь, и рвотный спазм тут же даёт о себе знать – я не знаю, как мне удаётся сдержаться и не окрасить пол содержимым желудка. Хотя он так удачно сегодня пуст.

Я вся, чёрт побери, пуста, а Альваро собирается раз за разом, слово за слово, сорвать пластыри с моего прошлого. Все выстроенные психотерапевтом и моим усердием барьеры рухнут сегодня вечером.

«С чего вы взяли, что я собираюсь вас убивать?» – нет, этот ублюдок не убьёт меня.

Он морально сотрёт меня в порошок.

– В двадцать вы съезжаете от родителей к благоверному, а после – выходите за него замуж, оставив именитую отцовскую фамилию. Затем, на фоне нескольких громких побед и в самом расцвете юридической карьеры почти в двадцать пять вы уходите в декрет, Джейн. Пока всё так? Я ничего не упустил?

Его голосом можно разрезать металлический лист, но что удивительно, Рамирес умудряется при этом сообщать факты из моей жизни так, будто я всего лишь прохожу собеседование. А не ожидаю финального приговора, прикованная намертво к столу.

– И тут случается разлад в святом семействе! – Рамирес резко хлопает в ладони, отчего я сильнее вцепляюсь в край стола и отвожу зареванный взгляд от бумаги перед собой. На неё ложится другая… – Миссис Ричардс застаёт мистера Гэмбли с любовницей. В наверняка немыслимых позах. Так сказать, адвокат напрямую ловит преступника с поличным, не прибегнув к помощи полиции. И не обнаружив себя.

Помню, когда-то давно я любила наблюдать за тем, как во время готовки мама чистит лук. Она не любила этот ингредиент, но часто добавляла его во многие блюда, потому что вкус лука нравился отцу. Поэтому, мама всегда старалась побыстрее расправиться с шелухой, порывистыми движениями снимая слой за слоем. В этом было даже нечто воинственное – я чётко помню, как любила наблюдать за процессом.

А сейчас – я сама тот самый лук, который методично разделывает Рамирес, обнажая всё. Всё моё, покрытое пеплом той жизни, тёмное прошлое.

И дальше давящий на перепонки шёпот окончательно раздирает меня в клочья:

– И не только ловит, но и награждает преступника на следующий день наказанием таким, что и врагу не пожелаешь. Да, Джейн? Надо сказать, я восхищен, ведь на такое мало кто способен, – любой малейший звук исчезает, и остаётся только жёсткий бархат голоса напротив. – И каково же это – организовать якобы случайную смерть не только мужу, но и собственному ребёнку?..

Состояние подобно тому, что было в той ситуации, которую так мерзко и бесчувственно описывает Рамирес – я чувствую, как меня накрывает с головой полная неадекватность, тот самый аффект, вскакиваю с места и кричу на него, что есть силы, не замечая, как отшатывается стоящий за его спиной Смит:

– Да как ты смеешь!!! Какое ты имеешь право лезть в мою жизнь?! Я не хотела этого, сукин ты сын, не хотела! Ты ничего, мать твою, не знаешь! Он не должен был ехать в то утро с Роджером, не должен был! Не должен был!!!

Я отшвыриваю папку со стола – бумаги веером ложатся на пол, и дышу, как загнанный зверь на цепи, решивший рявкнуть на хозяина. Хочется орать во все лёгкие, рыдать и выть одновременно, настолько сносящим было цунами слов Рамиреса, вызвавшее во мне похороненные воспоминания.

Но на его лице не дрожит ни один мускул. Сидящая поза не меняется – он даже не шелохнулся, когда я сорвалась. Лишь проникающий под кожу взгляд говорит о том, что я совершила ошибку.

Рамирес медленно наклоняет голову вбок, изучая моё лицо, на котором размазаны и солёные слёзы, и слизь из носа; останавливается взглядом на раздувающихся влажных ноздрях, а после – смотрит прямиком в мои обезумевшие глаза. Я знаю, как выгляжу сейчас: в ту ночь, когда я застукала Роджера и сбежала домой незамеченной, в зеркале спальни после выглядела так же.

И вдруг Рамирес стремительно поднимается с места, одновременно крепко хватая меня за горло. Я, не успевая отшатнуться, тут же хриплю, чувствуя, как сильные пальцы сдавливают сонные артерии… Ненавистное лицо в дюймах от моего, и будь моя воля, имей я хоть немного сил и храбрости, я бы плюнула в него.

– Мне абсолютно всё равно, Джейн, что было на самом деле. Мне плевать, почему ты так поступила со своим мужем. Плевать, что ненароком втянула в это четырехлетнего отпрыска. Есть один неизменный факт: твой папаша взял у меня деньги, чтобы купить молчание криминалиста и твою свободу. Чтобы всю эту историю облекли лишь в обычное ДТП и уничтожили улики против тебя, прямо говорящие о том, что болты на колесах машины открутила именно ты. А теперь, моя несравненная хладнокровная убийца Джейн, спокойно разгуливающая по улицам славного Нью-Йорка, я хочу обратно свой долг. И раз папеньки больше нет, расплату я жду именно от тебя. Иначе… Так заботливо разбросанные тобой документы попадут туда, куда нужно, и ты закончишь свои никчёмные дни в тюремной робе, а не в адвокатском костюмчике за пару сотен баксов.

Головокружение настигает замутненный разум, и вместо того, чтобы придумать хоть что-то в ответ, я замечаю лишь то, как сильно меняется официоз в речах Рамиреса на обычный преступный говор, стоит ярости охватить его.

Он резко отнимает руку от шеи так, что я по инерции дёргаюсь назад и плюхаюсь на стул. И садится на своё место, не сводя с меня арктического взгляда.

Я понимаю, что мне нечем крыть. Информация уже у него на руках, и забавно, что ещё минутами ранее я удивлялась, как он собрал все эти факты воедино – отец ему ничего не рассказывал. Такому человеку, как Рамирес, явно не составит труда получить желаемое через иных людей и рычаги давления. Я старательно отгоняю от себя все образы минувшего, но тщетно: в какой-то момент мне даже кажется, что я вижу тени Роджера и нашего сына, Алана, в глубине помещения.

Резко тряхнув головой, я до крошева эмали стискиваю зубы, чтобы снова не разрыдаться.

Надо взять себя в руки, хоть как-то сосредоточиться…

Рамирес неприкрыто шантажирует меня, отбросив в сторону мнимую галантность, но я не могу позволить окончательно растоптать себя. Не для этого я избежала тюрьмы, не для этого втянула тогда в случившееся отца…

Господи, какая же я эгоистка. Ни на секунду не задумавшаяся о том, где именно он будет брать такую сумму, чтобы дело об аварии закрыли как можно скорее, и без намека на моё участие. Я была настолько невменяема, настолько не понимала, что натворила – ведь под порывом хотела отомстить только Роджеру, какого-то чёрта в то утро решившему отвезти Алана в детский сад вместо меня, что попросту наплевала на возможности отца и какие-либо последствия. Когда всё улеглось и осознание обрушилось стихийным бедствием на мою раскорёженную жизнь, я стала собирать себя по кускам, каждый день желая сдохнуть…

Рамирес прав. Я – убийца, и ничем не отличаюсь от тех, кого так рьяно защищают мои коллеги из уголовной практики.

– Мне не из чего возвращать вам долг, – голос дрожит, но звучит безжизненно, когда я наконец разлепляю губы. – У меня нет таких денег. По крайней мере, сейчас, и…

Я собираюсь с духом и смотрю в упор на Рамиреса: лёгкая полуулыбка растягивает его рот, и в карих глазах вспыхивает неуместный энтузиазм, словно и не было вспышки минуту назад. Он тут же перебивает меня, явно услышав то, что ожидал:

– Есть вариант намного интереснее, Джейн, – следом на стол ложится ещё одна папка, молниеносно переданная от Смита хозяину. Более увесистая, с чёрной матовой обложкой. – Я не желаю ждать, пока вы будете пытаться распродать имущество: своё, Эдварда, неважно. Да и навряд ли у вас это получится, с учётом того, что родительский дом в залоге у банка, а ваша зарплата, складируемая в копилку-свинку, будет собираться месяцами, – меня уже не коробят его издёвки вкупе с официальностью: внутри только поглощающее, как чёрная дыра, опустошение. – Мы поступим следующим образом: с завтрашнего дня вы начнёте работать на «Сомбру». Вы ведь специализируетесь на экономических преступлениях, Джейн? Вот и славно. Станете адвокатом компании, будете улаживать наши… финансовые вопросы. И в тот момент, когда я решу, что ваши услуги окупили долг, я отпущу вас.

Едва он договаривает, я начинаю кашлять и понимаю, что из горла так вырывается истерический смех.

– О да… – я запрокидываю голову, надрывно смеясь, и ощущаю, как одновременно с этим слёзы снова начинают скапливаться в уголках глаз. – Ну, конечно. Момент, когда вы решите… Это будет бесконечное рабство, сеньор Рамирес, и придётся ждать прихода второго Линкольна³, чтобы выбраться из него.

Его глаза опасно щурятся, когда он слышит попытку уколоть в моей скачущей от эмоций интонации. Кажется, оценил, но мне всё равно.

Я никогда не стану на него работать.

«Но ты никогда и не собиралась становиться убийцей, Джейн…»

Нет.

Только не это.

Он не отберёт то, что у меня осталось – жалкие остатки достоинства и право выбора.

Свободу.

«Иллюзию свободы. Будь честна хотя бы с собой…» – омерзительный шепот внутреннего голоса, который ничем не заглушить, добивает ещё больше.

Вместо каких-либо слов, Рамирес распахивает папку – плавно и медленно, продлевая тем самым мою агонию – и протягивает мне лежавшую в ней ручку. Я невольно рассматриваю корпус, явно из белого золота, лаконичную надпись: «Visconti», и понимаю, что вот он – финал.

– Лучше тюрьма, чем работа на вас, – хрипло добавляю я: неуверенно, слабо, чувствуя, как мурашки покрывают кожу.

И понимаю, что проиграла. Потому что Рамирес четко распознал моё едва промелькнувшее в произнесённых буквах сомнение.

Пронзающий взгляд моментально загорается огнём триумфа, ведь его обладатель теперь решительно уверен в том, что в тюрьму я как раз-таки не хочу.

Глава 5

Кожа запястья всё ещё помнит холодный металл наручника, хотя он покинул её около часа назад.

За это время я успела сгинуть в котле унижения, костёр под которым с этого дня будет гореть по щелчку пальцев Рамиреса. В его руках не просто моя жизнь. В его руках – моё прошлое, настоящее и будущее.

Пока ознакамливалась с каждым пунктом договора о работе на «Сомбру», который, надо отметить, был составлен очень толково, успела миллион раз упрекнуть про себя отца, что связался с этим чудовищем. Как он вообще собирался возвращать ему эту сумму? Почему взял именно у Рамиреса, когда имел столько влиятельных друзей и знакомых?

Успела прокрутить в голове бесчисленное множество вариантов того, как избавиться от своего нового «босса» и висящего камнем на шее шантажа. И не нашла ни один. Неверный шаг с моей стороны – и я пойду ко дну.

Я оказалась в яме, которую невольно создала собственными руками и цепочкой событий, и впервые в жизни не знаю, как выбраться. Разум закован льдами оцепенения, где не видно ни конца, ни края.

