Фрида Нильсон
В стране линдвормов

Серия «Невероятные миры Фриды Нильсон»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав

The original title: Lindormars land

Copyright © Frida Nilsson and Natur & Kultur, Stockholm 2020

Illustration copyright © Alexander Jansson and Natur & Kultur, Stockholm 2020

Russian edition published in agreement with Koja Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Свену и Ингмару

Сем и Иммер

У меня есть младший брат. Зовут его Мортимер, ему восемь лет. У него светлые волосы, синие глаза, а на одной щеке ямочка. Он кажется мне лучшим братом в мире, но это просто потому, что я очень его люблю. Иногда он бывает противным, но я всё равно его люблю. А меня зовут Самуэль. Мне одиннадцать лет, и волосы у меня тёмные. Мне кажется, вид у меня самый обычный.

Мы с Мортимером жили у тёти Тюры: она забрала нас к себе, когда наши настоящие родители умерли. Давно это было. Они чем-то заболели – и вот их уже нет на свете. Сначала мы с Мортимером несколько лет жили в приюте. А в один прекрасный день на пороге появилась тётя Тюра, посмотрела на нас своими блёклыми глазами и сказала:

– Теперь, мальчики, вы будете жить со мной.

– А у вас хорошо? – спросил я.

– Коне-е-ечно, – пропела она.

И мы ей поверили.

Стояла весна, светило солнце. Мы шли через весь город в свой новый дом. В канаве росли одуванчики. Мортимер наклонился, сорвал один и протянул тёте Тюре. Стебелёк был коротковат, но Тюра рассмеялась: «Вот спасибо!» И я подумал: какая она добрая. Хорошо, что мы будем жить у неё.

Но после этого дня тётя уже больше не смеялась. Окна её жилища на втором этаже выходили во двор, да и жить там было не так уж хорошо, как обещала Тюра. В этой тёмной, сырой комнатушке у нас с Мортимером даже кровати не было – мы спали на матрасе за дымоходом. На следующий день тётя Тюра объявила, что мы должны научиться работать: если хочешь, чтобы голод не заглядывал к тебе в дом, нечего сидеть сложа руки. И детям работа найдётся.

Тюра зарабатывала тем, что полировала посуду из нейзильбера – «нового серебра». Поначалу кажется, что «новое серебро», наверное, даже красивее, чем простое старое. Но на самом деле нейзильбер этот вроде ненастоящего серебра, его у нас в одной мастерской делают. Клепают обычный кофейник из сплава, а потом опускают в ядовитую жижу посеребрить. На кофейнике остаётся серебристый налёт, который выглядит как настоящее серебро. Но на самом деле это просто металлический кофейник в нарядной одёжке.

Как бы то ни было, Тюра была полировщицей в этой «серебряной» мастерской. Каждое утро она приносила оттуда посеребрённую утварь, на которую следовало навести блеск. Вечером Тюра относила в мастерскую готовые вещи. И чем больше она успевала сделать, тем лучше ей платили. Этому же ремеслу предстояло научиться и нам с Мортимером.

Тюра зажимала коленями пепельницу и объясняла, как её полировать. Сначала надраиваешь узенькой щёткой с деревянной ручкой. Потом берёшь маленький кровавик, тоже на ручке, и так же усердно трёшь им, пока пепельница не заблестит. А тереть надо очень упорно. «Новое серебро» так просто не отполируешь.

– На одну вещь уходит много часов, – сказала Тюра и сунула пепельницу мне в руки, а Мортимеру вручила сахарницу. – А теперь постарайтесь как следует.

И мы стали полировать посуду.

С того самого дня мы с младшим братом с утра до вечера надраивали пепельницы, сахарницы, кастрюли и кофейники. Мы зажимали их коленями и тёрли так, что руки болели и глаза слезились от тусклого света. Ногти у нас лопались, а от едких паров полироли кружилась голова. Прошёл год, другой, мы выбивались из сил, но мастерская лишь извергала всё новые и новые вещи, которые следовало познакомить со щёткой и кровавиком, и конца этому не было.

Иногда – когда мы с Мортимером корпели над очередной сахарницей – со двора до нас доносились детские голоса. Другие ребята играли, смеялись, окликали друг друга. Когда Мортимер слышал их, то становился очень серьёзным. Как будто слышал что-то из другого мира, полного загадок и тайн. Если Тюра выходила на улицу – за дровами или в уборную, – мы с Мортимером сразу бросались к окну, чтобы хоть одним глазком посмотреть на ребят во дворе.

Мы только одним глазком, говорил я. Да, соглашался Мортимер и кивал светловолосой головкой. Но мы почти всегда забывали о времени. Тут-то и являлась Тюра, злая, мечущая громы и молнии из-за того, что мы не надраиваем посуду. Порой ей случалось рассвирепеть так, что она доставала из-за комода мерзкую узловатую палку и отвешивала мне удар. Раз я старший, говорила она, то мне и следить, чтобы мы работали. От удара, конечно, было больно, но пусть, думал я, лишь бы она не напустилась на Мортимера. Я всегда думал, что если она когда-нибудь ударит моего брата, то я вырву палку у неё из рук и побью её саму. Буду бить, пока не лопнет кожа, пока не покажется кровь, пока тётка, рыдая, не скорчится на полу!

Вы, может, скажете, что я скверный человек, раз у меня такие мысли. Не знаю. Знаю только, что очень люблю своего брата. Если бы кто-нибудь стал его обижать, я бы не сдержался. И ещё мне казалось несправедливым, что он целыми днями должен работать не покладая рук. Пусть бы он играл хоть иногда. По вечерам, когда с посудой бывало покончено, мы с Мортимером так уставали, что просто валились на матрас. Лежали там, в углу, прижавшись друг к другу, и я шептал ему:

– А давай как будто мы ужасно устали.

