Сэм Сайкс
Десять железных стрел

Sam Sykes

Ten Arrows of Iron

© 2020 Sam Sykes

© К. Гусакова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Всякому читателю, кого все еще тревожат шрамы.

«Татуировки. Не узнаешь, что ли?»

Он сощурился на ее покрытые чернилами предплечья.

– Скитальские татуировки. Она что, мятежный маг?

– Да не просто мятежный маг, придурок, – прошипела Синдра. – Не слыхал байки? Предостережения? Это тебе не просто бандитка.

Она злобно ткнула в женщину пальцем.

– Это Сэл Какофония.

И его спину продрало морозом покрепче зимнего.

Он слыхал. Все, кто хоть раз понадеялся помочь людям Шрама, слыхал о Сэл Какофонии. О женщине, что разгуливает по Шраму и сеет лишь горе и разруху. О женщине, что убила больше людей, оставила больше вдов и уничтожила больше городов, чем самый яростный зверь или жесточайший злодей. О женщине, что расписывает Шрам кровью своих врагов – скитальцев, имперцев, революционеров…

Сэл Какофония, как говаривали, стремилась убить по одному экземпляру всего, что ходило, ползало или летало по этой безнадежной земле.

И, может, так и есть. Может, все это правда. Может, она даже творила и что похуже, чем пересказывали в байках.

Тем, кто возвращается в Шрам…

Вы, пожалуй, слыхали байки о Сэл Какофонии. Владелице магического револьвера, несущего гибель, разрушительнице Последнесвета, мстительнице Старковой Блажи, убийце Враки по прозвищу Врата, и той, кто оставляет позади лишь пепел.

С другой стороны, может, и не слыхали. Или просто не помните. Не буду катить бочку.

Ну, потерпите малость. Я бо́льшую часть того времени не то чтобы отличалась трезвостью.

Все началось, когда меня «поймала» некая воен-губернатор Третта Суровая, гром-баба на службе Славной Революции Кулака и Пламени – людей, которые заявлялись с мощными пушками, всех убивали и убирались обратно. От имени этих самых людей с мощными пушками она очень интересовалась, какая же цепочка событий привела к тому, что я учинила в Шраме такой разгром, и – подозреваю, гораздо важнее – что стряслось с ее солдатом, которого она вознамерилась спасти.

Я охотилась на неких нехороших людей; времени вдаваться во все причины, по которым они заслуживали смерти, у нас нет, но поверьте – заслуживали. Каждый – скиталец, предавший клятву Империуму (как Революция, только вместо мощных пушек – мощная магия и, ах да, они хотят друг друга уничтожить) в стремлении привести его к краху, и предводителем их был изувер Враки Врата.

Погоня привела меня на порог бывшей пассии, Лиетт, у которой хватало причин стать бывшей и более чем хватало причин мне не помогать, но что тут сказать?.. Я, видать, само очарование.

Вдвоем мы проследовали за теми людьми в город под названием Старкова Блажь, где обнаружили – после того, как едва избежали зверского убийства, которое над нами стремились учинить отбитые фанатики Обители – лишь то, что они призвали жуткое чудовище, известное как Скрат, которое шустро удрало из-под их власти. В попытке призвать нового и дать ему подходящего носителя, они увели детей Старковой Блажи, и я вознамерилась их убить.

Ну, э-э, тех. Не детей. Детей я спасла.

Из-за чего, в свою очередь, наши пути пересеклись с Кэвриком Гордым – солдатом Революции, будущей жертвой похищения и объектом допроса Третты Суровой. После того, как мы «одолжили» средство передвижения Кэврика и его самого – да-да, красть людей плохо, но я спешила, а рулить этой, мать ее, штуковиной не умею, – след привел нас к «Усталой матери», барже, что служит плавучей крепостью Пеплоустам, крупнейшему преступному синдикату Шрама.

Выяснилось – после будоражащей схватки, – что Враки увел детей в место великой силы: Плевелы, поле битвы, столь пропитанное магией, оставшейся после сражений между Империумом и Революцией, что он мог вытянуть дремлющую там энергию, дабы призвать нового Скрата. Мы обнаружили Бессонную, крепость Революции, которую полностью уничтожило имперское Дарование по имени Алое Облако – маг, не нуждающийся в Мене.

Что мне прекрасно известно. Потому что Алое Облако – это я.

Когда-то была, по крайней мере.

Я открыла Третте свою прежнюю личность прославленной героини Империума, и воен-губернатору хватило любезности не всадить мне пулю в лоб, хотя бы пока я пересказывала, что стряслось.

Враки и я… мы оба когда-то примкнули к Заговору против Короны, стремясь свергнуть Императрицу и ее лишенного магии сына, усадить на их место истинного наследника. Все враз изменилось, когда вдруг стало ясно: замысел включал в себя то, что меня предаст он, друзья, бывший любовник – еще один – Джинду Клинок. Они украли мою магию. Они отняли мою силу. Они бросили меня умирать.

И я жаждала отплатить той же монетой.

Мы с Лиетт… поссорились. Она оставила Бессонную. Я же обнаружила еще больше врагов, которые привели меня и Кэврика в Последнесвет, великий город, который возвел удивительный изобретатель, известный как Два-Одиноких-Старика. Прекрасный, величественный город, триумф алхимии, машиностроения и чарографии, столь грандиозный, что в его стенах не смели сражаться даже Империум с Революцией.

Если теперь подумать, не стоило, наверное, его разрушать.

Но я разрушила. Чтобы выкурить сообщников Враки. И план сработал. Я проследовала за ними в Собачью Пасть, разоренную крепость, прославившуюся тем, что именно там имперские маги, прознав, что сын Императрицы лишен магии, подняли мятеж и превратились в скитальцев.

Дальше творилось невероятное. Я сразилась с Враки и его последователями, спасла детей Старковой Блажи, сорвала попытку Враки призвать нечеловеческое уродство и едва унесла ноги сама.

Дух захватывало. Невероятно, правда. Эпично, потрясающе. Такое жизнь переворачивает.

Видели бы вы.

Так вот, я сбежала к руинам Последнесвета, едва живая. Благодаря своевременному возвращению Кэврика и Лиетт я сумела убраться дальше, в Нижеград.

Но за мной проследили.

Враки и Джинду, жаждущие отомстить, вернулись и уничтожили город… как и я. Уничтожила город, погубила людей, сотрясла всю местность до основания. Бросила Враки умирать в пыли, а Джинду, человеку, который меня предал, который держал в ладонях мое сердце и вонзил в него кинжал…

…я дала ему уйти.

Почему – не понимаю. По сей день не понимаю. Как и Лиетт. Она меня оставила. Опять. И я за ней не пошла. Что я сотворила с Последнесветом, с Нижеградом… я не могла сотворить то же самое и с ней.

Надеюсь, у нее все хорошо.

Третта Суровая, моя тюремщица, выслушав историю до самого конца, уже была готова меня казнить. Однако мне позволило сбежать вмешательство Кэврика – который, представьте себе, в итоге простил меня за свое похищение.

А потом он тоже ушел.

И остался со мной один только тезка. Какофония. Револьвер, что стреляет магией, ярко пылает и временами со мной разговаривает. И пусть Враки с его шавками убиты, их имена – всего лишь семь из списка.

А предало меня – тридцать три.

И вот, в поисках остальных, я отправилась в путь.

И тут-то дело приняло оборот похуже…

1. Малогорка

День, когда с небес пролился огонь, начался как и все предыдущие.

Мерет привычно проснулся до рассвета, чтобы смолоть травы, которые сушил на прошлой неделе, для тинктур и мазей, которые настоятся на следующей. Привычно собрал нужные снадобья – бальзам для ожога, который Родик заполучил в кузнице, мазь для больного колена старика Эртона и, как всегда, бутылку виски «Эвонин» на всякий случай, вдруг что приключится, – сложил их в сумку и выдвинулся в путь. Начал обход и заглянул ко всем пациентам, как и обычно за предыдущие три месяца в Малогорке.

Название, думалось Мерету, малость несправедливое. В конце концов, много уже воды утекло с тех пор, как женщина построила лачугу при кургане, который возвела для своего единственного ребенка. Потом довольно много людей сочли это место удобной остановкой на пути в Долину, оно разрослось до размеров городка и заслуживало имя, соответствующее процветающему статусу. Но Мерет не был местным и не считал себя вправе оспаривать название, как бы ни прикипел к поселению.

Да, до размеров Терассуса или даже более внушительных городков Долины ему далеко, да и своих бед хватало, но Малогорка оказалась одним из лучших мест, куда Мерета заносило обучение. Люди приятные, зима относительно мягкая, окружающий лес достаточно густой для дичи, но так, что не станут шнырять твари покрупнее.

Малогорка – место хорошее. И Мерету нравилось думать, что он приносит пользу.

– Етить-колотить, парень, что ж ты в мясники не пошел, тебе ж туда прямая дорога.

С его мнением соглашались не все.

Мерет перевел взгляд с колена Синдры, теперь обернутого свежими вымоченными в обеззараживающем составе бинтами, на ее же лицо, искаженное болью – с глубоким недовольством, которое, как он понадеялся, в достаточной, чтобы выказать всю его усталость от этой шутки, мере увеличили его очки.

– Сама-то, видать, не туда свернула, – сказал он пациентке, которая стала таковой совсем недавно. – Думал, солдат должен быть слеплен из чего покрепче.

– Ну, если бы звали меня Синдра Крепкая – то не вопрос, – прорычала женщина. – А раз уж Великий Генерал счел подходящим поименовать меня Синдра Честная, я любезнейшим образом обращу твое внимание, что вот эта херня, – она обвела жестом бинты, – болит, блядь.

– Уверяю тебя, болит куда меньше, чем инфекция, которую не пропускает мазь, – отозвался Мерет, накрепко затягивая повязку, и осмелился сверкнуть кривой усмешкой. – И тебя предупреждали, как важно держать сустав чистым, а значит, во имя честности, полагаю, могу сказать «я же говорил»?

Пристальный взгляд Синдры неприятно вперился в Мерета, потом опустился к колену. И, окинув всю длину ноги, помрачнел.

Бинты отмечали место, где кончалась плоть и начинался деревянно-металлический протез, приделанный многие месяцы назад. Синдра перекатила лодыжку, словно не верила, что она настоящая, и маленькие цепочки сигилов слабо вспыхнули в ответ.

– Магия сраная, – с презрительной усмешкой произнесла она. – До сих пор не уверена, что с одной ногой не лучше.

– А я уверен, что без протеза ты не смогла бы помочь стольким людям, – добавил Мерет. – И чарография, благодаря которой он работает, по сути не магия.

– Я была революционеркой, парень, – все с той же усмешкой заявила Синдра, натягивая на протез штанину. – И знаю, блядь, как сраная магия выглядит.

– А я-то думал, что солдаты Великой Революции Кулака и Пламени столь чисты и непорочны, что с их уст никогда не срываются такие вульгарные выражения.

Лицо Синдры, темнокожее, испещренное морщинами, словно она много старше, чем есть на самом деле, скривилось кислой гримасой. Ну, по крайней мере, оно было под стать остальному телу. Широкие плечи, мощные руки, которые уже давным-давно даже не пыталась скрыть ее старая военная рубаха, крепкие мускулы, сформированные тяжелым трудом, тяжелыми битвами, врагами. Волосы преждевременно обзавелись сединой, кошель – дырами, а сердце – разочарованием. Единственным, что в ней не распадалось на части, был меч на бедре.

Меч оставался острым, как и ее язык. За этим Синдра следила.

– Славная Революция, говнюк ты мелкий, – буркнула она, – и хорошо, что я больше не с ними, верно?

– Верно, – хмыкнул Мерет. – Иначе я не смог бы тебя подлатать.

– Ага, какая ж я, блядь, везучая, – проворчала Синдра. – Не отказалась бы, впрочем, от парочки доз алхимии, как у наших штабных медиков. Уколют – и я б хоть всю ночь дралась.

– Я лишь скромный аптекарь, мэм, – отозвался Мерет. – И пусть травам и перевязкам нужно больше времени, исцеляют они ничуть не хуже.

Синдра вздохнула и, морщась, поднялась на ноги. Протез скрипнул.

– Тебе просто везет, что выбор стоит между тобой и солдатами. А если б между дерзким аптекаришкой, который ни хера лечить не может, и, скажем, Роголобом, который днями не жрал, я соусом обмазалась бы да сама ему пасть раскрыла.

Мерет согласился, но смолчал.

Малогорку, по счастью, миновало большинство сражений между Революцией и ее непримиримым врагом, Империумом, бушевавших по всей Долине. Познала битву дикая местность вокруг, как Мерету рассказывали, да случилась беда у фермера Ренсона с амбаром, который разнесло на кучу щепок залетным пушечным ядром. Но, в общем и целом, обе стороны сосредотачивали усилия на крупных городах и ресурсах. А крошечный, вроде Малогорки, стоил разве что пары-тройки стычек между имперскими магами и солдатами-революционерами.

Одна такая стычка два года назад оставила Синдру тут. В жестокой бойне, в которой она получила тяжелое ранение после того, как прикончила имперского мастера хвата, Синдру бросили умирать как товарищи, так и враги. Жители городка ее подобрали, выходили и взмолились, чтобы она пустила свой меч и силу на их защиту, на что она, обладая щедрым сердцем, которое, несмотря ни на что, неумолимо горело жаждой справедливости, неохотно согласилась.

Ну, по крайней мере, так рассказывала сама Синдра.

Мерет подозревал, что на деле все было, возможно, не настолько драматично, но не спорил, пусть рассказывает. Раны во время обороны городка от случайного чудовища, забредшего из леса, или бандитов, ищущих легкой наживы, она получала вполне настоящие. Но если в эту часть Долины когда-нибудь вернется война, женщина средних лет с мечом вряд ли сумеет как-то ее остановить.

Черт, да тут и сотня таких ничего не сумеет.

Мерет видел остальную Долину. Видел танки, вбитые в землю магией, расчеты, сгоревшие внутри этих танков заживо. Видел города, обращенные пушечным огнем в почерневшие остовы. Видел кладбища, большие, малые, и места, где всем уже плевать на тела и обглоданные птицами кости остаются гнить, где упали.

Это его не отвратило. В конце концов, именно раны, которые нанесла жуткая война, и привели его в Долину, как только Империум одержал победу и принялся вновь заселять эти края. Однако Мерет все равно гадал, не потому ли не остался надолго в Малогорке, потому что глубоко внутри понимал – ему никогда не исцелить и крупицы этих ран.

– Заплатить не могу, знаешь ли.

Вывалившись из задумчивости, он увидел, что Синдра склонилась над маленьким столиком – дополнению к маленькому стулу, маленькому шкафу и маленькой кровати, которые представляли собой всю мебель ее маленького дома. Она не сводила взгляда со своих рук, но Мерет все равно видел на ее лице стыд.

– Тут не Терассус, – тихо произнесла Синдра. – У нас нет богатеев. Знаю, ты сделал для нашего поселения куда больше, чем мы заслуживаем, но…

Она никак не могла заставить себя закончить предложение. Он не мог заставить себя ее поторопить.

Раны, как он узнал, бывают двух видов. Если повезет, приходится лечить сломанные кости, разбитые головы, жуткие ожоги – раны, с которыми справляются травы, перевязки, швы. Если не повезет, то приходится лечить раны, как у Синдры, как у всех солдат.

Война оставила их по всей Долине: солдат, которые каждую ночь просыпались, видя, как лица лучших друзей плавятся и стекают с черепов; солдат, которым являются призраки тех, кого они задушили; солдат, которые видели весь огонь, всю кровь, все тела, валяющиеся грудами по всей Долине, и которые просто ложились и больше не видели причин вставать.

Синдра – женщина сильная. Если ее рассказы правдивы, то одна из сильнейших, каких только знала Революция. Синдра была клинком этой Революции. Однако ее бросили. Слишком изломанную, какую товарищам больше не использовать.

А как починить клинок, неспособный убивать?

Мерет не знал. Он знал только то, чему обучил его мастер: как уберечь раны от воспаления, как вправить сломанные кости, и что есть лекарство, которое почти никогда не подводит.

– У тебя есть чашки?

Синдра подняла взгляд, сбитая с толку.

– А?

– Чашки. Стаканы. Миски тоже сойдут, если больше ничего в этой помойке нет. – Мерет сунул руку в сумку, выудил виски, призывно встряхнул бутылку. – Хочешь отплатить? Я только что закончил обход и ненавижу пить в одиночку.

Синдра усмехнулась.

– Ну, тогда закрывай, нахрен, дверь. Снег идет.

Мерет улыбнулся, прошел к двери, глянул на облака. Синдра права. Зима заявлялась в Долину как всегда рано. Снег мягко падал, неслышно окутывая холодным черным слоем городские…

– Погоди, – Мерет сощурился. – Черный?

Где-то вдалеке, за плотной, приевшейся серостью неба, раздалась мелодия. Как будто вокафон, подумал Мерет, странная потрескивающая машинная трель, которая всегда звучала как-то уж слишком неестественно для человеческого голоса. Она становилась все громче, и Мерет мог поклясться, что никогда раньше такого не слышал. Что там за слова? Что это за песня такая?

– Это что, – пробормотала Синдра себе под нос, выглядывая из окна, – Революционный гимн?

А потом небо взорвалось.

Сперва – звук.

Рев расколол небеса, скорбный треск дерева и визг металла отчаянно пытались заглушить друг друга. Серые облака дрогнули, всколыхнулись, разогнанные в стороны, и уступили место ярко-алой вспышке, словно кто-то воткнул в небо нож и вспорол вдоль.

Затем – огонь.

Золой, углями, головешками размером с кулак и обломками величиной с Мерета, он рухнул с небес. Расколотые доски рухнули на Родиково поле и остались лежать дымящейся, словно кострище, грудой. Металлическая лопасть длиной с ротака пронзила крышу дома и сквозь эту рану изрыгнула пламя. На весь город посыпались огни, вспыхивая яркими языками, взошли садом хохочущих алых цветов за один наполненный копотью вздох.

А потом – корабль.

Его нос пробил облака, серая пелена расступилась перед огромной железной фигурой сурового мужчины со вскинутой в непреклонном предостережении рукой. Следом выдвинулся корпус, изрешеченный черно-красными ранами, из которых вырывались огни. Пропеллеры на палубе и носу визжали в металлической агонии, разваливаясь под давлением пламени. На краткий великолепный миг корабль озарил небо своим величием, как в богатейших гаванях Шрама, пылая яркостью крошечного солнца.

А затем он разбился.

Когда корабль ринулся к земле, Мерету хватило ума заорать. Если где-то и есть бог, то он, должно быть, услышал, потому как судно вильнуло в сторону от поселения и врубилось в поле поблизости, прочертив в земле черный шрам на месте деревьев. Облако дыма, взвившись, пронеслось по городу и окутало все чернотой.

– Блядь.

Мерет даже не заметил, что Синдра все это время стояла рядом. Она по-прежнему глазела на рану в облаках, разинув рот, несмотря на липнущий к губам пепел.

– Это же… корабль, – прошептала Синдра с благоговением. – Гребаный аэробль. Личный флот Великого Генерала. Я помню агитплакаты. – Она сглотнула ком. – Эта штука – революционный трофей. Его здесь так просто не оставят. Надо собрать всех и увести из города, пока за ним не явились.

Очень хороший совет, подумал Мерет.

И если бы расслышал полностью, то наверняка бы согласился.

В действительности он уловил только около половины – прежде чем ринулся, как гребаный кретин, к останкам судна.

Мерет понимал, что это глупо. Но также глупо было являться в Долину помогать людям, еще глупее – вообще становиться аптекарем, так что причин останавливаться сейчас он не видел. Только замедлил ход – крикнуть любопытным и перепуганным зевакам, которые высыпали наружу посмотреть, как на город обрушилось небо, чтобы они убирались подальше. Он так и не остановился, пока не обнаружил первое тело.

Мерет споткнулся об него и чуть не воткнулся лицом в горелую землю. Обернувшись, скривился при виде синего мундира, увешанного симпатичными медальками. Лечение революционеров – дело рискованное, они имели привычку в знак благодарности за труды забирать благодетеля к себе в новобранцы.

К счастью, этот парень оказался мертв.

К несчастью, прикончила его магия.

Из груди торчала сосулька длиной с мужскую руку, вокруг нее вилась холодная дымка, несмотря на пылающий вокруг огонь. Такое мог сотворить только маг. А магов, не принадлежавших Империуму, не так уж много. А значит, этот корабль привела сюда война.

А корабль, в свою очередь, привел сюда войну.

Мерет поднялся на ноги и узрел остальные тела, словно пепел разметавшиеся по полю, наполовину скрытые клубами песка и пыли. Большинство из них, сгорев заживо, медленно тлели рядом с обломками корабля. Некоторые лежали раздавленные или сломанные, как игрушки, отброшенные в сторону при ударе. Еще кое-кто погиб от более необычных причин. Но мертвы были все.

Стольких за один раз Мерет еще не видел.

– Ах ты ж мудила!

В плечо впилась рука. Мерет мигом развернулся – в страхе, что Революция успела явиться за своей военной машиной или это мертвецы восстали из-за какой-нибудь магической срани. Лицо разъяренной Синдры заставило подумать, что, может, оба варианта были не так уж плохи.

– Ты не догоняешь, что тут творится?! – рявкнула она. – Этот корабль видела вся Долина. Либо Революция заявится за обломками, либо Империум завершит начатое, а что одно, что другое кончится вот чем: Малогорка и все в ней сдохнут.

– Но я должен помочь… – слабо начал Мерет.

– Помочь чему?

Хороший вопрос. Тут ничего не попишешь. Даже если бы Мерет все-таки умудрился отыскать выживших, как травы и мази помогут людям, которых раздавило гигантским аэроблем или прожарило разразигромом, или что там еще творят эти, мать их, маги?

Зато он мог что-то сделать для народа Малогорки. И помощь им понадобится. Что бы еще ни принес этот день, ни к чему хорошему дело не придет.

Мерет, вздохнув, кивнул Синдре. Та шлепнула его по голове ладонью, и они вдвоем зашагали обратно.

Пока, по крайней мере, не шелохнулась груда обломков.

Мерет уловил глухой треск. Развернувшись, увидел, как шевельнулись наваленные доски. Направился к ним и, словно в ответ, оттуда к нему что-то потянулось.

Ладонь. Затянутая в грязную кожаную перчатку, запятнанную кровью. От запястья к локтю вились татуировки с бело-голубыми облаками и крыльями. Кто-то выпростал из-под завала руку, пальцы подергивались.

Живой.

Нуждающийся в помощи.

Или так думал Мерет, когда рванул в ту сторону. Но когда до груды обломков осталось футов десять, она вдруг сдвинулась. Окутанный клубами пепла силуэт толкнул вверх огромную балку. Пара татуированных рук подняла ее и – послышалось натужное хеканье – откинула вбок.

Дым рассеялся. Огонь угас. И Мерет увидел стоящую там женщину.

Живую.

Она была высокой, поджарой; жилистое, мускулистое тело, не то чтобы особо прикрытое грязной кожаной одеждой, содрогалось от тяжелого дыхания. Не слишком прикрывала одежда и ее многочисленные старые шрамы и свежие раны. На бедре болтались пустые ножны. Ее волосы, по-имперски белые и грубо остриженные, присыпало пеплом. Светло-голубые глаза пялились на поле – пустым взглядом.

Мерет двинулся к ней. Синдра успела его перехватить.

– Нет. – В голосе не было злости. Только тихий, отчаянный страх. – Нет, Мерет. Этой ты не поможешь.

– Почему нет?

– Татуировки. Не узнаешь, что ли?

Мерет сощурился на ее покрытые чернилами предплечья.

– Скитальские. Она что, мятежный маг?

– Да не просто мятежный маг, придурок, – прошипела Синдра. – Не слыхал байки? Предостережения? Это тебе не просто бандитка.

Она мрачно ткнула в женщину пальцем.

– Это – Сэл Какофония.

И его спину продрало морозом покрепче зимнего.

Он слыхал. Все, кто хоть раз понадеялся помочь людям Шрама, слыхал о Сэл Какофонии. О женщине, что разгуливает по Шраму и сеет лишь горе и разруху. О женщине, что убила больше людей, оставила больше вдов и уничтожила больше городов, чем самый яростный зверь или жесточайший злодей. О женщине, что расписывает Шрам кровью своих врагов – скитальцев, имперцев, революционеров…

Сэл Какофония, как говаривали, стремилась убить по одному экземпляру всего, что ходило, ползало или летало по этой безнадежной земле.

И, может, так и есть. Может, все это правда. Может, она даже творила и что похуже, чем пересказывали в байках.

Но в тот миг, посреди засыпанного удушающим пеплом поля, Мерет не думал ни о каких «может». Он думал о единственных двух истинах, в которых не сомневался.

Первая: ему определенно стоит развернуться и шагать до тех пор, пока само название Малогорки не сотрется из его памяти.

Вторая: он так не поступит.

– Мерет!

Слышать, как Синдра – которая своим ором перебудила весь город, когда ей показалось, что кто-то тронул ее меч – шепчет его имя, когда он зашагал к беловолосой, было странно. Синдра не пошла следом, лишь неловко попыталась поймать его за плечо, пока он не ушел дальше в клубах пепла.

Синдра, которая однажды прикончила змея-жгучекольца, запрыгнув тому в пасть и прорубив себе выход обратно, боялась привлечь внимание этой женщины.

По правде сказать, и Мерет, наверное, тоже боялся. Или, может быть, думал, что чем ближе он сам к беде, тем лучше он сумеет уберечь от нее Малогорку. Или, может быть, некая темная часть, болезненно любопытная часть, которая и привела его в эту охваченную войной землю, хотела взглянуть в глаза убийцы, а не мертвеца.

Мерет не имел дела с «может быть». Только с тем, что знал как истину.

Кто-то ранен. И он способен помочь.

– Мэм?

Голос прозвучал так робко, что за треском огней и скрежетом металла распадающегося на куски боевого корабля, Мерет едва расслышал сам себя. Сэл Какофония, прерывисто, тяжело дыша и глядя вдаль, как будто ничего не заметила. Мерет подошел ближе, заговорил чуть громче.

– Вы ранены?

Она на него не взглянула. Она даже не обратила внимания, что все в непосредственной ее близости практически горит огнем. Шок, видимо; Мерету уже приходилось с таким сталкиваться.

– Мы видели, как рухнул корабль… – Он обернулся на обломки машины, устало испускающей струю пламени. – Ну, то есть все видели. – Он вновь посмотрел на Сэл. – Что случилось…

Или, если точнее, он посмотрел в дуло револьвера.

Медное, отполированное до блеска, идеально выкованное в виде ухмыляющейся драконьей морды, оно уставилось на него металлическими глазами. Барабан испускал пар, словно эта штуковина была живой и дышала. Гладкая рукоять из черного дерева прильнула к ладони – или ладонь к ней, – женщина нацелила револьвер Мерету в лицо и, держа палец на спусковом крючке, оттянула курок с характерным щелчком, который заглушил все звуки царящего вокруг ада.

Включая звук собственного сердца Мерета, рухнувшего в пятки.

Мерет уставился прямиком в ухмылку револьвера, в черную дыру меж его челюстей. На каждую историю об этой женщине приходилось по еще одной о ее оружии. Какофония изрыгает пламя, которое никогда не погаснет. Какофония гнет металл и ломает камень. Какофония гремит песнью столь яростной, что любой, ее услышавший, гибнет.

О револьвере Мерет знал куда меньше историй. Но даже если бы не знал ни одной, то поверил бы в них все.

Оружие не должно смотреть на людей.

Не в таком смысле.

– Имперский?

Он вдруг уловил прерывистый голос. Мерет поднял взгляд поверх дула; оттуда на него воззрилась женщина. Ее голубые глаза, уже не такие отстраненные, были прикованы к Мерету. Холодный взгляд пронзал насквозь столь же выразительно, сколь медные глаза револьвера. Правую сторону лица прорезал длинный глубокий шрам.

– Ч-что?

– Ты имперский? – переспросила Сэл Какофония – с едва заметной переменой интонации, намекающей, что в следующий раз вопрос будет задан уже трупу.

Мерет потряс головой.

– Нет.

– Революционер?

– Нет. Я просто… – Мерет, не сводя глаз с револьвера, указал в направлении Малогорки. – Я из вон того поселения. Ничей. Нейтральный.

Мгновение затянулось. Затем взгляд женщины медленно скользнул к револьверу, вопросительный, будто она ждала, что тот вставит мнение по поводу честности сказанного.

Способно ли это орудие на такое? Есть ли где-то история о подобном? Мерету казалось, он однажды об этом слышал.

– Знаешь этот револьвер? – спросила женщина.

Мерет кивнул.

– Знаешь, что он умеет?

Мерет кивнул.

– Мне понадобится пустить его в ход?

Мерет покачал головой.

Женщина то ли поверила, то ли смекнула, что, вероятно, сможет с тем же успехом как застрелить его, так и свернуть ему шею. Револьвер опустился и с шипением скользнул в кобуру на ее боку.

Как только ему перестала грозить неминуемая смерть от огнестрельного оружия, Мерет наконец сумел присмотреться к женщине внимательней. Ее дыхание выровнялось, а красующиеся на ней раны, казалось, совсем не беспокоили. Есть ли легенды и об этом, задался он вопросом. Неужто Сэл Какофония просто-напросто не чувствует боли?

– Целитель?

Видимо, все-таки чувствует.

Мерет заметил, что взгляд Сэл остановился на его наплечной сумке.

– Д-да, – отозвался он, открывая сумку. – Есть мази и… и всякое. – Мерет с трудом сглотнул, оглядел раны. – Какого рода боль вы испытываете и когда…

– Не я.

Мерет поднял взгляд. Сэл отступила, указала вниз, на землю.

– Она.

Там, свернувшись клубком посреди обломков, лежала женщина.

Бледная, худенькая, одетая не по-революционному, не по-имперски, не как-то особенно. Черные волосы падали на исчерченное порезами и царапинами лицо. Юбки порваны, рубашка в пятнах крови и сажи. На груди покоились разбитые очки.

Она не походила на скитальца. Как и на существо из тех, что якобы, по рассказам, интересуют Сэл Какофонию. Это была всего лишь женщина. Обыкновенная, простая женщина, которую можно встретить в обыкновенном, простом месте вроде Малогорки.

Зачем, удивился Мерет, такому чудовищу, как Сэл Какофония, ошиваться с ней рядом?

– Помоги ей.

Хороший вопрос. И Мерет однажды на него ответит, если время позволит. Но то будет другой день, другое место, другой человек. А сейчас он здесь, единственный, кто способен помочь.

Мерет опустился на колени рядом с бледной девушкой. Исследовал все, чему был обучен: двигал ее так бережно, как только мог, прислушивался к дыханию, изучал многие порезы. Не поднимал взгляд на Сэл Какофонию, не осмеливался дать ей надежду. Каким бы чудовищем она ни была, сейчас она стала обычным встревоженным человеком, хлопочущим над раненым близким. Ей не нужна надежда. Ей нужны сведения.

Мерет мог их дать.

– Дыхание затруднено, – пробормотал он. – Неудивительно, наверное, учитывая падение. Но сухое. Без внутреннего кровотечения, насколько могу судить. – Мерет глянул на ногу девушки и поморщился. – Бедренная кость сломана. Левая рука тоже. Крайне удивлюсь, если на этом все. – Он, поднимаясь, стряхнул внушительное количество пепла, осевшего ему на одежду. – И это еще без множества порезов и ран.

– Поможешь ей?

Когда он повернулся к Сэл Какофонии, ее взгляд уже не был таким отстраненным, не был столь холодным. Он стал мягким. Влажным от слез. Такой взгляд не подходит чудовищу. Не подходит подобному месту.

– Расскажи, что тут стряслось, – сказал Мерет, – и тогда – может.

Взгляд ожесточился. Холодный, острый, как скальпель по мертвому телу. Сэл Какофония заговорила – голосом того, кто привык говорить один раз и не повторять без аккомпанемента стали.

– Этого тебе знать не надо, – произнесла она медленно и спокойно, как меч, вытащенный из десятидневного мертвеца. – Помоги ей. Помоги себе.

Несмотря на пламя вокруг, Мерет примерз к месту. Ноги превратились в желе. Воздух исчез из легких, и ему на смену пришло нечто разжиженное, гнилое. Ему не было так тяжело вздохнуть, не было так холодно с того самого дня, как он пришел в Долину и увидел тела.

Но и тут Мерет не отступился.

– Н-нет.

– Чего?

– Нет. – Он заставил голос зазвучать твердо, спину – выпрямиться, взгляд – устремиться в глаза Сэл. – Что бы здесь ни случилось, это касается нашего поселения. А если касается поселения, значит, и меня тоже. – Он сглотнул свинцовый ком. – Я ей помогу. Но придется рассказать.

Сэл уставилась на него. А в тех байках говорилось, что она никогда не моргает, или это он только что сам выдумал?

Сэл подняла руку. Мерет заставил себя не отвести взгляд.

Ее ладонь метнулась к его поясу. Нутро заледенело, Мерет пришел в ужас, ожидая увидеть торчащее из его тела лезвие. Перехватило дыхание – Сэл медленно оттянула руку обратно.

В руке она держала бутылку виски, которую Мерет уложил ранее в сумку.

– Эвонин. – Глаза Сэл распахнулись чуть шире. – Черт, пацан. Тебе это для чего?

– Дезинфекция ран, – ответил Мерет.

Она уставилась на него так, будто он только что оскорбил ее мать, потом указала подбородком на бессознательную девушку.

– Сколько нужно на лечение?

– Я… я не знаю. Половина, думаю?

– Убежден?

– Нет.

– Так убедись.

Он оглядел женщину на земле, кивнул.

– Половина.

Сэл Какофония кивнула в ответ. А потом вытащила зубами пробку, выплюнула ее, запрокинула бутылку и не останавливалась вдохнуть, пока не выхлебала ровно половину.

Вернула остаток Мерету, облизнула губы, сплюнула на землю.

– Я расскажу, – произнесла Сэл, – но тебе придется кое-что мне пообещать.

Мерет уставился на нее. Она окинула взглядом место крушения.

– Ладно.

– Не стану брать с тебя обещание меня простить, – продолжила Сэл, – но когда я закончу…

Она закрыла глаза, подставилась черному ветру.

– Пообещай, что попытаешься.

2. Долина

Так вот, о чем это я?

А, точно.

О резне.

Заметила я не сразу – все-таки в глаз стекала кровь, – но его бдительность ослабла. Усталые руки уже держали меч не так высоко, как прежде, кончик протащился по земле, когда противник ринулся ко мне, вздымая клубы пыли, со рвущимся из глотки криком:

– Сдохни, Какофония!!!

Он взревел и уже в двух шагах замахнулся. Я обогнула его клинок, вставая на пути, и вскинула свой. Блеснула сталь. Всплеск алого окрасил воздух. Меч противника пролетел мимо, обжег мне щеку и пустил кровь.

А вот мой меч…

На моем мече оцепенело тело. Глаза застыли в ужасе, не мигая, и все же он никак не мог опустить взгляд на четыре дюйма стали, торчащие у него из живота. Губы задрожали, он силился найти последние слова, сделать их значимыми. Понятия не имею, были они таковыми или нет. Когда он их произнес, они хлынули пузырящейся рекой крови изо рта в грязь.

Куда затем рухнул и он сам три мгновения спустя, когда я выдернула оружие.

Там он и остался лежать, неподвижный. Очередным темным пятном на очередном клочке темной земли.

Прямо как и остальные четверо.

Как только воздух перестал звенеть сталью и криками, я опустила клинок. Дыхание вышло горячим, слюна – алой. Она шлепнулась на щеку мертвой женщины, но не думаю, что та стала бы возражать – как-никак это вовсе не худшее, что я с ней сделала. С любым из них.

Я дала им все возможности. Забрела в их долину с обнаженными клинком и распростертыми объятиями, в ожидании. Явилась, проорав свое имя и облаяв имена этих людей. Явилась без уловок, без утайки, без коварства – только с мечом и руганью. И теперь они мертвы.

А я до сих пор жива.

Мудаки.

Отдам им должное, старались они изо всех сил. Мое тело усыпали порезы – ссадины, пара легких ран, одна серьезная рана, которая, как мне думалось, меня и прикончит, – однако кровь, что высыхала на холодном горном воздухе у меня на груди, по большей части принадлежала не мне. Дыхание драло легкие. Болели шрамы, болели кости, болело тело. Но сдаваться оно было не готово.

А это означало, что мне все-таки еще надо разделаться с магом.