Мы выходим со склада так, словно все втроём приехали сюда по делам. Мысли об оставшемся там распотрошенном теле сверлят дальний угол сознания, не давая покоя. На одеревеневших ногах я двигаюсь вперёд, страстно мечтая о падении метеорита на землю, ведь, судя по всему – это единственное, что могло бы меня спасти от Рамиреса.

Он странно молчалив, не удостаивает меня даже коротким взглядом, что, собственно, логично – я ведь больше никуда не денусь, не сбегу, не позову на помощь, поэтому он не обращает на меня внимания, пока мы вышагиваем до машины.

Смит держится за его идеально прямой спиной, диагонально от меня, замыкающей импровизированную колонну, и в какой-то момент опережает хозяина, чтобы открыть перед ним заднюю дверцу.

Я резко торможу, не дойдя пары шагов. Взгляд цепляется за наполированные хромированные диски, и память тут же даёт сбой, моментально перенастраиваясь с текущего на прошлое…

Руки ходили ходуном, пытаясь надеть нужную «головку» на трещотку, а колени дрожали так, что я съехала на месте, когда упёрлась ими в слегка грязный пол нашего гаража.

«Ауди» Роджера мирно застыла, словно спящее животное, которое не догадывается, что ему вот-вот перережут сухожилия на лапах. Не удивительно, что машина ему сегодня не понадобилась – эта сука забрала его на своей.

Мне не нужно было прикрывать глаза, чтобы вспомнить случившееся часами ранее – каждый раз, когда я моргала, картинка явственно вставала под веками. Под ними пекло так, что хотелось вырвать и оставить глазницы пустыми. Алая пелена коктейля ярости, ревности и шока всё застилала обзор, когда первый болт с трудом, но всё же отвинтился…

Я так резко встряхиваю головой, отгоняя воспоминание, что хрустит позвонок, и тут же отвожу взгляд от колёс «мерседеса». Наблюдаю, как Рамирес совершенно спокойно собирается сесть в салон. Смит же обходит кузов, чтобы любезно открыть дверь с другой стороны и для меня.

И, несмотря на возникшие образы, кое-как беру себя в руки и решаюсь нарушить тишину, окрашиваемую лишь всё теми же звуками ветра.

Удивительно, каким неизменчивым остаётся мир вокруг, когда вся твоя жизнь часом ранее рассыпалась на осколки…

– Куда мы едем?

Рамирес, полусогнувшись, поворачивает голову, услышав мой осипший и неуверенный голос. Его губ касается ироничная улыбка, которую я бы с удовольствием стёрла чем-нибудь острым.

– В ресторан, конечно. Нужно же отметить нашу сделку.

Страх отступил ещё тогда, когда моя подпись дрожащей нитью вплелась в каждую графу каждого листа объёмного договора. Терять ведь уже нечего, но какие-то крохи достоинства и самостоятельности я собираюсь оставить за собой. И уж тем более не планирую строить из себя покорную, коей не являюсь, и угнетенную, раз мне дальше работать на него. Не знаю, почему, но даю себе обещание, что Рамирес больше никогда не увидит меня такой слабой, опустошенной и униженной, как сегодня.

Поэтому сейчас я накатом чувствую раздражение, усталость и медленно закипающую в венах злость. И не хочу этого скрывать.

– Да и вы должны мне ужин, Джейн, – самодовольно добавляет Альваро, окончательно садясь, и кладёт ладонь на ручку, чтобы закрыть дверцу и оставить последнее слово за собой, но мой холодный ответ, обретший решительность в тоне, разрезает пространство:

– Я не поеду с вами ужинать, сеньор Рамирес, – сокращаю до него расстояние, не отводя мрачного взгляда, в который стараюсь вложить максимум презрения. И пусть я играю с огнём – он и так спалит меня дотла при любом раскладе, так почему бы напоследок не показать характер?.. – Если это возможно, довезите меня до людной части города, где я смогу взять такси.

Альваро впивает в меня ответный взгляд, как ястреб когти в свою жертву, но что поразительно – молчит. Лишь бросает своему водителю пару слов, медленно отодвигаясь подальше, и предлагает жестом сесть рядом. Очевидно, вспомнил об оставленных за дверью склада «хороших» манерах. Смит же, напоследок окинув меня вежливым взглядом, так не вяжущимся с обстоятельствами, с лёгким хлопком закрывает уже распахнутую для меня дверцу и идёт к своему месту, через несколько секунд тоже скрываясь внутри.

Сев в машину, я намеренно прижимаюсь к окну, чтобы ни в коем случае ни на дюйм не соприкоснуться даже с тканью одежды Альваро. Благо, это чёртов «S-класс» – места столько, что, пожалуй, можно сыграть и в футбол в салоне. Отметаю эти дурацкие сравнения, и как только автомобиль плавно трогается, отворачиваюсь к стеклу.

Похоже, я переоценила свою мимолётно возникшую храбрость: сейчас, когда Рамирес так близко и мы оба вновь в закрытом пространстве, опять чувствую, как сосёт под ложечкой и от напряжения натягиваются тросами нервы. Ноздри раздражают еле уловимые ноты мужского парфюма, в какой-то момент вынуждая разум стыдливо признать, что аромат приятен.

Закатные оттенки размазаны по небу, и я невольно хмурюсь, смотря на эту красоту, несовместимую с моим внутренним состоянием. Одновременно с удушающей пустотой, я ощущаю такой широкий спектр разномастных, и далеко не лучших, эмоций, давлюсь таким нереальным количеством мыслей, что почти физически чувствую, как ноют извилины под черепной коробкой. Поскорее бы оказаться дома, в безопасности. Всё обдумать, проанализировать, что-то решить для себя в тишине, когда этот чёртов тяжёлый взгляд не пробивает во мне дыры.

– Жаль, что вы отказываетесь от ужина, Джейн.

Низкая вибрация мужского голоса пробивается сквозь мерный шум двигателя и едва проникающий гомон улиц. Я вздрагиваю, пытаясь считать новую угрозу, но её, кажется, нет. Отвлекаюсь на пейзаж, наконец, разглядев район, по которому мы едем, – одна из окраин Нью-Йорка, недалеко от Инвуд-стрит.

– Должна же я хоть в чём-то иметь выбор, – выдержав паузу, сухо парирую в ответ и чувствую, как по мне медленно и ощупывающе проходит взгляд тёмных глаз. И вновь на сердце накидывают сетку страха, сжимая его. – Мне нужно решить немало вопросов с моим уходом из партнёрства, раз я… вынуждена теперь работать на вас. К тому же, я хочу домой, потому что… утомлена.

Последние слова вырываются сами по себе, чтобы как-то смягчить отказ, и я не понимаю, почему это делаю. Не перед ним, не перед этим человеком, которого так люто и неистово ненавижу с первых минут. Нахожу оправдание в том, что как бы мне не хотелось позволить эмоциям овладеть собой, всё-таки многолетняя профессиональная выдержка и манера общаться с клиентами дают знать. Я говорю и веду себя так на выработанном автомате.

Да…

Я просто буду представлять в своей голове, что Рамирес – лишь очередной клиент.

Очередной. Мерзкий. Невыносимый. Больной на всю голову. Клиент.

Так будет проще. Должно быть проще.

«Продолжай обманывать себя Джейн, это ведь тоже проще…» – надо поговорить с мистером Морганом о постоянно нудящем голосе внутри, возникшим из ниоткуда в последние дни.

– Понимаю, – с неискренней учтивостью произносит Альваро, и краем глаза замечаю, что он отводит свой взгляд. Из лёгких вышибается вздох облегчения. – Хотя, полагаю, с Беккером у вас не будет проблем, тем более, после сегодняшнего проигрыша апелляции.

Мои лежащие на коленях подрагивающие ладони вдруг сами сжимаются в кулаки, и я почти слышу щелчок в собственной смыкаемой челюсти.

Он был в зале суда.

Это он наблюдал за мной тогда.

Рамирес видел мой провал…

– Если вы считаете, что он в любом случае уволил бы меня после какого-то проигранного дела – одного из сотен, – облегчив этим переход к вам, вы глубоко ошибаетесь, – я не слежу за концентрацией высокомерия в голосе, потому что как бы меня не пытались втоптать в грязь, как бы Рамирес не пытался выставить меня отвратительным человеком, разрушившим свою жизнь и зависящим теперь только от его милости, юристом я была стоящим и знала это.

Я не позволю ему думать, что моя карьера висела на волоске из-за какой-то там апелляции, ведь это действительно не так. Не позволю думать, что он якобы появился вовремя со своим своеобразным представлением о деловых предложениях, в которых угрозы и шантаж были нерушимым фундаментом.

Я знаю, что Беккер просто хотел обсудить со мной ситуацию и дальнейшие действия с «Лэндли». Но вот моё отсутствие в течение всего дня и игнор встречи начальник действительно мог расценить крайне отрицательно. Поразительно, что на экране мобильного всего два непринятых из офиса.

Я скрываю свой тяжёлый вздох, представляя, как странно буду выглядеть перед Беккером завтра, сообщив о своём неожиданном и окончательном уходе из партнерства. После всей той лояльности, которую они ко мне проявили, после всех просьб со стороны отца… Представляю неоднозначную реакцию коллег, ведь слухи расходятся быстро: то, что я стану работать на «Сомбру», превратится в моё личное клеймо.

И чёртов Рамирес будто считывает эту мысль:

– Зато я не ошибаюсь в том, что в «Беккер и партнеры» вы выбивались из общей массы, Джейн, ведь так? Были, что называется, изгоем?

– О, вы знаете и это, сеньор Рамирес?.. – я кривлю губы, не в силах произнести его имя, хоть и использую его про себя. И дальнейшее вырывается прежде, чем я успеваю обдумать все оттенки закладываемой провокации: – Ах да, неудивительно, ведь у вас же на меня целая папка. Может, вы и сегодняшний цвет моего нижнего белья озвучите?

Из салона автомобиля будто вытягивают все звуки, оставив только звенящую тишину. Прежде чем столкнуться взглядом с Альваро, я замечаю, как заерзал на водительском Смит – мой вопрос смутил его.

Но точно не его хозяина, в чьих глазах я, благо, не улавливаю хоть намёк на что-то порочное, вызванное моими словами.

– Воздержусь, – совершенно спокойно произносит Рамирес, медленно переведя взгляд вперёд, к лобовому стеклу. – В этот раз.

От последней фразы по спине пробегает непонятный холодок, и я мысленно отвешиваю себе пощёчину за несдержанность. Дура. Наглость – наглостью, а провоцировать этого ублюдка по-настоящему я не планирую.

Чтобы как-то рассосать возникшую обстановку, но и не дать понять, что жалею о сказанном, я решаю возвратиться к предыдущей теме:

– Изгоем я стану по-настоящему, когда переступлю порог офиса вашей корпорации. Уже могу представить себе масштаб совершаемых преступлений, защита которых не сделает мне чести. Так что, среди приличных адвокатов мне так и так не будет места.

– Приличными для вас являются те, кто защищают лишь невиновных? – хитро усмехается Рамирес, не поворачивая ко мне головы. – Но ведь вы же сами, Джейн, преступница. О каких приличиях и желании быть в честной адвокатской среде вообще может идти речь?

Я чувствую, как у меня алеют скулы, мучительно тяжело признавая, что он прав. И поэтому стойко молчу, проглатывая ответ, чтобы вновь не показаться по-детски наивной в своём стремлении отстоять позицию.

– Мы во многом похожи, Джейн. Я тоже могу назвать себя изгоем, и, возможно, скоро вы в этом убедитесь, – в его ровный тон возвращаются задумчивость и неясные скрытые подтексты. У меня не возникает никаких догадок, что он имеет в виду. – И нет. Масштаб происходящего в моей империи вы не представляете и не сможете представить…

Вот. Опять.