– Давай, – отвечал он.

– Потому что весь день играли, – говорил я. – Играли с самого утра.

– Да!

– И так заигрались, что забыли отдохнуть.

– Да, здорово было. Я устал и хочу спать. А завтра опять побегу на улицу.

– Спокойной ночи, Мортимер.

– Спокойной ночи.

И он засыпал. А я ещё какое-то время лежал без сна, глядя в окно. Смотрел в небо, на белую луну, и думал о чём хотел. Я мало что помнил из того времени. Из времени, которое было до тёти Тюры, до приюта. Помню только две вещи.

Первое – что у нас были другие имена. Не Самуэль и Мортимер. Нас звали Сем и Иммер. Хотя, когда мы стали жить у тёти Тюры, она сказала, что это не так. Что нас всегда звали Самуэль и Мортимер, а Семом и Иммером нас, наверное, кто-то прозвал. Потом тётя Тюра наложила запрет на прежние имена. Не надо цепляться за прошлое, говорила она, тем более что эти имена ненастоящие.

Но я всё равно думал, что Сем и Иммер – наши настоящие имена. Как будто так зовут двух мальчиков, которые всамделишные мы! Мы просто изображаем Самуэля и Мортимера, чтобы тётя Тюра не разозлилась.

Второе, что я помню, – это как я сидел на кухне у кого-то на коленях, и этим кем-то, наверное, была моя мама. Я не помню её лица, зато помню, как она говорила мне:

– Ты живёшь у меня в сердце.

Я спрашивал:

– Твоё сердце – это дом?

– Да, – отвечала она, – красный домик, и в нём две комнаты. Иммер тоже там живёт.

Я прижимался ухом к её груди и слушал:

– Там что-то громко стучит!

И она, смеясь, объясняла:

– Сем и Иммер прыгают на кровати.

Как часто я вспоминал эти слова! И как часто мне хотелось в домик, где мы когда-то жили. Хотелось сильно, до боли. Каждый день я страшно уставал, но иногда по нескольку часов не мог уснуть. Всё плакал и плакал, потому что не жить нам больше в том красном домике. Мы теперь живём у злой тётки Тюры в уродливом доме из серого камня. А ведь тот красный домик – наш настоящий дом, так же как Сем и Иммер – наши настоящие имена.

Однажды – это было не так уж давно – я плакал и случайно разбудил Мортимера.

– Ты чего плачешь? – спросил он.

– Мне грустно.

– Почему?

– Потому что мы с тобой живём у тётки Тюры. Потому что нам нельзя играть. А ещё потому, что мне нельзя называть тебя Иммером.

– А почему ты хочешь называть меня Иммером?

Я сел на матрасе. Луна светила холодно, меня пробрала дрожь. Я знал, что Мортимер, когда мама с папой умерли, был очень маленьким и ничего не помнит. В ту ночь именно это показалось мне ужасным. Что воспоминания есть только у меня. А вдруг я всё забуду? Потому что если тебе не с кем разделить воспоминания, то откуда тебе знать, что они настоящие?

– Слушай меня, – сказал я и обнял Мортимера. – На самом деле тебя зовут не Мортимер. Тебя зовут Иммер. А меня Сем. Понимаешь? Так нас называли мама с папой. Когда мы ещё жили в красном домике. И целыми днями играли.

– Правда?

– Правда.

Может, я и приврал немного, потому что не помнил в точности, как всё было в то далёкое время. Я просто чувствовал, что, когда мы жили в красном домике, каждый день был счастливым днём.

– Но, – продолжал я, – эти имена нельзя произносить вслух. Мы о них можем только думать. Так решила тётя Тюра.

– Почему она так решила?

– Она думает, что это ненастоящие имена, – объяснил я. – Но мы-то с тобой всё знаем.

Он кивнул.

– Дай честное слово, – попросил я, – что никогда не забудешь, как тебя зовут.

– Честное слово.

Тогда я ещё раз крепко обнял братика в холодном свете луны, ткнулся носом в его светлые пушистые волосы и сказал:

– Мы всегда будем друг другу лучшими друзьями, правда?

И Мортимер ответил:

– Всегда.

Так всё и началось. Из-за наших настоящих имён. Не напомни я Мортимеру, что на самом деле его зовут Иммер, мне и рассказывать сейчас было бы не о чем: ничего бы просто не произошло. Не знаю, поверите ли вы моей истории, потому что приключение вышло удивительное – удивительное и опасное. Но вся эта сказка – чистая правда, и королева Индра говорила мне, что её рассказывали не один, а многие тысячи раз. И по сию пору рассказывают. Каждый день во всех уголках земного шара люди рассказывают её – сказку о стране линдвормов[1].

Поход в мастерскую

Через несколько дней после нашего с Мортимером разговора Тюра оступилась на лестнице и подвернула ногу. Я думал, что от её воплей дом рухнет. К вечеру лодыжка посинела, распухла и сделалась похожей на сливу.

– Придётся вам идти в мастерскую за дневной платой, – проговорила Тюра. Она, стеная и охая, лежала в кровати. – Поди сюда, я посчитаю.

Мне пришлось подойти к кровати и отдать тётке всё, что мы в тот день наполировали. Пепельницу, две лопаточки для торта и гребень, над которым Мортимер бился с самого утра. Тюра быстро подсчитала, что за всё нам следует двадцать пять эре: десять за пепельницу и по пять за все остальные вещи.