Щелкнул курок, загудела тетива арбалета, взвизгнул болт. Я подняла взгляд. Болт, длиной с мою руку, пролетел мимо головы и воткнулся в ствол сухостоя в десятке футов.

Я посмотрела вперед, на отрезок темной земли. В ответ на меня ошарашенно уставился молодой человек, держащий слишком большой для него разряженный арбалет. Шмыгнула носом, вытерла со щеки кровь.

– Епт, пацан, – произнесла я. – Я ж тут не шелохалась. Я ж тебя даже не видела. И ты все равно промазал. – Я обвела себя, забрызганную кровью его товарищей, ладонью. – Мне как, поближе подойти?

Я зашагала к нему, меч тяжело оттягивал руку. Потом потрусила быстрее. Только увидев, как пацан схватил новый болт, побежала.

Он кончился как личность и начался как размазня: дрожащие губы, что силились найти слова, неуклюжие руки, что силились зарядить арбалет. Если б я прождала достаточно долго, он, может, меня б и убил. Может.

Но мне совсем не нужно, чтобы народ трепался, мол, Сэл Какофонию прикончил какой-то говнюк и мазила.

В ушах стоял хруст сухой земли под ботинками. Меч запел, высоко вскинутый. Вся боль, все порезы забылись в том, как методично пружинили ноги, колотилось сердце, а оружие в руках вопияло о большем.

Пацан снова выстрелил. Болт ушел совсем уж мимо. Пацан сдался, выронил арбалет и дрожащими руками потянулся к поясу. Я думала, выхватит меч, тоже слишком для него большой. Однако пацан вытащил щербатый медный рог и прижал к губам.

Он дунул два с половиной раза, звук эхом разнесся по долине. Половинка оборвалась столь же внезапно, как выпал из ладоней рог – когда я рубанула мечом поперек груди. В небо брызнула алая жизнь. Пацан рухнул на колени, рядом с рогом и арбалетом, словно всего лишь очередная бесполезная вещь, не сумевшая меня убить.

Я проследила, как он упал ничком в пыль. Ощутила мимолетное желание перевернуть его, позволить погибнуть достойно, лицом к лицу. Но не смогла.

Я не хотела узнать, насколько он юн.

Пацан умер слишком быстро, чтобы я успела его хорошенько рассмотреть, но судя по тому, как он сражался, он не был создан для бандитской жизни. Небось деревенский полудурок, который до усрачки боялся осесть и сдохнуть в захолустном городе или где там еще его завербовали. Убивать его было необязательно, я знаю. Я могла его разоружить, сломать ему запястье, избить достаточно жестко, чтобы ему пришлось ползком возвращаться к прежнему, каким бы оно ни было, житию.

С другой стороны, пацан мог бы убить меня. И мы не встряли бы в эту передрягу.

Так что, если подумать, это ж он во всем и виноват.

По долине пронесся холодный ветер, палантин захлестал мне по лицу. Я натянула ткань на голову плотнее, уставилась на тело пацана и задалась вопросом, знал ли он, что умрет вот так, когда Касса Печаль затянула его в свою банду.

В глаза бросился внушительный особняк, нависающий над царством потрескавшейся земли и сухостоя, которое и было долиной. Ну, некогда внушительный. Давным-давно некий имперский хлыщ-аристократ возвел себе среди тихих ручьев и пологих лесов загородный дом. Потом сюда пришла война с Революцией, иссушила ручьи, выжгла леса, и разоренное поместье осталось стоять на милость того падальщика под личиной человека, что сумеет его присвоить.

Которым на сегодняшний день был скиталец, чье имя я давным-давно внесла в список.

Я расскажу тебе, что она сделала, раз уж оказалась в моем списке, как и то, для чего он предназначен. Но, учитывая, что я только что убила пятерых, ты, думаю, уже можешь догадаться.

Я, бросив трупы в пыли, отправилась к особняку. Скользнула взглядом по заколоченным окнам, выискивая торчащие меж досок арбалеты. Но все, что меня поприветствовало – это тени. И охренеть какие здоровенные двери.

Я уставилась на них, причмокнула. Потянулась к поясу, вытащила флягу. Глотнула от души, чтобы виски обжигающей волной прокатился по горлу.

– Никаких стрелков, – проворчала я. – Но рог они наверняка слышали. А значит, делаем вывод, что или у Кассы на всех не хватает оружия, или его-то достаточно, а вот ручных головорезов маловато. Времени на вербовку и вооружение у нее нет. Сюда она явилась в спешке.

Я запрокинула голову, разглядывая ветшающий, обращающийся в руины особняк.

– Она испугана, – пробормотала я.

На холоде я ощущала его тепло острее обычного. Тепло того, что жгло мне бедро, распаляясь в кожаной кобуре. С дребезжащим медным смехом существо, которое всегда меня сопровождало, заговорило голосом дыма и пламени.

– Как ей и следует.

– Точно. – Я потянула носом. – Опять же, она слышала, что мы приближаемся. Бьюсь об заклад, ждет нас за этими дверями, с теми, кто там у нее остался, м-м?

Я взялась за кобуру, вытащила его на волю.

Какофония уставился в ответ медными глазами.

– А что, если мы постучим?

Глянешь на него – револьвер. Черная рукоять, латунный барабан и курок, вырезанное в виде ухмыляющегося дракона дуло. Но это лишь если его не знать. Он не таков, как топорные ручницы и штык-ружья, что ты видишь в руках павших солдат, которые думали слишком много, и бандитов, которые думали слишком мало.

Какофония – больше, чем оружие. Привередливый во вкусах, изящный в пристрастиях, всесовершенный в разрушительности.

– Постучим, – прошипел он.

А еще он разговаривал.

В общем, это довольно странно.

Я кивнула, щелчком открыла его барабан. Полезла в сумку и выудила серебряный патрон. Пробежала пальцем по гравировке.

Руина.

Небрежная. Шумная. Идеально.

Я вставила патрон. Захлопнула барабан. Ощутила, как пылает в ладони Какофония, когда я подняла его и нацелила на двери.

И спустила курок.

Знаю, ты слышал рассказы – об ухмыляющемся, стреляющем магией револьвере скитальца-одиночки. Может, слышал, что пули, которые из него вылетают, заговоренные, колдовские, зачарованные. Может, слышал о том, что случается, когда скиталец-одиночка спускает его курок – небеса озаряет хохочущее пламя, расцветают очаги студеного льда, взрываются стены звука, в которых тонут крики тех, кого они сносят, словно людской мусор, всякий раз, когда Какофония стреляет.

Хорошие рассказы.

Но с реальностью и близко не сравнятся.

Патрон вылетел из дула и ударил в двери. Руина взорвалась мгновением спустя. Воздух подернулся рябью, вой ветра и треск сухой земли стихли на фоне ударной мощи, что громогласно ожила. Палантин захлестал по лицу. Руина раскурочила землю, разбила доски на щепки, взметнула ошметки дерева и камней, пробив в дверях дыру.

Рассказы, которые ты слышал, по большей части правдивы.

По большей части.

Было громко, но крики я все равно расслышала.

Стена звука рассеялась мгновением позже, оставив после себя звон в ушах и стук падающих обломков. Я подождала мгновение – вдруг хлынут бандиты с клинками наголо или посыплются арбалетные болты, – пока не убедилась, что никто там меня убить не сможет.

Я фыркнула, отщелкнула барабан Какофонии, выудила из сумки еще три патрона – Изморозь, Геенну и… Стальной Питон?

Помотала головой.

Никакого Стального Питона. То, что мы пытаемся друг друга прикончить, совсем не повод для отчаянных мер.

Я заменила его на Солнцесвет, вставила его в гнездо, захлопнула барабан, убрала Какофонию обратно в кобуру. С мечом в руке прошла сквозь рваную дыру в дверях и завесу поднятой пыли в особняк, а ныне крепость.

Там мне открылись руины древней роскоши: мягкие кресла, сломанные на растопку; столы, которые когда-то ломились от неприлично роскошных пиров, переиначили в баррикады; разномастные портреты разномастных имперских предков, порванные и приспособленные как постельное белье. По обе стороны непомерно огромной гостиной вздымались лестницы к нависающему надо мной балкону. Некогда, до того, как время и неизбежность взяли свое, сей особняк наверняка был весьма величественным.

И, знаешь, до того, как его усыпали тела.

Мальчонки и девчонки Кассы разметались по полу. Руина разбросала как их самих, так и их оружие и самодельные баррикады по всей гостиной. Одни лежали и стонали, и трясущимися конечностями тянулись к мечам и штык-ружьям. Иные лежали и орали, приземлившись на разбитые перила или доски; в их ногах или ребрах засели осколки деревяшек. Третьи же лежали молча, неподвижно.

Я уделила им ровно столько внимания, сколько понадобилось, чтобы вычислить наименее раненных.

Явилась-то не ради них.

Я нашла его, мужика постарше, седеющего, который упрямо полз, толкаясь одной, еще рабочей конечностью. Дрожащая рука тянулась к тяжелому арбалету неподалеку. Мужик заорал – мой меч, обрушившись, проткнул ему ладонь.

За такое меня бы замучила совесть.

Ну, знаешь, если бы он не тянулся за оружием, чтобы меня пристрелить.

Я дождалась, пока ор стихнет до скулежа, потом присела на корточки. Мужик уставился снизу вверх. Лицо его исчертило достойное уважения количество шрамов и морщин – это тебе не молодняк с широко распахнутыми глазенками, поведшийся на романтику разбойной жизни. Тут я имела дело с бывалым бойцом. А это вселяло надежду, что работенка окажется быстрой.

– Где Касса Печаль? – спросила я.

– Иди ты… на хер… – выплюнул мужик.

Но ты ведь знаешь, что в Шраме говорят про надежду.

Пользы от нее примерно как от пробитой мечом руки.

– Ишь какой задиристый, м-м? – хихикнул Какофония из кобуры. – Достань меня. Покажем-ка ему наше дипломатическое мастерство.

Совету я не вняла. Пусть я ни капли не сомневалась, что в дипломатии Какофония и в самом деле подкован, я все-таки понимала, что его толкование этого искусства обычно включало в себя следующее: палить по людям, пока оставшиеся в живых не выдадут ему то, что он возжелал. И пусть сие временами соблазнительно, я знала способ получше.

Я вздохнула, положив ладонь на эфес меча, и наклонилась поближе. Мужик отпрянул, ожидая кулак в лицо или чего похуже.

– Как тебя звать?

Этого он явно не ожидал.

– Ч-чего? – охнул он.

– Имя, – пояснила я. – Либо с которым ты родился, либо которое взял, когда начал на нее работать. Знаю, скитальцы любят, когда у их прихвостней чудны́е клички.

Он втянул воздух сквозь зубы, сдерживая боль, взгляд стал жестче.

– Ришас.

Я медленно кивнула, удерживая его взгляд, взвесила имя на языке.

– Сколько тебе лет, Ришас?

– Иди на х…

Кулак, которого он на этот раз уже не ждал, все-таки нашел его щеку.

– Ну что же ты, не нужно вести себя так некультурно, – произнесла я мягко, в полную противоположность удару, и глянула на свой меч. – Ну, некультурней, чем уже есть. Очень бы не хотелось, чтобы твое последнее впечатление обо мне было, мол, я вся такая безжалостная, так что давай пойдем путем попроще, м? Сколько тебе лет?

Ришас поколебался, то ли из гордости, то ли из-за боли, я не знала. Но в итоге все равно ответил.

– Сорок четыре, – проворчал он.

– Сорок четыре, – повторила я. – Староват для бандита. Будь ты глупцом, вряд ли бы дожил до своих годков, верно?

Ришас промолчал. Тишина затянулась, потом я ее нарушила.

– Тебе известно мое имя?

Он уставился на меня, открыл рот, будто хотел выругаться. Но вместо этого поджал губы – из уголка стекла струйка крови – и кивнул.

– Она рассказала? – спросила я.

И он снова кивнул.

– То есть ты знаешь, кто я, – заключила я. – И ты знаешь, что я добралась аж до этой долины не для того, чтобы убивать старых бандитов. – Я глянула через плечо на его товарищей – тех, кто еще шевелился, и тех, кто уже не. – Твои друзья, наверное, думают, что их преданность будет вознаграждена, что они разбогатеют или снищут благосклонность, если продолжат сражаться. Вот только кости их от этого менее сломанными не сделаются. – Я снова перевела взгляд на Ришаса. – Верно?

Он зажмурился.

– Бьюсь об заклад, Касса не первый скиталец, под чьим началом ты бьешься, – продолжила я. – Ты наверняка служил дюжинам магов-отщепенцев, я права? Ты знаешь, каковы они – они видят в вас лишь инструменты, как их магия, только менее внушительные и более расходные. Ты знаешь, что они не пойдут на смерть ради ничтожества вроде тебя.

Я побарабанила пальцами по эфесу меча.

– Я готова тебя убить, чтобы до нее добраться, Ришас. А ты готов умереть, чтобы уберечь ее от меня?

Ришас втянул воздух и задержал дыхание. Содрогнулся от боли. Перевел взгляд с меня на лужу крови, натекшую под его ладонью.

– Я примкнул к ней шесть дней назад, – проворчал Ришас. – Она сказала, что ее преследует скиталец. Когда прознал, что это ты, я чуть, на хрен, не развернулся на месте. Подумал, после всего, что, как я слыхал, ты и твой сраный револьвер натворили в Последнесвете, сражаться с легендой вроде тебя нет смысла.

Спасибо палантину, который скрывал мое лицо. После того, как я пробила Ришасу руку мечом, было бы как-то слишком уж жестоко сверкать перед ним такой охеренно гадской ухмылкой.

– Правда, прям щас тебя, как вижу, отмудохали знатно, – проворчал он, вновь глядя на меня. – Так что вряд ли ты настолько легендарна, как она считает.

И тут я стала определенно менее довольна тем фактом, что мое лицо скрыто. Потому как очень даже хотела, чтобы по нему Ришас прочитал, что я собралась сделать.

Я провернула клинок, вырвав у Ришаса крик. Не то чтобы это несло смысл, честно говоря. Во что бы там тебя ни заставили верить, пытки не принесут ничего, кроме кучи брехни, которую ты хочешь услышать. Может, я поступила так ему назло.

Или, может, мне просто не нравилось получать напоминание, что несмотря на все мои – и их – старания, я по-прежнему оставалась жива.

– Блядь!!! – взвизгнул он.

– Она говорила, что я так сделаю? – поинтересовалась я. – Говорила, что я сделаю еще, если ты не расскажешь, где, блядь, ее искать? Вряд ли она того стоит, Ришас.

– Ага… я тоже так думал… – прохрипел он. – Была мыслишка, что для кого-то навроде тебя я всего лишь отвлекающий маневр, не больше.

– Стоило прислушаться.

– И как выясняется…

Он посмотрел на меня. Усмехнулся полным крови ртом и рассмеялся.

– Иногда этого достаточно.

Я бы спросила, что он имел в виду, но не понадобилось.

Как только я расслышала песнь Госпожи Негоциант.

Единственную ноту, отразившуюся от разбитого стекла. Безжизненный шепот умирающей женщины в тысяче миль отсюда. Язык ветра, звук набирающего скорость времени, последние слова, что ты слышишь, прежде чем отправиться к черному столу – у всех есть свой способ описать голос, предвестник магии.

Для меня он прозвучал треском пламени и шипением дыма.

Нет. Нет, погодь.

Это был пожар.

Яркая вспышка в углу глаза. Ноги пришли в движение быстрее, чем мозги сообразили, что происходит. Огонь хлынул вниз чудовищными алыми волнами, сжирая гнилую древесину, древнюю пыль и крики Ришаса, исчезнувшего в пламени.

Надеюсь, его последний смешок того стоил.

Мою кожу поцеловал жар. Копоть и гарь запятнали меня, словно чернильные кляксы пергамент. Шрамы отозвались характерной болью, говорящей, что я должна была умереть.

Палантин вокруг шеи загудел. На его ткани слабо засветились фиолетовым крошечные сигилы – а потом погасли, истратив магический заряд. Ткань с удачеграфией – редкая, бьющая по карману и чрезвычайно полезная там, где надо спасти мой зад, когда я не вовремя расслабила булки. Первый подарок, который я от нее получила. И как раз его стоило благодарить за спасение моей жизни.

А вот он не то чтобы, мать его, помог.

Я выхватила Какофонию, встретила его медную ухмылку свирепым взглядом.

– Меня чуть не убило. Не думал предупредить?

– Брось, – скрежетнул он. – Если б ты пала от искусства столь примитивного, как элементарный огонь, то была бы недостойна мной обладать.

Я бы, может, ответила, если бы меня не прервал – так грубо – вопль.

– НЕТ!

Языки пламени расступились, оставив после себя почерневшие, дымящиеся комки, которые прежде были Ришасом, вокруг моего меча. Сквозь угасающий огонь мой взгляд нашел нависающий над гостиной балкон и стоящий там изможденный силуэт.

Когда-то Касса Печаль выглядела получше.

Она родилась в деревенской семье, и пусть проявление в ней сил мастера жара спасло ее от необходимости всю жизнь гнуть спину в полях, оно не пощадило ее румяные щеки, крепкие руки, сбитую фигуру.

Но, с другой стороны, думаю, что подобное совсем не важно, если ты умеешь палить огнем из собственной кожи.

– Проклятье, – прорычала Касса. Глаза под массивным лбом светились фиолетовым, внутри нее перетекала магия. Языки пламени сбегали по плечам к сжатым кулакам, потрескивая в ярости. – Какого ж хера тебе понадобилось сдвинуться с места, Сэл?!

– Ну да, – отозвалась я, – проблема очевидно во мне, а не в палящей огнем чародейской суке.

– Он был хорошим человеком! – рявкнула она. – Они все были хорошими. Они не заслуживали того, что ты с ними сотворила!

– Ну, тогда, наверное, тебе не стоило их убивать. – Я нацелила на нее взгляд, словно клинок. – А ведь ты могла сделать все по-простому, Касса. Ты знаешь, почему я сюда пришла.

Касса пристально уставилась на меня сверху вниз, с балюстрады. Внимательно рассмотрела представшую перед ней покрытую шрамами женщину: поцелованную огнем кожу, содрогающееся от рваных вздохов тело, три ночи не знавшие сна глаза, устремленные на нее.

– Я слышала, что ты неистребима, – произнесла Касса. – Но вот она ты, еле стоишь на ногах. Была ли то лишь очередная ложь? – Она фыркнула. – А истории гласят, дескать, Сэл Какофония приходит убивать, она приходит разрушать, она…

– Она приходит в поисках кого-то, кто поменьше треплется и получше пахнет, чем ты.

Я глянула через плечо на остатки ее бандитов – некоторые умудрились отползти, еще несколько только очухивались, а вот мертвым уже ничем не поможешь.

– Твои мальчики с девочками встали у меня на пути, но их убийство меня не интересует, – сказала я, снова повернувшись к Кассе. – Так что можем пойти быстрым путем или медленным. Если быстрым, то переговорим как маги, лицом к лицу, никаких уловок или угроз. Если медленным – я выясню то, что мне нужно, или у тебя, или у них.

Я стянула с лица палантин. Дала ей как следует рассмотреть пересекающий правый глаз шрам.

– И отсюда не уйдет никто.

Песнь Госпожи Негоциант зазвучала тише. Из глаз Кассы пропал свет, но огонь унялся до медленно тлеющего пламени. Теперь я смогла рассмотреть женщину чуток получше. Крепкое телосложение не помогало держать повисшие плечи, хмуро сведенные брови – скрыть темные круги под глазами.

Старый имперский мундир нынче висел на ней как на вешалке. Рваный, дырявый настолько, что я разглядела оплетающие ее ключицы татуировки огней. Свежие чернила, не тусклые и выцветшие, как тучи, обвивающие мои руки.

В прошлом, во время службы Империуму, Кассанара у-Альтама была известна рассудительностью. Несмотря на свои разрушительные силы, она никогда не стремилась вступить в схватку, если вначале этого можно было избежать. То, как она дорожила солдатами под своим командованием, сделало ее любимицей среди имперских войск.

Всех мучал вопрос, почему она ушла в скитальцы.

Но той гордой имперки больше не осталось. Касса Печаль – скиталец, бандитка, беглая преступница – была усталой, истрепанной, сломленной женщиной, имеющей дело с людьми, которые ей не нравятся, выполняющей работу, на которую ей плевать, в мире, который она не понимает.

Может, именно поэтому я и думала, что драться мне с ней не придется.

Или, может, я просто, ну, протупила. Я так вымоталась, что сложно было сказать наверняка.

Не суть важно, следующий ход Касса пока не сделала.

– Говори.

Я устроила целое представление: подняла руку и ме-е-едленно скользнула ею под палантин. Из потайного кармана извлекла тонкий обрывок бумаги, бережно свернутый и весь сморщенный от времени и непогоды.

– Ты слышала истории обо мне, – произнесла я. – Знаешь, что это?

Касса медленно кивнула.

– В том списке тридцать три имени. Скитальцы. Все они нанесли тебе обиду… по твоим словам.

Грудь пронзило копье мучительной боли, прошлось по всей длине шрама, что сбегал от ключицы до живота. Я спрятала гримасу за палантином, убрала список обратно в складки ткани.

– Двадцать четыре имени, – отозвалась я. – Девять вычеркнуты. Но тебя в моем списке нет. Как и вот этих твоих людей. Если ты готова ответить мне на один вопрос, на том и порешим.

Касса воззрилась на меня свысока.

– Спрашивай.

Я уставилась снизу вверх. И в нос ударил запах пепла. И шрам засвербел так, как обычно свербит, когда все вот-вот пойдет через полную задницу.

– Где, – спросила я, – Дарриш Кремень?

И вот тут она принялась за мое убийство всерьез.

В ушах зазвучала песнь Госпожи, и ее поглотили звуки оживающих с треском огней, которые в свою очередь поглотил яростный визг, вырвавшийся бурей чувств из глотки Кассы. Из ее ладоней изверглось пламя, взметнулось вверх по рукам, плечам, шее, пока наконец не превратилось в львиную гриву.

Касса вскинула руки. С кончиков пальцев хлынули каскады пламени, стекая с балюстрады ко мне.

– Поживей-ка, дорогая.

Какофония прыгнул в ладонь. Я нацелила его вверх. Я спустила курок.

Из его пасти вылетела Изморозь, взрываясь вспышкой холода. Зев бело-голубого льда с морозным шипением распахнулся, чтобы поглотить пламя. Они вгрызлись друг в друга, опаляя и иссушая, пока лед не стал водой, а вода не стала паром. Гостиную затопило пеленой белого тумана, ослепляя меня.

Я услышала, как сквозь пелену пара прорезался крик. Ощутила, как Касса рухнула вниз с балкона и с грохотом приземлилась. Увидела ее, далеким светочем среди тумана.

А потом ощутила и ее жар.

Я подняла было револьвер, но огонь хлынул быстрее, чем я сумела выстрелить. Пылающие руки вскинулись, с кончиков пальцев посыпались алые угли. Несколько угодило мне на кожу, в нос ударило вонью моей собственной опаленной шкуры. Я зашипела, отскочила назад, попыталась выиграть побольше места для маневра. Однако Касса знала меня и мой револьвер, и не давала этого места ни мне, ни ему.

Вокруг продолжал клубиться пар, скрадывая силуэты. Я видела Кассу, разумеется, но так как сама я огонь пока что не источала, сомневаюсь, что она видела меня. Все, что нужно – это убраться от нее подальше, затеряться в клубах пара. Все, что нужно – это дальше пятиться, пока не найду лазейку, чтобы удрать.

Великолепный был бы план, если б я тут же не врезалась в одного из ее мальчишек.

Он сработал проворнее, чем я – вероятно, потому что его внимание не отвлекал разъяренный до горячки мастер жара, – внезапно набросился, обхватил мою шею рукой и с рычанием крепко стиснул. Не знаю, насколько он продумал свой план, Касса ж испепелила бы нас обоих.

И если б у меня еще было сраное время это ему объяснить.

А времени у меня не было, собственно, ни на что, кроме как упереться рогом и вырываться изо всех сил. Парень был крупнее, но ненамного, и его не подстегивал страх быть сожженным заживо.

Касса рывком вылетела из тумана, вереща, размахивая, загребая огненными руками, потянулась ко мне. Я изо всех сил дернулась, упираясь в своего захватчика, однако тот твердо стоял на ногах и крепко меня держал, пока Касса приближалась. Огонь в ее ладонях вспыхнул великолепным столпом, осветившим клубы пара, словно маяк в тумане.

Сказала бы, что красиво – если бы не тот нюанс, что он вот-вот меня убьет.

Так вот, шевелить мозгами надо было быстро. И раз этот бой уже приобретал весьма грязный оборот, я придумала кое-что не менее паскудное.

Обещай, что не осудишь.

Я вскинула Какофонию, а потом резко ударила им вниз, мимо моей ноги – и промеж ног захватчика. Не уверена, попала ли рукоять туда, куда я метила, но судя по хрусту и последовавшему воплю предположила, что угодила достаточно близко.

Стоило парню потерять равновесие – и не только, – как я схватила его за руки и развернула, словно эдакий плащ из плоти и кожаной ткани. В тот же миг песнь Госпожи у меня в ушах достигла крещендо. Взревел, разгораясь сильнее, огонь.

Пламя омыло парня, заглушая его крики. Я высвободилась, ведь его хватку внезапно заняли попытки тщетно потушить окутавший его пожар. Я сбежала в пелену пара и не остановилась, пока жар из мучительного не стал просто болезненным.

Я рывком развернулась, увидела яркое сияние Кассы – раскаленный докрасна маяк среди белой завесы. Однако Касса не искала меня. Она не сводила глаз с дымящейся массы, которая моментом ранее была ее прихвостнем, с того, как его конечности перестали молотить по полу, как тело перестало содрогаться, и он замер, давая огню его поглотить.

– НЕТ!

Пронзительный вопль Кассы прорезал пар столь же четко, как язык пламени. Она рухнула на колени, широко распахнутыми глазами уставилась на погибшего с тем же ужасом, с каким могла бы наблюдать смерть возлюбленного. А может, все так и было.

Ну, тогда ей, пожалуй, не стоило его убивать.

– Прости меня! – взвыла Касса, обращаясь к человеку, который уже не слышал. – Мне жаль! Я просто должна была… я не могла… я…

Она потянулась дотронуться, но убрала руку, будто боялась, что тело осыплется пеплом. Ее огонь померк, обращаясь в дым.

Признаю, зрелище заставило меня помедлить. Как и о всяком скитальце, о Кассе по прозвищу Печаль ходят свои легенды. На службе Империуму она была ответственной, вдумчивой, осторожной. На службе самой себе она требовала от своих мальчишек высочайшей чести – и отвечала им тем же.

Сбросить с себя ярмо Империума и уйти в скитальцы даром не проходит, это точно, однако увидеть Кассу столь отчаянной, столь взволнованной я как-то и не ожидала. Что же то имя из моего списка для нее означает, что она так за него бьется? Почему ради него она позабыла про благоразумие и логику?

И почему, несмотря на то, что ее огонь утих, я слышала, как песнь Госпожи нарастает?

– Если кто остался в живых, – крикнула Касса в пелену, – бегите! Если кто не сможет – мне жаль.

Что-то вспыхнуло сквозь завесу. Факел стал ярче.

– Но я не могу позволить ей уйти.

И горячее.

– Простите меня.

И охренеть как внушительнее.

Он взметнулся с единым оглушительным, разноголосым ревом: злым воем, что вырвался из глотки Кассы, рычанием огней, что вспыхнули к жизни песнью Госпожи, дикой, яростной. Звук затопил мои уши. А огонь – все остальное.

Я вскинула Какофонию, чтобы выстрелить, но было слишком поздно. Из тела Кассы хлынула громадная волна пламени, взрезав пар, изгнав белый туман чудовищным взрывом света и жара. Я рухнула на пол, ринулась прочь на четвереньках – ослепшая от вспышки, задыхаясь от сгорающего воздуха, сцепляя зубы от боли, когда на кожу падали угли и пепел.

Огонь вздымался вокруг меня, словно живое существо, его языки дергались, пытаясь попробовать на вкус всякую плоть, до которой могли дотянуться, мертвую или нет. Он гнался за мной, а я удирала, позабыв обо всем, кроме спасения. Однако за всеми этими гарью, дымом и бесконечным жаром я понятия не имела, куда направлялась.

Пока не наткнулась на обгоревший труп и кусок стали.

– Сэл.

Ее голос, раздавшись позади, был тих, шаги неспешны. Не спастись – ни от нее, ни от ее пламени, – и она это знала. И пусть я к ней не оборачивалась, я чувствовала в ее взгляде, направленном мне в спину, сожаление. Касса поняла руку.

Ее огонь вспыхнул.

– Все могло быть иначе, – прошептала она.

– Ага, – отозвалась я.

Потянулась, обхватила пальцами эфес.

– Не могло.

Раскаленный докрасна металл обжигал сквозь кожаную перчатку, но ничего страшного. Не худшая боль, которую мне доводилось испытывать. Даже не худший ожог. Я удержала в голове звук голоса Кассы, направление, откуда он донесся, выдернула меч из руки трупа и рывком развернулась. Клинок запел, высекая в воздухе дугу.

Раздался мясистый звук удара.

Шипение влаги, брызнувшей на пол.

Разочарованный вздох тысячи магических огней – один за одним они обратились в дым и угасающие угли.

И там, посреди почерневших руин, стояла Касса Печаль, истекая кровью из ярко-красной черты, пересекающей горло.

Касса осела на колени, я поднялась на ноги. Пламя, которое уже не питала ее магия, померкло, и песнь Госпожи, как и прочие звуки, обратилась в полную дыма тишину. Касса потянулась к горлу, наверное, прижечь и закрыть рану или еще что. Но понимала, как и я, что все кончено.

Может, ее сомнения стоили ей победы в битве. Или моя находчивость. Или, может, это просто слепая удача.

Я не собиралась бросать слова на ветер, рассуждая об этом. У нас обеих их осталось так уж много.

– Не стану говорить, что ты можешь спасти ситуацию, если расскажешь мне то, о чем я спрашивала, – обратилась я к ней. – Все, что я хочу знать – стоило ли оно того.

Я уставилась на нее сверху вниз, на мастера жара, одержавшую сотню побед во имя Империума, и теперь умирающую на коленях, силясь удержать кровь внутри.

– Стоило ли спасать Дарриш?

Касса подняла на меня взгляд, фиолетовое свечение в ее глазах догорало.

– Да, – прохрипела она полным жидкости горлом.

– Если ты знаешь, почему я на нее охочусь, – продолжила я, – то знаешь и то, почему спасать ее было глупо.

– Я знаю почему, – пробулькала Касса. – Я слышала… молву. Ты охотишься… потому что ты чудовище… Ты убиваешь… потому что ты убийца. Я пыталась… спасти…

Она сощурилась.

– Потому что солдаты… убивают… чудовищ…

Хотела бы я тебе сказать, что это меня задело. Хотела бы я тебе сказать, что ее последние слова зацепили некую часть меня, взрезали рану, из которой вытекли и хлынули мне в сердце сожаление и раскаяние. Может, в мире почестнее, в жизни помягче, я бы так и сказала.

Но то был Шрам.

А я – Сэл Какофония.

И никто не стоит у меня на пути.

– Ты неправа.

Я присела на корточки, встретила ее взгляд.

– Я на нее охочусь, – прошептала я, – потому что в миг, когда я в ней нуждалась, все, что я могла – это таращить глаза, упрашивать, умолять, пытаясь понять, почему она не стала меня спасать.

Рот Кассы разинулся. Глаза широко распахнулись. В уголках выступила влага.

Ее тело вдруг содрогнулось.

– Ага.

Она осела на пол. Я поднялась на ноги. И уставилась на алую жизнь, вытекающую из ее горла на пепел.

– Именно так.

3. Долина

Если поразмыслить, люди не слишком уж отличаются от шрамов. Ты живешь, их собирая. И когда появляется новый, ты это чувствуешь. Боль вначале такая свежая, яркая, что ты ощущаешь ее с каждым сделанным рядом с ними шагом. Но затем вы наговорите всякого, а извинения останутся невысказанными, и с течением лет острая боль утихнет до ноющей.

А потом, в один прекрасный день, оглянуться не успеешь, как проснешься и ощутишь в месте, где прежде было нечто иное, лишь онемелость.

Но ты никогда не забудешь, что она там. Ни разу.

Я пробудилась от сна без сновидений. Над телом властвовала боль. В нос ударил запах засохшей крови и пепла.

Меня оседлала женщина.

Ее волосы свисали спутанными черными прядями, которые задевали мое лицо. Я уставилась в проницательные карие глаза, потемневшие от омерзения. Ее голос сорвался с искривленных уродливой, злой усмешкой губ хриплым шипением.

– Ты меня бросила.

Она подняла руки и прижала их к моему горлу. Пальцы впились в плоть, и мое дыхание прервалось.

– Ты меня предала.

Что-то горячее, влажное упало мне на щеку, соскользнуло вдоль шрама. Из глаз женщины катились слезы. А может, из моих. Я не могла сказать наверняка.

– Я тебя любила.

Не могла пошевелиться.

– Я тебя ненавижу.

Не могла вдохнуть.

– Она ненастоящая.

Дохнуло теплом, словно кто-то разжег крошечный костерок. Оно просочилось в мою оцепеневшую плоть, дало пальцам достаточно чувствительности, чтобы пошевелиться. Они медленно двинулись по полу к этому теплу, обхватили рукоять из черного дерева.

– Ты видишь сон.

Жар хлынул в мою плоть, пробуждая до последнего пореза, синяка, ожога, пометивших тело. Оцепенение начало спадать. И каждый раз, как я моргала, она становилась чуточку прозрачнее. Пока я не закрыла глаза полностью.

– Проснись.

И не открыла их снова.

И она исчезла.

Я со стоном села – тело изнывало от многочисленных ран. Меня измотали, избили, чуть на хрен не зажарили. Но я была жива. И я была одна.

Спустя некоторое время после того, как я оставила Нижеград догорать дотла и бросила труп Враки на полу грязного подвала… Я кое-что потеряла. Я восстанавливала в памяти свои шаги, раны, убийства, пытаясь его найти, но я даже не уверена, что именно искала. Как будто… будто я где-то порезалась, глубже, чем думала, и нечто изнутри пролилось в дорожную пыль. И вместо этого нечто осталась громадная, глухая…

Пустота.

И она порождала призраков.

Не настоящих, попрошу заметить. Но я не знала, как еще их назвать. Я начала видеть… всякое. Людей.

Иногда меня будил Враки с иссеченной порезами грудью, проклинающий мое имя сочащимся кровью ртом. Иногда – Джинду, рыдающий в углу, пока я пыталась спать. Иногда – люди, которых я убила, которых я намеревалась убить, которые однажды убьют меня.

Иногда, в черные дни моей жизни, меня будила она.

И иногда я почти желала, чтобы она там действительно была.

Я глянула на пустое пространство рядом. Скатка для сна у меня не то чтобы роскошная. Всего лишь плотное одеяло, тонкая простыня и грязная подушка. Едва хватало для одной, не то что для двоих.

И все-таки почему-то… у нас всегда получалось разместиться, у нее и у меня.

Она, разумеется, жаловалась – что слишком холодно, что я слишком храплю, что глупо было вообще соглашаться спать на открытом воздухе со мной, вместо того, чтобы остаться в ее уютном доме в теплой постели. Она жаловалась. Бывало даже костерила мое имя. Но никогда не уходила.

Когда я просыпалась, Лиетт всегда была рядом.

Всегда приятно пахла, даже если провоняла тем же потом и дорогой, что и я. Всегда прекрасна, даже когда ее волосы слиплись и спутались. Всегда пробуждалась, так же медленно открывая глаза, медленно расплываясь в улыбке, от которой любая боль чуточку притихала.

Сегодня, впрочем, ее не было. Равно как и последние три месяца.

Сегодня меня разбудил злой холод. Сегодня все болело. Сегодня я проснулась – и меня никто не ждал.

Кроме него.

На долину опустился вечер. Сквозь разбитые окна и стены на пронизывающем ветру сочилась тьма. На втором этаже особняка не было ни огонька.

И тем не менее я ощущала, как он пялится.

– О, чудненько, – зазвенел медным хрипом голос из мрака, из-под моих пальцев. – Ты все еще жива.

Он – то, что не давало мне соскользнуть в ту пустоту внутри. Он – тот, кто видел сквозь призраков. Он – тот, кто звал меня обратно.

Где-то, не знаю, в какой момент, он прекратил быть оружием и стал компаньоном.

И я это ненавидела.

– Давай-ка без драмы. Прилегла на минутку отдохнуть всего-то, – пробормотала я, растирая сведенную судорогой шею. – Не будем забывать, кому из нас только что пришлось убить сраного скитальца.