От этой облекаемой во всё таинственности уже раскалывается голова, а раздражение не отступает, лишь сильнее обрушиваясь девятым валом.

Я снова ничего не комментирую, поджимая губы, и отворачиваюсь к окну. В салоне в какой-то момент из колонок тихо льется музыка, в которой я неожиданно узнаю тягучие звуки трубы Майлза Дэвиса. С ума сойти. Рамирес ещё и любит джаз.

Да какого ж чёрта?

Молчание так и висит между нами, и я внутренне радуюсь, что он поддерживает его. Уж не знаю, из тех ли соображений, что за сегодня мы наговорили друг другу достаточно, или же потому, что просто избегает любых иных тем.

Боже, да какие вообще между нами могут быть темы?

Я украдкой бросаю на Альваро взгляд, подметив, что он углубился в смартфон. Человек, ещё недавно убивший незнакомца на складе. Доведший меня до психоза и заставивший согласиться на его условия. И на фоне джазовой композиции это выглядит слишком гротескно, вынуждая мой мозг выдать ошибку: четыреста четыре, не найдено.

Я даю себе слово в ближайшее время узнать о нём и о «Сомбре» всё. Не могу сказать с уверенностью, что в моей голове уже назрел план по поиску материала для ответного шантажа, но, кажется, всё-таки какие-то семена подобной идеи на разрыхленную почву разума упали, обещая дать ростки в будущем.

Успех мне навряд ли светит, но попытаться хоть как-то избавиться от своеобразного «рабства» я должна. А изучение своего врага – один из способов, первый к этому шаг. И я в любом случае должна быть осведомлена.

Я не верю в то, что останусь в живых, когда всё закончится.

За эти несколько часов я успела изучить намёки на ключевые черты характера Рамиреса: бескомпромиссность, жестокость, равнодушие. Желание получить своё, наплевав на остальное. У таких – цель всегда оправдывает средства, так что, после контракта и выплаты долга работой, я – точно не жилец.

Досье в очередной раз себя подтверждает, когда «мерседес», чей водитель и хозяин проигнорировали мою инициативу взять такси где-нибудь, через час медленно останавливается у моего дома. Отметаю все осевшие в голове свинцом мысли в сторону, позволяя пустоте охватить её.

Я ещё успею что-нибудь придумать, чтобы обрести свободу и сохранить себе жизнь.

– Жду вас завтра в офисе, Джейн, – холодно молвит Альваро, очнувшись будто ото сна, и неторопливо убирает телефон в карман пальто. На меня он вновь не смотрит, всё так же изучая улицу сквозь лобовое. На миг он отвлекается и кивает отражению Смита в зеркале заднего вида. – Адрес вам повторно предоставит Энтони.

Я спешу сама открыть дверцу, решив не прощаться и побыстрее покинуть наэлектризованную атмосферу салона. Смит выходит одновременно со мной, досадливо морщась, что я не позволила себе помочь.

Обойдя кузов, быстрым шагом направляюсь к парадной двери многоквартирного здания, не замечая, как стекло со стороны Рамиреса слегка приспускается. Смит топчется сзади, и я резко разворачиваюсь к нему, ощущая вновь возникшее потряхивание, словно иду не к себе домой, а опять на тот злополучный склад.

Вижу протянутую в мужской ладони визитку цвета мокрого асфальта: на одной стороне крупными буквами указано лишь одно слово – SOMBRA, а сзади серебристыми оттеснен адрес, который я и так видела в конце договора.

Выхватив этот до тошноты элегантный, как и его хозяин, – будь он проклят – кусок картона, я вскидываю взгляд на Смита. Он молча смотрит в ответ, с лёгким почтением и чем-то ещё, что я не могу разгадать в сумерках.

И это что-то подталкивает меня на неожиданно родившийся вопрос, ответ на который одновременно я хочу и не хочу знать:

– Вы наверняка в курсе, как именно ваш босс узнал информацию обо мне. Он перекупил криминалиста, мистер Смит? – голос предательски дрожит, а я так хочу выяснить, кто истинный источник, сдавший моё прошлое с потрохами.

Он коротко оглядывается на машину в паре футов от нас, где ждёт Альваро, и, опустив взгляд, произносит бесцветно и едва слышно:

– Я не могу сказать этого, мэм.

Нервно закусываю губу, с разочарованием осознавая, что не добьюсь никаких деталей, и уже хочу отвернуться, чтобы, не сказав ни слова больше, войти в здание, как Смит добавляет:

– Лишь повторюсь, что сеньор Рамирес действительно сожалеет, что вы застали беспорядок на складе.

Я застываю, взявшись за ручку тяжёлой двери, и земля медленно уходит из-под ног…

Глава 6

Захлопнув за собой дверь квартиры, я тут же сползаю по ней, осев на пол. Какие-то крупицы самообладания, вернувшиеся ко мне после выхода со склада, разрушились о последнюю фразу Смита.

Что было бы, если бы я изначально, тогда на кладбище, согласилась на встречу в ресторане? Ведь в общественном месте Рамирес не смог бы вести себя так, как вёл, да и весь разговор строился бы иначе. Да, несомненно, ужин не отмёл бы факта того, что этот мерзавец нарыл на меня, и его манипуляции, но они были бы другими, как и моя ответная реакция.

Я отказалась от мирного варианта переговоров и вновь невольно запустила эффект домино. Неужели теперь и жизнь того криминалиста на моей совести?..

Меня всю колотит, и я еле добредаю до ванной, десять раз до этого проверив, как умалишенная, все замки на дверях и максимально плотно задернув шторы. До сих пор кажется, что карие глаза неотрывно следят за мной, а слишком мягкий для такого хладнокровного лица убийцы изгиб губ искривляется и молвит: «Следующим трупом будете вы, Джейн».

Срываю с себя одежду так, что с блузки летят пуговицы. Швыряю её на пол, мечтая сжечь прямо здесь, чтобы никогда не напоминала о случившемся. Включив воду на всю мощность, я встаю под струи и открываю рот в беззвучном крике, который после обретает громкость. Плевать на соседей. Чувствую, как из глаз реками, вышедшими из берегов, льются слёзы, смешиваясь с потоками, попадающими в ноздри и глотку.

Ногти остервенело соскабливают с кожи несуществующую грязь этого дня, и я прихожу в себя только тогда, когда до крови раздираю плечи: лишь в этот момент мозг трезвеет и понимает, что мне, на самом деле, нечего с себя счищать. По крайней мере то, в чём я погрязла, не поддаётся мытью в буквальном смысле.

Я снова оседаю, но уже на нагретый водой кафель, поджав под себя ноги, и больше не плачу в голос, а лишь тихо скулю, как побитая собачонка.

Позвонки пересчитываются холодной поверхностью стены, пока я ёрзаю, терзаемая эмоциями, но и это прекращается, когда через несколько десятков минут тело обмякает, а озноб заканчивается. Я отупевшим и остекленевшим взглядом уставляюсь в слив. Вода монотонной воронкой уходит в него, и я, находясь под долбящими струями душа, продолжаю наблюдать за этим и полностью теряю счёт времени.

Вот растворяется в прозрачном моя кровь, вот ушедший рыжий волос… Я словно смотрю за тем, как всю меня, раздробленную на части, смывают куда-то в небытие.

Не помню, когда прихожу в себя. Кожа на пальцах сморщена до неузнаваемости, а опухшее лицо слишком распарено из-за духоты в кабинке. Буквально выползаю в кухню-гостиную, кое-как обернувшись полотенцем, и ощущаю невыносимую тяжесть, не в силах выпрямить спину. Глаза болят от постоянных слёз, носоглотка забита, а я… больше не чувствую себя человеком.

На столешнице беспорядок: валяются счета вперемешку с медицинскими документами и заключением о смерти отца, стоит грязный бокал из-под вина и недопитая новая бутылка. Я машинально хватаю её и залпом вливаю в себя половину. Дойдя ещё пару шагов, тряпичной куклой валюсь на диван, расплескав бордо по обивке. Неважно.

Ничего уже неважно.

Вторая половина идёт медленнее, и я ощущаю резко накатившую дрёму: организм сам даёт отбой, не позволяя допить терпкий алкоголь, и я погружаюсь в тяжёлый полусон. Проснувшись, начинаю первым делом искать телефон, чтобы посмотреть на время. Двадцать минут четвёртого… В оглушенном сознании, которое заволочено туманом, мелькает воспоминание, что я хотела на днях позвонить Кейт.

Пальцы сами, словно не подчиняясь командам мозга, набирают её имя в списке контактов.

Гудок… Ещё один… Гудок…

Она решит, что я спятила или снова нахожусь на точке «дно» чёрной линии графика своей депрессии, но сейчас мне, как никогда, хочется услышать голос подруги. Но что я ей скажу?..

– Джейн?.. – раздается её севший ото сна голос. Кейт прочищает горло, сразу обеспокоенно продолжая: – Что-то случилось? Ты в порядке?

– Нет, – одним вдохом вырывается у меня, и я сжимаю смартфон до боли. – Нет, Кейт, я не в порядке… Пожалуйста, приезжай ко мне, я…

Она тут же решительно обрывает меня, спросив:

– Какой адрес?

Я захлопываю приоткрытый рот, не понимая вопроса, но после до меня доходит: Кейт навещала меня раньше в моём старом доме, из которого после смерти Роджера и Алана я долго не могла уехать. В один из дней произошло то, из-за чего, предполагаю, она не смогла больше приезжать, ограничиваясь лишь частыми звонками, которые тоже постепенно сошли на нет. Но я понимаю её, знаю, как это выглядело, какие это чувства вызвало, и не осуждаю подругу – любить и ценить её меньше я не стала. Не каждый может после увиденного продолжать быть причастным к чужой депрессии…

За окном первого этажа нашего дома я видела скользящие по лужайке лучи солнца. Игру света и теней. Смотрела так долго, что в какой-то момент мне не просто показался Алан, а я убедила себя в том, что это действительно мой маленький мальчик бегает по траве. Вот он помахал рукой проезжающей на велосипеде девушке, вот с заливистым хохотом схватил за поливочный шланг, хотя я всегда ругала его за вечно мокрую одежду. Но сегодня жарко… Пусть поиграет.

А я?..

Мне надо было принять мои таблетки. Не помнила для чего, но нужно было. Обязательно. Просто дни слились в единую чёрную блестящую ленту одинаковых бессмысленных событий, где только мистер Морган с его просьбой принимать эти лекарства, визиты отца и Кейт, и мне в последнее время было тяжело думать, анализировать, вспоминать…

Я равнодушно наблюдала, как упала сначала первая таблетка. Затем пауза, их перекатывающийся стук в упаковке, и полетела вторая…

И вот уже горсть на моей раскрытой ладони. Высокая горсть из желтоватых маленьких кружочков, которые что-то обещали. Но я опять не могла вспомнить, что…

На мгновение я вновь перевела взгляд на лужайку, статуей оставшись стоять у окна с препаратом в руке.

Алан куда-то ушёл. Его там больше нет.

Его. Больше. Нет. Нигде.

И я вспомнила, так резко, так больно, до колющего чувства в груди, до разъедания кислотой нутра, почему мне сейчас нужны эти таблетки.

Они ведь помогут?..

Помогут увидеться с ним?