– Старший мастер уходит домой в семь вечера, так что пошевеливайтесь.

Мы приготовились бежать, но в последнюю минуту Тюра схватила меня за руку и, тяжело дыша, подтащила к себе. Блёклые глаза сурово сверкнули.

– И не вздумай являться домой без денег. Слышишь, Самуэль?

Я торопливо кивнул, вывернулся из тёткиной хватки и пустился за Мортимером, который уже бежал вниз по лестнице.

Начиналась весна, снег уже растаял. Мусор и навоз повылезли на свет божий. Вскоре наши босые ноги побелели от холода, но радости у нас не убавилось. Как же чудесно было вдыхать прохладный весенний воздух, какая радость смотреть на чёрных галок в небе, слышать, как крякают на реке утки! Как хорошо, что нам выдался случай сбежать из унылой комнатушки! Мы даже не думали, какое печальное зрелище собой представляем: босые, со сморщенными от полировки руками, в залатанной одежде. В мешке, в котором Тюра относила в мастерскую отполированное за день, я нёс лопаточки для торта и всё прочее; каждая вещица была заботливо обёрнута в ветошь, чтобы не поцарапать. Мортимер скакал то на одной ножке, то на другой, а иногда и на обеих сразу и возмущался, что мы, как рабы, день-деньской полируем все эти лопаточки, пепельницы и прочее. Нейзильберу вообще не место на земле, объявил он.

– Это почему? – спросил я.

– Потому что, если бы не он, мы могли бы делать что хотим!

– Глупый, если бы нейзильбера не было, Тюра придумала бы для нас другую работу.

– Какую, например?

– Башмаки чинить. Или плести корзины – какие, знаешь ли, на рынке продают. Или веники вязать. С сиротами всегда так.

– Да ну? – Мортимер ущипнул себя за подбородок.

– Да без «ну», – сказал я.

Потому что так и есть. Я как-то спросил тётю Тюру: неужели все дети, кого взяли на воспитание, работают как взрослые? И она ответила – да. А почему, спросил я. Тётя Тюра посмотрела на меня так, будто я позволил себе неслыханную наглость, и ответила: «Потому что иначе они никому не нужны».

Мортимер снова ущипнул себя за подбородок и задумался, а потом сказал:

– Ну а если не будет ни башмаков, ни корзинок, ни веников?

– Да ладно. Всегда что-нибудь найдётся.

– Ну и глупо. – И он стал скакать, напевая и бормоча – что именно, мне было не разобрать.

Вдруг Мортимер остановился и показал на что-то пальцем.

– Видел когда-нибудь такую здоровую крысу?

Я обернулся. У сточной канавы сидела и смотрела на нас чёрная зверюга.

– Ну и гадость.

Терпеть не могу крыс. Иногда по ночам я слышал, как они возятся в углах комнатушки, и всегда боялся, что крыса пробежит мне по лицу.

– Она тащится за нами от самой табачной лавки.

– Быть такого не может.

– Нет, может. Я сам видел.

– Крысы не бегают за людьми, – сказал я. – Пошли!

И потянул Мортимера за собой: мимо дома шляпника, мимо молочной лавки, мимо конюшни лошадиного барышника. Вот и река: чёрная блестящая лента, которая вьётся через весь город. Мы перешли по мосту на другой берег. Всё это время крыса бежала за нами. У дровяного склада я остановился и прошипел:

– А ну отстань от нас!

Крыса села на задние лапы и поморгала чёрными, как горошины перца, глазками. Повела носом, словно пыталась обнюхать мои слова, вызнать, настоящей или притворной была моя злость. Я топнул ногой, чтобы прогнать крысу, но она не убежала. Нет, она опустилась на все четыре лапы и приблизилась. При этом крыса улыбалась.

Я попятился, чувствуя, как у меня свело желудок. Неужели я сплю стоя? Крысы же не умеют улыбаться! Несколько отвратительно долгих секунд я рассматривал её, не зная, верить своим глазам или нет. И тут Мортимер шагнул вперёд и пнул крысу! Крыса кубарем прокатилась по булыжникам мостовой и замерла. Откуда ни возьмись по улице загремела телега, гружённая всяким хламом. Я не успел ничего сделать, даже подумать ничего не успел – в одну грохочущую секунду тяжёлое колесо прокатилось по крысе. Возница погнала лошадь дальше, и вскоре телега скрылась из виду.

Мы с Мортимером постояли, глядя на тельце. Потом Мортимер сказал:

– Она мне не понравилась.

Я с трудом сглотнул: во рту у меня пересохло.

– Т-ты видел… То есть, конечно, видел: она нам улыбалась?

Мортимер замотал головой:

– Нет. Хотя вообще-то да. Нам разве не пора идти?

Я снова посмотрел на крысу. Может, встанет, встряхнётся? Вряд ли. Наверное, она умерла.

– Пора, – буркнул я, и мы потащились дальше вдоль дровяного склада. Мне вдруг стало страшно, почему – я и сам не знал. Может, просто испугался, что мы слишком долго там проторчали и теперь не застанем старшего мастера.

– Бегом! – сказал я.

– Бегом! – отозвался Мортимер, и мы пустились бегом, мимо механической мастерской, мимо двора, где прошлой осенью был взрыв, и мимо фабрики, где делают спички. Наконец мы добежали до ворот. Несколько раз мы приходили сюда с Тюрой, и я знал, где работает старший мастер. Еле дыша после бега, я посмотрел на узкое окошко. Свет горит! Значит, мы не опоздали!