– Застрели ты ее просто-напросто, вместо того чтобы предаваться иллюзиям о бытии честным, порядочным человеком, то ощущала бы себя куда бодрее.

– Приму к сведению, когда испытаю нужду принимать советы от говорящего револьвера, – махнула я на него рукой. – У нас есть определенный уклад. Кодекс скитальцев требует от меня…

Фраза окончилась долгим шипением. Ладонь вдруг обожгло жаром, куда глубже, чем выходило у Кассы, и куда злее. Какофония горел в темноте. Я даже издалека чувствовала, как он тянется.

В меня.

– Не забывай нашу сделку, – прошептал он жгучим голосом. – Не забывай, что я тебе дал. И не смей забывать, кто я такой.

Я стиснула зубы, сдерживая боль, злость, крик. Я отказывалась доставлять ему такое удовольствие. Шрам полон таких, как он, людей – тех, кто питается болью, упивается криками, жиреет на страданиях. Я знала, как иметь с ними дело.

Большую часть времени, по крайней мере.

Такие люди жрали, чтобы утолить голод, который никогда не уйдет. Полагаю, Какофония – тоже, в каком-то смысле. Однако, помимо того, он питался для иной причины. Он питался, чтобы расти.

Боль медленно отступила. Жар сошел на нет, уступая место вечерней стылости. А вот голос все еще звенел в ушах.

– Я чую, она ускользает, – прошептал он. – Отнеси меня к ее телу.

Я поморщилась – но не от боли.

С тех пор, как я заявилась в Шрам, я повидала кучу дерьма: убийц на горах трупов, чудищ, которые раздирали целые деревни, магов, способных расколоть небеса. Со временем к такому привыкаешь, становится проще.

А к следующей части – никогда.

Сквозь его рукоять доносилась слабая пульсация, отдающаяся эхом в латуни. Медленный, ровный ритм, подрагивающий в такт моим шагам, пока мы шли – рука об рукоять – по коридору к черной двери.

Как будто билось горящее, латунное сердце.

Я толкнула дверь. Там нас ждал труп Кассы, еще теплый. Я уложила ее на стол, облекла в красивые одежды, которые нашла в подвале, и зажгла свечу, что до сих пор тихонько истекала воском рядом с ней.

Дерьмовые похороны. Куда дерьмовей, чем заслуживал такой человек. Но она заслуживала хоть что-то.

Что-то куда лучше, чем я намеревалась сделать.

– Да. ДА, – возбужденно взвизгнул Какофония; мы оглядели ее тело, и пульсация ускорилась. – Я чую ее силу, ее магию. О Всевышняя, как же она пылает. Дай попробовать на вкус. Дай напиться. Дай мне ПИЩУ.

Я ненавидела, когда он делался вот таким. Кто бы мог подумать, что говорящий револьвер способен стать еще более жутким, но Какофония как-то находил способ.

Я подняла его. Он покинул мою руку, завис в воздухе над телом. Латунь дрогнула, сотряслась, засияв. Труп Кассы, прежде бледный, опустелый, тоже налился свечением.

Я отвела взгляд. Только это не помогло.

Свет оставил ее. Ярко-фиолетовое свечение полилось дымчатыми щупами из глаз, рта, кожи… и из раны, которую я в ней прорезала. Они заплясали над телом, эти огни, бесцельно паря, словно сбитые с толку, что́ они забыли тут, снаружи. Однако все это продлилось лишь мгновение.

А потом Какофония принялся есть.

Свет хлынул в него, весь до капли исчезая в латуни. Его собственное свечение стало ярче, жар – горячее, смех – громче, пока он жадно впитывал все до последней капли. Они пропали беззвучно. Но если бы могли, знаю, они бы кричали.

Не скажу, сколько все продлилось – никогда не замечала, – но в какой-то момент, как и в другие разы, все оказалось кончено. Свечение латуни померкло. В комнате воцарилась темнота. И Какофония с тяжелым глухим стуком рухнул на пол.

Я подошла, уставилась сверху вниз, шмыгнула носом.

– Ну? – поинтересовалась я.

В ответ его латунь пошла мелкой дрожью. Даже рябью, словно жидкость. Она вытянулась, съежилась, изогнулась. Я чувствовала, как он напряжен, как нечто давит в металл изнутри. При свече я видела, как это нечто рвется на волю. Затем к нему присоединилось еще одно нечто. И еще. Пока из ствола не показались пять маленьких выступов.

Кончики пальцев.

Пять кончиков пальцев. Которые силились дотянуться наружу.

Комнату заполнило злое рычание. Пальцы втянулись обратно в латунь. Металл снова перестроился, стал как прежде цельным, твердым. Какофония снова стал просто револьвером.

– ПРОКЛЯТЬЕ!

Говорящим револьвером.

– Недостаточно. НЕДОСТАТОЧНО. Я был уверен, что вот оно. Я был так близок. Я чувствовал, чувствовал пальцами воздух… я мог… я… мне НУЖНО больше.

– Больше нет, – ответила я, пожав плечами. – По крайней мере, магов. Пожалуй, если хочешь, я могла бы притащить сюда мальчишек Кассы, проверить, вытащишь ли ты что-нибудь из них. Ну, то есть если от них вообще что-то осталось после…

– ЕЩЕ.

Голос Какофонии зазвенел у меня в коже единственной жгучей нотой, что пронеслась по венам и окутала всю меня огнем. Я не сдержала крик и рухнула на колени; тело забыло, как стоять, как дышать, как делать что-либо, кроме как ощущать ту боль, выжигающую изнутри. Боль затопила звуки сердцебиения, моих попыток вдохнуть, всех мыслей, кроме одной.

«Бля. На этот раз он и правда меня прикончит».

Не знаю, как долго продолжалась пытка или насколько близко к краю я подошла, но спустя мгновение темнота в глазах начала медленно отступать. Жар схлынул, вены остыли. Воздух вернулся в легкие рваными вздохами. Я каким-то чудом заставила ноги вспомнить, как стоять.

– Батюшки, как-то грубовато с моей стороны вышло, да? Прими же мои извинения, дорогая.

Я не шутила, когда говорила, что он револьвер.

Он – оружие. Разрушительная сила. Та, которую я не осознавала, когда он впервые со мной заговорил, и когда я заключила с ним сделку. Та, которую я не понимаю до сих пор, даже спустя все годы.

Но сделка… сделку я понимаю.

Какофония… чем бы он ни был… привязан к этому облику, к этой обжигающей латуни. И он хочет наружу. Питаясь всякий раз, Какофония становится чуть ближе к свободе. Не знаю, что явится, когда у него наконец получится, как не знаю и то, что после этого случится. Но взамен?..

Он дает мне каждое имя из моего списка.

Каждого, кто меня предал.

Каждого бывшего союзника, который подарил шрам, что горит у меня на груди.

Сделка – вот, что я вспоминаю, когда он делается таким. Сделка – вот, что я вспоминаю, когда просыпаюсь. В конце концов…

Больше ничего у меня не осталось.

Ничего, кроме его обжигающей ухмылки и голоса в темноте.

– К делу?

Я вздохнула, подняла его и вернула в кобуру на поясе. Дошла до своего спального места, скрутила спальник, закинула его на плечо вместе с ножнами. И мы с Какофонией вернулись по коридору в гостиную особняка, обернувшуюся кладбищем.

Револьвер как будто стал тяжелее, чем когда мы только пришли сюда.

– Что ж, прискорбно, что наша подруга Касса оказалась столь необщительна. Впрочем, рассчитываю, что следующая зацепка таки приведет нас ближе к твоей желаемой жертве.

Речь Какофонии прервал шипящий смешок. И если думаешь, что говорящий револьвер – новшество, заверяю, что все очарование сего сходит на нет, когда он в настроении потрепаться.

– Однако же, пожалуй, до того времени ты окажешься мертва? Я следил, как ты ринулась в ту битву очертя голову, едва ли защищая себя. Будь твои враги не столь никудышны, твоей мертвечиной бы уже питались птицы. Но с другой стороны… быть может, это и есть цель, хм-м?

Развлекать его у меня не было желания. Каждый шаг по ступенькам давался мне с новой вспышкой боли. Я была слишком изранена, чтобы идти прямо, что уж говорить о том, чтобы потакать говорящему револьверу.

Я была слишком изранена.

Но не настолько, чтобы не понять – позади меня кто-то стоит.

Я преодолела половину гостиной, прежде чем ощутила, что мне в спину, словно нож, нацелился взгляд. И в тот холодный вечер между нами воцарилась тишина еще холоднее. Из темноты донесся медленный вздох.

«Спокойно, – сказала я себе. – Очередной призрак. Очередное видение. Нереальное… так?»

Я глянула на Какофонию. Он лежал в кобуре, стылый и неподвижный. Что означало…

Блядь.

– Не знаю, что ты преследуешь, – произнесла я, не оборачиваясь. – Если богатство, то не на ту девчонку нацелился. Если славу, то оно тебе не нужно. Если месть, – я помедлила, – можешь попытаться. Обнажи клинок, я тоже обнажу свой, и посмотрим, что выйдет.

Никакого ответа. Ни сталью, ни чем-то иным.

– Но если ты преследуешь меня, тогда ты меня знаешь, – продолжила я, – и ты знаешь, что происходит, когда я обнажаю металл. Что ни случится, хорошим оно не кончится. Ни для кого из нас. А теперь можешь принять самое разумное решение в своей жизни и оставить клинок в ножнах. Я последую примеру…

Моя ладонь легла на эфес.

– Но если очень хочешь, – заключила я, – только скажи.

Я знала, что незнакомец все еще там. Чувствовала его дыхание, слышала, как он переступает с одной ноги на другую. И долгое время казалось, будто вздохи и шорохи – это все, что он мне даст.

Потом раздался шаг вперед.

Скрип кожи.

Я стиснула эфес, понимая, что должна ощущать страх, злость, отчаяние – что угодно, кроме страстной жажды обнажить меч.

Что и начала делать, когда он – или она – наконец заговорил.

– Ну блядь!

Все-таки «он».

– Была у меня отменная броская речь, которую я собирался произнести, как только ты сойдешь со ступенек, но начинаю думать, что после вот этого она прозвучит малость убого.

Никакой стали. Никакого клинка. Однако я чуяла его усмешку столь же остро. Развернувшись, я первым делом увидела эту его улыбку-нож, белозубую, яркую в темноте.

– Но, с другой стороны, чего я еще мог ожидать от Сэл Какофонии?

Высокий, тощий, порядком потрепанный, он походил на трость, которая повидала слишком много миль и слишком мало закатов. Спутанная копна каштановых волос обрамляла лицо и шею, несмотря на отчаянные попытки заплетенной косы их сдерживать. Он стоял со слишком небрежной сутулостью и слишком дерзко скрещенными руками для красующегося на нем военного мундира. И пусть темные круги под глазами и трехдневная щетина сообща пытались все скрыть, я даже в темноте видела, что он красив.

Правда, не могла понять, это он просто такой мужественный красавчик или красавчик из категории «сейчас он откроет рот и выдаст то, из-за чего я двину ему по роже».

Грань между ними иногда до боли тонка.

– Я тебя не знаю, – сказала я больше самой себе, чем ему.

– Дерьмовым я был бы профессионалом, если бы знала, – отозвался он. – Я из тех, что промышляет незаметностью, какой бы сферы она ни касалась. – Темные глаза вспыхнули в полумраке. – Иногда я охотник, иногда – вор, а иногда просто бродяга, сменяющий имена и зовущий тени другом.

Ну.

Пожалуй, все-таки по роже.

Но или я все хуже скрывала презрение, или ему частенько давали по этой самой роже, потому как он сразу же хмыкнул и миролюбиво поднял ладонь.

– Сегодня, правда, я всего лишь простой курьер с простым сообщением, – произнес он. – Я тебя знаю. Знает тебя и мой наниматель. Но для легкости общения…

Он шагнул ближе. Луна высветила его лицо отчетливей, обличив выражение глаз, слишком юных для такого мужчины.

– Не стесняйся звать меня Джеро.

В моем ремесле, если можно его так назвать, человек, которому можно доверять, выглядит несколько иначе, чем ты думаешь. Тот, кто пригибается, когда к нему подходишь, кто вздрагивает, когда поднимаешь ладонь, кто рычит, когда с ним заговариваешь – этим доверять можно. Они не умеют скрывать свои проблемы за ухмылками и милыми голосками.

А голос Джеро был весьма мил.

Потому-то я и не пожала его протянутую руку.

– Разумеется, – произнес он, опустив ее, и неловко пожал плечами. – Доверяй ты так быстро, вряд ли о тебе ходила бы такая молва, верно?

– Верно, пожалуй, – отозвалась я. – И уж конечно, молва о том, что странным мужикам заявляться в задницу мира в глухой ночи – это хорошая мысль, тоже не ходит. – Я уставилась на него сверху вниз – насколько могла, правда, ведь он был примерно моего роста. – Как ты меня нашел?

Джеро мигнул, окинул взглядом обугленные останки ребят Кассы, потом снова посмотрел на меня.

– Серьезно? – спросил он. – Ты оставила шесть деревень в состоянии, которое меняется от умеренно до капитально всратого. До этого я следовал за слухами о революционном дезертире по имени Кэврик Гордый.

Я сощурилась. Жар Какофонии призвал опустить ладонь на его рукоять.

– Кэврик, – резко произнесла я, – это имя, о котором и тебе, и мне стоит помалкивать. Он оставил Революцию для лучшей жизни, и если ты сотворил с ним хоть что-то…

Заканчивать угрозу не было нужды. Об этом мне сказало вытянувшееся лицо Джеро. И я знаю, мы только встретились, но надеюсь, ты не сочтешь меня мразью, ведь то, как я по-прежнему могла потрясти кого-то до печенок лишь горсткой слов, вызвало у меня холодную, злую улыбку.

– Заверяю тебя, он сам даже не подозревает о моем существовании, – ответил Джеро. – Мне дали указание отыскать не его. А тебя. Честно говоря, я кратковременно потерял твой след в Последнесвете.

Его гримаса стала отчетливее. У меня похолодела кровь.

– Но в том городе было потеряно много чего, верно?

Ага. Много чего было потеряно. Полным-полно бутылок вина у виноделов, которые прибыли в город продавать товары и так и не вышли из его стен, полным-полно мягких игрушек и солдатиков, оставшихся лежать сломанными или наполовину обугленными в пожарах, полным-полно ботинок, ноги в которых не сумели бежать достаточно быстро, кольца, сорванные с хладных пальцев трупов, скользкие от крови клинки, выжженные дочерна улицы, дома, раскуроченные пушками, магией, сражениями, криками и…

Я ощутила жар Какофонии у бедра и вдруг поняла, что холод, сковавший мне кровь, теперь обволакивал все тело. Так иногда происходило, когда я думала о Последнесвете, когда слышала о нем молву. Последней хватало вдоволь, если уж на то пошло, о том процветающем торговом городе, его благодетельном бароне и счастливом народе.

И не было легенды известней, чем та, в которой Сэл Какофония вошла в его ворота и за день обратила весь город в пепел.

Я сосредоточилась на том жаре у бедра, на обжигающей боли, что дотянулась и обхватила мою ладонь жгучими пальцами. Он поступал так время от времени, если чувствовал, что я холодею, если понимал, что я соскальзываю в некую тьму внутри себя.

Иногда, если я не могла найти компанию или выпивку, он был единственным, кто ко мне тянулся. И иногда, когда тьма и холод сгущались достаточно сильно, мне хотелось потянуться в ответ.

Разумеется, я этого не делала. То, что у него есть пол, уже достаточно странно само по себе.

– Он тебя не винит.

Я, подняв взгляд, с трудом узнала собеседника. От улыбки не осталось следа, лицо опустилось, он выглядел очень, очень уставшим.

– Если тебя это утешит, – добавил Джеро.

– Кто?

– Два-Одиноких-Старика, – ответил он. – Не то чтобы он в восторге от твоей роли в разрушении города, но он понимает, что сама по себе одна женщина целый фригольд не разнесет. – Его губы снова тронула та усмешка. – Какой бы легендарной она ни была.

– Что ж, вы, сэр, малость ставите меня в неловкое положение, – отозвалась я. – Раз уж ты протопал столько, чтобы это сообщить, сдается, что нехорошо на это класть с прибором. Но как видишь, – я обвела рукой необъятную темноту вокруг, – у меня даже прибора нет, одни трупы.

Я затянула палантин вокруг нижней половины лица плотнее, заворчала в сторону собеседника:

– Любезно передавай Двум-Одиноким-Старикам извинения и наилучшие пожелания, ладушки? – Я зашагала прочь. – А если ему ни того, ни другого не надо, любезно же предложи ему наилучшее место на моей заднице – для поцелуя.

Последнее, наверное, было грубо – и даже малость необдуманно. В конце концов, ко мне не так уж часто в темных местах подходят странные мужики, которые не пытаются меня убить. Прощу тебя, если подумаешь, что я как-то уж поспешно от него свалила. И обещаю, что предамся с тобой этому спору, как только отыщу то самое имя из списка.

В тот момент, впрочем, мои мысли занимало нечто иное. Касса была лучшей зацепкой. Она знала, где Дарриш Кремень. И унесла это знание с собой к черному столу. Я осталась без подсказок, зацепок, без ничего, кроме…

– Она так и не сказала, где Дарриш, правда?

Я остановилась. Развернулась. Джеро лениво чистил ногти ножом с широким лезвием.

– Чего?

– М-м? – Он поднял взгляд, почти безразличный. – А, прости, хочешь еще что-нибудь предложить моему нанимателю? Другую часть задницы, может?

– Что ты там, блядь, только что сказал про Дарриш?

– Даже представить не могу, что я способен сказать о скитальце навроде Дарриш Кремень? – Джеро постучал кончиком ножа по щеке. – Полагаю, мне известно столько же, сколько и остальным. Многообещающий мастер щита, переметнувшаяся от Империума в скитальцы, на которую в данный момент охотится женщина с огроменным, мать его, револьвером, в последний раз виденная в компании Кассы по прозвищу Печаль, которая погибла, так и не сказав тебе, где Дарриш находится. – Он мигнул. – Похоже на правду?

– Твой клинок как-то маловат для таких игр, друг мой, – прорычала я. – Если ты что-то о ней знаешь…

– Могу сказать со всей честностью, что не знаю. – Джеро ловко подкинул нож одной рукой и вернул в потайные ножны в плаще. – Не больше того, что уже поведал, во всяком случае. – Он поморщился, опомнившись. – Ну, и еще кое-что.

Ухмылка словно вернулась, резче, жестче, ярче настолько, что чуть не осветила всю гостиную.

– Два-Одиноких-Старика знает, где она, – произнес Джеро. – И, собственно говоря, может сказать, где она в точности. Он способен определить ее местоположение до последнего шага. И выдаст тебе эти сведения.

Джеро скользнул рукой во внутренний карман. Бережно извлек оттуда стопку бумаг, скрепленную изящной шелковой лентой.

– И даже больше.

Он подошел – с осторожностью – и протянул их мне. Я уставилась сперва на его руку, потом ему в глаза. Он изобразил умоляющий взгляд, я неохотно забрала бумаги. При скудном свете различила испещрившие их безупречные чернильные строки. Вычурные карты, многословные записи о перемещениях и местах, несколько досье. Я не могла найти в них никакой связи – пока не увидела вверху листа крупные буквы.

Дарриш Кремень.

Я перелистнула страницу. И на меня уставилось новое имя.

Югол Предвестник.

Больше карт, записей, страниц. Больше имен.

– Это… – прошептала я, но у языка никак не получалось подобрать слова, чтобы «это» описать.

– Жест доброй воли, – закончил за меня Джеро. – Здесь ты обнаружишь перемещения трех особей, которые, как мы полагаем, представляют для тебя некоторый интерес. Включая их последние известные места пребывания, вымышленные имена и знакомцев. Что я предпочитаю считать жестом доброй воли. Мой наниматель, впрочем, видит в этом утверждение понятия.

Я подняла взгляд.

– Какого понятия?

Джеро мягко улыбнулся в ответ.

– Понятия, что никто не может оказаться вне досягаемости Двух-Одиноких-Стариков. Он был самым могущественным бароном самого могущественного фригольда восточного Шрама. Теперь он просто некто с кучей денег, времени и острой проблемой.

– Бумаги можешь забрать и использовать как заблагорассудится, – продолжил Джеро, указывая на них у меня в руках. – Прошу заметить, что сведения лишь двухмесячной давности – мой наниматель счел безрассудным отдавать тебе все, – однако для твоих стремлений этого должно вполне хватить. Забирай бумаги, отыщи имена из своего списка и прикончи их на относительно скорую руку. – Он фыркнул. – Или…

Он позволил слову повиснуть в темноте, уступая дорогу тишине столь глубокой, что я расслышала, как внутри бежит кровь, как бьется сердце от осознания, что́ я держу в руках. И задалась вопросом, расслышал ли то же самое Джеро.

Потому что острей той улыбки, которой он сверкнул, я в жизни ничего не ощущала.

– Или… что? – наконец спросила я холодно, не дыша.

– Или получи больше.

Он медленно подошел – под ботинками захрустели останки сожженных досок, – пока не оказался достаточно близко, чтобы я смогла увидеть его уже отчетливо.

– Ты могла бы получить все имена из своего списка. Любое, какое захочешь – он найдет. Где бы они ни прятались, кто бы их ни защищал, как далеко бы они ни убежали, Два-Одиноких-Старика способен их отыскать. Он может дать их тебе.

Джеро поднес два пальца к моему лицу. Я его не остановила. Не знаю, почему.

– Ты сможешь отыскать людей, которые подарили тебе это.

Пальцы легонько скользнули по шраму. И тот полыхнул жаром в ответ.

– И ты сможешь подарить им что похуже, – прошептал Джеро. – Много хуже.

И тут я поняла, что Джеро за человек.

Красивое лицо, хитрый язык, острая улыбка – но это не он. Настолько вблизи я различила морщинки, едва заметно разметившие его лицо: на лбу и у рта частенько напряженных, хмурых, у глаз, видевших куда больше, чем следует.

Звучит, наверное, банально – говорить, что я узнаю убийцу с первого взгляда, – но это правда. И не то чтобы я тут катила на него бочку; в Шраме, в конце концов, полно убийц, и несколько – мои добрые друзья.

Не убийство делает человека плохим или хорошим. А то, как он их совершает. И это жестокий факт жестокого мира, что самые подлые, гнусные по ночам крепко спят и легко расточают улыбки. Морщинки Джеро говорили мне, что он не спал крепко уже долго. Кого бы он ни убил, они оставались с ним до сих пор.

А может, и останутся навсегда.

Звучит, наверное, безумно – говорить, что именно поэтому я начала больше ему доверять, – но это тоже правда. И потому я встретила его усталый взгляд и спросила:

– И что он хочет взамен?

Улыбка Джеро померкла. Следом опустились глаза. И вес всех этих убийств рухнул на него камнями, и когда Джеро заговорил вновь, голос его звучал глухо, откуда-то глубоко изнутри.

– То же, что и ты, – ответил он. – Мести.

4. Малогорка

– Отпрыски…

Услышав оторопелый шепот, Сэл подняла на Мерета взгляд. Она сидела на подоконнике с тех самых пор, как они пришли в его дом, и смотрела в окно на поселение. Под закоптившей лицо сажей ее улыбка казалась широким белым шрамом, под стать тем, что уже изгибались на коже.

– Отпрыски? – хмыкнула Сэл. – Даже не подозревала, что ты религиозен. – Она окинула Мерета взглядом. – Или имперец, если уж на то пошло.

Он не был религиозен – и не был имперцем. Просто из болтовни с редкими имперскими пациентами, которых ему доводилось лечить, почерпнул кое-что об этих легендарных первых магах, основоположниках каждый своего искусства, что пользовались неувядающим почтением по всему Империуму.

Однако история, которую только что ему поведала эта женщина, требовала какой-то реакции, а все ему известные ругательства к тому времени, как она остановилась, уже иссякли.

Скитальцы – дело нешуточное. Это в Шраме знали все. Равно как и то, что когда скиталец приближается к твоему поселению на десять миль, надо мигом дать деру и вернуться на руины, если те вообще останутся, когда скитальцу наскучит и он уберется.

Мерет вполне спокойно считал их таковыми – неким объединением непредсказуемых диких тварей и выдуманной страшилкой, детей запугивать, чтобы слушались. За все время здесь он даже ни разу не задумался, что скитальцы носят на себе те же шрамы, что и остальные люди, те же боли, те же травмы…

– Травма… – прошептал Мерет.

– А?

– Те, э-э, призраки, которые ты описывала. – Он прочистил горло, оторвал взгляд от работы. – Телесные повреждения иногда, э-э, сказываются на разуме. Иногда можно увидеть проявления или галлюцинации других людей, делающих что-то привычное или ведущих себя необычно. – Вдруг отчетливо ощутив на себе пристальный взгляд Сэл, Мерет нервно хмыкнул. – Однажды я лечил женщину с больным бедром, так вот она заявляла, будто часто видит стоящего в углу мужа. Выяснилось, что случай, в котором она пострадала, унес его жизнь, и она м-м… она чувствовала себя виноватой.

Сэл Какофония опустила ногу с подоконника. Ботинок стукнул о пол с характерным скрипом кожи о дерево. Сэл сунула большие пальцы за пояс, вскинула подбородок и окинула Мерета взглядом, долгим и холодным, как полночный час.

– Я что, по-твоему, совестью страдаю?

Ловушки Мерет распознавал на слух.

Он окинул взглядом женщину-скитальца. Высокая, поджарая, она напоминала клинок, познавший слишком много битв и слишком мало заботы. Ее облачение – от рубашки до ботинок – там, где не порвано или потрепано, было покрыто запекшейся кровью и грязью. А просторы голой кожи украшали повреждения: царапины, раны, потеки крови, то ли ее собственной, то ли чужой.

Под всем этим, впрочем, к телу льнули старые рубцы.

Она привыкла двигаться с ними, заметил Мерет. Любой другой вряд ли обратил бы внимание на то, как она тяжелее опирается на одну ногу, как правая рука сильнее напряжена, чем левая, на прищур правого глаза. Шрамы, застарелые, широкие, испещрили ее тело, словно линии на карте, подсказывая Мерету не где она побывала, а все боли, которые последуют за ней, куда бы она ни отправилась.

Она не выглядела виноватой. Но той, кто глубоко внутри знает, что такое сожалеть.

Разумеется, говорить хоть о чем-то таком скитальцу с охрененски здоровенным револьвером казалось особенно идиотской мыслью.

– Нет, – ответил Мерет. – Но подобное находит отражение массой способов. Даже маленькие царапины иногда оставляют большие раны на сердце. Или душе, или разуме, называй как хочешь.

Ее взгляд немного смягчился. Следом – голос.

– И как их исцеляют?

Мерет снова на нее глянул, нахмурился. Грозная прохлада, с которой Сэл к нему обращалась, таяла, словно лед под солнцем. Он думал, что увидел в ее голубых глазах нечто – то, что замечал в глазах пациентов, не понимающих, чем больны – острую тоску, нужду столь глубокую, что люди боялись упомянуть ее или дать ей название.

Но…

Должно быть, примерещилось. О том, что Сэл Какофония может так выглядеть, молвы не ходило.

– На это нет простого ответа. Боль укореняется глубже плоти. Исцеление должно укорениться глубже боли.

Желваки Сэл дернулись. Шрам, пересекающий глаз, сморщился. Под слоем копоти вспыхнул вызванный таким ответом гнев, и Мерет почти поверил, что она вытащит этот свой револьвер и всадит ему пулю в череп.

Однако она перевела взгляд на постель, рядом с которой Мерет сидел, и гнев растворился.

То, что осталось после на ее лице, было куда болезненнее.

– Как насчет нее? – спросила Сэл.

Мерет снова посмотрел на пациентку. Девушку умыли, стерли грязь с тела, испачканную одежду сменили на вещи, которые щедро пожертвовала дочь Эртона. Мерет вправил сломанную ногу и руку, обеззаразил раны, перевязал и обработал мазями все, что мог, но…

– Она до сих пор не очнулась, – пробормотала Сэл.

– Да, – согласился Мерет. – Но дыхание в норме. Она должна быть в порядке…

Весь долгий миг тишины он промолился, чтобы Сэл ему не врезала.

– Но? – наконец спросила она.

– Но она рухнула с, мать его, неба, – ответил Мерет. – Я наблюдаю за ней всего час. У нее могут быть внутренние повреждения, которые я не заметил, перелом, который я упустил, не знаю.

– Ее можно перемещать?

– Нет. – Он прочистил горло. – В смысле, ведь… – Мерет вздохнул, потряс головой. – Нет. Я до сих пор не представляю тяжесть ее повреждений, но знаю, что они хуже, чем те, с чем я могу справиться. Перемещать ее – очень плохая мысль.

Чего бы он там ни боялся, Сэл просто вздохнула и кивнула. Подошла, села на кровать напротив него. Сэл не сводила взгляда с девушки, морщась, прикидывая, словно выискивая способ просто протянуть руку и… все исправить.

– Кем она была?

Сэл вскинула на него взгляд, сощурилась. Мерет дернулся, отвернулся.

– То есть кто она?

– Чтобы ее вылечить, тебе нужно имя?

– Нет. Но…

Сэл снова посмотрела на девушку, и ее пытливые, сощуренные глаза вдруг стали очень, очень усталыми.

– Она… – Сэл сглотнула горечь. – Она для меня важна. И заслуживает лучшего, чем у нее есть.

Мерет попросил бы ее пояснить, но в тот момент слишком уж явственно ощутил присутствие револьвера. Чувствовал через кобуру медный взгляд, пристально глядящий на него, изучающий не менее пытливо, чем Сэл – бессознательную девушку. И Мерет не мог отделаться от мысли, что этот револьвер дотянется до него и что-нибудь выведает.

«Не глупи, – обратился Мерет к себе. – Это просто револьвер».

Он уставился на гладкую черную рукоять.

«Просто магический револьвер».

С трудом сглотнул, понял, что во рту пересохло.

«Просто магический, говорящий револьвер, который ест людей и делает это уже кто знает сколько… ладно, да, наверное, лучше хватит на него смотреть».

Мерет встал и направился к двери; Сэл подняла взгляд.

– Что-то не так? – спросила она.

«Да».

– Нет, – ответил Мерет. – Просто… есть травяной отвар, расслабляющий мышцы. Его готовит один из моих пациентов. Собрался сходить… – Он слабо указал на дверь. – Ну, понимаешь?

– Она будет в порядке?

«Нет».

– А?

– Пока тебя не будет, – уточнила Сэл.

– Если что-то изменится, позови, – сказал Мерет. – Я туда и обратно, хорошо?

Она кивнула, снова сосредоточившись на девушке.

Мерет вышел наружу, закрыл за собой дверь. Снег припустил уже всерьез, самоотверженно пытаясь погасить тлеющие обломки, что до сих пор изрыгали черный дым неподалеку. Взвыл ветер, вгрызся в кожу холод. И все же Мерету было довольно тепло.

От сердитого взгляда Синдры, которым та пыталась пробурить в нем пару лишних дыр.

– Она все еще там? – прорычала женщина.

Мерет хотел ответить – как и поинтересоваться, торчала ли Синдра все это время у двери. Однако меч у нее в руке убедил, что не стоит делать ни того, ни другого.

– Что ты собираешься делать с мечом, Синдра? – спросил он.

– Не стоит беспокоиться, аптекарь.

Этот ее голос, мол, не-трахай-мне-мозги-у-меня-меч. Мерет слышал эти властные, солдатские нотки, только когда она разнимала драки в кабаке или предупреждала людей, что не стоит заводиться.

Или, по всей видимости, когда люди принимали глупые решения.

– Я беспокоюсь обо всех своих пациентах, мэм, – прохладно отозвался Мерет.

– Она не твой пациент.

– И она не преступница.

– Конечно она не преступница – она сраный скиталец! – рявкнула Синдра. Металлический протез стукнул о землю, женщина зловеще шагнула вперед. – Даже дай ты сотне преступников сотню мечей и сотню штык-ружей, они все равно не будут опаснее одного скитальца. Она из Империума, она завоеватель, она… она…

– Враг? – спросил Мерет. – Вроде тех, с кем ты сражалась за Революцию?

Синдра смерила его взглядом.

– Не говори со мной так, Мерет. Я оставила свою клятву Великому Генералу, но дала новую, когда пришла в этот город. – Она обвела ближайшие дома рукой. – Эти люди – фермеры. Торговцы. Я единственная, кто во всей этой куче дерьма может сражаться.

– К счастью для тебя, – произнес Мерет, – сражаться она не хочет. Так что твои услуги не понадобятся.

– Разве? – Синдра сделала еще один длинный шаг. – Видишь, пошел снег?

Мерет кивнул.

– А дым над хребтом?

Он бросил взгляд через плечо, снова кивнул.

– Как видят и все на сотню миль, – заключила Синдра тихо, угрожающе. – Революционеры явятся за своим кораблем. Имперцы явятся за революционерами. Бандиты явятся за тем, что останется.

Она вскинула палец.

– У нас есть только один шанс выбраться из передряги. – Синдра сунула руку под мундир, достала кругляш. Перекрещенные сабли и шестерни Революции. – Я сохранила. Когда придут революционеры, они увидят, что город охраняет кто-то свой. Они помогут.

– Синдра, ты дезертир.

– Я сумею объяснить. – Она ткнула пальцем в дверь. – А вот сраного скитальца, который тут прячется, я объяснить никак не смогу.

– И что, – Мерет вздохнул, – ты хочешь ее убить?

Судя по стиснутым зубам, Синдра об этом думала. Судя по хмурой гримасе, она поняла, что если хоть капля молвы о Сэл Какофонии правдива, дело кончится тем, что ее кишки украсят стены.

– Я уговорю ее уйти, – коротко бросила Синдра. – Она ранена. И не станет рисковать.

– Она ранена, да, – согласился Мерет. – То есть я не позволю тебе так поступить.

– Будь разумнее, аптекарь, – предостерегла Синдра.

– Я всегда разумен. И я всегда остаюсь аптекарем. И в случае, когда эти две черты объединяются… – Он закрыл глаза, потряс головой. – Женщина с ней… она пострадала. Я не могу…

– У тебя тут будет куда больше пострадавших, если не сможешь! – снова рявкнула Синдра. – Все эти люди, все они… ты тоже клялся им помогать, верно? Как ты им поможешь, когда придут солдаты? Они не умеют сражаться, они неспособны организоваться, они…

– Они способны уйти?

Вдруг стало куда холоднее.

Мерет рывком развернулся туда, куда устремился перепуганный взгляд – к татуированной женщине на пороге его дома. Сэл Какофония лениво прислонилась к косяку и, рассеянно почесывая живот, окинула Синдру долгим, холодным взглядом.

– Они способны уйти? – снова спросила Сэл. – У них есть птицы?

Синдра свела брови, потянулась к эфесу.

– Есть. Но они никуда не уйдут.

– Нет?

Сэл шагнула наружу. Синдра шагнула назад, стискивая меч. Мерет с трудом сглотнул, охваченный ледяным страхом.

– Почему нет?

– Потому что это их земля, – прорычала Синдра. – Они тяжело трудятся на ней. Слишком тяжело, чтобы оставить ее ради скитальца. Они скорее умрут, чем позволят тебе…

– Я поняла.

Скрипнула кожа. Запела латунь. Упавшие на ствол снежинки обратились в пар.

Какофония. Мерет задержал дыхание.

Синдра выругалась, обнажая клинок и плавным движением принимая боевую стойку. Однако после не шелохнулась – либо ждала первого удара от Сэл, либо слишком охеренно испугалась при виде этого ухмыляющегося дракона. Она не напала.

Как и Сэл.

– Аптекарь, – Сэл выудила что-то из сумки, щелчком открыла барабан револьвера. – Кто живет вон в том доме?

– Котором? – оглянулся Мерет.

– Через дорогу. Большой такой.

Мерет сощурился. Более крупный, более красивый на фоне остальных бедняцких домишек, особняк госпожи Калавин возвышался аки крестьянин над землей. Госпожа явилась сюда с деньгами, как говорили, после смерти супруга в имперской армии. Она возвела себе добротное жилище – недостаточно по имперским меркам, разумеется, но явно получше всего остального в Малогорке. У нее, в конце концов, было аж два этажа.

– Госпожа Калавин, – ответил Мерет. – Но…

– Она живет одна? – поинтересовалась Сэл, защелкнув барабан обратно.

– Со слугой, но этим утром они оба отправились на рынок в Соваград.

– Живность? – Сэл взвела курок.