В отдалении, мне показалось, я услышала шум, но нет, тишина треснула за моей спиной: хлопнула дверь, я очень медленно повернулась и увидела побледневшую Кейт. Она тут же вонзилась взглядом в мою заполненную таблетками ладонь, а та…

Вздрогнула.

После мы не общались несколько месяцев, и в моей новой небольшой квартире она ещё не была.

– Джейн? Ты на связи? Диктуй адрес, я приеду.

Мне хочется засыпать её извинениями, что разбудила и вновь нуждаюсь в её поддержке, эгоистично не подумав о том, что Кейт через пару часов на работу – как и мне к Рамиресу, отчего я чуть не давлюсь подступившей тошнотой, – но я лишь лепечу, как провинившийся ребёнок:

– Это в Бруклин-Хайтс. Орандж-стрит, пятьдесят.

– Я скоро, жди.

И лишь нажав «Отбой», вдруг чувствую ясность ума и понимаю, что не смогу рассказать Кейт всего, когда она приедет: подруга не знает, что в гибели мужа и сына виновата я сама.

***

Импровизировать я умею лишь в зале заседаний, когда это требуется; сейчас же осипшим голосом пересказываю севшей напротив Кейт, сосредоточенно рассматривающей меня, заранее продуманную историю о том, как лишилась работы. Мол, меня уволили из-за чёртовой апелляции. Благо, время у меня было: подруга добиралась до меня около часа, и это несмотря на ранее утро.

Она сначала неловко, но потом всё крепче и крепче обнимает меня, бормоча соболезнования об отце, – увидела заметку про похороны в газете. Я не спрашиваю её, почему не позвонила, и сразу увожу тему, как и её саму вглубь комнаты. Сажусь на испачканный вином диван, а Кейт – напротив, и медленно, сбивчиво начинаю рассказ. Но чем дольше она меня слушает, тем явственнее я улавливаю исходящее неверие. Тёмно-русые брови хмурятся, и в какой-то момент она решается перебить меня:

– Бред какой-то… Беккер настолько идиот, чтобы уволить тебя из-за одного лишь дела?..

Я осекаюсь на полуслове, затравленным взглядом впиваясь в ответ. Вид у меня, конечно, так себе: закутанная в чёрный халат, с растрёпанными, высохшими и превратившимися в гнездо волосами, и с настолько бледным лицом, что могла бы слиться с кирпичным «фартуком» кухни.

– Мне кажется, ты что-то недоговариваешь, Джейн, – тихо добавляет Кейт, сцепляя руки в замок перед собой и наклоняясь вперёд.

Несмотря на её «кажется», вся фраза звучит уверенно и фундаментально: тут вновь играют роли выбранные нами профессии. Что подруга, что я – насквозь профдеформировались, и её адвокатская практика в уголовной сфере оставила на ней такой же неизгладимый отпечаток, как и моя на мне. Всего пара слов, а я уже чувствую себя так, будто она поймала меня с поличным.

Собственно, так и есть: я ведь действительно недоговариваю. Точнее – вообще не рассказываю правду. Но язык сегодня в очередной раз работает быстрее мозгов, и я уклончиво шепчу:

– Ты права… Я… Это не всё. Меня шантажируют, Кейт, и в первую очередь я ухожу из-за этого.

– Кто? Клиент? Сам Беккер? Почему ты не обращаешься в полицию?

Вопросы сыпятся, как град, ударяющий по лбу, и я жалею, что ляпнула это недопризнание.

Не надо было всё-таки просить её приезжать… Чёртова слабость, чёртовы эмоции – в последнее время я поддаюсь им непозволительно часто.

– Я не могу рассказать всего. Прости, я знаю, как это выглядит: позвонила, вытащила тебя из дома в такую рань и ничего толком не объясняю, просто… – губы снова трясутся, и я сжимаю ладонью ткань халата на груди, словно хочу вырвать себе сердце, чтобы только так закончить невнятную речь. – Мне так… Мне так плохо, Кейт, я просто на грани… Я…

Спазмы сдавливают глотку: снова хочу зарыдать, но слёзы никак не льются, и мне остаётся лишь ловить кислород и пытаться дышать. Кейт, видя моё состояние, порывисто вскакивает к барной стойке кухни. Ищет чистый стакан, случайно задевая локтем кипу бумаг. Еле слышно ругается на мой аскетизм, в котором, поразительно, так трудно что-то найти. Потом я сквозь возникший вакуум в ушах слышу шум воды, и картинка, расплывшаяся до этого момента, обретает четкость, когда наполненный стакан оказывается перед лицом.

– Держи, выпей, – заботливо, но строго молвит она и не занимает вновь своё место, когда я послушно подношу к губам стекло. Отходит обратно к стойке, пристально осматривая меня оттуда.

Затем взгляд серо-голубых глаз с укоризной задерживается на оставленном грязном бокале, перескакивает на валяющуюся на полу бутылку и возвращается ко мне. Выдержав долгую паузу, за которую я осушаю маленькими глотками содержимое стакана и немного прихожу в себя, Кейт тихо произносит:

– Я знаю, как много тебе пришлось пережить, Джейн. Сначала Роджер и Алан… – я прикрываю веки, понимая, что она не специально бередит рану, но всё же дергаюсь, потому что в воспоминаниях ещё слишком свежа поездка на склад, чтобы так спокойно реагировать. – … теперь мистер Ричардс и эта непонятная ситуация с работой и неким шантажом, о котором ты не хочешь говорить… Я не представляю, как ты… держишься после всего.

Я чувствую такую слабость, что не хочу дотягиваться до столика, поэтому стакан обречённо стукается об пол, одиноко встав рядом с бутылкой. Выпрямившись, я уставляюсь на Кейт в ответ, прекрасно понимая, что она имела в виду.

– Я не собираюсь снова накладывать на себя руки, если ты об этом…

– О, Джейн… Прости меня, я ведь не это хотела сказать, – она порывисто вскидывает ладони и одной после смущённо трёт лоб. – Я просто в растерянности и совсем не знаю, как тебе помочь…

– Всё в порядке. Ты уже и так сделала для меня достаточно, а мне просто не стоило сегодня звонить.

Мой голос звучит хрипло и уставши. Я окончательно жалею, что потревожила подругу: она ведь не обязана снова погружаться в мои проблемы и помогать в их решении. Тем более с учётом того, какой масштаб они приобрели – я даже не могу толком рассказать ей, что произошло. И на какую помощь я вообще смею надеяться?

Тягучее, как патока, молчание повисает в комнате и нарушается лишь едва слышимым звуком передвижения стрелок на наручных часах Кейт. Она мнется, видно – подбирает слова, чтобы что-то сказать в ответ, но не находит их. Короткого прилива сил хватает лишь на то, чтобы попробовать встать и, мягко обняв подругу, тактично попрощаться с ней. За окном уже вовсю рассвело, и мне не хочется её больше задерживать в этой царящей унылой обстановке.

Но как только я приподнимаюсь с места, задев носком стакан, Кейт бросает короткий взгляд на лежащие в хаосе документы и медленно проговаривает:

– Эм… Джейн, это?..

– Да, заключение о смерти отца и медицинские бумажки, – без интереса тут же отрезаю я и не сразу замечаю, как во взгляде подруги вспыхивают странные огоньки.

– Я могу взглянуть? – её изящная рука останавливается на полпути, и я подхожу ближе, кивая.

– У него диагностировали инфаркт миокарда, – озвучиваю я коротко то, что слишком детально расписано в документах, и встаю рядом с подругой, заглядывая в них через её плечо. – Папа никогда не жаловался на сердце, так что я понятия не имею, как это вообще случилось…

Кейт постепенно меняется в лице, вчитываясь всё больше и больше: она листает бумагу за бумагой, просматривая показатели, и вдруг резко поднимает на меня взгляд, полный напряжения:

– Джейн, ты внимательно их изучала?

– Честно говоря, нет, не было времени… – я невольно распрямляю плечи, буквально заражаясь исходящим от неё беспокойством. – Что там? Что не так?

Документы подрагивают в её руках, и она снова с бо́льшим рвением их листает.

– Слушай, я, конечно, не врач, но видела что-то подобное в одном деле, от которого отказалась… Я пока не уверена, Джейн, да и могу ошибаться… Мне могло показаться это сходство… Лучше перепроверить, давай я уточню у Дика, это мой знакомый судмедэксперт.

– Да что ты там такое увидела? – из-за всего навалившегося и загадочно-испуганного тона подруги моё терпение мне изменяет, и я стремительно выхватываю первую попавшуюся из кипы бумагу. Быстро оглядываю её и пытливым взором снова всматриваюсь в съежившуюся фигуру. – Кейт? Не молчи, пожалуйста…

– Ты ведь сказала, что твой отец не имел проблем с сердечно-сосудистой системой, так?.. – вдруг тихо чеканит она, и от дурного предчувствия волоски на теле встают дыбом.

– Так…

– И я охотно этому верю. Потому что то, что я вижу сейчас по документам, слишком явственно намекает на то, что мистеру Ричардсу помогли умереть.

Я вновь чувствую, как начинаю задыхаться и, отшатнувшись, хватаюсь за край столешницы. Кейт бросает печальный взгляд на бумаги и еле слышно припечатывает меня к земле ужасом известия окончательно:

– Я подозреваю, что его отравили, Джейн.

Глава 7

13 апреля 2015 года, Нью-Йорк

Виски раскалываются от недосыпа, лёгкого похмелья и боли. Мысли будто причиняют нестерпимый зуд, и я уже в который раз тру веки, пока еду в такси до офиса «Беккер и партнёры». Надо забрать оставленную на парковке машину и поговорить с начальником… Точнее, уже с бывшим начальником, но я всё никак не могу сосредоточиться на предстоящей непростой беседе и думаю только о том, что сказала Кейт. Уже притупившаяся горечь от потери отца, расшатанная к чёрту психика и везде подстерегающее чувство вины – даже неотступающее омерзение от встречи с Рамиресом – всё сегодня отошло на второй план. Внутри мерцает единственный импульс желания: выяснить, что на самом деле произошло с папой и кто может за этим стоять.

Подруга не добавила ничего более, лишь сфотографировала документы на телефон, чтобы показать знакомому специалисту, и, нервозно попрощавшись, уехала. Обещала позвонить. Чёрт… Если её подозрения подтвердятся, неужели мне придётся ещё и искать убийцу отца?

Ведь я не смогу закрыть на это глаза, не смогу жить спокойно, зная, что его отравили. Хотя, судя по тому, как складывается моя жизнь в последние годы, спокойной она уже не будет никогда…

Несомненно, у сенатора такого уровня и популярности могли быть враги или завистники, но мы никогда не говорили с отцом об этом – о его проблемах, делах, текущих вопросах, – и я попросту не представляю, кому была выгодна его смерть.

Расплатившись и покинув такси, первым делом направляюсь на парковку бизнес-центра, чтобы удостовериться, что с моей машиной всё в порядке. Мнительность возросла в разы, поэтому я обхожу её со всех сторон, внимательно озирая, и как-то ухитряюсь в узкой юбке-карандаш и на шпильках даже заглянуть под неё. Отряхнувшись, встаю и понимаю, как нелепо наверняка выгляжу со стороны, но мне всё равно – теперь постоянно кажется, словно я хожу по кромке кратера уснувшего вулкана, который в любой момент может выплеснуть столб уничтожающей всё живое лавы. Так что излишняя бдительность не помешает, хоть и грозится перерасти в манию…

В офисе на меня косятся и смотрят дольше обычного, на что остаётся только тяжело, но незаметно для других, вздыхать. Пытаюсь с прямой осанкой дойти до кабинета Беккера, но плечи всё равно поникают, когда я замираю с поднятым кулаком, собираясь постучать. В этот раз к разговору я не готовилась – не было времени, да и достойной выдуманной причины, чтобы обрисовать, почему ухожу после стольких поблажек. Каким бы своеобразным ни был коллектив, да и сам Беккер порой, всё-таки это место дало мне очень многое. Было бы неблагодарно отрицать, что дела, выигранные в партнёрстве, составляли львиную долю моего имени и репутации, как адвоката, так что… Уходя отсюда, неважно – много ли, мало ли, – я всё равно теряю.