Мы помчались через двор. Сколько там было интересного! Во дворе суетились рослые мужчины в рубахах до колен; такие же рослые женщины с закатанными рукавами проносили листы проеденного кислотой серебра. Ни те ни другие не обращали внимания на двух мальчишек-полировщиков, так что приходилось смотреть, куда идёшь, иначе затопчут. В подвальном этаже, где стояли паровые машины, что-то грохотало и стучало, а из помещения, которое называлось шлифовальная, доносился шум. Какой-то мальчик, стоя над двумя деревянными ларями, сортировал лом, и грохот металла поднимался чуть не до потолка.

Мортимер забыл, какая дверь нам нужна, но я помнил: зелёная, на которой ручка сидит криво. Мы оказались в коридоре, справа была дверь конторы. Я постучал.

– Да! – гаркнул старший мастер на весь коридор.

Мы открыли дверь и вошли. В кабинете от пола до самого потолка высились полки, заставленные отполированной посудой. У старшего мастера имелся и рабочий стол, но сейчас хозяин, похоже, уже собирался домой. Он как раз сунул в маленькую сумку коробку для завтрака и флягу. Мы поклонились и выложили из мешка отполированное серебро. Мастер подошёл к окну, где было светлее, и стал осматривать вещи. Иногда он что-то неласково бурчал: Тюра говорила, что он бурчит, чтобы люди не слишком гордились собой. Пока мастер рассматривал каждый край, каждое закругление, я думал о крысе, которая попала под телегу. Может, мы зря не попытались помочь ей? Может, мы могли бы спасти ей жизнь?

Ах, да зачем? Крысой больше, крысой меньше – какая разница! К тому же мне ведь просто померещилось, что она улыбается?

Наконец мастер покончил с осмотром. Мы получили свои двадцать пять эре, снова поклонились и выбежали из конторы. В коридоре мы остановились полюбоваться на монетку. Пламя в потолочной лампе было слабым, монетка казалась почти чёрной, но всё же блестела на моей ладони. Надо же – целых двадцать пять эре! Я даже почувствовал себя приличным человеком, ведь у меня в руках столько денег. Я приличнее любого мужчины, любой женщины, что суетятся во дворе мастерской. Я даже приличнее старшего мастера, хотя у него рабочий стол, наверное, битком набит монетами в двадцать пять эре. Мортимер завистливо смотрел, как я прячу монету в карман.

– Вот бы мне двадцать пять эре!

– Так это же не мои деньги, – сказал я. – Я просто отнесу их домой Тюре, а потом их у меня не будет.

Но мои слова Мортимера не утешили. Он тяжко вздохнул и повесил голову. Я поколебался. Деньги должен был забрать я, потому что именно я обещал принести их домой. Мортимер безалаберный, он легко может потерять монетку. Но когда брат так тяжко вздыхает, как его не пожалеть? В конце концов я сказал:

– Можешь понести её до дома. Если сунешь поглубже в карман, пообещаешь, что будешь её беречь и она никуда не денется. Обещаешь?

– Обещаю! – Мортимер, сияя как солнце, затолкал монету в карман тесных штанов. И мы побежали, всей душой радуясь всему подряд: что мы не упустили мастера, а успели вовремя, что у нас почти есть двадцать пять эре, что нас ждёт чудесная прогулка до дома и что небо, мелькнувшее в окошке над дверью, всё ещё светло и прекрасно. Но едва мы распахнули дверь, как я заорал и отскочил назад. Там сидела та самая крыса! Она больше не улыбалась. Строго взглянув на нас, крыса решительно проговорила:

– Извольте больше не пинаться, мои юные друзья. Всё, что мне надо, – это поговорить с вами в тишине и покое. Неужели разговор в тишине и покое может привести к каким-то ужасным последствиям?

Лаз в земле

– Говорящая крыса! – Мортимер присел на корточки и рассматривал крысу, открыв рот. – Самуэль, ты слышал?

Я кивнул, но не смог издать ни звука. Где это слыхано, чтобы крысы говорили? Наверное, надо испугаться?

Да я и испугался. Во всяком случае, немножко. Но крыса выглядела совершенно безобидной. Почти симпатичной. Под носом шевелились усики. Ушки были прозрачными, как лепестки шиповника. Крыса, точнее, крыс встревоженно посматривал на мужчин и женщин, суетившихся во дворе, не глядя себе под ноги.

– Может быть, поговорим в каком-нибудь укромном месте? – предложил он. – Мне лично на сегодня пинков хватило.

Мы с Мортимером кивнули: нам стало страшно интересно, что за разговор нас ждёт. Крыс пустился бежать – очень резво, несмотря на упитанность. Он стрелой промчался через двор, мы – за ним. За воротами мы потеряли крыса из виду, но вдруг из переулка донеслось:

– Я здесь!

Он ждал, сложив лапки на блестящем брюшке и обвив себя розовым хвостом.

– Мы думали, тебя переехало, – сказал я.

– Меня и переехало. Частично.

И крыс кивнул на хвост. Теперь только я увидел у него на хвосте рану, из которой сочилась кровь.

– Посмотрим, вдруг он ещё и срастётся криво. – Крыс покосился на Мортимера.

Наверное, ожидал извинений. Но Мортимер был не из тех, кто просит прощения. Не знаю почему. Просто он такой вот родился.

– Но, – продолжал крыс, – что жаловаться на окровавленный хвост, когда у иных кровоточит само сердце?

При этом он посмотрел так печально, что мне пришлось спросить:

– У кого же это сердце кровоточит?