– Одна кошка. Но хозяйка всегда берет ее с собой.

– Спальни и кухня, – продолжила Сэл. – На втором этаже?

– Н-нет, – Мерет нахмурился. – Госпожа говорит, что из-за бедра ей больно подниматься по ступенькам, так что…

– Хорошо.

Сэл подняла Какофонию.

И спустила курок.

Грохнул выстрел, пуля с воем взрезала снежное небо и выбила в стеклах верхнего этажа рваную рану. Прошел миг-вздох.

И зазвенела Руина.

Взметнулись убранства – одежда, стулья, куски скульптур, – и дом взорвался волной звука. На улицы вместе со снегом посыпались осколки стекла и обломки досок. Ошметки портретов взлетели на ветру. Снег окрасился вином из бутылок, словно кровью.

Крик Мерета утонул в шуме. Он еще никогда не видел столь разрушительной силы, столь непринужденного ужаса. Он не мог отвести взгляд от зазубренной короны, которую теперь носил дом.

И все же…

Чем больше Мерет смотрел, тем больше убеждался, что никто не пострадал. На улицах никого не было. Даже дома поблизости обошла участь страшнее засевшего в крыше обломка деревяшки.

Сэл Какофонии, убийце людей, тварей и всего, что ходит по этой темной земле, не удалось никого погубить.

– Эй, кто тут еще есть, всем слушать сюда!

После грохота голос Сэл ясно и свободно разнесся по улицам.

– Этот Сраньберг теперь принадлежит Сэл Какофонии! – прокричала она в снегопад. – Ваши деньги и барахло мне не нужно. Но я забираю вашу землю. И если вы все еще будете здесь через…

Она глянула на Мерета.

– Сколько тут народу?

Он развернулся, ошарашенный.

– А?

– Народу. Сколько?

– С-семьдесят, – ответил он. – Погоди, нет. Шестьдесят девять. Беннер на прошлой неделе перебрался в большой город.

– Славно, – буркнула Сэл и снова обратилась к снегопаду. – Если вы все еще будете здесь через три часа, я заберу у вас все! – Она харкнула на землю. – Любой, кому не ясно – милости просим ко мне на встречу. Буду рада разложить по полочкам после того, как взъебу страждущему лицо, благоверную и жизнь. – Сэл сощурилась. – ТРИ ЧАСА!

Она окинула взглядом молчаливые улочки, падающий на руины дома снег, кивнула сама себе.

Убрала револьвер в кобуру, закрепила ремешок.

– Пока она здесь, – прошептала Сэл, – я здесь. Мне не нужны проблемы, и создавать их я тоже не намерена. Но если кто-то захочет, чтобы я убралась до того, как она будет готова…

Она уставилась Синдре в глаза.

– Милая моя, – произнесла Сэл, – мечей придется принести куда больше.

И развернулась, словно подзадоривая Синдру ударить. Но когда Сэл перешагнула порог и закрыла дверь, та все стояла, прикованная к месту, стиснув побелевшими пальцами пояс, широко распахнув немигающие глаза, бессловесно разевая рот.

Мерет с трудом сглотнул, уставившись на руины.

Вдалеке все так же продолжал подниматься дым.

5. Долина

Мы провели в дороге многие часы, как вдруг я ощутила нечто.

Лоб вдруг обдало холодом, проникающим под кожу. Я моргнула, коснувшись его двумя пальцами, на которых после этого осталась влага. Я запрокинула голову и увидела, что пошел снег.

Вокруг царственно возвышался лес, древние ели и сосны в коронах из голых веток, на тронах из шишковатых корней. Когда снег припустил всерьез, они принялись устало вздыхать, плотнее усаживаясь, словно весь лес сдерживал дыхание перед приходом зимы.

Я стянула с шеи палантин, встряхнула его и, когда снова расправила, у меня в руках оказался уже полноценный плащ. Я надела его, набросила на голову капюшон – казалось бы, от зачарованного палантина ожидаешь чего покруче, но черт его дери, если он не полезен.

Старую дорогу, извивающуюся через лес, уже укрывал тонкий снежный ковер, девственная белизна, тронутая лишь колесами караванов и проходящими зверями. Несколько ив, до сих пор упрямо хранящие листву, низко склонялись, накапливая на ветках снег. Вдалеке птица пропела единственный куплет одинокой песни, последний знак, что осень подошла к концу.

Я закрыла глаза, вдохнула холод. Леса Долины Борруса тянулись неподвижной, беззвучной, черно-белой вечностью.

Честно, если закрыть глаза на ту часть, где людей безжалостно рвало на куски, картина выходила вполне годная.

Время от времени можно было что-то разглядеть сквозь бесконечность деревьев. Вдали показалось поспешно устроенное кладбище с деревянными, торчащими как грибы, табличками для мертвецов, которых не смогли унести. У дороги ржавел революционный башенный танк, его каменно-металлический остов, разорванный магией, скрылся под снегом, крестьянин среди королей. Тут и там виднелись следы, где обрушивали свою ярость маги – гранитные статуи из солдат, с застывшим на лицах ужасом в последний миг перед ударом чар; расколотые деревья и взрезанная земля там, где вырывались огромные зазубренные шипы; случайный Отголосок обретал очертания в завитках ветра, беззвучно кричал и затем растворялся.

В Шраме разница между плохим клоком земли и хорошим заключается в следующем: или жизни неизменно угрожают твари и бандиты, или жизни неизменно угрожают воюющие за этот самый клок армии.

И Долина Борруса была одним из наилучших мест на всей этой сраной земле.

Прохладное лето, сносная зима – начало уже соблазнительное. Однако ее богатства – руда, древесина, дичь и рыба – вот, что в первую очередь привело туда Славную Революцию Кулака и Пламени, свежеосвобожденную от гнета Империума. Аналогичным образом тех же качеств – и того, что землей нынче владели бывшие подданные – хватило, чтобы заставить имперские легионы с их магами за них сражаться.

Последовавшие битвы были жестокими – чего и следует ожидать от битв между страной фанатиков с огромными пушками на боевых машинах и страной швыряющихся магией безумцев, срущих огнем, – и в конце концов победу, кровавую, временную, одержал Империум. Со временем, благодаря местным усилиям, мятежам и старому доброму счету потерь, установился шаткий мир.

Мир, которым я намеревалась пока что насладиться.

– Кудах!

Разумеется, только я.

Ездовая птица подо мной неуютно поерзала, распушив черные перья. Длинная голая шея – с лысой хищной головой с острым клювом и парой цепких глаз – дернулась, стряхивая снег, собравшийся на макушке. Конгениальность испустила еще один раздраженный вопль и перетопнула мощными когтистыми лапами, весьма раздосадованная, что эта мокрая белая штука столь настойчиво портит ее очаровательное оперение.

Для того, кто неизменно жрет падаль, пока не проблюется, Конгениальность – удивительная неженка.

– Полегче, мадама, – я погладила ее шею, успокаивая, и мягко подтолкнула в бока, чтобы она продолжала шагать. – Ты вояк когтями разрывала. Что ж скажут по соседству, если увидят, что ты боишься какого-то снежочка?

Конгениальность выгнула шею и сварливо крякнула. Я вздохнула и, потянувшись назад, в седельную сумку, зашарила рукой в поисках чего-нибудь мертвого и пушистого. Выудила полевку – буду я еще поощрять такое упрямство чем покрупнее – и протянула птице.

Шея снова изогнулась, клюв щелкнул, чуть не оттяпав мне кисть по пути, и Конгениальность сцапала грызуна. Запрокинула голову, и задние лапки полевки, сожранной целиком, скрылись у нее в зобу.

– Ну в самом деле, мадама, – укорила я птицу. – Не стоит забывать о манерах только потому, что мы в дороге.

– У вас там проблемы?

Джеро остановился на дороге впереди, натянув поводья своей птицы – потрепанным на вид имперским кустогнездом с такими тощими ногами, что на фоне мощных мышц Конгениальности им впору устыдиться, – и оглянулся.

– Она просто не привыкла к холодам, – отозвалась я, похлопывая птицу, и пришпорила ее. – Пустошники вроде нее привыкли к более мерзкой погодке.

– А-а. Ну, мне бы очень не хотелось подвергать столь утонченную даму чему-либо сверх необходимого. – Джеро хмыкнул и выслал свою птицу в неторопливый шаг, когда я поравнялась с ними. – Терассус прямо по курсу. Там нас дожидаются все роскоши и блага, которые может себе позволить горстка богатых, скучающих мудаков. Довольно скоро ты получишь все, что нужно. Уютное, теплое стойло, много еды…

– Надеюсь, и ванну, – пробормотала я.

– Безусловно, – отозвался Джеро. – И, кстати, очень даже не помешает. А то запашок уже становится невыносимым.

– Я имела в виду для меня.

Он подмигнул.

– Я тоже.

Мы продолжили путь. Джеро подчеркнуто не смотрел в мою сторону, за что я была ему благодарна. Этот человек все-таки выискивал Сэл Какофонию по репутации безжалостной убийцы. Если б он увидел, что я лыблюсь как идиотка, ничем хорошим бы это для него не кончилось.

Я не могла сдержаться, потому что не помнила, когда в последний раз говорила с тем, кто не собирался меня вот-вот убить или кто должен был помочь мне отыскать того, кого хотела убить я. Честно говоря, полагаю, Джеро относился к категории последних, однако он, по крайней мере, ухитрялся говорить со мной будто я кто-то другой, а не наемник или убийца. Для посторонних глаз мы выглядели как просто два человека на пути через лес.

Интересно, начнет ли мне тоже так казаться, если мы пройдем достаточно долго?

Наверное, звучит странно, но в нашем деле мгновения счастья едва вклиниваются меж трагедий. И, в промежутке между одной резней и другой, я намеревалась за этот миг уцепиться.

В конце концов, как напомнило мне жгучее неудовольствие Какофонии, обжегшее запястье, в Шраме эти мгновения случаются нечасто.

– Каков нынче Терассус? – поинтересовалась я. – Последнее, что слышала – за него все бились.

– Бились. Но Империум выиграл войну и решил, что деньги ему нравятся больше крови. Сейчас там безопасно. По большей части.

Я бросила на Джеро косой взгляд.

– То есть?

– То есть… – Он задумчиво поскреб подбородок. – Случалось ли тебе бывать с женщиной, скажем, в интимной обстановке, и вот ты спрашиваешь, можно ли тебе опробовать определенный маневр, и она говорит, дескать, хорошо, но ты прямо чуешь, дело ничем хорошим не кончится?

Я свела брови.

– Я не… погоди, какой маневр?

– А есть разница?

– Само собой.

– Ох, ну не знаю. Скажем… «смазанные ножницы».

– Восточные или западные?

– Западные.

– Ох. О-ох. – Я поморщилась. – Все ТАК плохо?

– Нет-нет, не подумай, – помахал Джеро ладонью. – Помимо странных убийств, все в основном просто. Империум, как только победил, не терял времени даром и установил порядок.

– То есть они убили всех, кто хоть смутно напоминал революционера, и поработили нолей?

– Близко к тому. Они подошли к самой грани рабства и предпочли, чтобы за них все делала экономика. Запасы Долины сделали их достаточно богатыми для осознания, что заманить людей работать парой монет куда проще, чем заставлять силой.

Он цокнул языком, потянул за поводья, чтобы птица замедлилась.

– А вот про «убили» ты попала в яблочко. Они не желают признавать, что здесь им не хватает власти подчинить магически неспособных себе, так что есть надежда, что с достаточным потоком денег через Терассус мир в конечном итоге воцарится.

– Хм. – От запаха дыма у меня затрепетали ноздри. – Думаешь, так оно и будет?

– Надеюсь, что нет, – ответил Джеро. – Во время мира то, что мы собираемся сделать, станет раздражающе сложным.

Я бы спросила, но в тот момент запах стал вонью. Деревья уступили место шпилям и крышам домов. А моя усмешка – крайне хмурой гримасе.

Над нами возвышался Терассус, с уже окутанными снегом башнями и столпами дыма, продирающимися сквозь белую пелену. Тишину леса сменил нарастающий гул цивилизации – грохот кузнецких молотов, лязг повозок, клекот их тянущих птиц и, словно акцентами, звуки людей, крики, смех, плач, ругань.

Я не помнила, когда остановила Конгениальность, не говоря уже о том, почему. Но в тот момент, когда я взглянула на каменные ворота Терассуса, припоминаю, что меня охватило глубоко хреновое чувство – будто я вот-вот голая на похороны заявлюсь.

– Что-то не так?

Джеро оглянулся. Скучающий страж, одетый в пижонские фиолетовые тряпки имперских бюрократов, махнул нескольким путникам, мол, проходите. Он недовольно уставился на женщину, которая вдруг решила задержать очередь, и открыл было рот. Джеро, даже не глядя, заставил его замолчать единственной вскинутой рукой.

Он смотрел мне в глаза.

Чувство так и не ушло, но я все равно покачала головой. Джеро задержал взгляд еще на мгновение, затем пришпорил птицу и миновал ворота. Я проследовала за ним.

Я не могла допустить, чтобы Джеро или его наниматель посчитали, что Сэл Какофонию беспокоит какой-то город.

Я, в конце концов, собиралась для них убивать.

Терассусу выпала особая честь быть единственным имперским городом Долины, который начал существование не крепостью. Как только Империум достаточно упрочил позиции на местности, чтобы возжелать туда перебраться, аристократия посчитала разнообразные передовые командные пункты чересчур… башкой-на-копья-сажательными на их вкус. Магов отправили кораблями, следом – чароковалей и чарографов, и непомерной ценой был рожден город Терассус.

Готова поспорить, до войны он был прекрасен.

Не то чтобы он, попрошу заметить, таковым не остался. Но равно как самые шикарные одежки неспособны скрыть жуткий шрам, все пышное убранство Терассуса не могло скрыть так и не зажившие раны. За более изящными домами прятались разбомбленные остовы. Там и тут встречались кратеры, до которых руки не доходили заполнить землей, оставленные революционными пушками. И если знать, куда смотреть, то задашься вопросом, почему в таком прекрасном городе, как Терассус, столько кладбищ.

Но цель изысканных одежд – это, как-никак, отвлекать внимание от шрамов. А никто не создает вещи изысканнее Империума. Пусть уютные дома и лавки города возведены руками честных рабочих, огромные шпили и скалы вокруг, невозможно отвесные и изящные, были вырезаны магией.

Возвышающиеся над городом особняки, суровые, пафосные, стояли россыпью драгоценных камней на золотой перчатке. Блестящие ворота из слоновой кости и мрамора отделяли сады с движущейся живой изгородью и живой водой. Ожившие фигуры в витражных окнах насмешливо взирали сверху вниз на отребье, которое насыщало аппетиты господ у себя над головой. Чарогни горели сквозь снег, подсвечивая призрачные скульптуры – бесконечные изображения могучих героев, поражающих жутких тварей, или сливающихся в объятиях оперных любовников.

Имперцы свили свои гнезда разврата на виду у простонародья, что жили ниже. Вероятно, чтобы хвастаться достатком, либо же напоминать черни, что их купят или продадут по щелчку пальцев. Оттуда, с улиц Терассуса, можно разглядеть все великолепие, все безвкусные демонстрации богатства, абсолютно все…

Кроме, разумеется, дорожки для любого простолюдина на этот верх.

Раздался пронзительный птичий крик. И спустя мгновение мою голову чуть не зацепил огромный коготь.

Я уклонилась, плащ затрепетал на сильном ветру, Конгениальность гневно завопила. И сквозь звуки ее ярости я расслышала отчетливый смех мудаков, веселящихся в заснеженных небесах.

Оякаи. Черно-белые птицы – каждая вполне достаточно большая для ярко одетых всадников на них – виляли и кружили в воздухе, цепляя крыши, носясь по улицам, заставляя простых людей прятаться в убежищах, а потом поднимались в облака, чтобы исчезнуть в гнездовых башнях на скалах.

Я проследила, как они исчезли в своих поместьях из сияющих чарогней и искаженных магией камней. Потом порысила по городским улицам следом за Джеро, пока эти поместья не скрылись за белой пеленой.

И с падающим на плечи снегом я ощутила холод куда глубже, чем способен добраться ветер.

Не из-за того, что мне открылось. Кто-то, вероятно, счел бы нависающее над головой нелепое изобилие неуютным – все-таки никто не любит напоминания о том, что где-то там есть люди, способные купить и продать тебя как мясо. Но я? Я повидала внушительное количество богатых мудаков – сперва, когда служила им в имперской страже, потом, когда крала у них, будучи скитальцем – уж точно достаточно, чтобы знать: они умирают, крича и обделываясь, как и все остальные.

То, что я увидела, когда опустила взгляд – вот, что скорее вызвало у меня тревогу.

Люди помогали друг другу подняться, собрать котомки и корзины, попадавшие с телег, когда по улицам пронеслись оякаи. Они отпускали шуточки, мол, богатые сволочи срут золотом, и смеялись. Кузнецы ударяли молотами по стали, подмастерья выдавали им свои дрянные поделки на проверку. Рабочие, молодые мужчины и женщины, распевая песни нестройным хором, тянули по улицам тяжелые телеги. Матери разговаривали с отцами, и каждый приглядывал за детьми, что отчаянно пытались собрать достаточно снега для снежков.

Люди болтали, смеялись, покупали, продавали, шутили, жаловались, оскорбляли…

…и я понятия не имела, как они это делали.

Я понятия не имела, как они кланялись друг другу, не стремясь убедиться, что другой не пырнет, как только опустишь голову. Я не понимала, как они могут ходить по улицам без стали и выглядеть так, будто это совершенно нормально. Я уставилась на них, обнимающихся, смеющихся, так легко, и задалась вопросом, что же, сука, я делала не так, что все это выглядело… таким неестественным.

«Сколько же, – задумалась я, – я пробыла в глуши?»

– РОК ВАС НАСТИГНЕТ, ГРЕШНИКИ!

Извращенная херня, наверное, то, что чьи-то смертельные угрозы заставили меня малость подрасслабиться в седле, но заверяю, это еще не самая стремная вещь, которую ты от меня услышишь.

Мое внимание привлекла крошечная площадь и заметный красный силуэт в ее центре. Алые одежды свободно висели, трепеща вокруг усохшей фигуры и создавая впечатление, будто кто-то кровоточит. Посох, такой же сухой и узловатый, как держащая его рука, решительно взметнулся над собравшейся вокруг толпой. Капюшон, украшенный охваченным пламенем единственным глазом, был низко опущен.

Глянешь – назовешь ее странной.

Пока не увидишь пустые провалы на месте глаз – и горящие в них тусклые огни.

Тогда, думаю, ты назовешь ее чем похуже. Если сумеешь перестать орать.

Незрячие Сестры производят на людей именно такое впечатление.

– Видящий Бог судит вас и все ваши гедонистические порядки! – возопила она перед небольшой внимательной толпой. – Он видит вашу роскошь! Он видит вашу гордость! Он востребует все это, прежде чем дарует отсрочку! Ваш мир погибнет в пламени! Очищающая чистота пронесется по земле, и вы возрыдаете над пеплом, оставшимся после!

– Ты глаза вытаращила.

Я перевела взгляд и увидела, что Джеро сияет улыбкой.

– Не могу представить, что женщина, о которой сложена песня про случай, когда она выиграла состязание по выпивке, по стрельбе и по езде верхом, да и все это в один день, никогда не видела проповедника из Обители.

– «Баллада о двух сотнях пива» стала классикой в некоторых краях, неуч, – отбрила я. И снова посмотрела на Сестру. – Я видела обительщиков, сражалась с ними, и они меня даже как-то чуть не прикончили. Я не ожидала увидеть ее здесь такой… такой…

– Не оплеванной? – хмыкнул Джеро. – Они начали внедряться несколько месяцев назад и заняли дома, разрушенные во время войны. Стражи называют их Обителью-младшей. Верхи Терассуса сочли сие достаточно очаровательно эксцентричным, чтобы позволить им остаться.

«Эксцентричный» – странное слово для «склонных разрывать неверующих на части в приступе фанатичной ярости под наркотой», но что я там, на хрен, понимаю? Всего-то видела, как они убили шесть-семь сотен людей в беспорядочной оргии кровопролития. Куда уж мне судить.

И едва ли я одна так считала. Толпа вокруг проповедующей Сестры была столь мала, что можно убедить себя, будто это нормальные люди проявляют нормальное любопытство.

Если не смотреть им в глаза, по крайней мере. Увидь ты то же, что и я – пустоту, голод, отчаянную восторженность, исходящую от людей, которые познали столько страданий, что даже самое сдвинутое дерьмо обретает смысл, лишь бы оно обещало положить этому конец…

Ну, может, тогда тебя происходящее тоже бы взволновало.

– Мы недалеко от границы с Обителью, – продолжил Джеро, определенно не разделяя мою тревогу. – Так что их ты найдешь по всей Долине.

– Верно, однако я ожидала увидеть их в холмах, лесах или где там еще вы разрешаете водиться религиозным фанатикам, которые выколупывают себе глаза. – Я поморщилась, и мы свернули за угол. – А не в приличных городах.

– И не увидишь. До тех пор, пока они здесь внизу, простолюдины больше беспокоятся о фанатиках Видящего Бога, чем думают о богатых дураках, которые сюда их запихнули, имперцев Терассуса все устраивает.

– Но ты только что сказал, что обительщики не заходят в приличные города.

– И я не шутил. – Джеро глянул в сторону ближайшего переулка. – Но что из всего, что я перечислял, по-твоему, делает Терассус приличным?

Я тоже это увидела. Пугалище-попрошайка, убогий и завернутый в тряпки, сидел грязной кучей у хилого подобия дома; миска у ног пустовала, несколько гнутых кусочков металла не в счет. Чем бы он ни жил до того, как оказался тут, в том деле он явно был еще дерьмовей, чем пугалом сейчас – на его голове восседала жирная черная птица, которая орала на всякого случайного прохожего.

Тебе, вероятно, он показался бы не более, чем очередным беспомощным пережитком войны. Но, с другой стороны, именно так он и хотел выглядеть. И, отворачиваясь от взгляда, которым он стрельнул в мою сторону, я намеревалась этой иллюзии потакать.

Я поняла, почему ворона так разжирела.

– А-а, – вновь привлек мое внимание голос Джеро. – Вот и оно.

Вместе со снегом опустилась тишина – мы свернули к небольшому нагромождению причудливых домов, изображающих площадь. Посреди возвышалось сухое дерево, упрямый старик, не желающий сдаваться неровной брусчатке, наседающей вокруг. Несколько домов, размещенных скученно, наше появление игнорировали – окна закрыты ставнями, на крыльце высокий слой снега.

Если остальной Терассус напоминал теплое семейство за обеденным столом, то эта площадь – стареющий родственник, которого они держали наверху, чтоб смерти дожидался. Тишина была плотной, даже хруст снега под ногами Конгениальности почти не различить. Я как будто вышла из города прямиком на кладбище.

И, как бы ебано это ни было, только тут я наконец поняла, что расслабилась.

Единственные признаки жизни исходили из длинного двухэтажного дома в конце площади. Из широкой трубы валил дым, за покрытыми изморозью окнами горел свет, и под мягко поскрипывающей вывеской, на которой было изображено избиение жабы (вполне этим довольной), сурового вида женщина в потускневшем фиолетовом одеянии усердно мела падающий на ступеньки перед открытой дверью снег.

– Я, право слово, умираю, – вдруг воскликнул Джеро, нарушая покой, – ведь предо мной небесное создание, что приведет меня к последней награде.

«Неприязнь» – не то слово, которым я описала бы взгляд женщины. Неприязнь можно испытывать к шумным едокам или плохому вину. Взгляд, которым одарила Джеро эта женщина, из-под сведенных до напоминающих шрамы морщин бровей, был скорее не о неприязни, а о попытках сдержаться и не наблевать ему на ботинки.

– На твоем месте, – размеренно отозвалась женщина, – я не стала бы меня искушать. – Она смела со ступенек остатки снега. – Или, по крайней мере, дождалась бы, пока я возьму что-нибудь потяжелее и поострее метлы.

– Вы меня раните, мэм. Я надеялся, что мое месячное отсутствие заставит вас по мне соскучиться. – Джеро соскочил с птицы и окинул взглядом площадь. – А еще я вроде как надеялся, что вы таки попросили бордель переехать в соседний дом, как мы говорили.

– Единственная жопа на этой площади, на которую кто-либо станет пялиться – это та, с которой я сейчас разговариваю. – Женщина отставила метлу и крадучись приблизилась. – И если хочешь приветствие потеплее, пора тебе перестать таскать мне на порог всякий мусор.

Я открыла было рот для возмущения.

А потом вспомнила, как, должно быть, пахну.

Она хорошо держалась, я заметила, и ходила с осанкой, какую обычно редко встретишь в столь маленьких городах. Несмотря на седину, волосы безукоризненно уложены в идеальную имперскую прическу, волосок к волоску. Одеяние тоже ухоженное, из тонкого катамского шелка. На первый взгляд, я б сказала, что ей место на скалах, с остальной элитой. Кроме того, как она отпихнула Джеро в сторону одной рукой, а другой выхватила поводья птицы.

– Ну? – подняла она на меня выжидающий взгляд. – Если хочешь, чтобы я увела в стойло эту пернатую дрянь, на которой ты ездишь, давай-ка спрыгивай.

Конгениальность испустила раздраженный вскряк. Я погладила ее шею.

– Мне, наверное, стоит самой. Она бывает малость… трепетная рядом с незнакомцами.

Женщина закатила глаза.

– Я встречала много, мно-ого трепетных, милая, и среди них не было никого, кого бы я не заставила ползать на коленях одним мизинцем. А с этой я намереваюсь использовать руку целиком.

Я моргнула.

– Это… типа угроза или…

– Я бы ее послушал, Сэл, – заметил Джеро. – Мадам Кулак обычно не предлагает дважды.

Я моргнула. Снова.

– Мадам Кулак? Почему ее…

– Потому что будь у меня столько же удачи, сколько таланта, я получила бы отличную должность столичной куртизанки вместо нынешнего блестящего поста переводчицы для дубиноголовых и упертых.

– Погодите… чего?

– Что означает – я слишком много времени трачу на разговоры с мудаками. А теперь вниз, будь добра.

Тебя, как правило, не назовут именем вроде «мадам Кулак», если ты привык к тому, что тебя не слушаются, пришла к выводу я, и потому соскользнула с Конгениальности. Птица успела умоляюще на меня глянуть, прежде чем мадам Кулак коротко дернула ее поводья.

– Теперь я твоя мамочка, золотце, – прошипела она Конгениальности и метнула взгляд в сторону Джеро. – Твое начальство у себя. Ждет.

– Не подумайте, что я не стану уведомлять его о жутких нравах в этом заведении, – отозвался Джеро.

Мадам Кулак замерла на полушаге. Площадь окутало холодом покруче зимнего. И Конгениальность – та, что смотрела свысока на неистовствующих тварей и вырывала кишки бандитским королям, не моргнув глазом – нервно вскрякнула.

– Поймите следующее, «мастер» Джеро, – произнесла мадам ледяным тоном. – Условия, о которых договорились твой наниматель и я, включают в себя комнату, управление этим местом и молчание о ваших здешних делах. Дальнейшая вежливость, на которую я готова пойти ради вас без дополнительной оплаты – это воздержаться и не затолкать вам ногу в зад так глубоко, что зубы на ней браслетом будут. – Она бросила через плечо столь острый прищур, каких я еще не видела. – А если деньги вашего нанимателя однажды иссякнут, смею вас заверить, эта милость исчезнет столь же несомненно и быстро, как мои безупречные ботинки.

Я стояла на расстоянии вытянутого клинка от пустошных бандитов. Я задерживала дыхание, когда твари, у которых скорее сплошные клыки, чем пасть, шли по моему запаху. Я видела чуть ли не все, мать их, ужасы, двуногие и не только, какие встречаются в Шраме.

К слову, я не говорю, что мадам Кулак оказалась самой пугающей из них. Но будь ты там, тебе стало бы понятно, почему люди, птицы и все остальные делали то, что она им говорит.

Женщина с моей вдруг очень послушной птицей на поводу завернула за угол к стойлу и скрылась из виду. Я глянула на Джеро – тот смотрел ей вслед с безучастием, которое не могло меня не впечатлить.

– Тебя, э-э, вообще не волнует? – поинтересовалась я. – Это ж исключительно конкретная угроза твоей жопе.

– О, умоляю, – Джеро пожал плечами, поднимаясь по ступенькам, и толкнул дверь. – Она знает, что у меня на такое денег не хватит.

* * *

Я встречала трактиры получше «Отбитой Жабы». Полы, пусть безупречно намытые, были старыми и скрипели под ботинками. С кухни предсказуемо пахло тушеным мясом и хлебом. Подборку алкоголя за стойкой можно было назвать военным преступлением – и это еще снисходительно. Ванная оказалась достаточно неплохой, но слишком уж воняла потом и отчаянием.

Но еда была сытной.

Виски – теплым.

И будь оно все проклято, если пар так приятно не согревал мне шрамы.

Я встречала трактиры получше, это правда. Но в тот момент, закрой я глаза, я как будто могла притвориться, что я просто обычный человек.

Как все прочие в этом городе.

– Нам пора за дело. Надо еще кучу людей убить.

Я знала Джеро всего ничего, но, кажется, у него был талант портить настроение. Он определенно не дал мне долго наслаждаться благами цивилизации – мне едва удалось сунуть голову под воду, как Джеро принялся торопить меня наверх, в комнаты.

– Если это все, чего вы хотели, то могли бы заполучить кого другого куда меньшими усилиями, – ответила я, следуя за ним по устланному коврами коридору с закрытыми дверями по обе стороны от нас. – То есть не то чтобы я не была хороша в убийствах, но…

– Заверяю, если бы мой наниматель мог бы удовлетвориться кучкой мертвых тел, мне не поручили бы выискивать тебя. Он, в конце концов, не стал бы величайшим вольнотворцем в Шраме, ограничивая свое видение простыми трупами. То, что он запланировал, куда масштабнее. – Джеро сверкнул через плечо улыбкой. – И ни о ком, кто столь же хорош в убийствах, нет столько молвы, как о тебе, Сэл Какофония.

Он либо пытался меня похвалить, либо это был такой крайне конченый флирт. В любом случае, мне это самую малость льстило. Не то чтобы напоминание о мертвых телах – лучший способ, но…

Думаю, мне просто давно никто так не улыбался.

– Если, конечно, я решу принять ваше предложение, – напомнила я. – А я ни на что не соглашусь, пока в точности не узнаю, чего он хочет.

– Конечно, – отозвался Джеро. – В случае чего ты будешь вольна забрать сведения, которые мы предложили, не отказать себе в нашем гостеприимстве сколько тебе угодно и покинуть нас с тем количеством виски, какое тебе захочется забрать. – Он помолчал, потом добавил: – Без местонахождения Дарриш.

И вот так все приятные улыбки, теплые чувства, иллюзии, притворство, будто вы нормальные люди, растаяли, словно снег на окне. Шрамы заныли, Какофония обжег бедро, и крошечный лист в кармане палантина вдруг стал тяжелым, словно валун.

Список.

Я на мгновение забыла о нем – и обо всех именах. Я забыла, что пока все и каждый из скитальцев, в него внесенных, не будет мертв, все, что мне остается – это лишь притворяться, что все будет нормально.

Я не могла притворяться. Я устала.

– Ну вот мы и на месте.

Я подняла взгляд и увидела тупик. Над нами возвышалась стена, пустая, за исключением картины с парусником. Я бросила на Джеро взгляд – то ли в замешательстве, то ли в недовольстве, за которым быстро последует удар по зубам, если гад притащил меня сюда просто полюбоваться на живопись.

Там ведь даже голых людей не нарисовано.

– Один момент, – Джеро опустился на колени, вытащил из кармана листок и принялся обводить им стену. – Обычно работает само по себе, но иногда ему нужно немного… о, вот.

Он с силой прижал листок к стене. На его поверхности засветился сигил. В ответ по краю стены тускло вспыхнула цепочка маленьких символов. Раздался приглушенный звук, и стена сдвинулась, исчезая в постройке и обнажая тайный проход.

– Чарография, – прошептала я.

– Сигил-приказ, если точнее, – отозвался Джеро, вставая. – Из тех, что наш наниматель создал лично. Он и сам изрядно талантливый чарограф. – Джеро бросил на меня любопытный взгляд. – Знаешь о них что-нибудь?

Я открыла рот для ответа. Но забыла, как разговаривать – это знание оказалось погребено под круговоротом образов, хлынувших в голову. Темные глаза, спрятанные за толстыми линзами очков. Перья, воткнутые в тугой пучок черных волос. Руки, которые раньше так приятно касались моих шрамов…

– Нет, – предпочла ответить я. – Но знала того, кто разбирался.

– По сути, сигил-приказ – то, что убеждает объект, что он нечто другое, – пояснил Джеро, жестом приглашая меня последовать за ним дальше по коридору. – Например, убеждает стену, что она дверь.

– Ясно, – буркнула я. – В этой работенке будет куча магической срани?

– Я бы тебе рассказал, – хмыкнул Джеро, – однако он разглашал лишь частички плана. Любой из нас знает лишь фрагмент.

– Нас? – Я вскинула бровь. – Есть еще?

– Ты же не ожидала, что столь острый разум придумает план, который способны исполнить лишь два человека, м-м? – поинтересовался Джеро, посмеиваясь. – Я был первой подвижной частью в его механизме, и провел последние четыре месяца в поисках остальных. Ты всего лишь последняя деталь, прежде чем мы запустим эту штуку на пути к…

Его метафора резко оборвалась, стоило ему свернуть за угол и воткнуться лицом в, как казалось, стену из великолепнейшей ткани.

– Джеро, Джеро, Джеро… – укорил его глубокий голос, и на плечи Джеро легла пара крупных рук.

И я наконец увидела, что этой стеной была на самом деле женщина в одежде из этой самой великолепнейшей ткани.

– Существуют потрясающе более простые способы уткнуться лицом женщине в груди.

Очень… очень высокая женщина.

Ее безусловно восхитительный гардероб безуспешно пытался скрыть мышцы на ее шести-с-половиной-футовом теле, возвышающемся над Джеро, словно исключительно прекрасно задрапированная башня. На мощных ногах трещали облегающие бриджи и ботинки, и она носила красный шелковый жилет поверх белой рубахи с длинными рукавами, подчеркивающей могучую грудь и широкие, крепкие руки.

Она подняла Джеро в воздух, словно он был игрушечным, и поднесла лицом к своему более красивому лицу. И не подумаешь, что женщина такого роста способна быть кокетливой, но улыбка, которой она его одарила, прекрасно сочеталась с затрепетавшими ресницами – а также с изящными чертами лица в обрамлении коротко остриженных, черных как смоль волос, смазанных маслом и зачесанных назад.

– Я, впрочем, немного оскорблена, что ты прежде этого не предложил мне, по крайней мере, бутылку вина.

– Для тебя мне понадобится куда больше бутылки. – Джеро, стоило заметить, веселье не разделил и равнодушно на нее уставился. – Поставь меня на пол, ради всего, блядь, святого. Мы не одни.

– Не одни? – Женщина глянула через его плечо на меня, и у нее загорелись глаза. – Не одни!

Она довольно грубо выронила Джеро и перешагнула, словно позабыла, что может на него наступить. С улыбкой протянула мне крупную руку с идеально ухоженными ногтями.

– Мэм, – произнесла она, – как же мы сегодня очаровательны.

– Э-э… спасибо? – Я взяла ее ладонь. – Я…

– О, я прекрасно знаю, кто вы. – Она поднесла мою руку к губам и мягко поцеловала первые два пальца по-староимперски. – Доходила молва. Добрая, во всяком случае.

Я не сдержала усмешки.

– Обо мне не ходит добрая молва, мэм.

– О? Разве не правда, что однажды вы в одиночку остановили десять бандитов, дабы защитить честь юного джентльмена?

Это правда.

Ну, частично правда.

Ну… все смутно.

Он не был честным-благородным, а всего лишь богатым отпрыском более богатого папаши, который сбежал, чтобы основать собственное бандитское царство, и которого мне нужно было приволочь обратно к этому папаше… который, в свою очередь, взамен был готов закрыть глаза на то, что я ограбила его караван тремя, что ли, днями ранее. Часть, где я остановила десяток бандитов – вот это, впрочем, чистая правда.

Ну, то есть, они больше не двигались после того, как я их взорвала, так что да, как я сказала, тут смутно.

– Вы застали меня врасплох, – отозвалась я. – Мадам…

– Агнестрада, – произнесла она мягким, как шелк, голосом.