О том, что приобрету взамен, думать не хотелось, поэтому, не позволив колющим мыслям окончательно изрезать меня, стучусь и берусь за ручку.

– Войдите.

– Мистер Беккер, сэр… – я затворяю дверь и застываю у порога, вглядываясь в грузную фигуру начальника, сидящего за столом.

Он поднимает на меня ответный взгляд, который тут же наполняется следующими эмоциями: сомнением и удивлением. Как два бокала – одновременно разным содержимым.

– О. Явилась, – беззлобно бросает Адам, откидывая на кожаную папку очки-половинки, снятые с крупного носа. – Надеюсь услышать правдоподобную историю о том, как на тебя вышел какой-нибудь клиент и поэтому ты не вернулась с обеда.

Мясистые мужские пальцы делают короткий взмах в сторону коричневого кресла напротив стола, и я неуверенно ступаю вперёд, сжимая в руках сумочку. Беккер переводит взгляд на неё и недоумённо приподнимает бровь.

– Почти всё так, только на меня вышел не клиент, – севшим голосом наконец говорю я, медленно опускаясь на предложенное место. На мгновение притупляю взгляд, но после, окончательно собравшись с мыслями, уже чуть спокойнее добавляю: – Мне предложили работу в другом месте, сэр.

Между нами повисает молчание: он смотрит на меня изучающе и с долей скептицизма, я же – просто стараюсь выдержать этот взгляд, надеясь на скорое окончание не совсем приятного разговора.

Силы и навыки мне потребуются для намного более жёсткой беседы с другим человеком позже. В том, что она не будет мягкой, как и все последующие, я уже убеждена.

– И это всё, что ты скажешь?

– Сэр, я знаю, что это неожиданно и, возможно, даже выглядит странно для вас, но я действительно собираюсь уйти.

– Кто тебя переманил? Гельберман? Лотнер? – сыпет вопросами и именами крупных партнёрств-конкурентов Беккер, сцепив ладони в замо́к перед собой и хмурясь. – Может, ты собираешься открывать собственную практику, но молчишь?

Я поджимаю губы и зачем-то застёгиваю пуговицу на тёмно-зелёном пиджаке.

– Нет, сэр. Ни то, ни другое, – не хочется ходить вокруг да около, поэтому я без лишних предисловий выпаливаю дальше, чуть было не добавив слово «вынуждена»: – С сегодняшнего дня я работаю на «Сомбру».

Морщинистое и круглое лицо Адама умудряется вытянуться, совершенно не скрывая эпичный шок. Он несколько раз открывает и закрывает рот, прежде чем что-то сказать, и снова взволнованно хватается за очки. Сжав их в ладони и после нацепив на кончик носа, он выдерживает томительную паузу и, прерывисто задышав, наконец проговаривает:

– Ты серьёзно, Джейн?..

Я сухо сглатываю, вперив в него прямой взгляд.

– Ты хоть понимаешь, куда идёшь?

– Да, – нагло лгу, в очередной раз убеждаясь, что информацию о компании Альваро нужно собрать как можно скорее. Беккер явно знает больше моего, но ведь я не могу признаться в том, что не осведомлена и что вдобавок у меня нет выбора. – Сэр, я понимаю, что после всего, что вы для меня сделали, моё решение кажется, как минимум, необдуманным или неблагодарным, но я правда… Я правда должна уйти из партнёрства.

Плечи передёргивает, и я, поёжившись, на автомате поднимаюсь с места. Адам неуклюже встаёт следом, шаркнув креслом по паркету, и часто моргает в растерянности. Заметно увеличивающаяся злость застилает его зрачки.

– Но ведь ты не можешь просто так за один день уволиться лишь потому, что что-то им обещала, Джейн! У тебя есть незавершённые дела, которые нужно передать, обязательства, бюрократия отдела кадров, в конце концов – да кто, чёрт возьми, уходит вот так? Как давно ты приняла это решение? Почему не посоветовалась?

– Я обязательно завершу и передам все свои дела другим юристам, сэр, но не спрашивайте у меня сейчас больше ничего, – пусть мой тон может показаться грубоватым, я не могу иначе: чем дольше Беккер будет пытаться выяснить детали, тем сильнее обострится беседа. – А всё остальное: расчёт, документы и прочее давайте постепенно…

– Неужели для адвоката такого уровня ты снизойдёшь до работы на подобную… контору? – окончательно вспыхивает глава партнёрства, эмоционально тыча в меня пальцем. – Ты хоть представляешь, какие махинации проворачивает «Сомбра»?.. Какие слухи о ней и о её владельце ходят? Да ни один нормальный юрист не согласится защищать их интересы!

Ох. Слышал бы сейчас Беккера Рамирес, величающий своё детище «империей». Я не могу отрицать того, что по позвоночнику словно скатывается кусочек льда, стоит мне осознать сказанное начальником, но весь мой вид и жесты говорят лишь о неисчерпаемой уверенности и окончательно принятом решении.

Решении, которое меня вчера заставили принять.

– Я предпочитаю доверять не слухам, а собственным глазам и опыту, сэр. И раз, по вашей оценке, нормальные юристы на такое не пойдут, что ж, возможно, это лишний раз доказывает то, что я – юрист ненормальный. Время покажет… – в последних словах звучит неприкрытая горечь, потому что неизвестность во всём меня действительно душит, да и портить отношения с Беккером вконец мне не хочется. Я вроде попыталась проявить дипломатию, но его пылающее в красных пятнах лицо говорит об обратном, поэтому не увеличиваю накал и, взявшись за ручку двери, лишь невозмутимо и тихо добавляю: – Я пойду в свой кабинет – пока ещё свой кабинет – и закончу с делами, сэр, а затем вернусь к вам…

Адам резко прикрывает ладонями лицо, вздыхая, будто полчаса безуспешно наставлял взбалмошную дочь на путь истинный, затем сползает ими, оттягивая кожу, и отнимает, упираясь руками в бока.

– Я думаю, ты пожалеешь об этом, Джейн… – в его немного скрипучем голосе нет типичной угрозы. Он говорит это не для усиления эффекта или театральности, а потому что действительно так считает, и засквозившая усталость подтверждает интонацию.

«Ты думаешь? А я знаю, Беккер…» – с болью думаю я напоследок и, закусив губу, молча выхожу из кабинета.

***

Несколько часов убиваю на то, чтобы разобраться с текущими клиентами, которых надо передать другим адвокатам партнёрства: сказать, что они рады, – ничего не сказать. Наверное, ещё никогда словно наклеенные на плохой клей улыбки не казались мне настолько похожими на оскалы гиен, готовых вот-вот разодрать добычу.

«Что ж… У этого ублюдка Рамиреса, по крайней мере, нет лицемерия. Только прямолинейность и чистейшая бесчеловечность…» – сцепив зубы, чтобы не завыть, думаю я, пока плескаю себе в лицо водой. Туалет – единственное место, где сейчас можно скрыться от навязчивого внимания и так не особо дружелюбных коллег, которые будто с цепи сорвались, едва узнали, что я ухожу. Интересно, как бы они себя вели, узнав ещё и куда. Неясное послевкусие увольнения катается на языке всё время, пока я в здании офиса, и исчезает только, когда направляюсь к машине. А вот что-то, сжимающее в тисках рёбра, никак не уходит, не прекращается, как и обгладывающее нутро чувство тревоги.

Покончив с волокитой, и то частично, я вновь возвращаюсь к уже точно бывшему начальнику: прощаемся мы сухо и небрежно, сквозь зубы пожелав друг другу удачи.

Когда Беккер упоминал «Сомбру», готова биться об заклад – какая-то доля страха, а может и некого благоговения, промелькнула в его оценке. И пусть он пренебрежительно назвал её «конторой» – взгляд, расширившийся на долю секунды в испуге и восхищении, я всё-таки запомнила. Надо сегодня же найти время и подключить хоть какие-то имеющиеся связи, чтобы узнать о корпорации Альваро всё то, что не выдаст «Гугл».

Ещё раз пометив это пунктиком в голове, я сажусь в прохладный салон автомобиля, и меня застаёт звонок Кейт.

– Удалось что-нибудь выяснить? – торопливо произношу я, тут же хватаясь за телефон и изо всех сил прижимая его к уху. – Привет, Кейт…

– Да, привет, дорогая, – я слышу и в её голосе, немного искажённом техникой, нетерпение и шум мегаполиса на заднем фоне. – Не всё, но кое-что есть. Мой судмед, взглянув на документы, подтвердил, что вероятность получения инфаркта твоим отцом исключительно из-за состояния здоровья почти равняется нулю.

Я вдыхаю так глубоко, что ноздри смыкаются и остаются в таком положении несколько секунд, пока Кейт снова не заговаривает и мне не приходится выпустить со свистом накопленный воздух. Опустив голос на полтона, чтобы не быть никем услышанной, она молвит:

– По крайней мере, инфаркт мистер Ричардс получил бы, если бы стабильно на протяжении последних лет совершенно за своим здоровьем не следил. Джейн, не подумай ничего такого, но я просто обязана спросить: у него были проблемы с наркотиками?

– Нет! – тут же восклицаю я, отмирая, и суетливо хлопаю по разным кнопкам в машине: завожу, включаю климат-контроль, фары и решаю тронуться с места, параллельно продолжая общаться с Кейт уже по блютус: – Отец никогда бы в жизни… Он осуждал любые, даже простейшие успокоительные препараты, что уж говорить о наркотиках. Наверное, не стоит рассказывать, как он отреагировал, узнав, что мистер Морган почти с начала терапии назначил мне «Селексу»… Да и сама знаешь, Кейт, будучи сенатором, не так-то просто принимать запрещённое, оставшись с чистой репутацией. За годы это бы всплыло. Что именно говорит твой знакомый? Если бы отец умер из-за наркотиков, разве это не отобразилось бы в анализе крови?

– В том-то и дело, Джейн, что несколько показателей совершенно не бьются с нормой, в то время как следы наркотиков непосредственно в крови не обнаружены. Они-то меня и смутили: в том деле, от которого я когда-то отказалась, было нечто похожее. Жертва умерла из-за стабильного приёма препаратов, содержащих мефенамовую кислоту. Но Дик подозревает не только её в случае мистера Ричардса. По документам грешить можно минимум на четыре вещества, три из которых – наркотические. Каждый из них мог привести к инфаркту совершенно разными путями: одномоментно, постепенно с нарастанием дозировки, из-за сумбурного приёма…

– Я не помню, чтобы папа вообще хоть что-то принимал… Почему тогда, чёрт возьми, никто из врачей не сказал об этом? – тут же закипаю, вдавливая акселератор в пол. Голова идёт кругом от полученной информации, каждый новый пазл которой всё только сильнее запутывает. – Почему никто даже не заикнулся об этих несостыковках?