– Не станем забегать вперёд, – ответил крыс. – Позвольте мне сначала представиться. Меня зовут Чернокрыс, и пришёл я издалека. Из мест, намного зеленее и изобильнее этих! Из мест, где вода чиста как хрусталь, а воздух наполнен ароматом роз и ромашек!

– Это где ж такое? – спросил я.

– Это… хм-м… – Крыс погрузился в раздумья. – Хороший вопрос, мой юный друг… Ответить нелегко… Думаю, можно сказать, что эти места находятся под. – Крыс помолчал и добавил: – Хотя если поразмыслить, то можно с тем же успехом сказать, что они находятся над. Всё зависит от того, как посмотреть, не правда ли?

– Не знаю, – осторожно сказал я.

– Да это и не важно, – заметил Чернокрыс. – На чём я остановился? Ах да, я представлялся. Мои юные друзья, я советник королевы Индры.

– Настоящей королевы? – У Мортимера округлились глаза.

– Хо-хо! Настоящее и королевее её и быть не может! Но жизнь королевы Индры отмечена печатью скорбного уныния.

– Чего-чего? – спросил Мортимер: ему тяжело было понять заковыристые слова, которыми так щедро сыпал крыс.

– Гр-рм, – произнёс крыс, размышляя, как продолжить. – Королева Индра, видите ли, всей душой желает стать матерью. Трудновыполнимая задача! В последнее время в нашем замке царят сильные чувства.

– Чего? – снова спросил Мортимер.

– Её милость бьёт посуду, – объяснил Чернокрыс и нервно хихикнул. – Скоро ни чашки не останется. И в такой печали королева пребывает оттого, что не может стать матерью. Я же, будучи её советником, в сердце своём положил изыскать способ помочь ей. Можете представить себе мою радость, когда я, после долгих размышлений, вдруг нашёл выход.

– И как тебе это удалось? – спросил я.

– О, это история, достойная удивления! Как-то я совершал свою обычную утреннюю прогулку по лесу: я глубоко погрузился в мысли о печалях королевы, но всё же заметил, что земля в одном месте не мёрзлая, а необычно мягкая. Мне вдруг показалось, что я слышу голоса. Детские голоса. Очень-очень слабые, они как будто доносились издалека. Я стал искать, принюхиваться, и мне далеко не сразу открылось, что эти голоса исходят из земли. Бог мой, подумал я, там, в земле, есть маленькие дети! А вдруг я смогу вырыть одного? Вдруг смогу сделать королеву Индру счастливой?

Мы с Мортимером слушали, присев на корточки, а Чернокрыс продолжал свой рассказ. Он принялся рыть так энергично, что из-под лапок вихрем летели чёрная земля, камни и червяки. Дыра становилась всё глубже. Дни сменялись ночами, но Чернокрыс не бросал труда. И вот в один прекрасный день он пробежал под землёй и выбрался на поверхность по ту сторону лаза. Но воздух в том месте оказался совсем не свежим и не сладким: он был густым от жжёного угля и выдохов паровых машин, он был скверным от нечистот и мусора. Чернокрыс увидел фабрики и дома. Увидел готовые рухнуть лачуги, увидел мощёные улицы – и везде на этих улицах бегали дети. Иные были чистенькими, с розовыми щеками.

– Но некоторые, – заключил крыс, – некоторые были совсем как вы.

Он снова сложил лапки на животе и улыбнулся. Ясно было, что дети вроде нас с Мортимером ему особенно понравились.

– Скажите-ка, мальчики, где живут ваши родители? – спросил крыс.

– У нас нет родителей, они умерли, – ответил я.

– О?

– Мы живём у тёти, – объяснил я.

– Понятно. А позвольте спросить… часто ли вам в тётином доме достаётся фазанье жаркое?

Мы с Мортимером помотали головой. Фазаньего жаркого нам и пробовать не доводилось.

– Нечасто? – уточнил крыс. – Но красивых игрушек у вас хотя бы в достатке?

– Ни одной нет, – ответил я. – Да мы и не успели бы поиграть. Мы целыми днями работаем.

Крыс поцокал языком.

– Ах вы бедняжки… Предположу, что и в шёлковой пижаме вы никогда не спали?

– Нет, – сказал я. – Никогда.

Крыс с довольным видом улыбнулся, помолчал, а потом продолжил:

– У нас, обитателей замка Индры, сколько угодно фазаньего жаркого, игрушек и шёлковых пижам. Но счастливы ли мы? Нет. Мы что ни день страдаем вместе с её милостью, и я, – он с серьёзным видом прижал лапку к груди, – даю вам честное слово, что ребёнок, который последует со мной к моей королеве, дабы утолить её печаль, – этот самый ребёнок получит всё, чего только ни пожелает.

– Я хочу с тобой! – тут же сказал Мортимер.

– Вот и славно! – возликовал крыс. – Исключительно хорошая новость! Не станем же терять времени! Я покажу вам, где лаз.

– Ну, посмотреть-то можно, – пробурчал я. Я не знал, верить ли крысу, но если его рассказ – правда, то всё, конечно, очень хорошо. Да и любопытно мне было, ничего не скажешь.

Крыс помчался вперёд, мы с Мортимером едва поспевали за ним. Пробежали мимо мастерских и фабрик, миновали большую школу, куда ходили дети, которым не нужно было работать, как взрослым. Потом повернули и пробежали мимо больницы, сумасшедшего дома и мертвецкой. Вот и кладбище.