Я нахмурилась. Имя звучало знакомо. И женщин ТАКОГО роста в мире встречалось немного, не говоря уже о Шраме. И все равно мои мысли смешались – что же Джеро и его хозяин задумали, если им нужна такая, как она.

– Агне, – Джеро поднялся на ноги и отряхнулся. – Правильно ли я понимаю – твое присутствие означает, что нечто пошло наперекосяк? Мы собирались встретиться с Двумя-Одинокими-Стариками.

– Собирались, да. Но сейчас вы собираетесь помочь мне кое с чем другим. – Агне ткнула большим пальцем туда, откуда мы только что пришли. – Он сам, лично попросил меня отыскать вас и помочь найти остальных. Тот очаровательный рогатый мелкий утром куда-то ушел, и близнецы, бесспорно, где-то бумагу марают.

Джеро стиснул зубы.

– Тогда отправляйся и ищи.

Агне покачала головой.

– Близнец слушает только свою сестру. А она слушает только тебя. Меня она почему-то не любит. – Она наклонилась ко мне – вернее, надо мной – и заговорщицки прошептала: – Подозреваю, завидует моему женскому загадочному обаянию.

Я точно не собиралась с этим спорить. Как и Джеро, который потер глаза и вскинул руки.

– Ладно. Хорошо, блядь. Я помогу тебе их найти. – Он глянул на меня, мотнул подбородком дальше по коридору. – Тебя он, впрочем, ждет. Последняя дверь. Сперва постучи.

– Рада познакомиться, дорогая. – Агне взяла Джеро за руку, свободной ладонью изящно махнула мне и потянула его за собой. – Просто жду не дождусь, когда мы вместе с тобой начнем убивать людей.

Она показалась мне милой.

Я продолжила путь по коридору и пришла к двойным дверям в его конце. Простым, ничем не примечательным – не таким, за которыми, как можно подумать, должен прятаться вольнотворец, какими бы скрытными они ни были. Но я все равно протянула руку и постучала.

Ответа не последовало.

Я выждала мгновение, потом положила ладонь на ручку и толкнула дверь.

И встретилась лицом к лицу с городом, который убила.

Там был Последнесвет. Его улицы, изысканные и безупречные. Его дома и лавки ровным строем вдоль переулков. Его шпили, вздымающиеся высоко над всем, глядящие сверху вниз сквозь яркие окна под красно-белыми флагами. Его каналы, прекрасные и голубые, бегущие мимо улиц, под мостами, словно жилы драгоценной руды.

И фонари…

Крошечные огни, разбросанные повсюду, свисали с каждого карниза, украшали каждую башню, парили вдоль каждого канала. Когда Последнесвет еще стоял, эти огни освещали весь город, словно небо, полное красно-белых звезд, под которыми люди торговали, смеялись…

И умирали. Ночью, когда я привела на их порог войну.

Город был воспроизведен в таких подробностях, что я не сразу осознала всю его миниатюрность. Воссозданная версия растянулась на громадном столе, единственном предмете мебели в комнате, под алхимическим светом, льющемся сверху. Каждая постройка была идеальной копией оригинала, вплоть до последнего окошка на последнем домишке в последнем переулочке.

Невероятно. Кажется, я должна была восхититься. Любой на моем месте должен был.

Но я – Сэл Какофония. И я не могла смотреть на этот крошечный город и не видеть маленькое кладбище. Где каждая постройка – могила. Каждый шпиль – склеп.

Слишком много их возведено моей рукой.

– Три месяца.

Хриплый голос донесся откуда-то из недр комнаты. В тени, с другой стороны стола, что-то пошевелилось, подавшись ближе к тусклому свету.

Мужчина. Или, может, скелет, который еще не понял, что он мертв. Сложно сказать.

Он был высоким, тощим и, честно говоря, не таким уж старым. Однако усталость сточила юность и мощь, оставив человека слишком исхудалого, чтобы есть, слишком изнуренного, чтобы умереть. Его волосы были уже скорее белыми, чем черными, и свисали нечесаными прядями. Согбенность была непривычной и чуждой. Одежда неплохая, но грязная и мятая. Лицо осунулось, как у мертвеца в петле, землистая кожа обвисла вокруг глубоко посаженных, обведенных темным глаз.

Два-Одиноких-Старика.

Некогда величайший вольнотворец Шрама. Теперь хранитель самой крошечной крипты в мире.

– Три месяца, двадцать четыре дня, шестнадцать часов, сорок девять минут и, – он помедлил, закрыл глаза, продолжая безмолвно шевелить губами, – семь секунд. – Он махнул тонкой рукой над миниатюрным городом. – Вот, сколько это заняло.

Я, не проронив ни слова, уставилась на город – его город. Неужели столько же прошло с тех пор, как Последнесвет оказался разрушен? С тех пор, как я скрылась в дебрях и отправилась гоняться за смертью? Мне казалось, прошло больше времени, словно я исчезла из мира, который продолжил жить годами уже без меня.

Интересно, казалось ли ему так же.

– Последнесвет… настоящий Последнесвет был возведен за всего двадцать два года, – продолжил Два-Одиноких-Старика голосом, похожим на хруст битого стекла. – Неточно, я знаю, но на деле город никогда не переставал строиться. Каждый год находились люди, желающие больше домов. Каждый год я думал, мы можем сделать башни выше или заставить фонари светить ярче. – Он уставился на миниатюрный город на долгий, полный тишины миг. – С фонарями было сложнее всего. Их так много.

– Но я помню каждый, – произнес он, – потому что я был рядом, когда мы каждый вешали. Это, в конце концов, моя алхимия и сигилы давали им свет. И каждую постройку возводили по моей задумке. При мне сооружали каждую башню, таверну, кафе и лавку, сад и парк…

Его голос стих. Взгляд тоже померк, устремившись куда-то в темноту, к призрачному городу, куда величественней этого.

– Двадцать два года.

Он покачнулся, оперся на край стола.

– И они разрушили все за меньше, чем день.

Они разрушили.

Вернее, мы.

Шрам кишел молвой о том, как это произошло. Никто не мог договориться, кто же первый выстрелил – то ли революционные пушки ядрами, то ли имперские птицы чарами. Равно как никто не мог договориться, кто же стал первой невинной жертвой – то ли семья, попавшая под перекрестный огонь, то ли старик, пораженный взрывом. Но все знали, что Революция и Империум рвали друг друга на куски и в ходе боя утащили Последнесвет за собой.

Была там и Сэл Какофония. Кто-то говорил, что это она все и развязала. Кто-то говорил, что она просто оттуда вышла. Кто-то говорил, что она лично переходила от дома к дому и пронзала клинком глотки всем, кого только могла найти – мужчинам, женщинам, детям.

Честно говоря, задумываясь о том времени, я иногда с трудом вспоминаю, кто прав.

Но я там была. И я привела в город огонь и кровь. Когда я уходила, я оставляла позади груду пепла и праха.

Я хотела сказать, что оно того стоило. Что из-за того, что я сделала той ночью, умерли злые люди. Но стоило мне открыть рот, как я ощутила на языке вкус лжи.

Неважно, сколько злых людей я прикончила, ведь я убила куда больше хороших.

Я не знала, какие слова сказать, чтобы уравнять чаши этих весов.

Не знала, существуют ли такие слова вообще.

– Я не виню тебя, Какофония.

Может, он ощутил мое колебание. Или, может, просто говорил сам с собой. Он не смотрел на меня, по-прежнему не отводя взгляд от крошечного города.

– Ты не была первой, кто принес в мой город оружие, – продолжил он. – И твое, пусть и внушительное, не было самым разрушительным в его стенах. Все, что ты сделала – это развязала драку. Последнесвет видел множество драк прежде. – Он покачал головой, пряди волос дрогнули. – Это я впустил Империум. Я впустил Революцию. Это я каким-то образом решил, что они никогда и не подумают запятнать мой город своей грязной войной.

Он дернулся, скривился, закрыл глаза.

– Неверно. Нет, так совсем неверно. Не то чтобы я полагал, будто они не развяжут бой никогда. – Он вновь взглянул на свой крошечный город, с прорезавшимся на лице отчаянием. – Я думал, что все станут смотреть на Последнесвет как я. Думал, что они посмотрят на его огни, его башни, его воду и увидят то же, что и я. Каждое утро я просыпался, я смотрел на город и думал, как мне повезло, что удалось его построить, создать. – Он вздохнул так тяжко, что чуть не потерял равновесие. – Как смотришь на свое дитя и гадаешь, сколько всего великолепного оно сотворит, увидит, кем станет. Никто не смотрит на свое дитя, гадая, сколько людей из-за него погибнет.

Голос умолк. Следом опять померк взгляд. Он уже не глядел на крошечный город. Опустевшие глаза были по-прежнему устремлены на него, но видели нечто другое, нечто далекое, где этот город все еще жил, где его люди все еще смеялись, где путники проходили многие мили, чтобы хоть несколько часов постоять под его огнями.

Я, как он, уставилась на миниатюрные здания. Попыталась увидеть. И на мимолетнейшее мгновение мне почти показалось, что я смогла. Потом я моргнула. В тот миг, когда мои глаза закрылись, я увидела только руины, окутанные душным пеплом.

Безмолвные.

– Это правда?

Я подняла взгляд. Два-Одиноких-Старика не смотрел на меня. Но обращался ко мне.

– Что правда?

– Молва, – ответил Два-Одиноких-Старика, – о том, откуда у тебя шрам.

Я не стала спрашивать, который он имел в виду, в этом не было нужды. Моя рука, словно сама по себе, потянулась, и пальцы дотронулись до длинной, неровной линии, что сбегала от ключицы до живота. Под прикосновением она заныла, запульсировала, словно обладая собственным сердцебиением.

– Зависит от того, которую ты слышал. Их много.

– Я слышал, – прохрипел Два-Одиноких-Старика, – что его оставил Враки Врата. Слышал, он у тебя кое-что забрал. Слышал, ты забрала кое-что у него.

Шрам пульсировал сильнее с каждым словом, ломился от боли под пальцами.

– Тогда правда, – прошептала я. – А вот если хочешь знать, что он у меня забрал…

– Не хочу. – Два-Одиноких-Старика покачал головой. – Я не хочу этого знать. Мне не нужно этого знать. Я только… – Он наконец поднял на меня взгляд. – Что ты чувствуешь… когда об этом думаешь?

Я не ответила.

Я хотела сказать, что это потому, что не знаю как. Хотела притвориться, что это выше моих сил, что все эмоции, чувства переплелись, словно колючий кустарник, и за них больно даже тянуть, не говоря уже о том, чтобы выпустить их наружу. Я не могла. Не могла даже попытаться. Это будет слишком больно.

Угу.

Звучит так, как сказал бы нормальный человек.

Правда заключалась в том, что я знала ответ. Я узнала его в день, когда получила этот шрам, и с тех пор шлифовала, затачивала, словно нож, каждый день, когда по-прежнему просыпалась живой. И поэтому я колебалась. Потому что это был нож.

Не стоит его обнажать, если не собираешься кого-то порезать.

– Я чувствую… – Мой голос прозвучал так мягко, что я его даже не узнала. – Что однажды я проснулась… и все двери мира оказались заперты. И у всех, кроме меня, был ключ. Что двери, через которые они ходили с такой легкостью, мне приходилось ломать. И я ломала. Я их выбивала, крушила, колотила, пока руки не начинали кровоточить, и даже если не знала, что с другой стороны, я понимала, что не могу оставаться с этой и лишнюю секунду.

Взгляд Двух-Одиноких-Стариков потяжелел, задержавшись на мне.

– И что, – произнес вольнотворец, – было с другой стороны?

Я уронила руку. Пульсация шрама медленно сошла на нет.

– Еще одна дверь.

Два-Одиноких-Старика кивнул.

– Поэтому я не смог тебя винить.

Он смотрел на меня этими своими отрешенными глазами. Я видела в них великую пустоту – там, где однажды было так много всего: идей, историй, надежды на столь многое. И осталось… ничего. Ничего, кроме пустой, безучастной темноты, в которой я едва различала, под всеми этими мертвыми мечтаниями, крошечный огонек.

И он горел алым.

– Полагаю, что понимаю тебя, Сэл Какофония. И надеюсь, ты понимаешь меня… а ты понимаешь? – прохрипел Два-Одиноких-Старика. – Это ведь боль, верно? Как потеря конечности. Ощущение, что там, внутри, должно быть что-то, чего нет, и ты не можешь спать спокойно, неважно, сколько выпьешь или кто с тобой в постели. Это дыра… и ты не знаешь, чем ее заполнить, но не почувствуешь себя правильно, пока не получится. И единственный способ, какой только можешь придумать…

– Забрать что-то у тех, кто проделал в тебе эту дыру, – закончила я за него.

И не сразу поняла, что слова сорвались сами.

И губы вольнотворца скривились горькой улыбкой, когда он наклонил голову в медленном кивке.

Однажды Лиетт рассказала мне про этого человека. Среди обычных людей вольнотворцы – легенда. Блестящие изобретатели, алхимики, чарографы, инженеры и не только. А среди вольнотворцев Два-Одиноких-Старика был близок к божеству. Историй, написанных о его гениальности, хватило на десять книг – у Лиетт в коллекции хранилось девять. Я понятия не имела, правдивы ли они.

Но обо мне и себе он был прав.

Мы понимали друг друга.

Так что я закрыла глаза и медленно выдохнула.

– И что тогда ты от меня хочешь? – спросила я.

Он повернулся к своему малюсенькому городку и окинул его взглядом с грустной, жестокой улыбкой. И крошечный огонек в его глазах вспыхнул ярче.

– Все, что мне необходимо, – ответил Два-Одиноких-Старика, – это абсолютное разрушение двух самых могущественных держав Шрама.

6. «Отбитая жаба»

Жизнь измеряется сделками. А конкретнее – хреновыми сделками.

Всякий новый шрам, который ты зарабатываешь, всякий труп, который ты оставляешь, всякое нежноокое миловидное личико, с которым ты просыпаешься рядом – у всего есть цена, знаешь ты об этом или нет. Шрамы не появляются без боли, трупы не остаются без тех, кто за них мстит, а всякое завоеванное сердце в конце концов разобьется.

Цена не бывает хорошей или плохой, а всего лишь той, которую ты хочешь или не хочешь платить. Но, парадоксально, все сделки хреновые потому, что любая сделка, которую стоит заключить, означает следующее – ты лишишься того, что никогда не вернешь.

В случае сделки, предложенной мне, цена была в самом деле высока. Помимо того, что я крайне вероятно просто-напросто погибну, так ничего и не добившись, предложение Двух-Одиноких-Стариков разрушить как Империум, так и Революцию – это плюс-минус просьба забить на здравый смысл в принципе. В конце концов, мне хватало неприятностей в сражениях с одним магом или одним танком… а как, черт возьми, он намеревался уничтожить две державы, практически оными кишащие – это вне моего разумения.

Я, безусловно, не гениальный вольнотворец. А с другой стороны, я и не сошла с, мать его, ума.

Он просил невозможного. Он предлагал безумное. Он надеялся отомстить за тысячи павших душ разрушением двух держав. И взамен…

Взамен…

Взамен он предлагал мне мою месть.

Все до последнего имена из моего списка. Всех магов, которые перешли мне дорогу. Руки, которые нанесли мне шрамы, глаза, что беспомощно смотрели и ничего не делали, пока я истекала кровью в темноте, всех, из-за кого я до сих пор просыпаюсь от глубокого сна с криками, застрявшая на этой холодной, темной земле.

Он мог мне их дать. В этом я не сомневалась. Город, может, и погиб, но гений, его выстроивший, остался. У Двух-Одиноких-Стариков хватало доносчиков, сторонников и денег для гарантии того, что даже самые неуловимые представители моего списка не улизнут от его хватки. Или моей.

Как я сказала, единственная цена, о которой стоит задумываться – та, которую ты готов заплатить. И потому я направилась вниз – по коридорам таверны, мимо суровой мадам Кулак – и добралась до подвала, к закрытой двери.

Ведь то, что он мне предлагал… я была готова заплатить.

– Идиотка.

Соглашались не все.

– Я чуял его страх, его отчаяние, – прохрипел Какофония из кобуры пылающим голосом. – Никакой он не блестящий ум. Он скорбящий вдовец, что цепляется за хладный труп. Потакая его мании, ты тратишь наше время.

– Я всего лишь его выслушиваю, – отозвалась я.

– Ты слышишь то, что хочешь услышать.

– Если учесть, что меня сейчас отчитывает говорящий револьвер, не могу сказать, что это так.

– Он ни к чему нас не приведет. Добыча уйдет из твоих рук еще дальше. Твоя месть сойдет на нет и станет эпитафией на твоей могиле, не более.

– А твое тело? – Я глянула на него сверху вниз. – Оно тогда тоже отменяется, верно? Вот потому-то ты и расстроен.

Он умолк, вспыхнул жаром. Так я и поняла, что попала в точку. Считывать эмоции живого оружия – штука непростая, но я-то, в конце концов, Сэл Какофония. Я проворачивала штуки покруче.

– Он предлагает нам способ убить больше магов, – продолжила я. – А это значит больше магии для тебя, а это в свою очередь значит, что ты получишь желаемое куда раньше.

– Не забывай, почему мы добываем мне новое тело, дорогая, – прошептал он. – Мне бы очень не хотелось, чтобы ты мучилась галлюцинациями об альтруизме.

Теперь притихла я. Не только потому, что выдвинутое обвинение было мне ненавистно, но и потому, что мы стояли у двери, к которой меня отправил Два-Одиноких-Старика, и мне не хотелось, чтобы кто-то увидел, как я болтаю с револьвером.

Все-таки нам ни к чему, чтобы этот гребаный помешанный старикан с безумным планом свергнуть империи подумал, что взял и нанял сумасшедшую, верно?

Я подняла руку, собираясь постучать. Но сделать это мне не удалось – дверь чуть нахрен с петель не слетела. Она врубилась в стену подвала со стоном металла и снопом искр.

И проход заполнили широкие плечи Агне.

Она наклонилась, впившись в меня сощуренным взглядом, и процедила сквозь зубы:

– Ворона вылетает в полночь.

Я мигнула.

– Чего?

– В Катаме множество кафе.

Я сощурилась в ответ. Кто-то из нас двоих для происходящего то ли слишком пьян, то ли слишком трезв. Но прежде, чем я определилась, на плечи Агне легли ладони, и Джеро – с немалым усилием – сдвинул ее в сторону.

– Агне, мать твою ж налево, мы об этом уже говорили, – прорычал он. – Зачем тебе пароли, когда ты и так всех знаешь.

– Меня окружают обыватели, – отозвалась та, закатывая глаза, и со скрещенными на груди руками покинула дверной проем. – Как вы вообще намереваетесь вести шпионаж без должной игры – вне моего представления.

– Тогда хорошо, что тебе платят не за думы. – Джеро вздохнул, раздраженный, потом повернулся ко мне с усталой улыбкой. – Рад, что ты справилась. Как понимаю, Два-Одиноких-Старика все обрисовал?

Я кивнула.

– Обрисовал.

– Значит ты собираешься…

– Значит я выслушаю то, что он там задумал, – перебила я. – Но ничего не обещаю.

Джеро поморщился.

– У нас тут не то предприятие, в которое можно как бы невзначай ввалиться. Гибель двух держав требует определен…

– Определенную даму, вроде меня, – опять перебила я, – а я не та дама, которой можно командовать.

– Видишь?! – проревела сверху Агне. – Почему это вот ей можно такую драму разводить?

Джеро потер глаза, потом отошел в сторону и поманил меня.

– Ладно. Давайте тогда все будем делать то, что, мать вашу, хотим. Не то чтобы обстряпывание краха самых могущественных держав на земле требовало хоть каких-то обязательств, да?

– Обязательства – не моя сильная сторона, – я шагнула в дверной проход и похлопала рукоять Какофонии. – Но опять-таки ты меня не для этого сюда звал, правда?

Комната за дверью оказалась простым винным погребом – каменные стены, земляной пол, – освещенным алхимической лампой под потолком. Чаны и бочки заранее сдвинули в сторону, чтобы освободить место для не слишком длинного стола и стульев, часть которых была уже занята.

Агне устроилась во главе, сразу на двух местах, и закинула ноги на столешницу, лениво принявшись подпиливать ногти. Слева от нее сидел тощий хрен в плаще и капюшоне, склонившись так, что не видно лица. Справа – мужчина и женщина, с одинаковыми черными косами, одетые в простые бриджи и туники; когда я вошла, ни один не взглянул в мою сторону – мужчина увлеченно вырезал что-то маленьким ножом на столешнице, а женщина ковырялась в носу.

Так что, как уже понимаешь, все это выглядело довольно хреновой задумкой.

– Позволь представить тебя остальному нашему содружеству, – подошел ближе Джеро и обвел ладонью мужчину и женщину. – С Агнестрадой вы уже встречались, а вот очаровательный дуэт рядом с ней – это близнецы, Урда и Ирия.

– Ирия? – переспросила я.

Имя звучало знакомо, но я не сложила одно с другим, пока она не подняла голову, и я не увидела татуировку на ее лице. От нижней губы до подбородка была набита зазубренная опускная решетка.

– Скитальская татуировка. – Осознание ударило в голову мгновением позже. – Епт, да ты же Ирия Клеть.

Она торжествующе усмехнулась – ну, насколько это возможно с пальцем в носу. Надо отдать ей должное, в следующую секунду она его уже вытащила, смахнула что бы там ни было и лишь потом напыжилась.

– Слышал, говнючило узкоротое? – Ирия пихнула братца; тот скорчил гримасу, чуть не черкнув не ту линию. – Сэл, мать ее, Какофония обо мне в курсе.

– А этим точно стоит гордиться? – поинтересовался ее брат, Урда. – Что, если она увидела, что твое имя написано в переулке над кучей мусора и фе… – Он издал блевоподобный звук. – Фекалий?

– Я слышала, что ты вытворила, – произнесла я. – Ты открыла портал в дом барона Высокой Тверди и вытащила через него всю гостиную.

– Вместе с его женой. – Ирия неприятно гоготнула. – Вообще-то я собиралась спереть его расфуфыренные предметы искусства и все. Надо было видеть ее рожу, тупую, с отвисшей челюстью, когда жирная жопа в удобном креслице раз – и очутилась посреди, мать его, Шрама. Явилась за жалкими грошами, ушла с выкупом. – Странно, что под весом ухмылки Ирии шея не переломилась. – Тогда-то меня и прозвали Клетью. Самый талантливый дверник в Шраме к твоим услугам.

Ирия насмешливо изобразила слабое подобие имперского приветствия, и тут я обратила внимание на ее пальцы.

Мастера дверей, видишь ли, как и всякий маг, платят за свои силы – Меной для Госпожи Негоциант. Вот только их способность прыгать через порталы требует платы их же подвижностью. Чем чаще они пользуются этой властью, тем больше нервов отмирает, тем сильнее их тело парализует.

Не заметишь, если ты не скиталец, но в то время как указательный и средний ее пальцы были здоровы, другие два Ирия держала неподвижно сжатыми. Она сделала то, отчего они навсегда омертвели. Однако если Ирия зашла так далеко и потеряла всего-то два пальца, значит, она и в самом деле очень талантливый дверник.

Не самый, разумеется.

Самый был в моем в списке.

– Не к ее услугам, формально говоря, – пробормотал Урда, не поднимая взгляда. – Не она, в конце концов, же нам платит.

– Это образное выражение, тупожоп, – прошипела его сестра. – Мы договорились, что за переговоры отвечаю я, так?

– Ты ошиблась, – отозвался Урда, продолжая выцарапывать. – Я тебя поправил.

– И вот поэтому у нас нет друзей. Из-за вот этого говнючилы. – Ирия рассеянно почесала где-то в определенно неприличном месте абсолютно неприличным образом. – Если б не ты, они б уже ползали по мне как мухи по дерьму.

– Очаровательно, – Джеро вежливо отвел взгляд и указал мне на мужчину в капюшоне напротив близнецов. – А этого таинственного чудилу кличут Тутенг.

Вот это имя уже не показалось знакомым. Честно говоря, я никогда подобного не слышала – ни среди имперцев, ни революционеров, ни кого еще. Но как только он глянул в мою сторону, я поняла почему.

Капюшон скрывал почти все черты – я едва различила однотонные зеленые глаза, жесткие, острые углы не совсем человеческого лица, – но торчащую изо лба пару рогов было ничем не скрыть.

Я знала, что у Двух-Одиноких-Стариков есть деньги. Я знала, что у него есть власть. Однако как, черт возьми, он убедил встать на свою сторону одного из кланов Руккокри – это впечатляюще даже по его меркам.

Нынче они нечасто встречались в Шраме, в основном, по собственному выбору. Изначальное вторжение Империума лишило их многих земель; об остальных позаботилось восстание Революции. Высокие, худощавые, рогатые, они в основном держались особняком, во времена первых имперских поселенцев, и единственным их взаимодействием с людьми была редкая торговля и редкие набеги. Они были первыми и, возможно, последними существами на этой новой земле, которые – изначально – не выражали открытого желания убивать, давить и сжирать всякого доступного человека.

Взамен Империум уничтожила их.

Само собой, в основном их отношение к новым обитателям Шрама разнилось от закономерного недоверия до крайне закономерной агрессии. Судя по тому, что я разглядела под плащом, Тутенг не выглядел особо дружелюбным. Однако какие бы чувства к людям он ни испытывал, он держал их столь же скрытыми, сколь остального себя, и подчеркнуто уставился в стол снова.

– Интересная тут у вас компания, – пробормотала я. – Руккокри, женщина-громила, скиталец, Урда, кем бы он ни был, и…

– Лихой красавец-бестия с талантом отыскивать неотыскиваемое?

– Я собиралась сказать про себя, но ага, ты тоже, думаю, особенный. – Я почесала засвербевший шрам. – Что, черт возьми, Два-Одиноких-Старика задумывает, если ему нужны такие?

– Рад, что ты спросила.

Я уловила его хриплый голос за мгновение до того, как ощутила его самого – и этот его пустой, сосущий голод – позади себя. Развернувшись, я увидела, что Два-Одиноких-Старика, еще более тонкий и потрепанный на свету, стоит в дверях. Он указал на пустой стул.

– Если ты не возражаешь, то присядь, – добавил он, – и мы перейдем к части с объяснениями.

– Точно, – подала голос Ирия, откидываясь на спинку стула. – Уничтожение Империума и Революции. – Она закатила глаза. – Хочу услышать план, жду, мать его, не дождусь.

– Ну же, дорогая, – пожурила Агне, сверкнув усмешкой. – И не говори мне, что не взволнована хоть немножечко. Как часто у тебя получается собрать в одном месте столько магических личностей?

– Лишь один раз, насколько припоминаю, – ответила Ирия. – И тогда они тоже пытались свергнуть Империум. – Она глянула на меня с ухмылкой – такой, что я ей однажды в глотку затолкаю. – Ну и чем все обернулось, Какофония?

Она, разумеется, имела в виду Заговор против Короны – тайный сговор между тридцатью четырьмя верными магами прервать род Императрицы Атуры и ее сына, лишенного магии от рождения, и усадить на трон надлежащего мага. И обернулось все катастрофой, которую я знала очень хорошо.

Там я заработала свои шрамы.

Там я потеряла свою магию.

Там я написала свой список.

Ирия это, несомненно, понимала, если судить по ее говноедскому тону. Чего она не знала, однако, что я совершенно не прочь добавить в свой список людей, которых мне нужно убить, новые имена, да и Какофония жаром у бедра настойчиво предлагал так и поступить.

Однако Два-Одиноких-Старика и без того потратил массу усилий, чтобы меня выследить. Было бы ужасно грубо с моей стороны заляпать его замечательный стол мозгами его же приспешницы.

– А может оставим эту сраную болтовню на потом, как закончим строить заговоры? – со вздохом поинтересовался Джеро. Он выдвинул для меня стул, улыбнулся. – Мэм.

– Сэр, – отозвалась я против воли, усаживаясь.

Сам он выбрал себе стул рядом со мной, как будто это самая обычная вещь в мире. Как будто мы не кучка убийц, собравшихся ради безумного замысла. Было приятно. И так я поняла, что продлится это недолго.

– Независимо от веры в возможность предприятия, – начал Два-Одиноких-Старика, – вы все согласились явиться сюда по причине. Можете говорить, что из-за денег или того, что я способен вам предложить, но в действительности вас убедило явиться следующее: вы видели то, что сотворили Империум, Революция и их война. Видели трупы, что они оставляют после себя, и чудовищ, что они порождают. Видели Шрам, пусть жестокий сам по себе, вы видели жизнь, которой вас лишила эта война. Неважно, считаете вы, что ее можно остановить или нет, вы знаете, ее НУЖНО прекратить.

Я с удивлением заметила, что за столом воцарилась внимательная тишина. И с едва ли не меньшим удивлением поняла, что тоже ее разделяю. Я вообще-то собиралась свалить прежде, чем Два-Одиноких-Старика закончит первое предложение. Однако он звучал не просто вменяемо – он звучал уверенно. И когда он говорил, опираясь на край стола, в нем было меньше пустоты, меньше голода.

Больше жизни.

– Не стану оскорблять ваш интеллект, подчеркивая, что сие можно исполнить быстро или легко, – продолжил вольнотворец. – Подобные державы разрослись словно деревья, политые кровью и удобренные мертвецами, высокие и сильные. Миру – любому стоящему того миру – тоже понадобится время, чтобы укорениться. Я не прошу помочь его взрастить. Лишь дать мне необходимое семя.

Два-Одиноких-Старика глянул на другой конец стола и наклонил голову.

– Мастер Урда, будьте добры.

Урда не встретился с ним взглядом. Вместо этого он посмотрел на сестру. Лишь когда та кивнула, он потянулся к поясу и вытащил маленькую склянку зеленоватого порошка. Урда вытряхнул пару щепоток на ладонь, а потом рассыпал их по своим художествам.

По дереву мгновенно пронеслось слабое зеленое свечение, загудело, оживая, заполняя цепочку сигил, скрупулезно вырезанных на столешнице – зубчатых, загнутых, временами столь изящных, что я даже не могла представить, как он вывел их ножом. Но я знала эти сигилы. Я знала эту магию.

Мелкий засранец был чарографом.

– Недавно революционные раскопки на краю Долины кое-что обнаружили, – произнес Два-Одиноких-Старика, обходя стол. – Нескольких удалось убедить…

– Подкупить, – вставил Джеро.

– …осознать величие нашего дела…

– Подвергнуть пыткам…

– …достаточно, чтобы они рассказали нам о находке.

Два-Одиноких-Старика протянул руку и коснулся сигилы. Магия в ответ загудела громче, словно живая, и над ней вспыхнуло призрачное изображение.

Чего именно, впрочем – тут осталось место дискуссии.

Это была фигура. Со слабо светящимися линиями, щербатыми и одновременно невозможно упорядоченными, вытравленными на поверхности. Но что за фигура – зависит от того, как на нее посмотреть. Прямо – пирамида. Наклони голову влево – куб. Направо – сфера. А может, сразу все. Или ничего. Я понятия не имела.

Ну, это не совсем правда.

Одно понятие таки имела.

– Епт, – Ирия отвернулась. – Рожа болит даже просто смотреть.

– Что… это? – спросила Агне, скривившись.

– Реликвия, – ответила я.

– Маловероятно, – пробормотал Урда. – Реликвии так не выглядят.

– Это и в самом деле Реликвия, – подтвердил Два-Одиноких-Старика. – Однако вы, мастер Урда, правы, на оную она не похожа. Изображение слишком уж мало.

Он прижал к сигиле еще один палец. Призрачная картина стала огромной, заняла половину комнаты. Тебе бы показалось странным – видеть, как у всех расширились глаза, слышать, как все задержали вдох.

Но, с другой стороны, ты наверняка знаешь о Реликвиях не слишком уж много.

Давным-давно, когда они впервые скинули ярмо Империума, пред Революцией возникла пугающая проблема: их жалкое оружие не шло ни в какое сравнение с бесчисленными легионами магов на службе Императрицы. Революции было необходимо нечто, дабы уравнять шансы. И Великий Генерал его нашел.

Никто, кроме него, не знал, откуда они взялись или как они работают, но Реликвии стали двигателями в машинах Революции. Их танки, живая броня, пушки и все, что еще выдумывали их инженеры для убийства людей, работало лишь благодаря Реликвиям.

Самая крупная из тех, что я видела, была размером лишь с человеческую голову.

И ее мощи хватило, чтобы сровнять с землей два города.

Реликвия такого масштаба, как показал нам Два-Одиноких-Старика… ну, у меня чуть мозг не сломался, пока я пыталась прикинуть, сколько она может разрушить.

– Невозможно, – прошептала Агне. – Они не могут… то есть они не бывают такими большими. – Она глянула на Джеро. – Дорогой, ты уверен, что не купился на весьма причудливую ложь? Как выглядел твой источник? Она красивая?

– Источник достоверный и надежный, заверяю вас, – произнес Два-Одиноких-Старика.

– Откуда уверенность? – поинтересовалась я.

– Я допросил не меньше дюжины революционных командующих, – ответил Джеро. – Разные ставки, разные формирования, и все говорили одно и то же. Их сведения исходят из одной инстанции.

– Все они могли лгать, – заметила я.

– Я чую, когда человек лжет, – Джеро отвел взгляд, избегая моего, и понизил голос. – Явно не после того, как я у него на глазах срезал двум его лучшим друзьям лица.

– Ой иди нахер, нельзя срезать человеку лицо, – Ирия глянула на брата. – Нельзя же?

– Это возможно, – ответил Урда, морщась. – И… грязно.

– Всякие сомнения, которые я испытывал по поводу сведений, развеялись, когда мои шпионы донесли о перемещениях революционных войск у края Долины, – продолжил Два-Одиноких-Старика. – Внезапный переброс неслыханных сил.

– Это каких? – спросила Агне.

Два-Одиноких-Старика поднял руку – и прижал к столешнице ладонь.

– Железный Флот.

Если до этого присутствующие распахивали глаза и задерживали вздох, то из-за нового изображения над столом все чуть не попадали замертво.

В воздухе зависли десять круглых фигурок – бледных, призрачных. Каждая – всего лишь крошечный кораблик с крошечными пропеллерчиками. Если не знать, что они такое, назовешь их очаровательными. И все же никто в той комнате не смотрел на них без мороза в сердце.

Потому что там не было того, кто не знал Флот.

– Мама говорила, что видела их однажды, – пробормотал Урда, единственный, кто обрел дар речи. – Мол, сперва услышала шум, как будто саранча в ушах стрекочет, пока она не утратила способность думать, видеть, как над ней нависает тень, как падают бомбы и…

Его лицо сморщилось, глаза зажмурились, он зажал уши ладонями, словно слышал все это в голове. Урда испустил тихий вой; Ирия метнула на него взгляд и снова повернулась к вольнотворцу.

– Флот редко видят вдали от Уэйлесса, – Два-Одиноких-Старика обошел стол по кругу. – Лишь их присутствие сдерживает налет имперских птиц, которые иначе обратили бы революционную столицу в пепел. Даже в самых тяжелых условиях они никогда не отсылали более двух кораблей. За этой новой Реликвией…

Лицо вольнотворца дрогнуло. Голос вырвался сухим, хриплым.

– Они отправили все десять.

Я особенно гордилась своей способностью никогда не лишаться дара речи – вряд ли меня называли бы Сэл Какофония, если бы я постоянно не могла подобрать слова. Но тут…

Я никогда не видела аэробль Революции. Черт, я даже была наполовину убеждена, что они существуют-то разве что в болтовне пьяниц и воплях потерявших разум. О них ходила молва, как и обо всех прочих чудовищах.

Среди любителей драмы их прозвали Десять Стрел, величайшими орудиями в колчане Революции. Потому, что они летели, куда им приказывал Великий Генерал, и там, где они вонзались… рождались легенды.

Легенды об огненных полях, кострищах, что горели шесть недель кряду. О почерневших кладбищах, что корабли оставляли после себя, искореженных деревьях и разбомбленных домах, отныне служащих надгробиями пелене трупов. Песни о ревущих двигателях, рвущихся небесах, железных крыльях…

Я не знала, что оставят после себя все десять кораблей.

Я не знала, есть ли вообще слова, способные такое описать.

– И возглавляет их…

Два-Одиноких-Старика повел рукой. Смутные изображения дрогнули, исчезли, сменились другим.

Человек, который уставился на нас в ответ, был всего лишь миражом, я знала, но вот так глянешь – и поверишь, что перед тобой призрак. Он был морщинистой, усохшей оболочкой человека; казалось, нахмурься он сильнее, и в получившийся залом засосет все лицо. Ввалившиеся глаза, кривой нос, впалые щеки. Не подумаешь даже, что он живой, что уж там говорить про командование, и все же…

– Калвен Приверженный.