Кейт молчит – мне кажется, что бесконечно долго, хотя на самом деле всего-то пару секунд – и, протяжно вздыхая, наконец произносит:

– Может, потому что им… не позволили?

– Думаешь, им угрожал тот, кто свёл моего отца в могилу? Тогда почему вообще эти цифры есть в анализах? Можно же было всё сфальсифицировать! Выдать «чистые» бумаги! – с учётом того, что меня саму недавно плотно подсадили на крюк шантажа, я охотно верю в версию того, что молчание врачей могли купить. Но не хочу одновременно с этим верить в то, что система вокруг прогнила настолько, что это уже не впервой так или иначе касается именно меня…

– Фальсификацию при таком диагнозе заметить проще, нежели некоторые правдивые показатели, данные чуть ли не в самом конце многостраничного документа. Ставка на то, что горюющая дочь навряд ли станет в нём копошиться – её мысли будут заняты лишь шоком от смерти отца и хлопотами по похоронам. Скорее всего, если бы не мой приезд, Джейн, который ты изначально посчитала бессмысленным, то мы бы так и остались в неведении.

Голос подруги звучит чётко, ровно, но негромко: она осторожничает, несмотря на то, что явно идёт где-то по улице многомиллионного города. Впереди образуется пробка, и я плавно останавливаюсь за другой машиной, на мгновение позволяя себе отнять ладонь от руля и сжать пальцами переносицу:

– Господи… Кейт, что мне делать? – обречённо шепчу, понимая, что морально совершенно не готова к такой вести и повороту в, казалось бы, обычной, хоть и неожиданной кончине папы.

– Это всё – лишь наши догадки, Джейн, а ты сама прекрасно знаешь, куда они могут привести без доказательств. Я не представляю, как тяжело тебе сейчас приходится, но, думаю, не стоит лезть на рожон, не имея на руках фактов. Давай немного подождём. Может, Дик сможет нарыть ещё что-то, не знаю…

– Твой Дик – не ищейка, а всего лишь судмедэксперт… – разочарованно напоминаю я, отнимая пальцы от лица, и, щурясь, смотрю вперёд. – Да и что тут искать, Кейт: ничего нового, кроме этих заключений, я тебе не предоставлю, а тело уже захоронено… Это всё приведёт к тупику.

На том конце повисает молчание, которое разбавляется лишь сбивчивым дыханием подруги, скорее всего, из-за быстрого шага, и я, остекленевши уставившись в одну точку на лобовом, едва слышно добавляю:

– Если папу действительно убили… Неужели я никогда не смогу узнать, кто это сделал? Неужели этот мерзавец не понесёт наказания?..

Это что, какой-то чёртов круговорот кармы, решившей отправить меня в нокаут тем, что и я не отсидела в тюрьме за убийство?..

Содрогаюсь от одной лишь мысли: что тогда ещё мне уготовлено?

– Не знаю, Джейн… Всё это очень странно и неоднозначно. Но в чём Дик и я теперь убеждены: мистер Ричардс действительно умер не сам.

– Ты говорила про какую-то кислоту. В чём она содержится?

Плавно выкручивая руль, я выезжаю на 10-ую авеню, выскочив из пробки. Взглянув на часы на бортовом компьютере, мысленно прикидываю, успею ли взять хотя бы кофе до встречи с Рамиресом. Мне нужна ясная голова, но ничего уже не изменишь, хотя тупую боль во лбу и недосып можно попробовать временно заглушить крепким эспрессо.

– Мефенамовая. Понятия не имею, Джейн, но я могу прислать тебе всю собранную судмедом информацию и по остальным веществам, которые тоже под подозрением.

– Хорошо, давай так: высылай мне всё, что этот Дик собрал, а я попробую выяснить, чем занимался отец в последнее время и кому мог перейти дорогу… – осипшим голосом отвечаю я и кашляю, а Кейт строго и решительно заявляет:

– Только без глупостей и необдуманных действий, Джейн, прошу. Хватит с тебя испытаний и горя… Я не хочу, чтобы ты вляпалась в то, из чего потом не выкарабкаешься.

Я украдкой смотрю в зеркало заднего вида и кривлю губы, ощущая тошноту от самой себя.

«Знала бы ты, Кейт, во что я уже вляпалась…» – привкус желчи обволакивает корень языка, и я жёстче сжимаю руль.

– Хорошо…

– Ты там как? В порядке? Всё ещё не хочешь рассказать, что за история с шантажом? – с осторожной тактичностью и заботой спрашивает подруга после небольшой паузы, и в этот момент я замечаю невдалеке то самое здание, в котором буду теперь работать, пока мои дни не будут сочтены. Как символично, что Кейт спросила об этом именно тогда, когда взгляд остановился на нём.

– Я в норме. В относительной, но норме. Будь моя воля, ты бы уже вчера всё знала, но я пока пытаюсь разобраться во всём сама.

– Ладно… Только, пожалуйста, будь осторожна, Джейн. И что бы ни было, дай знать сразу же, как сможешь.

Мы обмениваемся ещё парой слов, Кейт снова обещает выслать необходимую информацию, и я неохотно нажимаю на значок красной трубки на сенсоре. Чем ближе я подъезжаю к «Сомбре», тем больше хочу оттянуть момент выхода из машины.

***

Остановившись на платной парковке перед типичным представителем современной урбанистической архитектуры, я глушу двигатель и, сгорбившись, смотрю вверх, не опуская стекло. Живя в Нью-Йорке всю жизнь, что иронично, – так и не смогла полюбить его небоскрёбы. Строя друг за другом эти прозрачные высотки, люди думают, что будут лучше тех, кто внизу; пытаются пробить облака и стремятся быть выше самого Бога, в которого даже не верят, и забывают о том, что это лишь очередной самообман и ласкание собственных комплексов.

Я отвожу взгляд и поправляю зеркало заднего вида, вновь всматриваясь в себя напоследок.

Опрятна, хоть и не выспалась; волосы лежат ровными, но, увы, потускневшими прядями; малахитового оттенка костюм, насколько его видно в небольшом отражении, выглажен и сидит идеально. Небольшие тонкие кольца серёжек в ушах, часы и неприметный золотой браслет – лаконично и строго.

Но при этом никакого макияжа. Абсолютно. Я не хочу давать Рамиресу повода думать, что тщательно собиралась, чтобы блеснуть и поразить внешностью. Для него будет достаточно и обычной аккуратности в моём деловом виде, не более. А на бледность лица, неподкрашенные светлые брови и ресницы, круги под глазами и потрескавшиеся губы – плевать. Не знаю почему, но кажется, что он будет оценивать меня каждый раз; я же каждый раз хочу приводить его в бешенство не подчёркнутой косметикой невзрачностью.

Главный холл здания выглядит совершенно обычным, ничем не отличающимся от большинства бизнес-центров: наполированный пол, разбросанные в разных углах тёмные диваны с круглыми журнальными столиками, а впереди вытянутая длинная стойка ресепшена. Удивительно. Может, некая оригинальность Рамиреса мне лишь показалась, ведь я ожидала увидеть нечто иное, исключительное и в дизайне его офиса? Откинув эти неуместные мысли, я размеренным шагом направляюсь к юноше за стойкой. Кофе, увы, мне не выпить из-за нависшего в стрелках часов намёка на тотальное опоздание.

– Приветствуем вас в корпорации «Сомбра», мэм! Чем могу быть полезен? – вскидывает он взгляд, полный натренированной вежливости, и я невольно морщусь.

– Я к сеньо… мистеру Рамиресу, – спешно поправляю себя и нервно закладываю прядь за ухо. – Сообщите ему, что приехала адвокат Джейн Ричардс.

Договорив собственное имя, явственно начинаю ощущать стук сердца в ушах, словно начался обратный отсчёт до взрыва.

Он не прекращается и тогда, когда администратор делает несколько звонков и за мной приходит молодая девушка в строгом чёрном, наглухо закрытом костюме. Она представляется секретарём Рамиреса – надо же. Я думала увидеть холеную брюнетку модельной внешности, которая на досуге делает не только кофе своему боссу, а в итоге получила среднестатистический образ рядового офисного сотрудника.

Не прекращается и в тот момент, когда мы поднимаемся на скоростном лифте на пятьдесят второй этаж: даже в заложенных ушах я всё ещё улавливаю этот замогильный набат.

В горле резко пересыхает и саднит, а ладони стремительно потеют, что совершенно на меня не похоже: я не нервничала так даже на самом первом слушании в своей карьере по делу одной транспортной компании, где меня разнесли в пух и прах.

Бум-бум-бум.

Сердце сейчас словно вырвется прямиком из глотки, где теперь я его ощущаю, как и очередной приступ тошноты. Чем дольше мы идём по коридору, отделанному в тёмных тонах, к двери в конце, тем сильнее мои кости размякают, как желе.

И снова то чувство, что невозможно никуда сбежать. Теперь меня всегда будет преследовать эта необратимость, пока я рядом с Рамиресом?..

Из груди норовит выпорхнуть еле слышный вздох, когда сопровождающая меня девушка стучится в массивную дверь из явно дорогого дерева и почти сразу приоткрывает её. Ладонью указав вперёд и дежурно улыбнувшись, она отстраняется, и я, сглатывая вязкую слюну, заношу стопу над порогом.

Бум-бум…

Шпилька туфли вонзается в сапфирового цвета ковролин. Моя вторая нога встаёт рядом с первой: я вижу это, потому что пока не могу поднять взгляда, тщетно пытаясь усмирить предающий меня орган, качающий кровь. Дверь с приятным щелчком закрывается, и я спиной чувствую исходящее от поверхности сзади тепло. Или мне это только кажется…

Бум.

Последний удар о грудную клетку.

Внутренний таймер нещадно пищит, возвещая о начале катастрофы в тот миг, когда я наконец решаюсь поднять взор и встречаюсь глазами с Альваро.

Всё те же тёмные, засасывающие в бездну, карие глаза с опущенными наполовину веками. Всё та же несущаяся вихрем от высокой фигуры опасность. Я почти вижу, как воздух между нами начинает вибрировать…

– А вот и вы, мисс Ричардс, – неприкрытый сарказм, бьющий по намеренно изменённой форме обращения, в очередной раз показывает, насколько этот ублюдок ни во что не ставит трагедию, случившуюся в моей жизни. В его взгляде вспыхивает мрачное торжество, и уголок рта дёргается. – Добро пожаловать…

Глава 8

Тело сковывает неловкостью, и я не могу разлепить губы, чтобы хоть как-то поприветствовать этого самодовольного мерзавца в ответ. В солнечном сплетении начинает полыхать огонь ненависти и злости, хотя, по сути, злиться я должна только на себя. Неписанная истина – любой человек виноват в своих проблемах сам.

В памяти непотушенными угольками тут же вспыхивает всё то, что произошло на складе: распотрошенный труп того криминалиста, наручник на моём запястье и ледяная угроза Рамиреса.

Держаться. Надо как-то держаться.

– Не стойте на пороге, Джейн, – добавляет он обманчиво мягким тоном, неторопливо пряча ладони в карманах безупречно выглаженных брюк.

Сегодня Рамирес в костюме-тройке цвета берлинской лазури. Тонкая серебристая цепочка, очевидно часов, уходит от кармана жилета под борт пиджака. Рубашка в подходящий оттенок и начищенные до блеска тёмно-коричневые туфли. Меня начинает раздражать тот факт, что я снова признаю наличие непревзойдённого стиля у этого мужчины.

– Проходите, присаживайтесь. Признаться, я ожидал увидеть вас утром, а не в час дня.