Сюда мощёная дорога уже не доходила. Голая земля была присыпана тонкими, как кружево, прошлогодними листьями. На кладбище не было ни души. Начинало темнеть; каштаны тянули к небу острые ветви, словно желая схватить сумерки и подтащить их поближе, ускорив смену дня и ночи, хода времени, торопя тепло, чтобы побыстрее раскрылись листья. Мы пошли дальше, через северную пашню. В потёмках легко было запнуться о борозды в земле. В чьих-то далёких дворах жёлтыми квадратиками зажигались окна.

– Ну вот и пришли, – выдохнул Чернокрыс и остановился.

При виде дыры в земле меня проняла дрожь.

– Она же маленькая!

– Естественно, – согласился крыс. – Я вырыл узкий лаз с умыслом.

– С каким ещё умыслом?

– Когда я начал рыть, мне пришло в голову, что там, где есть дети, с большой вероятностью есть ещё и взрослые. Женщины, мужчины. И мои подозрения не беспочвенны, не так ли?

– Ну да, верно, – промямлил я.

– Мм! А женщины и мужчины мне в моём лазе совершенно не нужны.

– Почему это? – спросил я.

– Кто их знает, вдруг они окажутся опасными злодеями. – Крыс зажмурился.

– Это верно, – согласился я, потому что тут крыс был прав. Но меня всё-таки пугало, что дыра такая тесная.

– Предлагаю поторопиться, – пискнул Чернокрыс. – Барсучиха как раз готовит ужин. Если фазанье жаркое остынет, оно станет жестковатым.

Я помотал головой и сказал:

– Не пойду. Боюсь.

У крыса в глазах появилось смятение.

– Ну а ты, малыш? – Он посмотрел на Мортимера. – Что ты скажешь, мой юный друг?

– Ни он, ни я в эту дыру не полезем, – сказал я. – Нам пора домой. Пошли, Мортимер.

Я потянул Мортимера за собой через ухабистую пашню. Он шёл неохотно, несколько раз обернулся и чуть не упал.

– Может, хоть попробуем? – сказал он. – Может, лаз только в начале такой тесный?

– Мы и так задержались. Глупо было вообще сюда бежать.

Вскоре нас догнал крыс.

– Зачем такая спешка? – запищал он. – Заверяю вас, бояться совершенно нечего. Я поползу за вами и, если вы застрянете, подтолкну.

– Отвяжись! – Я вдруг понял, что не верю ни единому слову этой твари, в ней было что-то угодливое и лживое. – Отвяжись, а то я тебе хвост надеру!

Крыс живо попятился.

– Н-ну что ж, я не настаиваю. Если вам моё предложение не подходит, я могу обратиться к кому-нибудь ещё. Полагаю, – он огляделся, – я вернусь сюда, когда рассветёт. Если я верно проинформирован, дети с наступлением вечера отправляются в кровать. Прощайте, мальчики. Жаль, но… таково ваше решение.

Крыс повернулся и убежал. Возле дыры в земле он остановился, в последний раз бросил на нас грустный взгляд, юркнул в лаз и исчез.

Мы перепрыгнули канаву, вернулись на дорогу и торопливо зашагали через кладбище. Я видел, как светятся на краю больничного двора белёные стены мертвецкой. Потом мы миновали школу и мастерские. На мосту уже побывал фонарщик. При виде язычков пламени сердце у меня забилось медленнее. Но Мортимер явно загрустил. Я остановился в слабом свете фонаря и взял его за руку.

– Этот крыс хотел нас обмануть. Ты же сам понимаешь.

– Откуда тебе знать?

– В конце лаза нет никаких зелёных лугов и никакой королевы. Крыс хотел заманить нас в ловушку и погубить.

– Зачем?

Я не ответил, потому что сам не знал зачем. Мне хотелось стереть из памяти и крыса, и его речи, никогда больше о нём не думать.

– А теперь бегом, – сказал я. – Монетка у тебя?

Мортимер сунул руку в карман и наморщил лоб:

– Нет.

Когда я услышал «нет», то чуть не задохнулся. Сердце словно задёргалось на привязи, а холодный пот пронзил кожу тысячью булавок.

– Мортимер, если ты потерял деньги… Тюра меня до полусмерти прибьёт. Ну пожалуйста, скажи, что монета у тебя.

Мортимер поглубже порылся в кармане и вдруг просиял:

– Вот она! Застряла в подкладке.

Мортимер вытащил руку, но вместе с монетой выворотил наизнанку весь карман. Монетка описала в воздухе дугу, со звоном приземлилась на булыжники и покатилась. Я бросился было за ней, но сразу понял, что не успею, понял, какая катастрофа сейчас произойдёт. Когда она перекатилась через край и упала в воду, я лишь коротко, отчаянно простонал и с размаху лёг на перила. Там, где канула монета, расходились по воде маленькие круги.

– Вот и всё, Мортимер, – прошептал я.

Стоглазая палка

Сейчас я поднимусь по двум лестницам и войду в нашу комнату, думал я, стоя в подъезде. Кругом темнота – в мастерской хотя бы были керосинки на потолке. Я поднимусь по двум лестницам, открою дверь и сразу же всё скажу. Тюра возьмёт палку, побьёт меня, а потом всё кончится. Потом мы с Мортимером ляжем, и я, может, буду плакать, потому что палка бьёт больно, но я буду плакать и от радости, потому что худшее позади. Утром, когда я проснусь, спина у меня будет в синяках. Я встану, и будет больно, но я обрадуюсь этим синякам. Потому что синяки означают, что худшее позади.