– Приверженный? – Имя сорвалось с губ само собой. – Он, мать его, Приверженный?!

– Это… плохо? – робко спросил Урда.

– Ты знаешь это имя.

Голос Джеро был холоден, как и его устремившийся на меня взгляд. Но не холоднее ощущения, что поселилось у меня на загривке при упоминании этого имени.

– Каждый революционер получает имя от самого Великого Генерала, – сказала я. – Гордые, Суровые, Беспощадные, Исполнительные…

– Изначальные, – пробормотал Джеро.

– В глазах Революции нет имени выше, чем «Приверженный». Они получают уважение Великого Генерала, его восхищение и доверие, – продолжила я. – Видимо, поэтому параноидальный мудак за все время выдал его только шести людям.

– Скорее даже, – заметил Два-Одиноких-Старика, – Великий Генерал доверяет Приверженным все тайны, которые знает сам, и таким образом – все тайны Революции обо всех машинах. Следовательно, Приверженные никогда не отходят от него далеко. – Вольнотворец задумчиво уставился на призрачное лицо Калвена. – До настоящего момента.

Железный Флот.

Десять Стрел.

И один из личных советников Великого Генерала на борту.

Неслыханное дело. Как и новая Реликвия, если подумать.

И, соответственно, план вольнотворца, каким бы он ни был, тоже…

– А это означает, что они дорожат этой новой Реликвией настолько, что оставляют город беззащитным, – заключила я, почесывая шрам. – То есть они считают, что она, чем бы она ни была, качнет весы власти в Шраме в их пользу.

Я пожевала губу, размышляя. А потом, словно эфес кованой стали в челюсть, прилетело осознание. Я в ледяном ужасе уставилась на призрачное изображение.

– И потому вы хотите ее украсть.

– Украсть? – На изможденном лице прорезалась кривая усмешка. – Слишком уж примитивное слово для того, что я вознамерился совершить. Я использую Реликвию, дабы обеспечить мир бесчисленным поколениям. Мадам Какофония, с вашей помощью, я отрублю голову этой войне и орошу Шрам ее кровью.

– Лады, но… – Я поскребла затылок. – Вы ж понимаете, что это тоже звучит капец как жестоко, да?

– Надо бы разъяснить, дорогой, – кивнула Агне.

– Задумайтесь, – прошипел Два-Одиноких-Старика, наклоняясь над столом. – Еще никто не видел Реликвию подобной величины. В руках Революции она станет очередной осадной машиной, очередной пушкой, очередным оружием. Но в руках вольнотворца… в моих руках?

С помощью севериума и алхимии я возвел Последнесвет. С Реликвией я сумею создать бессмертный город: огни, что никогда не потускнеют, вода, что никогда не иссякнет, запасы еды, что никогда не истощатся. С Реликвией подобной мощи я сумею возродить Последнесвет из мертвых и растянуть его на весь Шрам. Никому не нужно будет голодать, никому не нужно будет страшиться разбойника или зверья, никому не нужно будет ни о чем тревожиться, если я сумею это сделать.

– Реликвия и в самом деле на такое способна? – удивил меня Джеро своим вопросом. До этого момента он казался самым осведомленным, за исключением самого вольнотворца. – Я всегда думал, что они, ну, знаете, заставляют все взрываться.

– В руках этих приматов из Революции – да, – Два-Одиноких-Старика насмешливо махнул рукой. – Их воображение удушено еще в колыбели, а их разум задерживается в развитии из-за пропаганды. Во всех архивах Уэйлесса не найти книги, что не будет военным трактатом или нацарапанным на бумаге лозунгом. Их ви́дение в слиянии с этой Реликвией даст лишь более мощный взрыв.

– Они и так могут устроить взрыв и не один, дорогой, – заметила Агне. – Что помешает им отобрать ее у тебя после?

Два-Одиноких-Старика улыбнулся.

– С такой властью, сосредоточенной в руках вольнотворца, кто осмелится сделать ход?

В его словах, стоило признать, был смысл. Несмотря на преобладающее в Империуме и Революции отношение к вольнотворцам – которое разнилось от клеймления опасными безумцами до откровенной охоты, – ты не найдешь ни солдата, ни дворянина, ни политика, который не признавал бы их интеллект и одаренность.

Предоставленный сам себе вольнотворец опасен. Вольнотворец, обладающий Реликвией – это ждущая своего часа трагедия. Гениальнейший вольнотворец Шрама, в чьих руках Реликвия невообразимой силы…

– Епт. – Я вскинула брови. – Да этого может хватить, чтобы даже Империум задумался, а делать ли ход. Любой ход.

– Именно. – Усмешка Двух-Одиноких-Стариков стала шире, огонь в его глазах вспыхнул ярче. – Подумайте. Самой угрозы Реликвии в моих руках достаточно, чтобы усмирить агрессию обеих держав. Они уже опасались моего гнева в прошлом. С Реликвией я сумею склонить Империум, Революцию и всех жаждущих проливать кровь вояк в их рядах к миролюбию.

– Процветание, которое я обещаю, будет идти рука об руку с миром. Детям не придется хоронить родителей. Никто не обратит города в кладбища. Больше никаких солдат, жестокости, сирот, никаких… – Два-Одиноких-Старика помедлил, опустил взгляд на свои руки. – Никаких руин.

– Так, все эти дела «после» звучат, безусловно, вполне мило, – произнесла Агне, почесывая подбородок. – А все эти… безумные штуки «до» – вот, что я никак не уразумею. Где бы эта Реликвия не находилась, она наверняка под усиленной охраной. До невозможности.

– До невозможности – это мягко говоря, – произнес Джеро.

– Учитывая, что «невозможность» – это абсолют, не понимаю, где тут мягко…

– В данный момент Реликвия под охраной, – продолжил Джеро, перебивая, – в крепости, кишащей солдатами, пушками и всеми прочими механическими ужасами, какие только могут высосать из пальца искореженные революционные умишки. И это ДО появления Десяти Стрел. Стоит только добавить в уравнение корабли, и достать Реликвию оттуда становится невозможно.

– Так в чем тогда заключается план? – поинтересовалась Агне.

Два-Одиноких-Старика улыбнулся – так, как улыбаются, когда понимают, что вот-вот скажут нечто безумное.

– Мы украдем ее с кораблей.

Вот понимаешь?

– Прошу прощения?.. – Агне прочистила горло. – Сдается, мне что-то невероятно глупое в ухо влетело.

– Великий Генерал хочет, чтобы Реликвию доставили для изучения в Уэйлесс. Я к тому, что он жаждет ее настолько, что отправил все десять кораблей. Выкрасть ее из цитадели – невозможно. Выкрасть ее из Уэйлесса – немыслимо. Однако путь из одной точки в другую дает нам недельное окно. Если мы сможем пробраться и выбраться…

– Выбраться, – повторила Агне. – С гигантской Реликвией. И как вы предлагаете такое провернуть?

Я глянула через стол на близнецов.

– Полагаю, для этого вы и привели дверника.

– Дерьмо с-под птицы.

Ирия вскочила со стула, хлопнула по столешнице ладонями.

– Я, блядь, знала, что дело безумное, но епт, да у меня мозги буквально ушами вытекают, когда я просто слушаю. – Она бешено замахала руками на призрачное изображение. – Железный Флот? Да ты, мать твою, себя-то слышишь? Ты хочешь, чтобы МЫ, блядь, попытались стянуть Реликвию размером с очко твоего папаши после того, как я с ним закончу, у флота аэроблей – а это корабли, которые летают по, мать его, воздуху, если ты вдруг тупее, чем кажешься, – кишащих пушками, солдатами и… и… бля, я даже не знаю, что у них там еще может быть.

Ирия помотала головой, смазала призрачное изображение ладонью, превращая его в мутную кашу, а потом затопала к двери.

– Я знала, что дело будет конченое, но думала, что по крайней мере выгодно конченое. На хер твой план, на хер твою Реликвию, и на хер тебя, старик. – Она резко изобразила неприличный жест – обеими руками, что довольно внушительно – прямо на ходу. – Давай, Урда. Мы уходим.

Она ушла, гордая, больше не возмущаясь, не оскорбляя. Помедлив в дверях, она вдруг поняла, что ушла без брата.

Ирия развернулась. Близнец сидел за столом. И впервые с тех пор, как я прибыла, он поднял глаза – и не сводил их с изображения флота.

– Урда? – позвала Ирия.

Он повернулся. И я впервые увидела его лицо. Он казался слишком юным. Слишком юным для такого места, для таких людей вокруг – слишком бесхитростным слишком наивным, со слишком большими глазами и подрагивающими губами. Он посмотрел на сестру в ответ и прошептал дрожащим голосом:

– Больше никаких сирот, Ирия.

Лицо его сестры не столько скривилось, сколько схлопнулось. Челюсть на мгновение отвисла, но затем Ирия скрипнула зубами, сощурилась, стиснула руки в трясущиеся кулаки, напряглась так, будто вот-вот сиганет через стол и выбьет эти слишком большие глаза брату из черепушки. Я видела, как ее губы дернулись, и с них полилась сотня ругательств – некоторые заставили покраснеть даже меня, по крайней мере, в последний раз, когда я их слышала, – а потом зажмурилась и фыркнула.

Вся злость, весь яд как будто схлынули, вытекли из нее долгим, усталым вздохом. Низко опустив голову, ссутулившись, Ирия понуро протопала обратно к своему месту.

– Сраный плакса со скорбными глазками, – буркнула она, – вечно, блядь, берет и льет слезки как сраный кусок г…

Голос Ирии стих до неразборчивого потока заковыристых ругательств, однако попыток уйти она больше не предпринимала. Довольно скоро голос померк окончательно – вместе с его обладательницей, которая вперила в вольнотворца пристальный взгляд.

– Если не будет иных возражений?..

Вопрос Двух-Одиноких-Стариков повис в неподвижном воздухе, без ответа. Неуютненько.

Не то чтобы меня привлекала идея вызывать новую волну ругани – какой бы изобретательной Ирия ни была, – но мне казалось, что замысел, включающий в себя кражу оружия неизвестной и вполне вероятно безмерной силы у одной из самых могущественных армий Шрама, стоило встретить с по крайней мере чуть большей долей скепсиса.

И все же, когда мой взгляд скользнул по столу, за ним последовало и любопытство. Я перевела его с Ирии и Урды – раздосадованной и отрешенного соответственно – на Агне, внимательную, увлеченную, а потом на Тутенга, который сидел так неподвижно и беззвучно, что я едва не забыла, что он вообще там. Перед лицом этого безумия каждый молчал. Я не могла не задаться вопросом, что же предложил им всем Два-Одиноких-Старика, что они захотели остаться.

Думаю, я могла бы спросить как обычный человек.

Разумеется, тогда был шанс, что они спросят уже меня, и мне придется раскрыть собственную причину и объяснить, почему я хотела прикончить кучку людей столь сильно, что предалась этому безумию, и тогда все это будет… ну…

Пока что я решила, что пусть лучше все оставят свои мотивы при себе. Правда, для стороннего наблюдателя такое может прозвучать малость неразумно – в конце концов, возможно, ты заметишь, честность – штука более психически здоровая и, с практической точки зрения, знание, какие у кого приоритеты, означает, что сюрпризов будет меньше. На что я отвечу, что замечание справедливое.

Но подумай вот о чем.

Завали рот.

Честность тебе понадобится только в армии или во время оргии, но даже тогда она будет невероятно неловкой. А в таких ситуациях, как наша, чем меньше знают друг о друге, тем меньше вероятность, что кто-нибудь ослабит бдительность. Не сомневаюсь, остальные думали то же самое. А если нет – не сомневаюсь, что они довольно скоро помрут.

В любом случае, не проблема.

– Отлично, значит. – Два-Одиноких-Старика вновь указал на стол. – Мастер Джеро. Карту, будьте добры.

Джеро с кряхтением поднялся и достал свернутый в трубочку пергамент.

– Оу, – вырвалась у меня разочарованная нотка.

– Что? – оглянулся он на меня.

– Ничего. Просто это… это обычная карта, – заметила я.

– А чем еще она должна быть?

– Не знаю. У вас тут все эти жуткие светящиеся штуки… – Я обвела рукой сигилы на столешнице. – Я как-то ожидала, что и карта в том же духе.

– А она права, – согласилась Агне. – Нельзя же ждать, что нас впечатлит карта, которая не светится.

– О, я могу сделать, чтобы светилась, – предложил Урда, завозившись с пером и чернильницей. – Дайте минутку.

– Он может, ага, – проворчала Ирия. – Дайте ему десять, и вся карта засияет, как жирдяй в…

– Мастер Джеро, – подчеркнуто перебил Два-Одиноких-Старика. – Будьте так любезны.

Джеро на мгновение замер, силясь решить, на кого из нас обратить хмурый взор, но затем бросил это дело и развернул карту на столе. На пергаменте раскинулась Долина.

Забавно, подумалось мне, я никогда не осознавала, сколько же в ней деревушек.

– Маршрут Флота на данный момент следующий, – Джеро прочертил пальцем от внушительного вида крепости на юге на север и запад к Уэйлессу. – Открытое пространство, хорошо для неожиданных маневров.

– И плохо для нас, – отметила я. – Предположу, во всяком случае.

– И ты не ошибешься. Чем больше у них пространства, тем больше возможностей удрать. Нам нужно, чтобы они выбрали маршрут… поклаустрофобней. – Джеро ткнул пальцем в цепочку гор, уходящих на восток. – А вот эти горы дают кораблям пройти по одному, но исключают возможность… осложнений.

– Таких как НЕ попадание в засаду из кучки злонамеренных оболтусов?

Джеро сверкнул усмешкой.

– Злонамеренных оболтусов и их крайне привлекательного друга.

– А это что тут? – указала Агне на скопление чернильных домиков у подножья гор. – Кажется, вы проложили путь прямо над ними.

– Деревни. Города. Фригольды попадаются. Горы усыпаны шахтами, и люди пасутся там ради работы и металла.

– У этого места есть имя.

Мое сердце пропустило удар. Голос – такой тихий, едва слышный – как будто исходил изнутри черепа.

«Только не тут, – подумала я. – Да чтоб меня еб, только не тут, из всех-то мест. Мне сейчас никак нельзя слышать то, чего нет».

Но мое дыхание замедлилось, когда я увидела, что у остальных точно такой же охреневший вид, как будто мы все услышали призрак. И через мгновение он заговорил вновь.

– Его называют Благодатью. Люди, по крайней мере. – Голос Тутенга доносился из-под капюшона, невозможно тихий. Глаза мягко блестели, словно драгоценные камни, отражающие угасающий свет. – Мы назвали его несколько иначе. Оно было прекрасно… когда-то.

Голос умолк так же незаметно, как и зазвучал. Блеск глаз снова скрылся в тенях капюшона, оставляя Тутенга безликим, пустым. Наверное, он все-таки не призрак.

Хотя стремный мелкий ублюдина вполне может им быть.

– В любом случае, – продолжил Джеро, отмахнувшись. – Если все пройдет хорошо, мы заполучим наш трофей и свалим задолго, подчеркиваю, до того, как пролетим над ними.

– А если не пройдет хорошо?

– Тогда мы будем так высоко в небесах, что они нас даже не заметят. – Джеро свернул карту. – Народ в тех местах едва может понять смысл слова «хищение», не говоря уже о том, чтобы в него вмешиваться. О них не стоит беспокоиться.

Ирия скрестила руки на груди, фыркнула.

– То есть вам нужно, чтобы это летающее фуфло…

– Флот, – поправил ее Урда.

– Этот летающий фуфловый флот, – проворчала она, – вам нужно, чтобы они пошли по этому маршруту. Как, на хер, вы это собираетесь провернуть?

Все глаза – предполагаю, что все, у Тутенга-то их не видно – устремились на Джеро. Он выдержал взгляды, потом с ожиданием уставился на Двух-Одиноких-Стариков. Вольнотворец издал долгий, усталый вздох и подался вперед.

Сияние сигил раскрасило его лицо изможденными, тоскливыми тенями. Огонь в глазах угас. И остался лишь ходячий труп, стоящий на ногах лишь благодаря столу, на который он опирался, лишенный всего, кроме едва заметной искорки в этих самых глазах.

– Поймите кое-что, – произнес Два-Одиноких-Старика. – Я понимаю, чего от вас прошу. Понимаю невозможность успеха. Я понимаю, какое великое множество факторов способно привести нас к провалу. И я… – Он закрыл глаза, втянул воздух. – Я понимаю, что если мы потерпим неудачу, Реликвия обратит эту войну из искры в разрушительное пламя. Если есть хоть малейший шанс ее остановить, улучшить жизни…

Он открыл глаза, медленно обвел собравшихся за столом.

– Вы стоите на пороге темной комнаты, дамы и господа. Вы вольны развернуться, и никто вас не упрекнет. Вознаграждения, которые я вам предложил за появление здесь, оставьте себе. Никаких затаенных обид, никакой мести, при условии, что вы не встанете на пути тех, кто не уйдет. Но если вы останетесь… если вы войдете в эту дверь… она закроется у вас за спиной. Мы останемся в темноте, пока не найдем свет, которого, возможно, не существует.

Мерцающая в его глазах искра затрепетала свечой на ветру – и остановилась на мне. Под его взглядом заныли шрамы. Кровь застыла в жилах. И Какофония вспыхнул.

– Если вы хотите удалиться, – произнес вольнотворец, – то сейчас самое время.

Он задержал дыхание на мгновение. На минуту. На две. Ирия глянула на брата, тот мягко улыбнулся в ответ. Джеро выискивал в лицах признаки отступничества. Тутенг сидел неподвижно – ничего не говорил, ничего не делал. А Два-Одиноких-Старика…

…он не сводил глаз с меня.

– Ну что ж!

Тишину расколол громогласный рев и определенно неприятный хлопающий звук. Агне, нависнув над столом, с улыбкой, столь же широкой, что ее плечи, ударила кулаком в ладонь и хрустнула костяшками.

– Раз уж мы порешали, – заявила она, – пора нам свергать империи, м-м, дорогие?

7. Малогорка

– ТВОЮ Ж МАТЬ!

Не стоило, подумал Мерет, выдавать такое вслух.

Правда, он не был уверен, какой тут вообще может быть подобающий ответ на… на то, что он только что услышал. Ну, не совсем правда. Он был определенно уверен, что правильный ответ – это бежать так далеко от этой женщины и того, во что она его втянула, как только возможно.

«Конечно, – думал Мерет, – она же, наверное, просто тебя пристрелит, не успеешь и три шага ступить. Или пырнет. Или удушит. В самом деле, у нее же куча способов тебя прикончить».

Вторым лучшим ответом, сообразил он, было осудить такой безумный план. Он как-то побывал в революционном городе, и там ему… довелось стать свидетелем свершения правосудия Великого Генерала над вором, обвиненным в краже оружия ради защиты. Город шесть дней собирал его по кусочкам. Попытаться обокрасть не что-то там, а пресловутый Железный Флот – это абсолютно…

«Безумно, – думал Мерет. – Хотя лучше не называть ее безумной. Она, кажется, из тех, кого такое злит. Но как еще? Дерзко? Нет, это как безумно, только оттенком получше. Она тебя сразу раскусит и пристрелит. Черт, она же смотрит на тебя? Смотрит! Бегом! Скажи что-нибудь!!!»

– ТВОЮ Ж МАТЬ!

Отлично.

Щеки залила краска. По крайней мере, подумал он, стоило выдать это с чуточку меньшим потрясением.

Сэл Какофония, кажется, согласилась. Она впервые за многие часы оторвала взгляд от стола. На лице, изукрашенном грязью, кровью, усталостью, она изобразила едва заметную усмешку.

– Впечатлен?

– Ну, то есть, немного, ага, – отозвался Мерет. – Или… или много. Звучит… невероятно. Вы собирались обокрасть Железный Флот? Тот самый Железный Флот?! Десять Стрел! Это поразительно! Невероятно! Это… это…

– Полегче, малец, – тихо хмыкнула Сэл. – Если взорвешься, я застряну тут с мертвой девушкой и заваренной кашей вдобавок.

– Простите, я всего лишь… – Голова опустилась под весом прилившей к щекам крови, взгляд устремился в пол. – До меня доходили слухи про Десять Стрел, знаете? Столько слухов, что я думал, они просто легенда. Как и вы. – Мерет мигнул, поднял широко распахнутые глаза. – Э-э, не в смысле, что вы вроде как выдуманные, ничего такого. Я просто…

– Ага. – Сэл откинулась на спинку стула, потянулась. Разбросанные по коже шрамы натянулись, подергиваясь, словно живые существа. – Легендами обрастают как всегда большие, шумные, кровавые штуки. – Она обхватила спинку рукой, смерила Мерета взглядом. – И какие ты слышал?

– Ой, э-э… – Мерет потер затылок. – Обычные, наверное? О военачальниках, которых вы убили, города, э-э, разрушили. – Он робко улыбнулся. – Хотя, если честно, моя любимая – про вас и женщину из Гнезда Алтуры, с…

– Не обо мне, тупень. – Сэл помедлила, прикинула. – Ну, то есть да, легенда великолепная, но я имела в виду Железный Флот.

Мерет открыл рот, но в горле вдруг плотно встал ком, не пропуская слова. Он сам это не осознал, но во рту пересохло, а глаза защипало. Его охватила боль, ноющее, холодное ощущение раны, которая так и не исцелилась.

Потому что когда Мерет думал о Железном Флоте, это были не легенды.

– Всего одна. – Он уставился на свои руки, заметил, что они подрагивают. – Не столько легенда, сколько… Когда война в Долине заканчивалась, я обходил города на границах, пытался помочь. Я помню, был один парень… Он был… торговцем, наверное? Или, может, фермер? Не могу… – Мерет облизнул губы, понял, что слюны не осталось. – Они у меня в голове немного смешиваются. Но он был на самом краю Долины, прямо у границы с Уэйлессом. Рядом с фригольдом, где он жил, разразились сражения. Потом стало хуже. Потом… пришел Железный Флот.

Мерет снова глянул на Сэл, вдруг понадеясь, что она сменит тему или, даже лучше, просто отвернется, даст ему возможность взять себя в руки.

Но Сэл все еще сидела на том же самом месте. И она все еще смотрела на Мерета. И все еще слушала.

– Всего один корабль, – произнес он. – Даже не такой большой, как я слышал. Всего… один. Тот парень сказал, что услышал звук, поднял голову и вдруг… – Мерет неопределенно помахал рукой над головой. – Небо вдруг вспыхнуло огнем. Падали бомбы, стреляли пушки, глухой ночью стало светло как днем. Он даже не был уверен, куда они палили. Не знал, куда бежать или… или…

Когда он начал так потеть? Когда стало так тяжело дышать? И когда, удивился Мерет, перед его глазами снова возникло лицо того человека?

– Что с ним стряслось? – спросила Сэл. В ее взгляде снова горела та нужда.

– А?

– С парнем.

Мерет снова уставился на свои руки.

– Он сказал это. И все. Я постоянно возвращался проверить его состояние, надеялся на какие-то перемены.

– Надеялся, что ему станет лучше, – пробормотала Сэл, кивая.

– Нет, не лучше! – рявкнул Мерет, сам того не понимая. – А на хоть какие-то перемены. Хотел увидеть, как он плачет, скорбит, напивается вусмерть, хоть что-нибудь. Но он только сидел на постели… смотрел в стену, с таким выражением глаз… таким… таким…

Мерет посмотрел на Сэл. Причмокнул губами.

– Будто до сих пор пытался понять, что он такого натворил, что заслужил это.

– Он умер?

– Да. То есть нет. Он не умер. Но он не смеялся, не плакал, не делал ничего. Больше никогда. – Мерет развел руками, пустыми и беспомощными. – Так что… наверное, умер.

Пальцы без его ведома сжались в дрожащие кулаки. Неровное дыхание вырывалось сквозь стиснутые зубы. И где-то внутри воспоминание о лице того человека превращалось в нечто иное.

– Одно и то же. Куда бы я ни пошел, там было одно и то же. Иногда – Железный Флот. Иногда – сработали не так чары. Иногда Революция, иногда Империум, иногда от места оставалось так мало, что не понять, кто начал. И все, что я мог делать, это штопать порезы и заваривать чай и… и…

Мерет глубоко вдохнул, закрыл глаза. Позволил воспоминаниям, злости, беспомощности вытечь наружу вместе с выдохом, как показывал старый учитель. Как прежде делал уже тысячу раз уже с тысячей пациентов.

И как все те разы, это не помогло.

– Но вы… – губ коснулась улыбка, непрошеная и горькая. – Вы сделали нечто большее. Вы приняли бой с этими ублюдками. Вы их убивали. Вы показали им, что такие, как мы, могут ранить таких, как они. Хотелось бы мне быть как вы и…

– Не надо.

Ее голос прозвучал внезапно, но не жестко. Это не был приказ. Он прозвучал слишком мягко для таких слов. Когда Мерет поднял взгляд, глаза Сэл смотрели не так уж сурово, как он помнил.

– Не говори так, – продолжила Сэл Какофония. – В Шраме достаточно убийц. Епт, да их слишком много. Слишком много убийц, и слишком много клинков, и слишком много оружия, и слишком много людей, которым на все это насрать. – Она мотнула подбородком. – Ты целитель. Это особый случай.

– Это бесполезно, – пробормотал Мерет. – Нельзя сражаться с болезнями, просто подчищая все за ними. Нужно добраться до их источника. Нужно отсечь конечность, если это спасет тело.

– Сколько?

– А?

– Сколько конечностей?

– Это просто…

– Сколько крови ты можешь потерять? Сколько шрамов заполучить? Сколько можно резать человека, пока он не перестает быть собой?

– Я… я не знаю.

– Я знаю. – Сэл выглянула в окно. – Или одно время думала, что знаю.

– Но если это поможет… если один человек может пойти на такую жертву… оно того стоит?

Сэл указала на окно. Столпы дыма от рухнувшего корабля все так же продолжали подниматься ввысь. Где-то вдалеке взорвалось хранилище севериума, окрашивая небо яркими вспышками алого и фиолетового пламени. И продолжал падать снег.

Черный как ночь.

– Я думала, что знаю и это, – произнесла Сэл.

Почему-то, подумал Мерет, было легче, когда она оставалась всего лишь легендой.

Сэл Какофония – убийца, разрушительница. Делай, что она говорит, гласила молва, и держись от нее подальше. Все просто. С этим он мог справиться. Мог поступить как со всем остальным – болезнью, которую нужно исцелить, или раной, которую нужно перевязать, и дело с концом. Но нечто в ее голосе, в ее глазах, в том, как она смотрела в окно… Мерет почему-то знал, что будет вспоминать это темными ночами, когда не сможет заснуть, ровно как вспоминал того человека. Все их лица.

О том, что Сэл Какофония способна выглядеть такой печальной, молва не ходила.

– Чтоб меня. – Стекло звякнуло, разлетевшись – она отрешенно швырнула опустошенную бутылку виски через плечо. – Есть еще что выпить?

А вот это, впрочем, уже было больше в духе того, что Мерет о ней слышал.

– А-а, конечно.

«Надеюсь», – добавил он про себя, поднимаясь с кресла, и направился к лестнице.

– Сейчас вернусь. Не… э-э… не ходите… искать что-либо не спросив меня.

– Почему? У тебя тут что-нить стремное валяется?

– Нет. Погодите, почему вы считаете это из-за чего-то стремного?

Сэл пожала плечами.

– Не знаю. Такой ты с виду. – Она указала на лестницу. – Предложу тебе сделку – ты находишь мне что там у тебя есть выпить, а я не стану искать запятнанную подушку, или что ты там сделал своей невестой.

– У меня не…

– Предложение ограничено по времени, Мерет.

Пусть он и не был самым шустрым умом в округе, Мерет довольно быстро сообразил, что все концовки у этого разговора плохие, кроме одной. И в этой одной он спешил вверх по ступенькам на второй этаж своего домика.

Мерет тихонько прокрался к спальне и заглянул за дверь. Девушка, отмытая, насколько им это удалось, лежала ровно там, где они ее оставили, крепко спящей на кровати.

Он окинул девушку взглядом. Дыхание было глубоким и ровным, никаких признаков кровотечения – что хорошо, насколько он вообще мог надеяться в ее-то состоянии.

Взгляд задержался, впрочем, изучая. Ни оружия, ни шрамов, подаренных великими тяготами, ни безделушек или ценностей, только одежда – да и та выглядела потрепанной и плохо заштопанной, даже без грязи и сажи. Совершенно обычная, по всей видимости, непримечательная девушка.

Так почему, задался Мерет вопросом, именно ее одну Сэл Какофония вытащила из рухнувшего корабля?

Что в одном человеке такого, что он стоил столько боли?

Ответ, подозревал Мерет, не снизойдет, если просто на нее глазеть. А вот смертоносный скиталец может снизойти до того, чтобы рыться в его вещах в поисках подушки-невесты, которая у него, может, есть, а может и нет. Сосредоточившись, он полез в комод и вытащил из-под одежды бутылку насыщенного красного цвета.

«Кармин Катамы». Одна из последних в мире – по словам учителя, по крайней мере. Мерет получил ее в подарок, когда закончил обучение, и с тех пор хранил для особого случая. Думал-то, что случай этот наступит, когда он наконец встретит хорошенькую юную даму и женится…

Но, видимо, встретить злую юную даму с магическим револьвером, упавшую с неба на пылающем корабле, тоже неплохо.

Прихватив бутылку, он развернулся, чтобы спуститься к Сэл.

И уставился в черные как смоль глаза.

У него перехватило дыхание. Тело оцепенело. Ужас свернулся внутри, как нечто холодное, темное, забытое. На тысяче ног оно выползло из мрака, где он хранил воспоминания о пациентах, которых не сумел спасти, и городах, что сгорали у него на глазах, и по всем венам, по каждой жиле прокралось в само его существо, пока перед глазами не остались лишь два этих черных провала. И пока не зазвучал холодный хрип.

– Я жива.

Мерет открыл было рот, чтобы закричать, или взмолиться, или всхлипнуть – сам не знал. На то, чтобы зажмуриться, спастись от этого взгляда, ушли все силы.

Когда он смог разлепить веки снова, тот черный взгляд пропал. На его месте оказались обыкновенные, разве что усталые, темно-карие глаза. И перед Меретом стояла совершенно обыкновенная, разве что окровавленная девушка.

Она проснулась? Она… ходит?

– Э-э… да. Вы живы. – Ужас отступил, оставив ощущение, что мышцы пробыли в напряжении добрую сотню лет. – Вы живы, но… вы в порядке?

Девушка не ответила. Не пошевелилась. Не моргнула. Она стояла в считаных дюймах, зажав Мерета между собой и комодом. Ее глаза смотрели как будто сквозь, словно она видела то темное существо, что ползло из Мерета наружу.

– Вы… – сбивчиво начал он. – Вы очень неудачно упали. С невероятными травмами. Вы не должны вставать.

Мерет напрягся – девушка потянулась ему за спину, ее пальцы что-то обхватили.

– Я серьезно, – он попытался прозвучать более властно. – Вы тяжело ранены. У вас нога перебита, масса кровоподтеков и…

– Три ушибленных ребра, перелом руки, а также отнюдь не немалая потеря крови. Так как, судя по всему, внутренних повреждений не имеется, подозреваю, я способна передвигаться в разумных пределах. – Девушка подхватила бифокалы – Меретовы бифокалы, – выдвинула стекла и, нацепив их на нос, каким-то образом, будучи на четыре дюйма ниже, уставилась на Мерета сверху вниз. – И незначительный перелом бедренной кости. А не «нога перебита», как вы изволили столь просторечно выразиться.

– Вы… вы…

– Двадцать-Две-Мертвые-Розы-в-Надтреснутой-Фарфоровой-Вазе. – Она помедлила, сощурилась, оценивая Мерета. – Раз уж вы, предположительно, причина, по которой я сейчас жива, впрочем, можете звать меня Лиетт. Наверное.

– Э-э… да, Лиетт. – Мерет прочистил горло, неловко протянул руку. – Очень приятно.

– Довольно смелое заявление, если учесть обстоятельства. – Она дохромала обратно к кровати и, морщась, села. – Где я?

– Э-э, в моем доме.

– Ох, прекрасно, а я-то беспокоилась, что оказалась в реке или парфюмерной лавке. – Лиетт воззрилась на него сквозь бифокалы, которые теперь были, судя по всему, ее. – Я вижу, что это дом. В каком городе он находится?

– А! Точно. Э-э, Малогорка. На краю Долины Бора.

Лиетт нахмурилась, сощурила глаза.

– Как?

– Как?

– Да, КАК, мудила! – рявкнула она. – Я не явилась сюда малость передохнуть и расслабиться и…

Она вдруг застыла. Тело начало содрогаться. Трясущиеся руки обхватили искаженное мучением лицо. С губ сорвался крик, короткий, полный боли, прежде чем она успела стиснуть зубы. Лиетт стискивала голову, яростно сотрясаясь.

Растеряв весь страх, Мерет бросился к двери, готовый хватать свои снадобья и лечить. Но к тому времени, как он добрался до порога, все прекратилось. Девушка, тяжело дыша, потерла виски.

– Я не могу вспомнить… ничего, – произнесла Лиетт. – Огонь. Металл. И… – Она открыла глаза, уставилась в пустоту и прошептала: – Звезды. Миллионы звезд.

– Вам не стоит двигаться, – Мерет осторожно приблизился. – Это может ухудшить ваше… – Он попытался подобрать слово. – Состояние? То есть, как только я пойму, какое у вас состояние, смогу сказать наверняка. Если б ваша подруга вас не принесла, я не знаю, что бы…

– Подруга?

– Э-э, да. Сэл? Какофония?

Лиетт уставилась на него с выражением, застывшим где-то между изумлением и ужасом, чем вызывала у Мерета что-то между уколом страха и глубокой неловкостью.

– Она, э-э, вытащила вас из рухнувшего корабля, – продолжил Мерет. – Она все еще внизу, если вы…

«Твою ж мать, – вдруг осенило его. – А они вообще друзья-то?! Что, если эта девушка всего лишь должна ей денег? Бля! Сэл пристрелит ее, потом меня, а потом…»

– Она все еще здесь, – прошептала Лиетт сама себе, уставившись на свои колени. Ужас на ее лице сошел на нет, и осталось нечто мягкое, полное боли и безумно, безумно грустное. – Она не ушла.

– Не ушла. – Мерет робко улыбнулся. – Я могу ее позвать. Если хотите.

Лиетт покачала головой.

– Нет. Не говори ей, что я пришла в себя. – Девушка взглянула на него через бифокалы, глаза за линзами блестели. – Прошу.

Тело без головы не исцелить.

Первое, что сказал ему учитель. Сперва Мерет решил, что это утверждение потрясающе очевидно – ну, или где-то есть куча людей, страшно заблуждающихся насчет последствий обезглавливания. Однако с годами он убедился в мудрости этих слов.

Исцеление – это куда больше, чем швы и перевязки. Приготовить чай для скорбящей вдовы. Помочь ребенку понять, что шрам не сделает его хуже. Посидеть тихонько рядом, выслушать все, что болит.

А в этом случае – сохранить тайну.

Чтобы помочь Сэл, нужно помочь Лиетт. Чтобы помочь Лиетт, нужно, чтобы она ему доверилась. Мерет не видел смысла в этой тайне. Но, с другой стороны, не он же тут с перебитой ногой.

«Незначительный перелом, – напомнил себе Мерет. – Ты же сам знаешь».

Он улыбнулся Лиетт, понимающе кивнул и развернулся на выход.

– Она от этого вина плеваться будет.

Мерет издал звук, похожий на фырканье.

– Это Кармин Катамы. Выдержанное.

– А неважно. Скажет, что на вкус как жопа скунса.

Мерет глянул на бутылку, нахмурился и продолжил шагать. Лиетт, может, действительно была достойна того, чтобы ее вытащили из пылающих обломков, но сие не обязательно делало ее знатоком вина.

«Кроме того, – подумал Мерет, спускаясь по ступенькам, – откуда ей вообще знать, какова на вкус жопа скунса?»

– УБИЙЦА!!!

Крик долетел до лестницы – такой силы, что сотряслись половые доски. Мерет достаточно хорошо знал голос Синдры, чтобы знать и ее гнев – тот был для нее как клинок, который она обнажала, лишь когда намеревалась кого-то им убить.

Именно поэтому Мерет знал и то, что нужно бежать.

– Синдра!

Он ворвался – и широко распахнул глаза, увидев бывшую революционерку, привалившуюся к стене. И прижатую мощным предплечьем Сэл.

С клинком Синдры, обнаженным, поблескивающим, у горла.