Сам он стоит с ровной осанкой рядом с широким столом с чистейшей стеклянной столешницей – чёртов педант, – и пока я молча делаю первый несмелый шаг, Рамирес продолжает внимательно наблюдать за мной, не шелохнувшись.

– Мне нужно было закончить некоторые дела… – я тщательно стараюсь придать небрежности своему тону.

Чтобы не зацикливаться на мандраже и чрезмерно идеальном облике своего нового начальника, полностью вписывающегося в обстановку, я решаю украдкой осмотреться.

За спиной Рамиреса огромные панорамные окна в пол – как и в любой высотке, ничего особенного. Зато в целом убранство кабинета чересчур выдающееся и одновременно аскетичное: прозрачный стол с двумя креслами для посетителей и высоким кожаным для хозяина компании, два небольших пуфика у одной стены в углу, а вот по левую руку – лишь странная экспозиция в рамке, которую с трудом можно назвать картиной. Я завороженно уставляюсь на неё: в чёрном металлическом обрамлении за стеклом… тоже разбитые кусочки стекла, собранные в мозаику, и на каждой частице размазано нечто алое, как капли крови. Меня слегка передёргивает от заключённой в раму идеи жестокости и от неуместной мысли, что в любви к минимализму в обстановке мы с моим мучителем схожи.

Медленно опускаясь в гостевое кресло, я продолжаю изучать этот одинокий элемент интерьера, пока не слышу размеренный и хладнокровный голос Рамиреса:

– Любите искусство, Джейн?

Я вскидываю одну бровь, наконец, повернувшись к нему. И не отвожу прямого взгляда, кое-как собравшись:

– Не увлекаюсь и не разбираюсь, – в звенящей тишине помещения мой голос звучит чеканяще, и это придаёт мне сил. Сохраняя видимость спокойствия, я опираюсь на подлокотник одной рукой, перекидывая ногу на ногу, и сцепляю пальцы в замок на животе.

Рамирес безразличным взглядом скользит по натянувшейся ткани юбки на моём бедре, на что я внутренне чертыхаюсь, и снова смотрит на своеобразное панно из стекла.

– Думаю, придётся начать, – выносит он свой непонятный вердикт, вынимая руки из карманов, и совершенно расслабленно устраивается в своём кресле напротив, предварительно расстегнув пуговицы пиджака.

Я состраиваю максимально кислую мину и в раздражении закатываю глаза. Опять эта дурацкая недосказанность, из-за которой даже страх перед этим человеком уступает место бешенству.

– Я была бы крайне благодарна, сеньор Рамирес, если бы вы изъяснялись точнее. Адвокаты ценят чёткость. Что означает это ваше «придётся начать»?

Альваро медленно прикладывает палец к губам, словно в умолкающем жесте, но после коротко улыбается максимально холодной улыбкой, от которой я тут же чувствую себя неуютно. От его пристального внимания не ускользает и то, как в затянувшуюся паузу я начинаю ёрзать.

Чёрт. В словесных баталиях Рамирес пока выигрывает по очкам: у него непробиваемый подход к оппоненту и чрезвычайно самоуверенный язык жестов. Нужно хотя бы добить его по доводам, поэтому я жду ответ, подбирая варианты, чтобы отпарировать, как шпагой на фехтовании. Я не должна позволять ему играть со мной и перехватывать инициативу слишком часто.

«Клиент, Джейн, он – всего лишь очередной клиент… Думай об этом».

– Вдобавок к нашему сотрудничеству мне требуется кое-что ещё, Джейн.

Почему-то среди вращающейся, как на игровом автомате секций, выборки не было того варианта, который тут же вылетает из моего рта необдуманно. Кажется, я повторяю ситуацию с бельём…

– Я не собираюсь ложиться с вами в постель, – ощетинившись, отсекаю и сильнее прижимаю влажные ладони друг к другу.

И неожиданно Альваро заходится в смехе. Заразительном смехе, который удивительно резко меняет выражение лица и словно сбрасывает с его обладателя десяток лет. Интересно, сколько ему сейчас? Около сорока? Я замираю, слушая его переливчатый хохот, и думаю, что если бы мою раздражительность можно было бы сейчас заложить в градусник, мы бы давно сидели в груде осколков и разлитой ртути.

– Мне это и не нужно, – наконец остановившись, сквозь отголоски проходящего веселья произносит Рамирес. – К чему нам эта вульгарность? Вы – профессионал своего дела, Джейн, и в первую очередь я желаю заполучить ваши мозги и навыки.

Я хмурюсь, поджимая губы в нитку, и он, видя мою реакцию, тут же умиротворённо добавляет:

– Но никак не могу отказать себе в небольшой прихоти. В небольшом условии.

– Сделаю вид, что мне любопытно, и спрошу – в каком?

– Иногда я буду приглашать вас на встречи. Мне будет приятна ваша компания, Джейн, – я открываю рот для очередного шквала возмущения, но Рамирес опережает меня, буквально затыкая следующей фразой и пресекая отрицание мрачным тоном: – На следующей неделе мы поедем на одну выставку. Так что не пренебрегайте интересом к искусству.

От скрытого в голосе приказа и властной угрозы я вновь ощущаю липкий страх, кутающий позвонки. Если эти эмоциональные качели будут продолжаться, от моей нервной системы точно останется её подобие.

– А если я не хочу?..

Мой резонный вопрос – какого чёрта он решил, что может навязывать мне хобби и интересы? – выходит разъяренным шипением. Взгляд Альваро вновь прорезает меня насквозь, вынуждая задержать дыхание, но благо это длится недолго – пока я перевариваю услышанное, он переводит взор на дверь, шум открывания которой возвещает о новом посетителе. Меня захлёстывают разномастные бурлящие эмоции, грозящиеся вылиться наружу, и я, не оборачиваясь, в праведном негодовании продолжаю:

– В договоре не было такого пункта. И я вам не юрист-эскортница.

Чувствую спиной присутствие третьего человека, который, похоже, замялся, услышав меня.

– Я могу зайти позже, сеньор…

Узнав голос Смита, всё-таки сажусь вполоборота, чтобы взглянуть на него.

– Нет. Проходи, – твёрдо отрезает Рамирес, и я вновь ощущаю на своём профиле его внимание. – Мы с мисс Ричардс обсуждаем её функционал.

– Миссис, – цежу я сквозь зубы, намеренно поправляя его, и игнорирую любезное приветствие помощника, подошедшего и вставшего за плечом этого невыносимого человека. – Вам, кажется, стоит запомнить две вещи, сеньор Рамирес: то, что я – вдова, и то, что вы обойдётесь без моей компании вне работы.

На секунду я воображаю себе эти самые встречи и порывисто вскакиваю с места. Ну уж нет. Терпеть Рамиреса не только в офисе, но и в остальных сферах жизни, которые пока принадлежат мне, я не собираюсь. Хотя, возможно, дело даже не в этом – я попросту не хочу чувствовать постоянный страх, который как сизый дым выползает и заполняет пространство между нами всякий раз, когда его вижу. Даже сейчас, несмотря на свою браваду и вспыхнувшую смелость, я всё равно ощущаю себя балансирующей на краю лезвия, владелец которого сидит напротив. И понимаю, что, кажется, перегнула палку…

– Сядьте, – каждый произнесённый слог одного короткого слова пробивает меня, как забитый в доску гвоздь.

Я перебегаю затравленным взглядом с каменного лица Альваро на Смита, который тоже невольно вздрагивает от тона своего хозяина. Чего я жду? Помощи? Сочувствия?

– Сейчас же.

Плюхаюсь на место, наплевав на манеры, и в висках опять начинает пульсировать боль, притупившаяся с момента встречи с Рамиресом. Непроизвольно касаюсь пальцами головы и морщусь, совершенно забывая, где нахожусь и что меня сейчас ожидает. Опять схватит за шею или закует в наручники?..

– Ваше счастье, Джейн, что я сегодня не в том настроении, чтобы слишком всерьёз воспринимать подобные протесты, – с ленцой неторопливо начинает Рамирес, протянув руку назад, не поворачиваясь, к помощнику и забирая у того многочисленные папки. Раскрыв одну из них и опустив взгляд, он продолжает: – Вы будете сопровождать меня на тех мероприятиях, на которых я посчитаю нужным, и не как какая-то эскортница, а мой сотрудник. Я так хочу, и это не подлежит обсуждению.

Мне кажется, что вот-вот – и я захлебнусь в собственном гневе и беспомощности, ведь на самом-то деле этот мерзавец получит своё или же прибегнет к радикальным методам, сколько бы я с ним не спорила.

Рамирес берёт со стола элегантный футляр, вынимает из него ручку под стать и неожиданно усмехается, прежде чем поставить на бумагах свою подпись.

– Всё-то вы пытаетесь перевести в горизонтальную плоскость, Джейн. Как-то это не этично, – ухмылка становится шире и похожей на оскал, отчего я ёжусь и украдкой поглядываю на застывшего Смита.

Удивительно, что и тот не привык к экстравагантным повадкам своего хозяина, хотя наверняка работает на него давно. Новичок точно не был бы посвящен в «грязь», подобно той, что была на складе.

Рамирес выводит очередную размашистую подпись и смотрит на меня безразличным взглядом исподлобья:

– Я начинаю думать, что нравлюсь вам настолько, что вы хотите затащить меня в постель.

– Ошибаетесь, – распрямив плечи, оскорблённо выдавливаю я в ответ и хочу всё-таки разойтись в оборонительных речах, но он мягко, что удивительно в контрасте с предыдущими эмоциями, перебивает меня:

– Можете быть спокойны. Я воспринимаю вас исключительно как адвоката компании, но, как я уже сказал, вы будете присутствовать со мной на тех неформальных встречах, на которых потребуется.

Я ловлю на себе участливый взгляд Смита и хмурюсь. Да уж… Выгляжу я наверняка как человек, нуждающийся в жалости, но жалость унижает, так что… Поправив волосы, отвечаю ему равнодушным взором, но Энтони уже заглядывает за плечо сидящего босса, который тоже сейчас не обращает на меня внимания, полностью уйдя в документы.

Голову снова простреливает болью, и, приложив пальцы к вискам, я осторожно массирую их, остро жалея, что не позавтракала, не выспалась, не взяла с собой анальгетики. Заодно и обдумываю всё, что сказал Рамирес, будь он проклят.

Биться лбом о его бетонную стену абсолютнейшей упёртости дальше просто не имеет смысла. Альваро – тот, кто запросто может проявить насилие и заставить меня объявиться на каком-нибудь рауте в ошейнике, величественно держа при этом в руке поводок. Придётся идти на компромиссы – а я так их ненавижу…

Как? Как он умудряется выкручивать беседы только в свою пользу?

– Я – не светский человек… Даже приёмы, устраиваемые давно родителями, меня не прельщали… – медленно и тихо начинаю я, наблюдая за его реакцией. Коротко взглянув в ответ, Рамирес открывает следующую папку. – Мне не интересны театры, музеи, выставки, благотворительность и прочее. Всё то, чем занимают свою и так праздную жизнь богатые и бестолковые.