Всю дорогу до дома Мортимер молчал, а у дверей посмотрел на меня блестящими от страха глазами. И сказал – он, который почти никогда ни за что не просил прощения:

– Прости меня, Самуэль.

– Ты не виноват, – ответил я. – Всё вышло случайно. Пошли.

И я поднялся на второй этаж, в нашу комнату. Мортимер шёл следом. На первом этаже я услышал, как ссорятся соседи; где-то наверху кричали дети. Во дворе кто-то пел. Когда мы поднялись на второй этаж, я сразу открыл дверь.

Тюра с мокрыми от пота волосами лежала в кровати. Пламя вовсю горело в лампе, хотя это и было расточительством. В комнате стоял сильный запах, но пахло не полиролью. Запотевшее окошко плакало. Тюра подняла голову, и лицо у неё перекосилось от злости.

– Явились, – проскрежетала она. – Где вас носило?

– Мы потеряли деньги, – ответил я, потому что уже решил, что именно так и сделаю. Скажу сразу, чтобы всё побыстрее кончилось.

Тюра уставилась на меня. Понять, о чём она думает, было невозможно. Наконец она спросила:

– Что-что вы сделали?

– Потеряли деньги. Которые получили от старшего мастера. Двадцать пять эре. Монета упала в реку.

Тётка со стонами выбралась из кровати. Палка – гнусная, отвратительная палка, которая обычно бывала засунута за комод, – стояла теперь прислонённая к изголовью кровати. Тётке она, конечно, была нужна, чтобы ходить. Сжав клюку, Тюра, хромая, приблизилась к нам и, не говоря ни слова, сунула руку мне в карман штанов. Потом – в другой карман. Значит, она всё-таки думала, что я утаил монету. Припрятал, чтобы купить себе конфет.

– Я правду сказал. Мы остановились на мосту поговорить…

– О чём?

Я колебался, зная, что она не поверит моему рассказу о говорящей крысе. Если я выступлю с этой историей, она только пуще разозлится. Нет, про Чернокрыса лучше не упоминать.

– Ни о чём особенном. Я только хотел убедиться, что монета всё ещё в кармане у Мортимера. Когда он полез проверять, она выскользнула и упала в воду.

Тюра прищурилась:

– В кармане у Мортимера?

Я кивнул.

– Ты что, разрешил брату нести монету?

– Да.

– Почему?

– Чтобы… чтобы порадовать его, – промямлил я.

– Порадовать?

Я снова кивнул.

Тюра долго стояла молча, полуоткрыв рот, как будто не могла уразуметь услышанное. Потом вдруг обыскала карманы Мортимера, но и там ничего не нашла. И ей пришлось поверить, что монета упала в воду. Губы у неё сжались, глаза выпучились.

– Как ты мог? – закричала она. – Как ты мог доверить ему деньги? Он же ещё маленький!

– Может, пойти поискать? – торопливо сказал я. – Ну, то есть завтра утром?

Тюра хрипло, горько рассмеялась:

– Поискать? Ты что, умеешь плавать?

– Нет, – прошептал я.

Я смотрел, как её рука крепче обхватывает клюку, как проступают костяшки под тонкой кожей.

– Нет, ты не умеешь плавать. И я не умею плавать. А маленький болван, которому ты отдал мои деньги, и подавно не умеет. Я просрочила с платой квартирному хозяину, в продуктовой лавке у меня долгов по горло. Да ещё мы, трое бедолаг, не умеем плавать. Что мне, по-твоему, делать?

Я тяжело сглотнул, стараясь не смотреть на узловатую палку – как же я её ненавидел! – стараясь не думать об ударах, о том, какой жгучей бывает боль, когда лопается кожа. Палка была усеяна глазками от сучков, напоминающими злобные зенки.

– Не знаю, – промямлил я.

Молчание. Я смотрел в пол, боясь пошевелиться.

И тут Тюра издала какой-то шипящий звук, словно судорожно втянула в себя воздух. Я поднял глаза. Она плакала.

Мы с Мортимером покосились друг на друга. Я не знал, что делать. Мне было противно от этих слёз, я никогда ещё не видел, чтобы тётка плакала. Рот у неё кривился, словно в какой-то удивительной усмешке, по щекам лились слёзы. Тюра повернулась и заковыляла назад, к кровати. Палка неровно стучала по полу.

И тут до меня наконец дошло, что Тюра решила не бить меня. Не знаю почему. Тётка столько раз била меня за проступки, которые в сравнении с сегодняшним казались сущими пустяками. Может, ей так больно, что сил не хватает? Может, она в таком горе из-за денег, что всё остальное уже не важно? Тюра, тихо плача, села на край кровати, и в этот вечер ничего больше не случилось бы, если бы Мортимер в этот момент не произнёс:

– Разревелась.

Тюра подняла глаза, вытерла щёки и спросила:

– Что ты сказал?

– Не смей обзывать меня болваном, – сказал Мортимер.

– Ты что, рехнулся? – прошептал я.

Тюра наморщила лоб и снова спросила:

– Что ты сказал?

– Ты сама болванка, – не унимался Мортимер.

Мне захотелось провалиться сквозь пол. Я никак, ни за что не мог понять, откуда в нём столько смелости – нет, безумия. Может, его обманули тёткины слёзы? Может, он решил, что из-за слёз Тюра стала слабой, а мы сильными?

Тюра поднялась, подошла к нам и остановилась так близко, что Мортимер попятился. Тут он понял, что сказал лишнее. Понял, но не отступился. Он снова заговорил, на этот раз шёпотом:

– Ты даже не знаешь, как меня зовут на самом деле.