– Сраный скиталец, – прорычала Синдра. – Плевать, какую мерзкую историю вы плетете или какой кретин вам верит, вы, мать вашу, все одинаковые. Все до одного убийцы и мрази, которым насрать на все, кроме себя любимых.

– Синдра, перестань! – заорал Мерет и бросился ее оттаскивать. Но его крики, как и попытки сдвинуть ее руку оказались тщетны – у Синдры была фора в четыре дюйма, двадцать футов и тридцать с лишним лет подпитанной пропагандой твердолобости. – Отпусти ее!

– Когда ты их позвала? – прорычала Синдра, не отводя от Сэл ни клинка, ни взгляда. – Как они далеко? Сколько у нас времени?!

– Синдра! – завопил Мерет. – Синдра, послушай! О чем ты? О ком ты вообще?

– О солдатах!

Она развернулась, и он ее не узнал. Синдра всегда была кремнем – жесткие грани, отточенные жизнью пожестче, – но лицо, которое она ему показала, маску с дикими глазами, стиснутыми зубами и отчаянным ужасом, просочившимся в каждую морщинку, Мерет видел в жизни лишь несколько раз.

У Синдры – никогда.

– Я видела их, Мерет, – прорычала она. – Видела!

– Видела что?!

– Птиц. Здоровых имперских верховых, они неслись по небу в лиге отсюда, а то и меньше. Понимаешь, что это означает?

Мерет поколебался с ответом. Слишком долго.

– ПОНИМАЕШЬ?! – Синдра сделала выпад – Мерет отскочил на шаг – и снова повернулась к Сэл. – Она-то ясен хер понимает. Каждый зажратый скиталец когда-то был зажратым имперцем. Ты понимаешь, что значат эти птицы. – Синдра сощурилась. – Ты знаешь, что они – только начало. Потом придут солдаты. Потом придут маги. Грядет битва, так ведь?

Сэл промолчала. Сэл не дрогнула. Она как будто даже не замечала ни прижатый к ее горлу клинок, ни расцветающую под ним алую полосу. Сэл не сводила глаз с Синдры – холодных, голубых и пустых, как свежий снегопад.

Вызов это или смирение, решать оказалось некогда. Мерет был бы херовейшим целителем в окрестностях, если бы позволил обезглавить человека у себя на глазах.

– Синдра, – заговорил он спокойно, мягко. – Сколько было птиц?

– А?

– Сколько птиц? – переспросил Мерет, сглатывая дрожь в голосе.

– Думаю… шесть.

– Думаешь?

– Я… я думаю, да.

– Хорошо, шесть птиц. В какую сторону они летели? Помнишь?

Синдра сжала губы, заворчала.

– Север.

– Север, – повторил Мерет. – Прочь от Малогорки?

– Ты куда, мать твою, клонишь?

Он поднял руку, успокаивая.

– Я тебе верю. Шесть птиц, которые удалялись от поселения. Я тебе верю. – Он задержал дыхание, потом выдохнул. – Но если бы она была тут замешана, разве они за ней бы не вернулись?

– Они… не знаю, – проворчала Синдра, тряхнув головой. – Может.

– Может, – опять повторил Мерет. – Синдра… сколько людей осталось в поселении?

– Немного, – ответила она. – Большинство ушло после того, как эта невменяемая пальнула из револьвера и…

– Кто остался?

Синдра закрыла глаза, выдохнула.

– Старик Термик. И вдова Аттара. Отказываются уходить.

– Так вот, если сюда идут солдаты, – тихо проговорил Мерет, – разве убийство этой женщины поможет Термику и Аттаре перебраться в безопасное место?

Мгновение затянулось. На сотню ударов сердца. Клинок не сдвинулся. Мерет стиснул бутылку. А Сэл…

Сэл Какофония даже не моргнула.

– Слишком, твою мать, ты хороший, Мерет, – голос Синдры упал, как и ее клинок. Она толкнула Сэл на пол и убрала меч в ножны. – Слишком, твою мать, хороший…

Мерет выдохнул.

– Знаю, это тяжело, но…

– И слишком, твою мать, тупой.

Теперь Синдра черной тенью нависла уже над Меретом. Злость, страх, все ушло – остался лишь жесткий, как кремень, взгляд и низкий, скрипучий голос.

– Какую бы клятву ты ни принес, какие обещания ни дал, что бы там ни надумал, что должен делать, – прохрипела Синдра, – она того не стоит. Она не стоит того, что намеревается сделать, и не стоит этого города.

Синдра подняла руку. Мерет сцепил зубы.

– Я просто надеюсь… – Она сжала его плечо. – Надеюсь, ты это понимаешь.

Она не сказала больше ни слова, не бросила ни взгляда. Резко развернулась на пятке протеза и протопала наружу.

И лишь когда захлопнулась дверь, Мерет осознал, насколько крепко он стискивал бутылку.

Он посмотрел на лежащую на полу Сэл. Та уселась на задницу, потерла синяк на ребрах и глянула в ответ.

– Из какой, говоришь, ты части Империума?

– Я не говорю.

– А в «Я-не-говорю» тебя не учили помогать дамам встать?

– Ты можешь встать сама, – заметил Мерет. – И ты могла ее остановить.

– Она держала у моего горла клинок.

– Да. И отвела от тебя взгляд. Ты видела ее колено. И могла…

– Выбить ей сустав, ага, – закончила Сэл. – Протезы такой удар не держат.

– Она бы упала, – Мерет сглотнул ком. – Ты могла ее убить.

Сэл удерживала его взгляд еще мгновение, а потом поднялась на ноги. Отряхнула одежду. Снова потерла синяк. И похромала обратно к столу.

– Могла, ага, – отозвалась она. – Предпочел бы?

– Нет! Но… почему ты не стала?

– Потому что у нее была хорошая причина убить меня.

– Значит… ты правда направила сюда солдат?

Миг холодной тишины.

– Нет.

И холодное слово.

– Но в том случае она была готова меня убить, – продолжила Сэл, усаживаясь в кресло. – Я не могла у нее такое отнять.

– Это… – Мерет покачал головой и, откупорив вино, наполнил стакан. – Это не имеет смысла.

– Когда ты приходишь в этот мир, у тебя есть имя – и больше ничего. Все остальное – деньги, кровь, любимых людей – ты зарабатываешь. – Сэл взяла стакан и уставилась в него. – И ты их теряешь. Но у всех есть только одна причина, то единственное, за что они сражаются, за что убивают. И когда ты уходишь к черному столу… у тебя остается лишь эта причина.

Сэл поболтала вино, потом от души глотнула.

– Если отнимешь ее, то отнимешь все и отправишь человека из этого мира ни с чем. – Она закрыла глаза. – А я сегодня сделала это уже предостаточное количество раз.

Мерет молча сидел. Сэл осушила бокал, причмокнула.

– А что это вообще было? – поинтересовалась она.

– Кармин Катамы, – ответил Мерет. – Выдержанный.

– Ха. – Сэл потянулась к бутылке, налила еще. – На вкус как жопа скунса.

8. «Снегирь»

– Их была по крайней мере дюжина. Кружили вокруг меня как волки, а их клинки блестели в лунном свете аки клыки.

Эрет Кропотливый был человеком гордым.

– Позади меня съежилась дева, и ее крики утихомирила лишь моя вселяющая успокоение сталь, обнаженная между ней и врагами.

Плотный, с мышцами, которые медленно, но верно превращались в брюхо, и несколькими приличными шрамами – можно подумать, что ему таки есть чем гордиться. Высокий, крепкий, храбрый…

– Я всмотрелся в их глаза, одному за другим, и прошептал своему клинку: «Сегодня… сегодня мы станцуем багровый вальс».

А еще громкий. Капец, мать его, громкий.

Именно потому, несмотря на то, что я сидела аж на другом конце небольшой таверны под названием «Снегирь» и изо всех сил пыталась делать вид, что не слушаю, я слышала каждый пропитанный самоудовлетворением слог, капающий с его губ вместе со слюной. Когда, впрочем, эти упомянутые губы не были заняты поглощением дешевого вина из дешевого же бокала.

Тело Эрета было слишком большим для его потрепанной одежды, улыбка – слишком тупой, чтобы шрамы его красили, вино – явно слишком крепкое, чтобы глотать его в таких количествах. Он выглядел, воспринимался на слух и – я, конечно, удивлена, что могла почуять аж со своего места – вонял, как куча пьяных хвастунов, которых мне уже приходилось дубасить.

Вот так глянешь на него – и никогда не догадаешься, что он был ключом к свержению держав.

Что, думаю, имело смысл.

В конце концов, херовым он был бы революционным шпионом, если бы выглядел как оный.

Эрет продолжил плести свою байку в винном угаре, перекрывая громогласным голосом низкий гул остальных гостей таверны, но внимать я перестала. Причиной тому было сомнение, что смогу услышать словосочетание «багровый вальс» еще раз и не выброситься в окно.

А еще потому, что моей работой было следить, а не слушать.

Война в Долине, может, и кончилась поражением Великого Генерала, но как скажет любой революционный солдат, сокрушительная кровавая война, в которой тысячи и тысячи твоих товарищей погибли жуткой смертью – это вовсе не повод сдаваться. Даже будучи буйнопомешанным, жадным до власти жестким тираном, Великий Генерал – не дурак.

Когда пушки не сумели разжать имперскую хватку на Долине, он перешел на более деликатные методы.

– Дзынь! Вжух! Мы пустились в кровавый пляс, и каждый шаг той нелегкой ночью стал мерцанием рубина!

Насколько вообще мог быть деликатным хмельной мудила вроде Кропотливого.

О шпионской сети Революции ходили легенды – о тайной армии сторонников, дешифровщиков, саботажников и, видимо, озабоченных пьянчуг. Может, Великий Генерал рассмотрел в Кропотливом то, что я не заметила за его пропитыми невнятными заигрываниями. Ну, и по крайней мере он не выдал нечто настолько глупое, как…

– Когда я закончил, они лежали у моих ног, мертвые. Багровый вальс был окончен… хотя я понимал, с тяжелым сердцем, что это лишь репетиция.

Еб же твою налево, убейте меня.

– Что-то надумала?

Спутник, должно быть, уловил мое беспокойство. Или, скорее, заметил, как я готовилась вот-вот заколоть себя ножкой стула, наслушавшись этой ерунды. Потому как Джеро бросил на меня отработанно-спокойный взгляд – а вот в уголке усмешки скользнуло беспокойство.

– Надеюсь, ты понимаешь, что мы могли бы уже с этим всем покончить, – ответила я, усаживаясь на свое место за столом в дальней кабинке, из чьей тени мы наблюдали. – Я могла бы заполучить все бумаги, которые тебе нужны, еще до того, как хоть кому-то пришлось бы выслушивать его треп.

– Нам, – поправил Джеро. – У него есть бумаги, которые нужны нам. – Он глотнул вина. – И как бы ты это провернула?

Я глянула на Джеро.

– Ты просишь меня провернуть?

– Я прошу тебя объяснить.

– Не знаю. Найду, что в нем ломать, пока не отдаст.

– И как бы ты это сделала, не привлекая внимания и, соответственно, стражу?

– Не знаю. Проследовала бы за ним в какой-нибудь переулок.

– Он глава революционной шпионской сети целой местности. Думаешь, он не знает, как стряхнуть кого-либо с хвоста?

– Слушай. – Я сощурилась. – У меня есть револьвер, стреляющий магией. Я б что-нибудь придумала.

Выражение лица Джеро стало суровым.

– Если ты не хочешь, чтобы все кончилось тем, что нас заметят, раскроют и без церемоний казнят, прячь эту штуковину. – В уголках его глаз мелькнул страх. – Его же можно скрыть, так?

В ответ на намек, что я, дескать, могу его контролировать, Какофония вскипел под плащом. Но это, попрошу заметить, чистая правда – какими бы нечестивыми силами он ни обладал, наличие пальцев в их число не входит. Но как бы он ни разобиделся, сама идея привлечь его к такому заурядному действию, как запугивание бестолкового пьяницы, требовала ответа.

И это я уже скрыть не могла.

– Ты, конечно, очаровашка, когда нервничаешь, но с этим револьвером я умею обращаться. – Я снова мрачно уставилась в сторону стойки. – Просто говорю, что могла бы хоть как-то ускорить процесс. Если б ты дал мне взять меч, мы бы уже отсюда выдвинулись.

– Мечи привлекают внимание.

– Не там, откуда я родом.

– Здесь тебе не какой-то рубежный фригольд, где люди убивают друг друга прямо на улицах. Терассус диктует определенные условия.

Взгляд Джеро вперился в Кропотливого, который бешено жестикулировал, по всей видимости, изображая дуэль. Роль меча исполнял винный бокал.

– Кропотливый понимает. Он точно знает, как выглядит. Люди из кожи вон лезут, чтобы не смотреть на пьяниц, на что он как раз и рассчитывает. Ты видишь кретина, как и всякий имперец. Однако этот человек – око Революции в этом городе.

Джеро перевел взгляд на меня, без следа веселья на лице.

– Поэтому у нас все должно пройти безукоризненно. Чему никак не способствуют мечи, магические револьверы или… не знаю, швыряние ядовитыми змеями, или что вы, скитальцы, еще делаете.

Я прикусила язык. Как бы приятно ни было его обложить трехэтажным, но Джеро говорил дело.

Сведения Двух-Одиноких-Стариков подтвердили, что полет Железного Флота скрупулезно разрабатывался так, чтобы всеми силами избежать обнаружения – задача не из легких, когда речь идет о десятке летящих по воздуху кораблей. Координация между всеми шпионами – включая тех, кого Джеро заставил исчезнуть неделю назад – вот ключ, который давал им возможность выяснить расположение имперских войск, чтобы более ловко их обойти.

Именно этой информацией и владел Эрет Кропотливый.

Именно поэтому мы и хотели ее добыть.

Смысл, как объяснил Джеро, заключался в том, чтобы Кропотливый, как и ожидалось, донес эту информацию своим революционным хозяевам. Правда, так выйдет, что говориться там будет, что имперские войска на ожидаемом пути слишком сильны, что, в свою очередь, направит корабли по другому курсу.

Там, где они станут значительно более легкой добычей.

План был сложный. А сложные планы требуют филигранных штрихов.

– Ох, господи, – проворковал женский голос, – вы, должно быть, ужаснейше перепугались.

И не подумаешь, что на такую филигрань способна женщина роста Агне. Однако она, как оказалось, полна неожиданностей.

Агне сидела на стуле рядом с Эретом так чинно, насколько вообще может женщина ростом в шесть с половиной футов. Скрещенные ноги, ниспадающая к элегантным туфлям юбка, одна затянутая в перчатку рука изящно покоится на колене, другая держит веер, наполовину скрывающий скромную улыбку.

Признаюсь, я была настроена скептически относительно плана, в котором Агне очаровывала Эрета, но это только пока не увидела ее платье. Разрез фиолетового шелка никак не скрывал с избытком очерченные мышцы, перчатки почти завистливо облегали изгиб бицепсов, когда она взмахивала веером. Не хочу проявить неуважение к полу, но я знавала достаточно мужчин, которые едва ли б стали уделять внимание женщине на голову их выше, с такими бедрами, что могут эту самую голову раздавить, что уж говорить о симпатии.

Чтоб меня, но Кропотливый жадно ловил каждую унцию внимания, которую она ему дарила.

– Ну, признаю, нервишки слегка щекотнуло, – хмыкнул Эрет, проглотил остаток вина и отставил бокал на стойку для добавки. – Но я знал, что даже если мой меч разлетится на куски, у меня останутся вот эти орудия.

Он поднял руки и поиграл мышцами, заметно напрягаясь. Агне охнула и, пощупав его трицепс ладонью, которой можно было обхватить все плечо, нарочито заработала веером еще чаще.

– Клянусь Отпрысками, вы же одна сплошная мышца!

– О, да бросьте.

Я застонала громче, чем намеревалась, но не то чтобы Кропотливый заметил. Удивилась бы, если б у него вообще кровь в ушах осталась, чтобы вообще хоть что-то слышать, судя по тому, как штаны натянулись. Я огляделась, гадая, нет ли способа избавить себя от этих мучений побыстрее, чем сигануть в окно. Достаточно острый ножик, чтобы им проткнуться, например. Или, по крайней мере, выскрести себе глаза.

– Цыц, – упрекнул Джеро с усмешкой. – Пусть она выполняет свою работу. Это ж потрясающе.

– Это извращенно, – отозвалась я. – Более того, это отвратительная растрата наших командных сил. – Я ткнула в сцену у бара: Кропотливый демонстрировал Агне приседания, та восторженно хлопала в ладоши. – Какой смысл заставлять нашу грубую физическую силу это вытворять?

Джеро покачал головой и от души глотнул вина.

– Агне у нас не грубая физическая сила.

Я мигнула.

– Чего? Она же огромная.

– Это ее сильная сторона. Одна из многих. – Джеро постучал по краю бокала. – Грубая физическая сила – это ты. А она – очарование.

– Это почему я?!

– Потому что из вас двоих только у одной есть история о том, как она забила военачальника до смерти пустой бутылкой из-под виски.

Я скрипнула зубами. Не то чтобы я могла с этим поспорить – черт, да та бутылка даже не была пустой, когда я начала его колотить. Но все-таки странно, что не было ни одной истории о том, насколько я очаровательна.

Загадка, блядь.

Джеро, наверное, заметил у меня на лице ступор, потому как его ухмылка стала невыносимо шире.

– А что, хотела быть очаровашкой? – поинтересовался он.

– Нет, конечно, – фыркнула я.

Мы долгое мгновение наблюдали, как Агне хлопает в ладоши от того, что Кропотливый поднимает над головой стул. Я кашлянула.

– Но если бы и хотела, то определенно провернула бы все куда лучше.

– Дерьмо из-под птицы, – хмыкнул над бокалом Джеро.

– Пардон?

– А, нет, я не про тебя, – махнул он рукой. – Это я про другую нелепо идиотскую вещь, которую мне кое-кто только что сказанул. – Он снова хмыкнул. – Брось. Я слышал молву. Ты? Сэл Какофония? Женщина, которая избежала петли тем, что вызвала обвинителя на состязание по выпивке? Очаровашка?

Я тоже глотнула вина.

– Ну, чтобы прогнуть на такое все правосудие, нужно-таки быть очаровательным, а?

– Тогда валяй, – отставил Джеро бокал.

– Что?

– Скажи что-нибудь очаровательное.

– Сейчас?

– Сейчас.

– Ну я не могу, знаешь ли, вот так, по команде.

– Вот видишь, а это вроде как обязательное условие.

– Ладно, блядь. – Я хлопнула остаток вина, грохнула бокалом об стол, потом подалась к Джеро. Сверкнула полу-усмешкой – той половиной, что без шрама – и уставилась на него, вскинув бровь. – О, погоди, тебе что-то в глаз попало.

Джеро моргнул.

– Что?

Я наклонилась еще ближе – так, что дыхание коснулось шеи, а шепот зазвучал на ухо:

– Наше будущее.

Я удержала эту близость еще на мгновение, а потом опять откинулась на спинку и оценила выражение лица Джеро. Тот уставился на меня, беззвучно уронив челюсть, широко распахнув глаза, ослепленный обожанием и…

А, погоди, нет.

То был старый добрый ужас.

– Что, – произнес Джеро, – это было?

– Очарование, – ухмыльнулась я. – Я и не ожидала, что такой обыватель сумеет его оценить по достоинству.

– Я и не ожидал услышать подобное от того, чьи прошлые отношения были не с подушкой, – покачал он головой. – Откуда ты вообще это взяла? Ты что, обдолбанной это придумала? Или ты прям сейчас обдолбанная? Или это вообще я обдолбанный?

– Ой, давай только без драмы, – зыркнула я. – В правильных условиях, заверяю тебя, эта фраза работает.

– Каких условиях? – Джеро встретил мой хмурый взгляд улыбкой – такой, которую мне не хотелось сбить с его лица. – Это когда ты револьвер у виска держишь?

– В следующий раз, когда использую эту фразу и все пройдет как по маслу, спросишь сам. – Я не сдержала ответной улыбки. – У человека, что будет выходить из моей спальни.

– Даже не знаю, проживу ли столько, чтобы дождаться. – Джеро рассмеялся. – Скажите мне откровенно, мэм, такое хоть раз срабатывало?

Моя улыбка вдруг померкла.

Я опустила взгляд.

Я моргнула, и ту долю мгновения темноты, которая показалась вечностью, я увидела ее: черные волосы, влажные, приставшие ко лбу, когда она встала с постели и принялась неловко искать очки; усмешка, кривая, как очки на носу; губы, на которых остался мой вкус, когда она посмотрела на меня и сказала…

«Такое вообще хоть раз срабатывало?»

Я уставилась на свой пустой бокал.

– Ага. Однажды.

Я ощутила взгляд Джеро так же остро, как и то, как исчезла его улыбка. Он открыл было рот, но передумал. Поднял взгляд, махнул проходящей мимо подавальщице.

– Простите, мэм. У нас тут малость пустовато. Еще бутылочку Имперского красного, будьте добры.

Девушка улыбнулась, кивнула, отошла. Я заворчала.

– Лучше б виски.

– Мы пытаемся не отсвечивать. Это имперский город, здесь пьют Имперское красное. – Джеро фыркнул. – Кроме того, от виски у меня во рту ожоги.

– Ох ну бля, надо б, может, взять тебе чашечку вкусненького молочка.

– Вот видишь? – Джеро ткнул в меня пальцем. – Вот это вот? Поэтому-то ты и не можешь быть очаровашкой. Так определенно выражается грубая физическая сила.

Я открыла было рот для ответа, но слова оставили меня, так же как мое внимание оставило Джеро, как только я уловила движение у входа в таверну. Какую бы остроумную шпильку я ни заготовила для Джеро, ей пришлось подождать.

Потому как в двери только что вошла женщина, которую мне было нужно убить.

9. Где-то

– Опять пропустила учения.

Я помню ее голос. Точнее то, как он просачивался в комнату задолго до нее самой.

Кто-то называл ее пронзительной. Один командир легиона, с жутким вкусом в опере, выдал о ее голосе, что он «сродни паре неразлучников, если один упился в слюни, чтобы заглушить другого». Лично я всегда находила в нем некое прямолинейное очарование. Она не была склонной к пустой болтовне. Когда она заговаривала, она всегда подбирала для тебя каждое слово.

Но тем утром, когда, стянув с головы подушку ровно настолько, чтобы мрачно уставиться на нее из своего гнезда сбитых простыней, я начала понимать, что́ тот командир имел в виду.

Может, он тоже был с похмельем после шести бутылок.

Дарришана стояла в дверях возле моей койки, демонстративно не замечая ни множества пустых винных бутылок на полу, ни яркий свет, который сама же впустила. Ее полный имперский мундир не то чтобы придавал хрупкой фигурке особую властность. Светлая, идеально заплетенная коса и мягкие черты лица тоже не то чтобы помогали, как бы сильно она не хмурилась.

– Шестой раз за месяц, – уперла Дарришана кулаки в бедра. – На это уже обращают внимание. Ноли наглеют. Мораль падает. Вся кампания скоро затрещит по швам.

Она, конечно, нагоняла драмы. В то время Революция годами не могла добиться значительных побед. Мы все начинали считать Революцию не столько бравым восстанием при поддержке пушек и машин, сколько как прежде – нолями, лишенными магии.

А я начинала натягивать подушку обратно на голову.

– Салазанка, – вздохнула Дарришана. – Может, хотя бы соизволишь на меня посмотреть, когда я описываю неминуемый крах нашей империи?

Ла-а-адно.

Думаю, я все-таки была ей обязана.

С немалым усилием я выпуталась из своей цитадели из подушек и простыней, не обращая внимания на пульсирующую болью голову, пересохший рот и явственнейший душок ровно до того момента, как опустила ноги на пол и села. Я стиснула голову и сквозь немытые белые пряди волос увидела, как щеки Дарришаны наливаются краснотой.

– И не могла бы ты, пожалуйста, что-нибудь надеть?

Это уж, мать ее, вряд ли.

Я была перед ней в долгу. Но не настолько.

Кроме того, заметила я с усмешкой, взгляд она не отвела.

– Слушай, – продолжила Дарришана, когда благопристойность все же заставила ее потупить взор к моим ногам. – Я понимаю, что затишье бывает утомительным. Но хочу напомнить, что именно расхлябанность и привела к тому, что ноли основали свою маленькую Революцию. Империум – Империум, который мы построили своей жертвой – способен жить, лишь когда мы готовы за него сражаться.

Она указала на плац. Двор крепости был залит полуденным солнцем. Маги упражнялись в боях, швыряли друг в друга огнем и льдом, оттачивая навыки. Я улыбнулась. Всегда находила это таким причудливым.

У меня был ровно один учебный бой. С высоким, гнусным осадником – семь футов и четыре сотни фунтов магических, неукротимых мышц, неподверженных боли и страху.

Наша схватка продлилась две минуты. А потом его еще час извлекали из стены.

– Все тяжело трудятся, – опять продолжила Дарришана, грубо игнорируя мою раскалывающуюся голову. – Джиндунамалар, Вракилайт – все готовятся получить приказы из столицы. Грядет нечто значимое, Салазанка. Ходят разговоры, что на этот раз от самой Императрицы. Если появится цель, нам необходимо…

Ее голос умолк так же резко, как и появился – это я подняла палец, мол, минутку.

– Прости, Дарришана, – пробормотала я, не поднимая взгляд. – У меня такое ощущение, будто ротак в черепушку пнул вчера, так что с памятью малость проблемы. Но… кто там тебя прикрыл, когда ты улизнула во фригольд, посмотреть на празднование?

Краснота, затопившая было ее щеки, взметнулась вновь.

– Ты прикрыла, – тихо произнесла Дарришана.

– Ах да, припоминаю. – Я поднялась с постели, голая и покрытая засохшим потом. Дарришана с пылающими щеками отвернулась. – И кто в прошлом месяце повел атаку на крепость нолей и снес им ворота, чтобы тебе не пришлось?

– Ты, – прошептала она, – Салазанка.

– Верно, верно.

Я подошла, держа ладони на бедрах, и уставилась на Дарришану сверху вниз. Пока та наконец не выдержала. Ее лицо, когда она подняла взгляд на меня – высокую, стройную, без единого шрама, было полностью красным.

Ух я тогда была сильной.

– И кто же, – мои пальцы обвили ее подбородок и приподняли ее лицо, – остался там, когда ноли были побеждены, и всю ночь перерывал их развалину, чтобы найти картину, которая тебе, дескать, нравилась?

– Не знаю почему. – Тон остался возмущенным, но сама Дарришана не смогла сдержать улыбку. – Вблизи она оказалась совершенно чудовищной.

– Суть в том…

Я наклонилась. Нашла губами ее губы. Ее язык коснулся моего. И тот голос стал чем-то мягким, нежным, когда она довольно хмыкнула в поцелуй.

– Ради тебя я сдержала страстное желание сжечь крепость дотла, – произнесла я, прижавшись к ее лбу своим. – А ты знаешь, как я люблю жечь. Ты ведь можешь время от времени прикрывать меня с учениями, правда?

Ее улыбка померкла. Дарришана отвела взгляд.

– Я просто беспокоюсь, – произнесла она. – Из столицы слышно, что беременность Императрицы… сложная. Знать и судьи перешептываются. Я тревожусь за Империум. Мы сражаемся здесь за них, а им как будто плевать.

– Обо всем-то ты беспокоишься, – я похлопала ее по щеке. – Но обо мне не надо. Я – Дарование, помнишь?

– Как ты и любишь напоминать всему легиону, – закатила глаза Дарришана, когда я прошла мимо нее. – Могучее Алое Облако, лучшая среди имперских Дарований, любимица самой Госпожи Негоциант, которая не платит Меной за свои силы и швыряется магией словно… САЛАЗАНКА!

– Чего? – поинтересовалась я, выходя во двор.

– Ты все еще голая! – закричала Дарришана мне вслед.

– И я все еще Алое Облако. – Я вскинула палец; она схватила простыню и бросилась за мной. – Без меня войны не будет.

– Салазанка!

Я помню, как она произносила мое имя.

Я помню ее голос.

Я помню, как он умолк в ту ночь, когда меня взрезали и оставили истекать кровью на полу, когда я кричала и звала ее.

И она не ответила.

* * *

Дарриш Кремень вошла в таверну, не проронив ни слова.

Никто не заметил. Да и зачем им? Лишь очередная фигура в плаще, вошедшая с заснеженной улицы. Пусть она казалась пониже ростом и помоложе лицом, нежели большинство посетителей, с растрепанными льняными волосами и усталостью в глазах, но это не повод ее замечать. Никто даже не поднял головы.

Кроме меня.

Я не мигала. Сердце не билось. Кровь застыла в жилах. Я смотрела, как за ней закрылась дверь.

Окинув взглядом таверну, Дарриш не увидела меня в углу. Она надвинула капюшон пониже. Сделала единственный шаг вперед.

Я моргнула.

И оказалась в ином месте. Годы назад, во мраке, истекая кровью на полу, пока те тридцать три, что стали именами из моего списка, стоят вокруг.

Дарриш сделала еще шаг.

Я видела, как моя кровь скользит по воздуху в луче света, что вырывается у меня из груди, исчезая в темноте вверху, забирая с собой мою магию, как бы я ни умоляла ее остаться.

Еще шаг.

Я орала, рыдала, пытаясь подобрать слова и спросить, почему они меня предали.

Еще.

Я опустела, моя магия пропала, а тело превратилось в мешанину из ран.

Еще.

Я перестала быть Алым Облаком. Это имя перестало мне принадлежать. Эта жизнь перестала быть моей.

Еще. Еще шаг. Еще воспоминание. Снова и снова, с каждым ее шагом, у меня в ушах звенели собственные крики, пока я не оказывалась заново выпотрошена, брошена с единственным воспоминанием.

Обо мне в том темном месте, той ночью, когда они меня предали, когда я сквозь тени искала хоть кого-то – кого-то, кто меня спасет. Я помнила, как видела лишь вспышки света, отраженные от жестоких усмешек и поблескивающих глаз. Я помнила, как видела лишь одно лицо.

Я тянулась к Дарришане онемевшей, обескровленной рукой. Я кричала, просила мне помочь. Я смотрела, как она глядит мне в глаза. Как открылся ее рот.

Как она ничего не сказала. И отвернулась.

– Сэл? – голос Джеро был далеким шепотом, который я едва уловила, наблюдая за тем, как Дарриш идет сквозь толпу. – Ты в порядке?

Почему она здесь? Откуда она явилась? Почему меня не заметила?

Она вообще реальна?

Мысль прокралась мне в голову на когтистых лапах, запала в самую глубину. Я не была уверена. Я в последнее время видела всякое – призраков, сны. Людей, которых я знала, людей, которых мне еще предстояло убить. Она могла быть одной из них – всего лишь осколком покалеченного разума.

А что, если нет?

Я не узнавала звук собственного дыхания, ударов сердца. Звуки и краски вытекли из мира вокруг через рану в моей голове, пока не превратились в кашу из шума и серо-белую массу с лишь одним источником цвета.

Дарриш.

Частичка меня – маленькая, практичная частичка, которая говорила мне не верить сладким речам и запрашивать плату вперед – заходилась криком внутри. Она колотилась о череп и умоляла вспомнить, что́ стоит на кону. Визжала на меня, что нужно задуматься о всех войнах, которые можно остановить, о всем добре, которое можно сотворить, если я просто посижу смирно, пока этот призрак не исчезнет, как и все остальные.

А другая часть меня – холодная, молчаливая, что обволакивала меня самыми темными ночами – говорила тихо. Она просила вспомнить женщину, которая открыла мне свое сердце, когда она нуждалась во мне больше всего. Женщину, которая повернулась ко мне спиной, когда я нуждалась в ней больше всего. Очередное имя из моего списка. Еще один шаг к тому, чтобы стать нормальной. Или насколько я вообще могу быть нормальной.

Скольких войн, спрашивала она, это стоит?

Я не чувствовала ног, вставая из-за стола. Не чувствовала биения сердца, тока крови в теле, шагая к Дарриш – призраку, женщине, имени. Не чувствовала, как ладонь обхватила черную рукоять револьвера.

Все, что я чувствовала – это жар Какофонии под пальцами.

И сделала выбор.

Я потянула, но револьвер не поддался. По руке взметнулась вспышка возмущенного жара, которой Какофония выразил безмолвное неудовольствие. Я глянула вниз – и увидела обхватившую мое запястье ладонь, что и удержала револьвер в кобуре.

Ладонь Джеро.

Цвет и звук вернулись, медленно заполняя мир снова, я посмотрела на Джеро. А вот он смотрел не на меня. Его взгляд был устремлен на стойку.

А взгляд Кропотливого – на нас.

Не заметишь, если не сталкивался: мгновение, когда человек теряет маску, которую носит ради общества, и являет истинное лицо. Черт, да я видела такое тысячу раз, а тут еле успела уловить, так хорош Кропотливый был в своем деле.

Но на кратчайший миг одурманенная безмозглость пьяного хвастуна соскользнула с лица Кропотливого и явила нечто острое, расчетливое и неуютно восприимчивое. Его взгляд заметался между нами, в мгновение ока подмечая все: взгляд Джеро, ладонь на моем запястье, мои пальцы на поблескивающей у меня на бедре латуни. И так же быстро глаза Кропотливого распахнулись в осознании.

– Он нас расколол, – пробормотал Джеро. – Блядь.

В это время маска вернулась на место. Улыбка снова оказалась на лице, отрепетированное отсутствие состредоточенности в глазах. Кропотливый наклонился к Агне, удерживая ее ладонь в своей, прошептал что-то, а потом соскользнул со стула и прошествовал в заднюю часть таверны.

– Пойдем.

Джеро отпустил мою руку и поспешил к Агне. Я помедлила, оглядывая толпу. Воздух заполняли пьяный смех и похабные шуточки. На пол хлюпнуло красное вино, по лужам прошлись шелковые юбки.

И Дарриш Кремень нигде не видать.

Была ли она настоящей? Или это очередной призрак выполз из моих мозгов? Она так быстро исчезла, что хотелось в это верить. Но если она была призраком, Какофония бы сказал.

Я глянула на револьвер.

Ты сказал бы?

Револьвер не ответил.

Времени размышлять не было. Может, позже. Знаешь, когда на хрен разваливаются только несколько вещей, а не все сразу.

– Ты позволила ему уйти?

Я расслышала раздраженное рычание Джеро, наклонившегося к Агне. Женщина озадаченно моргнула.

– Он сказал, что пойдет отлить, – ответила Агне. – И что мне оставалось делать?

– Я говорил тебе не упускать его из виду.

– А я говорила, что моя преданность вашему делу кончается там, где приходится смотреть, как мужик вином отливает.

Джеро перекосило.

– Этого ты не говорила.

– Я как-то полагаю, что это само собой. – Агне глотнула вина, ничуть не взволнованная. – Не переживай. Он сейчас вернется, и мы продолжим. – Она помедлила, задумавшись. – Ну, может, не прямо сейчас, выпил-то он чертовски много.

– Да не вернется он, идиотка, – прошипел Джеро. – Он о нас догадался.

– Невозможно, – Агне покачала головой. – Я само очарование.

– Он узнал… – Джеро спохватился, метнул на меня взгляд. – Кое-кого.

Я не потрудилась подтвердить скрытое за этим взглядом обвинение. Моим ответом была скользнувшая в руку латунь, разворот на пятках и плотно затянутый палантин, когда я направилась в заднюю часть таверны.

Если операция покатится в пекло по моей вине, то я с тем же успехом обязательно отправлю ее туда в пылающем гробу.

Я протолкнулась туда, где скрылся Кропотливый. В уютном коридорчике обнаружилась единственная дверь со староимперской сигилой, означающей нескромно сидящего на корточках человека.

Водопровод, как и вокафон, и несколько столетий неоплачиваемого труда, был одним из немногих революционных нововведений, которые Империум перенял у своих бывших рабов. Какая бы тонкая душевная организация ни была у имперцев, редко встретишь таверну без славной укромной комнатки, где можно отлить.

Славной, укромной и закрытой.

Кропотливый не стал бы первым, кого я застрелила бы на горшке. И, честно говоря, вряд ли стал бы последним.

Я вытащила из сумки патрон – Изморозь, самое чистое заклинание, которое может выдать то, что называется Какофонией – и вставила в барабан. Взяла револьвер обеими руками, ощутила в ладонях его жар.

– Приступим? – поинтересовалась я.

– Давай, – ответил он.

Я выбила дверь и нацелила Какофонию. И, сколь бы ни была готова спустить курок, поколебалась. Почувствовала, как револьвер заклокотал, недовольный тем, что ему не удалось убить, но как он мог меня винить?