– Надеюсь, что меня нет во второй категории, как и ваших родителей, потому что к первой нас отнести ещё можно, – ну надо же, кто бы мог подумать: вопрос денег его задел. Типичный мужлан, измеряющий всё кошельком…

– Ага, конечно… Именно поэтому отец вернул вам долг, а я просто зашла выпить кофе и узнать о вакансиях, – голос сочится ядовитой иронией, и я вдруг понимаю: чем адекватнее и спокойнее говорит со мной Рамирес, тем больше я выхожу из себя. – Я, конечно, не хочу знать цифры на вашем счету, но мои родители, несмотря на известность папы на политической арене, не были сказочно богаты. С учётом того, что я выплачиваю сумму своей работой на «Сомбру», даже соответствие дресс-коду на этих ваших мероприятиях я слабо представляю.

– Ох уж это ваше завуалированное женское: «Мне нечего надеть»… – мне кажется, или Рамирес спрятал улыбку, откровенно забавляясь над моими аргументами?

– Именно, – ощущая, как от вновь подкатывающего бешенства алеют скулы, я сжимаю кулаки под столом. – Меня действительно волнует то, как я буду после окончания рабочего дня у вас петь где-нибудь в метрополитене, чтобы хоть как-то оплачивать себе ужин, налоги и прочее… А вы мне про всякие встречи.

– Ну вот. А говорите, что не интересуетесь искусством, – вы ещё и, оказывается, поёте, Джейн. Вдобавок к имеющимся талантам спасать компании от исков и убивать людей, – внутри всё обрывается, когда Рамирес вскидывает свой тяжёлый взгляд, прошивающий моё тело, как автоматная очередь. Иллюзия относительно нормального разговора – хотя был ли он нормальным? – рушится при напоминании мне главного… Боже, как же я его всё-таки ненавижу. – Но если говорить всерьёз: неужели вы действительно думаете, что я позволю главному адвокату корпорации голодать? Это не сделает мне чести.

– О, ну конечно, вы же думаете только о себе…

Тело меня предаёт, запуская дрожь в конечности, и я машинально обхватываю себя за плечи. Мне так хочется завершить этот чёртов обмен сарказмом и слишком болезненными колкостями, что я уже просто не сосредотачиваюсь на произнесённом. Одно я поняла точно – о случившемся в моей жизни этот ублюдок будет напоминать постоянно, вне зависимости от контекста…

– Каждый думает в первую очередь о себе, Джейн. Вы, право, слишком наивны порой, – Рамирес с силой захлопывает последнюю папку, мрачнея, и только в этот момент я замечаю, что в ней он ничего не подписывал. Взгляд цепляется за пару букв на обложке: «H.Ltd», но я не успеваю вникнуть в это, потому что папка под предупреждающим взглядом Смита прячется под его подмышкой.

Если бы я не была так занята собственным раздраем и постоянной напряжённой атмосферой между мной и Альваро, наверное, заметила бы то, как в его взгляде появились сосредоточенность и ярость, адресованные явно не мне или помощнику.

– Для меня это всё нелогично: платить мне зарплату, хотя я здесь, потому что должна эквивалентом своей юридической практики вернуть вам двести тысяч. Это так не работает, – шепчу я, еле унимая дрожь, и надеюсь получить хоть какие-то внятные объяснения всему происходящему.

Я должна работать на «Сомбру», но за двадцать минут непонятного словесного пинг-понга не получила никаких инструкций и указаний. Зато с лихвой позволила задеть себя во всём и снова унизить. Зачем я вообще Рамиресу на какой-то чёртовой выставке и не только?..

Мысль о том, что он окончательно сделает из меня ручного зверька, теперь ещё и живущего на подачки, не отпускает и грызёт внутри не хуже тысячи крыс.

Я снова касаюсь виска, жмурясь и пытаясь сформулировать что-то весомое, но Рамирес поднимается с места, озирая меня свысока, и бесцветно проговаривает, явно пребывая раздумьями где-то далеко:

– Это остаётся на мне, и это всё, что вам нужно знать, Джейн. А теперь мы с Энтони оставим вас одну на несколько минут. Когда я вернусь, настоятельно рекомендую остыть к этому моменту, чтобы мы смогли продолжить.

Когда дверь за ними закрывается, я обессиленно поникаю в кресле, искренне желая исчезнуть. Разум заполнен такой кашей, что совершенно не облегчает мигрень. Положив голову на руки, я закрываю уставшие глаза и медленно считаю до ста, надеясь как-то разобраться в хаосе прошедшей беседы.

Не знаю, на какой именно цифре бесшумно зашла секретарь, но когда я поднимаю голову обратно, досчитав до конца, обнаруживаю стоящий перед собой стакан с водой и таблетку на белоснежной салфетке.

И вдобавок к вспышке новой боли меня настигает озарение.

***

Медленно выпрямившись и положив ладони на стол, – наверняка оставлю отпечатки, как свидетельство своего волнения, – я, не двигаясь, сверлю остекленевшим взглядом маленький белый овал.

В голове всплывают обрывки разговоров с Кейт сегодня и Рамиресом на складе, и осознание того, что он всё-таки заметил моё плохое самочувствие, проявив своеобразную заботу, уходит на второй план.

«Я знал Эдварда, и достаточно давно…»

«Мефенамовая кислота, Джейн…»

«Эдвард Ричардс должен был мне двести тысяч. Просил для своей любимой дочери, кажется…»

Нет. Не может быть.

Вскакиваю с места так резко, что кресло падает, и тут же оборачиваюсь на звук вновь открываемой двери. Волосы хлещут по лицу, и я дышу так прерывисто, так тяжело, будто бежала не один километр.

Рамирес заходит обратно в кабинет, держа в руке смартфон, в который углубился, и не сразу замечает мой вид и состояние.

Ярость настолько плотно застилает глаза, что не даёт нормально всё проанализировать, и вся комната сужается лишь до одной персоны. Я ступаю на шаг вперёд, мечтая вонзить шпильку не в ковролин, а в глаз Альваро:

– Это ты…

Он недоуменно приподнимает брови, лениво убирая телефон в карман.

– Что, недостаточно дал вам времени, чтобы прийти в себя?

– Это ты убил моего отца! – выкрикиваю я в запале, делая ещё один шаг и сжимая костяшки до хруста. – Ты отравил его!

Рамирес молниеносно двигается навстречу, и я вижу, как в его зрачках мелькает тень удивления, но не придаю этому значения, продолжая с уже полноценной агрессией в голосе:

– Я пока не выяснила, почему, но даже тот факт, что ты знал его и он был тебе должен, уже говорит о том, что это мог сделать ты!

Официоз и мнимая вежливость отброшены в сторону. Рамирес теперь прямо напротив меня, сократив расстояние до неприличного минимума, и его взгляд… Немигающий чёртов холодный взгляд, не сулящий ничего хорошего, впивается в моё разгневанное лицо. Обоняния опять касается запах его духов, как тогда, в машине, вперемешку со стойким флёром исходящей опасности и кристально чистой злости. На мгновение кажется, что он схватит меня и причинит физическую боль вдобавок к той, что и так крошит душу, но Рамирес, не сводя взора, лишь с нажимом произносит:

– Так я… мог? Или всё-таки убил? – его глаза блуждают по моему лицу, вынуждая ответно заглядывать в их тьму, и мне хочется отшатнуться, но некуда: сзади упавшее кресло. – Это радикально разные вещи, Джейн, и если для тебя в одну линию сходятся лишь два факта без третьего, который звучит так: «Нахрена мне убивать человека, который торчит мне кучу денег и вовлекать после во всё дерьмо его дочурку?», то у меня плохие новости – адвокат из тебя, мягко говоря, хреновый.

Он бросает быстрый взгляд на нетронутую таблетку и кривит губы в язвительной усмешке:

– Надо же, какая острая реакция на обезболивающее…

– Раз я такой хреновый адвокат, может, не нужно было шантажировать меня работой на тебя? – я поднимаю подбородок, чуть было не касаясь его, и ощущаю на языке привкус омерзения. Крылья носа всё ещё трепещут, и я никак не могу успокоиться – ладони дрожат от желания ударить по самодовольному грубоватому лицу.

– Нужно было. Но надо сказать – хорошо, что ты не практикуешь уголовное право. Я ещё никогда не видел, чтобы предположение, основанное лишь на паре подозрений, выстраивалось так бездарно, – карие глаза неспешно осматривают каждую чёрточку и линию на моём лице, дольше положенного остановившись на трясущихся губах, а после возвращаясь к моему прожигающему взгляду. Который для Рамиреса – как носорогу назойливая мошка, пытающаяся пробить толстую кожу. – Возможно, в финансовых махинациях ты всё-таки чего-то да стоишь.

– Ненавижу… – еле слышно сиплю я, и Альваро щурит глаза. Сердце падает куда-то вниз, и на короткий миг мне кажется, что он всё-таки действительно возьмёт меня за лацканы пиджака и хорошенько встряхнет.

Но Рамирес лишь плавно качает головой, словно узрел одному ему открывшуюся истину, и отступает от меня к столу. Взяв с него чёрную тонкую папку, он швыряет её мне, как кость надоевшей собаке, и я еле успеваю поймать за край.

– Не скажу, что удивлён, но польщён. А теперь, если это всё, что ты хотела мне предъявить, будь тогда любезна собрать остатки мозгов, спрятанных под чудесным рыжим цветом волос, в кучу и начать работать, – каждое его слово дробит пространство, вынуждая меня сжаться.

Выдержав паузу, Рамирес снова прячет ладони в карманах, уверенно уставившись на меня:

– Даже если твоего отца отравили, это не повод бросаться беспочвенными обвинениями на моей территории.

Я сдерживаю всхлип, быстро оглядев документы, лишь бы не отвечать на его поглощающий взгляд, и замечаю иск от налоговой. Чтобы больше не подвергать себя позору, стремительно разворачиваюсь и почти бегу к двери. Пока в обществе Рамиреса мне ни разу не удалось сохранить адекватность, способность к рациональному анализу и стойкость. И это просто ужасно доводит, не говоря уже о том, как по-идиотски я ошиблась в своём эмоциональном предположении…

И только у выхода меня настигает звук его приглушенного голоса, обретшего очередной оттенок загадочности, – Альваро уже успел отвернуться к простирающемуся внизу пейзажу вечно буйствующего Нью-Йорка:

– Я никогда не стал бы убивать Эдварда. Только если бы это входило в мои интересы. А они, как раз-таки, полностью зависели от него.

Глава 9

Перевести дух и хоть как-то прийти в себя не удаётся, потому что в коридоре меня ожидает Смит. В неизменно строгом сером костюме, лишь немного уступающем по элегантности облику босса, он вытянут по стойке смирно, и ничто не выдаёт его эмоций.

Всё ещё пытаясь справиться с участившимся дыханием и зияющей пробоиной внутри, я прислоняюсь лбом к прохладной стене рядом с закрывшейся дверью злополучного кабинета. Прижимаю к себе папку, которую в скором времени предстоит изучить, как и огромный пласт другой информации: всё ещё собираюсь разузнать максимум о своём новом месте работы и отчаянно жду письмо от Кейт.

В голове крутится и разрастается до невероятных масштабов, грозясь занять всё пространство, последняя брошенная Рамиресом фраза. Меня волной накрывает раздражение, разбавляющее возникшее волнение и страх минутами ранее, и я хочу вернуться, вытряхнуть из него, как из пыльного мешка, все ответы: что общего мой отец имел с ним и что этот чёртов ублюдок на самом деле имел в виду?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тринити-Черч конфессионально относится к англиканству, но в угоду сюжету скорректирован к католицизму.

Вернуться

2

Является одним из самых популярных антидепрессантов в Америке наряду с «Прозаком».

Вернуться

3

Именно Авраам Линкольн подписал указ об отмене рабского труда в Штатах в 1862 году.

Вернуться