Тюра быстро взглянула на меня. Конечно, она поняла, о чём мы говорили с Мортимером без её ведома. Губы у неё снова сжались, ноздри раздулись. Непослушания она не потерпит. При виде непослушных детей у неё белело лицо и темнели глаза, словно они угрожали ей, пугали её. Словно они были чудовищами, которых она безмерно ненавидела.

– Да нет, я знаю, как тебя зовут, – сказала она. – А вот ты знаешь ли? Хотелось бы услышать.

Глядя в пол, Мортимер выговорил:

– Иммер.

Тюра в мгновение ока перехватила клюку и оперлась о стену, чтобы не упасть. Мортимер, белый как простыня, не шелохнулся. На лице брата тёмными были теперь только брови. Сердитые, тёмные, непокорные брови. Тюра занесла палку и обрушила на него первый удар. От боли Мортимер вжал голову в плечи, но стиснул зубы и не закричал.

– Неправильно, – сказала Тюра. – Ещё раз?

– Скажи «Мортимер», – прошептал я.

Мортимер молчал.

Тюра снова занесла палку и ударила.

– Ну?

Мортимер отказывался говорить.

Тётка била его без устали, и всё время, что она его била, я стоял оцепеневший, до смерти напуганный и смотрел. Я не мог двинуться, не мог заговорить. Я словно обратился в камень, и каждый удар, обрушивавшийся на спину Мортимера, гулом отзывался в моём каменном теле, словно в него била молния.

Тюра решила сделать передышку и впилась взглядом в Мортимера.

– Говори, как тебя зовут.

Мортимер поднял глаза. Лицо его стало липким от слёз и соплей.

– Меня зовут Иммер.

Тюра занесла палку и принялась снова избивать его. И сквозь тяжёлые шлепки слышался голос Мортимера: «Так назвали меня мама и папа! Это моё настоящее имя. И поэтому я никогда его не забуду!»

– А теперь спать! – рявкнула Тюра. – Спать, и чтобы я ни слова больше не слышала! – Она ткнула палкой в меня. – И ты тоже, сто несчастий.

Я убежал в угол и торопливо улёгся на матрас. Следом пришёл Мортимер; укладываясь, он всё ещё плакал. Тюра готовилась ко сну: потушила лампу, разделась, распустила длинные волосы, непрерывно вздыхая и охая над больной ногой. Наконец она улеглась. И доброй ночи не пожелала. В комнате стало тихо. Где-то доругивались соседи.

Наконец Мортимер перестал плакать. А я задумался: сколько же ночей я лежал на этом матрасе, представляя себе, как вырву палку у тётки из рук, пусть только попробует обидеть Мортимера. Я воображал, как злость придаёт мне сил, как я луплю Тюру до тех пор, пока она не станет умолять о пощаде. Но сейчас я думал, что оказался совсем не тем, за кого себя принимал. Я трус, я никогда не разозлюсь настолько, чтобы злость придала мне сил.

– Ты спишь? – прошептал я, хотя видел, что Мортимер лежит с открытыми глазами. Других слов я просто не мог придумать.

Мортимер молча смотрел на звезды, и было непонятно, о чём он думает. Наконец брат отвернулся и подтянул колени к груди. Мне захотелось погладить его по голове, но я не осмелился. Просто лежал, смотрел на его пушистые светлые волосы и был сам себе противен. Звук ударов эхом стоял у меня в ушах. Час уходил за часом. Луна выплыла из-за туч, и последнее, о чём я успел подумать, прежде чем наконец уснуть, – что луна похожа на некий предмет, отполированный кровавиком и жёсткой щёткой.

Дорога

Сначала я решил, что вижу сон. Посреди ночи меня разбудил лёгкий стук, словно кто-то ходил по комнате. Я сел. Место рядом со мной оказалось пустым. Я осторожно выполз из-за дымохода и обнаружил, что дверь открыта, а Мортимер стоит на пороге и пристально смотрит на меня. Ждал ли он, что я проснусь? Или собрался уходить, но в последний миг не удержался и обернулся посмотреть на меня? На прощание?

– Мортимер! – шёпотом позвал я.

Тюра заворочалась во сне, что-то простонала. Я начал понимать, что не сплю. Что всё это наяву.

– Что ты задумал?

Мортимер не ответил. Лунный свет упал на его бледное лицо, очень серьёзное. Внезапно он повернулся и скрылся в коридоре.

– Подожди!

Я вскочил и кинулся за ним. Мортимер уже спускался по лестнице. Маленькая фигурка удалялась в темноте быстро, как тень.

– Мортимер, стой!..

На крутой лестнице я испугался, что оступлюсь, судорожно схватился за перила и неуклюже поскакал через две-три ступеньки зараз; меня подгоняли удары сердца. А вдруг Тюра проснулась от моего крика? Да какая разница. Мне казалось, что Мортимер вот-вот исчезнет.

Добравшись до нижнего этажа, я распахнул дверь и промчался в ворота. Мортимер уже бежал по мостовой, показываясь, когда луна появлялась, и исчезая, когда луна скрывалась за чёрными тучами.

– Пожалуйста, подожди!

Наконец Мортимер остановился. Грудь у него ходила ходуном под тонкой рубашкой, возле носа клубились облачка пара.

– Что на тебя нашло? – спросил я. – Ты куда собрался?

Мортимер молча уставился на булыжники.

– Искать монету? Ты же понимаешь, как это опасно!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Линдворм – мифическое существо, напоминающее одноглавого дракона или змея с лапами. Прим. пер.

Вернуться