Мы оба выглядели бы довольно глупо, потрать я патрон на туалет.

– Блядь.

Я окинула взглядом пустую уборную, обнаружила только воняющую мочой чашу, пустой винный бокал и определенное отсутствие шефов революционной разведки, пригодных для убийства. Что более загадочно, так это отсутствие там иного выхода.

– Куда он, на хрен, по…

– Сэл.

Рядом стоял Джеро. В тусклом свете коридора его морщинки тянулись черными шрамами.

– Пойдем.

Он вылетел из таверны, я следовала по пятам. Мы оказались в черно-белом мире, где снег падал пеленой. Я глянула на дорогу, где улица разветвлялась паутиной переулков и аллей. Лучше места, чтобы запутать погоню, не найти, я готова была спорить.

Но не успела сделать и двух шагов в ту сторону, как мне на плечо легла рука Джеро.

– Нет, – сказал он. – Сюда.

– Уверен? – спросила я, все равно отправляясь за ним, и мы поспешили в другом направлении.

– Точно, – отозвался Джеро. – Он знает, что мы за ним охотимся.

Я оглянулась на извилистые переулки, которые быстро исчезали из виду.

– А я бы на его месте выбрала ту сторону.

– Потому что ты привыкла охотиться на зверей, бандитов, скитальцев, – произнес Джеро. – Кропотливый годами жил и работал в городе, полном врагов. Мы ведем охоту на шпиона. А шпионы…

Мы завернули за угол. На лице Джеро проступило отвращение.

– Стремятся к свету.

Над головами сплетенных в объятиях влюбленных кружили на крыльях размером с ладонь мотыльки всевозможных оттенков. Давно мертвые оперные певцы в вычурных имперских масках исполняли баллады на языках, позабытых всеми, кроме заставших их старцев. Огромные двуглавые коты рыскали по улицам, скалясь на девушек, что хихикали и убегали.

На простирающейся впереди аллее царило буйство призраков. Прозрачные изображения, фиолетовые и зеленые, красные и желтые, плясали под сыплющимся снегом или бродили туда-сюда, неосязаемо скользя сквозь плотную толпу, их бесплотные силуэты исчезали в телах людей, вызывая лишь аплодисменты и смех, и появлялись с другой стороны.

Ими управляли сидящие на постаментах вдоль аллеи мужчины и женщины в затейливых костюмах и неотчетливых масках; светящиеся кончики их перчаток сплетали приказания эфемерным существам, вызывая восхищение и протянутые деньги у толпы за каждое игривое движение призрачного зверя или взятую бесплотным певцом ноту.

– Марионетки, – пробормотала я.

Большинство имперских ученых не считали иллюзорную магию истинным искусством – если учесть, что оно не особо пригодно для убийства людей, – в лучшем случае более симпатичным, но менее удачным сородичем мощных галлюцинаций мастера мрака. И все же «кукловодам», как их обычно называли, с избытом хватало работы – развлекать и принимать пожертвования народа, не знающего, какие горы трупов магия все время порождает. Когда я была маленькой, мне нравилось смотреть на «кукловодов» в Катаме.

Разумеется, если бы я выслеживала человека с целью выбить из него сведения тогда, я была бы, возможно, другого мнения.

– Ночной рынок, – произнес Джеро, оглядывая толпу. – Богатые мудилы спускаются со скал, чтобы поразвлечься среди простого люда, выпить дешевого вина, побаловаться дешевыми трюками, купить дешевую компанию.

В тенях, которые отбрасывали иллюзорные марионетки, я увидела, о чем он. В воздухе витали клубы дыма от феши, они вились из затейливых трубок хихикающей знати. Мужчины и женщины в провокационных нарядах – довольные и нет – торговались с клиентами, прежде чем скрыться с ними за бархатными занавесями. Торговцы назойливо предлагали запрещенные вина, запрещенные товары, запрещенную плоть для удовольствия одурманенных наркотиком, хмельных щеголей.

Днем Терассус был таким странным, таким нормальным. Сейчас, смердящий вином и травой, он казался малость привычнее.

Как и предчувствие насилия, повисшее в воздухе.

– Кропотливый направился бы сюда, – произнес Джеро, – попытался бы затеряться в толпе. – Он поискал глазами среди лиц и нахмурился. – И мы его не найдем…

– Если кто-то не пойдет за ним, – я фыркнула. – Что ж. Как хорошо, что ты прихватил с собой грубую физическую силу, да?

Джеро кивнул.

– Агне уже догоняет. Она не даст ему пройти с этой стороны. Я обойду с другой, вдруг он появится там. – Джеро взглянул на меня; морщинки на его лице прорезались, словно пустые могилы. – Уверена, что возьмешься за поиски?

Я не была уверена.

Я не была уверена во многом – с тех пор, как увидела Дарриш в таверне. Была ли она настоящей или очередным призраком, что выполз из того мрака, где я составила список. Но три вещи оставались неизменными.

Первое – я не покончу со списком без помощи Двух-Одиноких-Стариков. Второе – я не получу эту помощь, если не найду Кропотливого. А третье?..

– Уверена.

Когда нужно, я чертовски прекрасно лгу.

– Будь начеку, – произнес Джеро мне вдогонку, и мы направились в разные стороны. – Нельзя быть шпионом, не выучив пару-тройку хитростей.

Меня тут же облепили тела. Праздная знать толкалась на пути к новому развлечению. Вреза́лись пьяные гуляки, гогоча, когда вино выплескивалось из их чаш на землю. Встречался на пути и случайный клиент, не сумевший дотерпеть до более уединенной обстановки, полуобнаженный, под руками и губами симпатичного незнакомца, которого он только что встретил и оплатил.

Я осторожно пропихивалась мимо них, осторожно их переступала, любезно отваживала самых шаловливых крайне вежливым ударом в почку. Но даже расчищая себе путь сквозь толпы, я никуда не могла деться от марионеток.

На меня опустились миазмы цветных фантомов. Над головой лениво проплывали иллюзорные рыбки кои, сменяя тошнотворные оттенки лаймово-зеленого, лимонно-желтого и свекольно-красного. Бесплотные мелодии призрачных оперных певцов пронизывали толпу, прорезаясь сквозь гул. Мерцающие ночные кошки гонялись за трепещущими силуэтами псов, то исчезая в стенах домов и даже в камнях мостовой, то появляясь вновь.

Я думала, что среди толпы в основном привлекательной, хорошо одетой знати, заметить пузатого мужика в грязном мундире довольно легко. Но было тяжело увидеть что-то за свечением призраков, тяжело расслышать что-либо за ревом рынка, тяжело двигаться, тяжело думать, тяжело…

– Отвечай моей стали, негодяй!

Первым я увидела клинок – нацеленный мне в грудь кончик полуторника, – когда из толпы на меня выпрыгнул человек. Я едва успела обхватить черную рукоять под плащом, как увидела, что меч проткнул мою рубаху и засел в груди. Перехватило дыхание. Глаза широко распахнулись.

И тут я заметила, что клинок ярко-розовый.

Как и держащая его фигура.

– Защита! Удар! Хо-хо! Ха-ха!

Бесплотный воин плясал взад-вперед на призрачных ногах, взрезая меня клинком, который мерцал и исчезал, касаясь кожи. Безболезненно, разве что слегка пощипывало. По крайней мере, далеко не так невыносимо, как самодовольная ухмылка из-под безвкусной бальной маски мага-кукловода, сидящего поблизости.

– Сдается, мастерство лорда Физзила оказалось слишком уж стремительно для вас, моя дорогая. – Он низко поклонился, протягивая руку в ожидании денежной благодарности. – Быть может, в следующий раз вам удастся…

Завершить мысль ему не удалось. Зато он все-таки нашел время заорать, когда я схватила его за ворот и спешно приперла к стенке. С каждым ударом сердца в теле пульсировали злость и боль, и каждая требовала выместить их на этом несчастном придурке. Он, должно быть, это понял, потому что настолько вычурной маски, чтобы скрыла ужас в его глазах, попросту не существует.

Прижимая его одной рукой к стене, другой я скользнула к поясу и вытащила нечто блестящее, металлическое. Кукловод смотрел, не дыша, как я взяла его руку, вложила в ладонь пару медных наклов и накрыла их его пальцами, а потом снова принялась расталкивать толпу.

Не позволю трепать языками, что Сэл Какофония не поддерживает искусство.

«Идиотка, – распекала я себя. – Не вини его только потому, что сама не заметила нападения. Как, мать твою, ты не увидела ярко-розовый меч? Что с тобой сегодня?»

Я оставила себя без ответа, хотя все равно его знала.

Я никак не могла стряхнуть то ощущение из таверны, чувство, когда мир лишается красок и звуков. Даже сейчас все казалось приглушенным – голоса доносились издали, цвета потускнели, как будто на самом деле их нет, как будто я не понимала, а что вообще есть.

Из-за Дарриш.

Потому что я ее видела. Потому что я думала, что ее видела. Потому что я не понимала, видела ли я ее, не видела, я больше не понимала, что на самом деле, а что иллюзия, и что я там вообще, мать его, видела.

Дыхание стало медленным, рваным, как будто я прошла не тридцать футов, а тридцать миль. Со мной было что-то не так. Хуже, чем показалось сперва. Лица, иллюзии, смех вокруг смешались в единый изрыгающийся поток шума и света – я больше не различала людей в принципе, не говоря уже о том, кого я искала.

«Развернись, – сказала я себе. – Найди Джеро, отправь его сюда. У тебя не получится. Только не когда ты видишь призраков. Не когда ты видишь…»

– Дарриш.

Вздох оцепенело сорвался с губ при виде ее капюшона, покачивающегося среди толпы. Вот она, прямо как в таверне.

Дарриш Кремень. Или… призрак, похожий на Дарриш. Или очередная иллюзия? Я не могла думать. Я и видела-то с трудом, но уловила, как она посмотрела через плечо, и наши взгляды встретились.

Я не знала, что мелькнуло в тех широко распахнутых глазах. Страх? Узнавание? Или то, что она еще никогда мне не показывала, когда произнесла одними губами два слова, которые я не могла услышать?

Привет, Сэл.

Нет… нет, погоди. Не их. Я сощурилась. Это же…

Поберегись.

Я расслышала, как шикнула сталь, покидая ножны.

Я ощутила, как надо мной сзади нависла фигура.

Я развернулась.

И клинок Кропотливого нашел мою плоть.

Я не закричала, но зарычала, и не умерла, но закровоточила, когда в меня вонзился нож. Только потому, что повернулась в последний момент, и он попал не в спину, но в бок. И эта ошибка отразилась на лице Кропотливого страхом.

– Блядь, – прошептал он и, выдернув нож, попытался уйти, пока его не заметили.

Хороший план. Выбраться, удрать, оставить меня вынужденной либо прекратить погоню, либо искать помощи, либо рисковать истечь кровью. Если бы у меня было больше мозгов, чем шрамов, план бы, наверное, сработал.

Кропотливому, мать его, не повезло.

Я успела схватить его запястье, боль придавала сил, и пальцы впились в его кожу, отказываясь разжиматься. Кропотливый попытался вывернуться как можно незаметнее, отчаянно стремясь не привлекать внимание людей вокруг.

Они не замечали мою кровь.

А Кропотливый не заметил мой клинок.

Пока я его не воткнула.

Сталь прошла через мундир, одежду под ним и вонзилась в плоть. Но характерной дрожи в рукояти, когда протыкаешь что-нибудь жизненно важное, не было. Кропотливый принял удар со стиснутыми зубами и приглушенным рыком – старый солдат знал, как не согнуться от боли – и ударил меня локтем, прилетевшим в челюсть. Он вырвался из хватки и соскочил со стали, проталкиваясь между парочкой смеющихся любовников и не обращая внимания на брошенные ему вслед проклятия.

Я двинулась следом, поморщилась – бок пылал. Прижала к ране ладонь, резко вдохнула, пытаясь сдержать боль.

Этого-то Кропотливому и хватило, чтобы сбежать.

Я поискала его взглядом в толпе. Буйство красок, осаждающее мне органы чувств, окрасилось темным. От боли мир, казалось, подрагивал, бесплотные марионетки как будто исказились еще сильнее. Один за другим цвета превращались в тошнотворную мешанину черного и красного.

Мне и до того было трудно его найти. Теперь, когда все застилала боль, задача стала неподъемной.

Я спрятала нож под плащ, провела по лезвию ладонью. Жизненный сок Кропотливого остался теплом на ладони, я обхватила скользкими от крови пальцами черную рукоять, ощутила довольный жар.

Больше никаких лживых чувств. Никаких призраков. Никаких игр.

Настало время дать поработать ему.

В нос ударил едкий запах запекающейся крови. От плаща потянулись тоненькие струйки дыма, кровь революционера шипела на рукояти Какофонии. Он пил сквозь пылающую латунь. И пылающим голосом промурлыкал мне на ухо:

– Сюда.

И я прислушалась.

Я не сводила глаз с земли, сосредотачиваясь лишь на движении. Вот все, что я могла – меня с каждым шагом простреливало болью, а тяжелое дыхание заглушало шум ночного рынка. Я ничего не видела. Ничего не слышала. Но это было и не нужно.

– Там.

Он рассказывал мне все.

Наверное, ты подумаешь, что он просто оружие. Да, пусть он говорит, издает громкие звуки – но он по-прежнему револьвер с барабаном, прицелом и курком, верно? Меня послушать, так можно решить, будто я его контролирую.

Я тебя не виню. Иногда, когда он затихает, я сама почти начинаю так считать.

Но этого-то он и хочет. Потому что именно когда он затихает, я осознаю, что он не оружие. Он слушает, жаждет, думает. А когда он вот так пробует кровь – когда Какофония пробует на вкус человека, когда узнает его страхи, сны, шаги, которые он делал, и вещи, которые он видел, – я осознаю, что на самом деле не понимаю, что Какофония такое.

Я позволила ему меня вести. Его голос звучал у меня в ушах, подсказывая куда идти, кто сдвинется, когда я протолкнусь, и кто сбежит, когда я пригрожу. Все это время я не сводила глаз со своих ног, следила за каждым шагом, пока звуки толпы не стихли и не осталось лишь мое прерывистое дыхание и ощущение снега, который таял, попадая мне на окровавленную кожу.

Я не знала, куда Какофония меня привел. В холодную, пустую часть города, где окна домов были темными, на улицах не было людей, и все казалось настолько безмолвным, ледяным, что я слышала, как на снег капала моя кровь, собираясь лужицей у ног.

– Я его не вижу, – прошептала я.

– Он близко, – отозвался Какофония. – Будь наготове.

Я скользнула рукой в карман, нащупала там патрон. Джеро сказал не брать с собой слишком много – мол, есть тонкая грань между тем, чтобы готовиться к неприятностям и напрашиваться на них, – но чтоб меня разорвало, если я отправлюсь куда-то без Геенны. Я тихонько вставила патрон в барабан, оттянула курок и прислушалась.

Ничего. Ничего, только снег падает. Ничего, только ветер дует. Ничего, только мое горячее дыхание светлым облачком на фоне черного неба, и тяжелое сердцебиение в груди, и сочащаяся из бока кровь, и скрипнувший позади снег и…

– ВОН ОН!

Я расслышала его предупреждение. Я его ощутила. И рывком развернулась.

Кропотливый оказался у меня за спиной – как только успел так близко подобраться? Я не знала. Мне было плевать. Я подняла Какофонию обеими руками, нацелила, Кропотливый бросился вперед.

Я спустила курок.

Взметнулся снег. Треснуло, разламываясь, дерево. Брызнуло стекло. Ночь умерла в один яркий, славный миг, когда пламя Геенны распахнуло зев, чтобы все это поглотить. Снег таял под ее жадными языками, поднимая вверх стены пара, словно туманный сад на дороге, пока пылающие обломки дверей, окон, сундуков падали обгорелым градом.

Я закинула Какофонию на плечо, ожидая, когда рассеется пар.

Это, признаться, наверное, было несколько поспешно. Джеро таки говорил, что нам нужно то, что у Кропотливого с собой, а оно вряд ли переживет взрыв дьявольского пламени. Но, с другой стороны, еще Джеро говорил, что Кропотливого нам нужно поймать.

Так что, если хорошо подумать, это Джеро виноват в его смерти.

Ну, был бы.

Если бы Кропотливый не стоял посреди разрушений, крайне бесцеремонно оставшись в живых.

Холодный ветер разогнал пар, явив плотного мужика, спрятавшегося за еще более плотным щитом. Бронзовый круг, которого буквально только что еще не было, вылез из порванного рукава; там, куда ударила Геенна, поверхность почернела. Поверх края щита на меня воззрились широко распахнутые, дикие глаза.

– Что это за херь? – прорычал Кропотливый.

– А это что за херь? – ткнула я в щит.

Революционер встряхнул запястье. Щит вдруг начал сворачиваться по кругу, скрежеща металлом, пока не скрылся полностью, оставшись на запястье лишь широким бронзовым браслетом.

– Выдвижной щит, – проворчал Кропотливый. – Против стрел, клинков и магии имперских свиней. Революционная искусность во всей красе.

– Ага, – отозвалась я, выуживая из кармана следующий патрон. – Или жульничество.

Кропотливый, может, и не знал Какофонию, но точно представлял себе, что такое револьвер. И, как только я отщелкнула барабан, бросился бежать. Но не прочь – он понимал, что от пули удрать не сумеет. Революционер ринулся на меня, с клинком наготове.

Я проверила, увидела в барабане Изморозь, захлопнула – лучше всего проявить вежливость и убедиться, что он готов, прежде чем начать. Я прицелилась – Кропотливый приближался, но вилял. Он мог сбить мой прицел, но не Какофонии. Револьвер вспыхнул жаром в моей ладони.

И прошептал голосом латуни:

– Давай.

Я спустила курок.

Кропотливый оказался быстрее.

Он поймал мое запястье и вздернул его вверх. Щелкнул курок. Латунь гневно взревела, Изморозь вылетела в ночь и взорвалась кристаллами льда, рухнувшими на землю вместе со снегопадом.

«Слишком быстр, – подумала я. – Слишком, мать его, быстр. Как такой здоровяк так двигается?»

Ну, или подумала бы.

Если бы летящий мне в живот клинок не требовал внимания.

Я отскочила в сторону, чувствуя, как капли крови взметаются на ветру; лезвие чиркнуло меня по коже. Всего лишь царапина – предупреждение. Недостаточное, чтобы меня остановить. Недостаточное, чтобы заставить меня бежать.

Я переложила Какофонию в левую руку, обнажила клинок правой; Кропотливый снова ринулся в атаку. Сталь схлестнулась злобной металлической песнью. Отдача прошла по руке, отдалась в груди.

Он силен. И быстр. И умен.

Если бы я потратила куда больше времени на размышления, я бы, наверное, догадалась, что тут-то и умру.

Я парировала, сбросила клинок Кропотливого и ударила, целясь в грудь. Революционер отскочил, но я не отстала, скользнув по талому снегу в клубах пара, и ударила, теперь целясь в живот. Кропотливый отбил, ушел подальше. Я по инерции летела дальше, каждый раз скалясь, поливая его руганью, взмахивая мечом. И каждый раз выхватывала разве что лоскут мундира, сталь парирования или свист ветра, когда била по воздуху.

Мне доводилось сражаться со старыми вояками – революционными ветеранами, имперскими судьями, наемниками со всего Шрама. Уловка была мне знакома. Кропотливый давал мне нападать, выматываться, а сам ждал, когда я откроюсь. Он знал, что ранил меня сильней, чем я его. А былые бои научили его, что нужно выжидать – вот и все.

Однако старый солдат – это все еще просто солдат. Они начинают с одного и того же, поступают в академии, проводят дуэли перед экзаменаторами, учатся сражаться ради других. Битвы же за самого себя, свой металл, учат тому, что не даст даже самая лучшая армия.

Например, вот этому.

Я хрипло выдохнула, широко размахиваясь и давая Кропотливому лазейку. Он повелся – прыгнул вперед в попытке отхватить кусок от моего бока. Я изогнулась, чтобы не подставить что-нибудь жизненно важное. Правда, недостаточно, чтобы не подставиться под клинок совсем. Его край прорезал новую рану, вызвал новую боль. Мое тело разрывалось между страшным желанием сбежать и не менее страстным желанием упасть и умереть.

Я не сделала ни того, ни другого.

Я обхватила руку Кропотливого своей, не давая двинуть мечом. Революционер попытался высвободиться, но понял, что моя хватка крепче. Как понял и то, что я задумала.

Ровно через две секунды после того, как я это сделала.

Я вскинула Какофонию над головой и с силой взрезала тяжелой латунью рукояти по задней части плеча Кропотливого. Тот содрогнулся от удара, с губ сорвалось болезненное кряхтение – сустав ослабел. Революционер уставился на меня дикими глазами. Я снова вскинула револьвер.

– Погоди! Нет!

И врезала.

Звук вылетевшего сустава стал музыкой для моих ушей.

А полный боли крик – просто, мать его, симфонией.

Кропотливый ударил коленом. Я отскочила, разжав хватку. Он отшатнулся, глядя на бесполезно повисшую правую руку, потом посмотрел на меня. В оценивающем взгляде не было злости. На покрытом потом лице не было ненависти. Он изучал меня как поле битвы и осознал, что я куда коварней, чем кажусь.

От чего мне сразу похорошело. Ровно до тех пор, пока я не вспомнила, что теряю кровь, и страшно подумать, в каком количестве.

– Ты не дезертир. – Кропотливый сощурился, заметив татуировки, сбегающие по моим запястьям. – Ты сраная наемница. Итить-колотить.

– Это можно было устроить, – отозвалась я, – если б ты не решил дать деру.

– Я сорок лет служил Великому Генералу, – выплюнул он. – Тридцать два из них – в Разведштабе Революции. Десять лет вальсировал под носом у имперцев, уходил от лучших масочников, скрывался от всей их гадальной магии. – Кропотливый помотал головой. – И раскрывает меня обыкновенный скиталец.

Я бы оскорбилась, что меня назвали «обыкновенной». Если бы не собиралась его убить.

– Не знаю, зачем ты явилась в Терассус, – продолжил он, – и зачем загнала меня сюда. Зато знаю, что ты истечешь кровью раньше, чем доберешься до помощи. И что бы тебе ни было нужно, вряд ли оно нравится тебе больше, чем деньги. – Революционер указал куда-то подбородком. – Ты слишком ранена, чтобы сражаться, а я слишком много времени провел на открытой местности. У меня поблизости припрятан металл. Я скажу тебе, где он. А это все мы оставим. Ты уйдешь отсюда с деньгами, при условии, что будешь идти, пока не уберешься на хер из этого города.

Он не лгал.

Адреналин вытекал с каждым выдохом, и на его место приходила новая боль. Кропотливый, может, и промахнулся мимо важных органов, но рана все равно скорее рано, чем поздно меня прикончит.

Разумнее – сбежать, я понимала. Черт, да принять его предложение – это, мать его, откровенно гениально. Если бы я просто опустила клинок, то смогла бы сохранить себе жизнь, металл и все остальное.

Я видела свою жизнь на раскрашенном алыми брызгами снегу. Я видела Кропотливого, усталого, сломанного – и по-прежнему готового сражаться. В битве, в пылу, в запахе пепла и песни магии я видела все.

Все… кроме призраков. Единственное место, где я от них свободна.

Я сглотнул ком. И отпустила.

Меч с лязгом упал на землю и замер среди талого снега.

– Умная девочка, – кивнул Кропотливый. – Для нас обоих все кончится хорошо.

– Нет, – отозвалась я, – только для меня.

Революционер сощурился.

– Ты ранена, девочка. У тебя никакой надежды меня победить.

– Верно. – Я полезла в карман, вытащила патрон. – Но остался один выстрел.

Провела по нему пальцем, по надписи «Геенна» и открыла барабан револьвера.

– А у тебя щит, который ты больше не можешь поднять.

Барабан захлопнулся со щелчком, разнесшемся в ночи эхом. Уши заполнило возбужденное шипение Какофонии, когда я подняла его и уставилась в прицел на старого, пузатого пьяницу, что чуть дважды меня сегодня не убил.

В это дуло смотрели множество мужчин и женщин. И лишь немногие уходили от него живыми. Большинство умирали, проклиная меня, вымещая ненависть и злость – отчасти вполне заслуженную, – пока их изъедало пламя и лед. Некоторые уходили, умоляя, бездумно повторяя слова пустого раскаяния, заранее заученные. Но я могла пересчитать по пальцам одной руки тех, кто смотрел так, как Кропотливый, тяжело дыша, с обвисшей, словно мертвая рыба, рукой, уставившись смерти прямо в латунную ухмылку.

В его взгляде не было ненависти, не было злости. Под слоем пота, крови и боли на полном лице читался лишь один вопрос.

А ты уверена, что все продумала от и до?

Так смотрели ровно три человека, включая Кропотливого.

Через три секунды уже двое из них были бы мертвы.

Я оттянула курок до щелчка. Крепче стиснула рукоять, чувствуя, как меж пальцев сочится пар. Ветер стих, и в тишине, что воцарилась вокруг, я слышала лишь то, как остывает на снегу кровь, и как старик терпеливо ждет, когда я его убью.

– Сэл?

И голос. До боли громкий.

– Это ты устроила такой жуткий взрыв?

И до боли, до боли близкий.

– А! Вот ты где, дорогая.

У входа в переулок, который я не заметила, появилась Агне, разительно прекрасная на фоне холода и темноты в безупречном платье и макияже. Она уперла затянутые в перчатки руки в бедра и сверкнула ехидной усмешкой.

– Ну разве ты не озорница, вот так удрать, когда должна выслеживать шпиона. Что же ты… тут… – Агне медленно начала замечать побоище, – …творишь.

Ее удивленный взгляд скользнул по открывшейся ей сцене. От меня, уставившейся на нее, с револьвером в руке, с окровавленным боком, к снегу, талому и усыпанному битым стеклом и пылающими обломками. И к Кропотливому с выбитой рукой, который тоже уставился на Агне – со злым осознанием.

– А-а. – Агне вежливо кашлянула, прикрыв рот ладонью. – Я не вовремя?

Я снова перевела взгляд на Кропотливого, намереваясь его прикончить. Однако его инстинкты сработали быстрее, и он не колеблясь воспользовался неожиданной возможностью.

Агне вскрикнула. Кропотливый метнулся к ней, ловко скользнул за спину и закинул правую руку ей вокруг шеи. На его лице отразилась мучительная боль – он крепко стиснул Агне травмированной рукой, – но выдержал достаточно, чтобы подтащить женщину к себе, словно щит, и чтобы приставить к ее горлу нож.

– Должен был догадаться, – прорычал революционер сквозь зубы. – Должен был понять, что это подстава. Должен был довериться чутью. И отправить тебя куда подальше.

– Ну, польщена, что не отправил. – Голос Агне звучал спокойно, собранно, даже несмотря на прижатое к сонной артерии лезвие. Агне подняла руки, сдаваясь. – И, может, как-нибудь решим все цивилизованным…

– Любой твой отросток, что ее коснется, – ощерилась я, тыча в Кропотливого Какофонией, – я добавлю в свою коллекцию, сальный ты хряк.

– Или, мы можем сделать по-другому, – красноречиво вперила в меня свирепый взгляд Агне.

– Хорошенько подумай, прежде чем угрожать мне этой пушкой, девочка, – нахмурился из-за ее плеча Кропотливый. – Сдается, с точностью она не дружит, м-м? Спустишь курок, и гарантирую, что твоей подруге придется куда хуже.

Он прижал нож сильнее. Глаза Агне вспыхнули. Ее тело напряглось. Все очарование и уверенность растаяли как снег по весне. Может, она и высока, может, она и сильная, но под клинком все мы становимся одинаковым мясом, ждущим нарезки.

Я тоже так попадалась. И на моем лице отражался тот же страх.

– Он умеет быть точным, – отозвалась я настолько спокойно, насколько могла с дырой в боку и клокочущим в горле гневом. – Он умеет и что похуже. У тебя есть выбор, Кропотливый. – Я обхватила Какофонию обеими скользкими от крови ладонями и сощурилась, глядя в прицел. – Ты отпускаешь ее и получаешь точность. Или продолжаешь тянуть и получаешь что похуже.

– Сэл… – шепнула Агне, но продолжить не осмелилась. Даже это слово, пусть и тихое, заставило горло двинуться у лезвия. И пусть оно угрожало не мне, я ощутила болезненную гримасу Агне как никогда остро.

– Нет, скиталец, – ответил Кропотливый холодным, как ночь, голосом. – Это у тебя есть выбор. Погонишься за мной – может, не догонишь, может, убьешь. Или останешься и поможешь подруге.

Он сощурился. Я широко распахнула глаза. Агне вскрикнула. Он нацелил нож в сонную артерию.

– Прежде чем она истечет кровью.

И вонзил.

10. Терассус

Скрежет стали. Женский вскрик. Злое рычание. Все – краски, звуки, свет – сошли на нет, мгновение затянулось вечностью. И когда они вернулись до боли холодным воздухом в легких, я была готова увидеть кровь Агне, залившую всю мостовую.

А чего я совсем не ожидала, так это хладнокровного убийцу, который с удивлением и тревогой смотрел на нож в руке, согнутый идеальным полумесяцем.

«Невозможно, – подумала я, потому что иное в голову попросту не приходило. – Удар был прямым. Я же видела».

И все же нож сумел прочертить лишь ярко-красную полосу поперек горла Агне, а потом превратился в бесполезный кусок металла. И в поисках объяснения и Кропотливый, и я оторопело уставились друг на друга.

Никто не заметил ладонь Агне, пока та не обхватила здоровую руку революционера и не цыкнула языком.

– Как грубо.

А потом сдавила.

Раздался громкий хруст. Кропотливый рухнул на колени, крича и хватаясь одной бесполезной рукой за другую, согнутую, как тот валяющийся на земле нож.

– О, ну прелесть, – презрительно выдала Агне, коснувшись царапины – которая вообще-то должна была стать смертельной раной, – и отняла от нее окрашенную алым перчатку. – Теперь у меня кровь. Хоть представляешь, как трудно будет это замаскировать?

– Ты… ты… – Губы Кропотливого шевелились, пытаясь подобрать слова, равно как глаза силились разглядеть ее, нависшую над ним, одновременно грациозную и яростную. – Ты же… ты…

– Маг, – прошептала я. – Ты же сраный мастер осады, так ведь?

Улыбка вернулась, как будто никуда не девалась. И все шесть с половиной футов роста склонились в изящном реверансе.

– Агне Молот. Мастер осады, вольный скиталец и любитель поэзии, – она подмигнула мне. – К вашим услугам.

– Солгала… – всхлипнул Кропотливый, уставившись на свои переломанные конечности. – Ты мне солгала… ты…

– Ой, смотри на вещи трезво, дорогой. Ты-то шпион, – фыркнула Агне. – И давай не будем забывать, кто тут пострадавшая сторона. Ты мне горло вскрыть пытался.

– Ты мне руку сломала, сука!

– У-у, сладкий. – Она бережно обхватила его лицо руками. – Я что, еще и сердечко тебе разбила?

И крутанула.

Эрет Кропотливый – глава разведки, саботажник, герой Революции – безжизненно рухнул на снег, изломанный, как и его оружие, с застывшим удивлением на лице, которое оказалось развернуто в другую сторону.

– Фу. – Агне скривилась, глядя на тело. – Не стоило так делать, да? Джеро будет на меня весьма зол. Но он таки правда пытался меня убить. – Она глянула на меня. – Ты же поручишься за меня, правда, дорогая?

Мой мозг еще где-то с минуту догонял то, что увидели глаза.

– Ты скиталец?

– Да, дорогая, как только что и сказала. – Агне закатила глаза. – Смертельные раны вовсе не повод для невнимательности, м-м?

– Почему ты мне не сказала?

Она пожала плечами.

– А какое это имело значение?

Прежде чем я успела найти слова, выражающие нужный градус возмущения, чтобы передать, почему знание, что она способна переломить мужику руку надвое одними мизинцами, значение определенно имело, из переулка донесся еще голос, следом за которым явилась тощая фигурка.

– Агне? Это ты? – вытянул шею Урда, озираясь. – Прости за задержку. Пока мы подготовили все необходимое и… ой ни хера ж себе, это что, кровь?!

Худощавый мужчина мгновенно отвернулся, вскинув одну ладонь в предупреждающем жесте, и зажал рот второй, содрогнувшись всем телом.

– О-ох… ох, Отпрыски-покровители, не могла, что ли, предупредить, прежде чем я… я… – Он булькнул. – Меня сейчас вывернет. Вывернет!

– Ну так вперед! – Рука грубо выпихнула его из переулка, и позади показалась хмурая Ирия, волочащая онемевшую ногу. – Блевотина все равно лучше того, что обычно льется у тебя изо рта. – Злость на ее лице сменилась восхищением; окинув взглядом разрушения, Ирия одобрительно присвистнула. – Черт, сучка, что ты тут устроила?

– А на что похоже? – Я кивнула на труп Кропотливого. – Поймала того, кого мы ловили, и без вас.

– Ага, мы б заявились пораньше, – Ирия, умолкнув, презрительно ткнула в брата, страдающего в углу. – Но вот этому тонкогубому сопляку просто нужно было все инструменты разложить.

– Моя работа – это невероятно тонкое искусство, невежа, – возмутился Урда, – и я не жду, что ты поймешь м… о-о нет, кажется, я его чувствую. Я чувствую запах.

Я, не обращая внимания на упорхнувшего с новым приходом тошноты Урду, сердито уставилась на Ирию.

– И как, черт возьми, вы добрались сюда так быстро?

Она ответила тем же взглядом, хлопнув себя по хромой ноге.

– Не от Мены ли у меня нога онемела? Не появилась ли я из ниоткуда, как по волшебству? Ну чо, как думаешь, как я нас сюда доставила, тупица? Я, мать его, мастер дверей! Портал сделала!

– Поразительно, – фыркнула я. – И почему Джеро не взял тебя с собой? Портал бы пригодился, пока мы гонялись за этим жирным мудилой.

– Не думал, что понадобится.

Из переулка вынырнул Джеро, по пятам за ним следовал Тутенг. Оба окинули взглядом труп революционера, но поморщился лишь Джеро. Он раздраженно глянул на Агне, та промакивала свою крошечную ранку шелковым платком.

– Чисто любопытно, – проговорил Джеро, – при том, что этот человек знает все, что нам только может быть интересно по вопросу, вам, случаем, не приходила в голову мысль взять его живым? Или вы решили, что напасть на Железный Флот вслепую куда веселее?

– Он пытался меня убить, – прошипела в ответ Агне.

– И провалился, – парировал Джеро. – Ты осадник. У тебя кожа непробиваемая.

– Мать учила меня никогда не терпеть ненадежных женщин, ненадежных мужчин и покушения на убийство. – Агне щелчком раскрыла веер и принялась надменно обмахиваться. – Если так хотел его живьем, нашел бы первым.

– Может, обсудим все где-нибудь в месте чуть менее… кровавом? – предложил Урда.

– Он прав, – пробормотала Ирия. – Мы через весь город увидели вот это все пафосное магичное дерьмо с-под птицы, стражи тоже.

– Ладно. Секундочку… – Джеро опустился на колени рядом с Кропотливым и достал из-под его мундира связку бумаг, которую явно знал, где искать. Мельком просмотрел, кивнул. – Порядок. Нужно доставить вот это тело во-о-от в это место. – Он показал Ирии лист. – Сможешь нас туда переправить?

– Конечно, – проворчала та, возвращаясь в переулок и хватая брата за воротник. – Я ж не отдала Госпоже Негоциант ногу, чтобы добраться сюда. Две-то ноги мне на хер? – Она потянула Урду. – Пойдем, выпердыш.

– Агне, – начал Джеро, – мне очень неловко просить, но…

– Ох, ладно. – Она убрала веер и одной рукой закинула внушительное тело Кропотливого себе на плечо. – Но только потому, что ты был вежлив.

Агне отправилась за остальными в переулок, Тутенг посмотрел по сторонам и беззвучно скрылся следом. Джеро бросил еще один взгляд на разрушения вокруг, потом уставился на меня.

– Ты говорила, что контролируешь эту штуковину, – он указал на Какофонию.

– Я и контролирую, – отозвалась я.

– Здесь целый квартал разрушен.

– Именно. Один квартал. Если бы я его не контролировала, тут бы весь город пылал.

Джеро открыл было рот, будто хотел возразить, но уловил далекий звук. Лязг металла, взволнованные крики, клекот дозорных птиц – они в каждом городе были свои, но я всегда узнавала стражу на слух. И, судя по тревоге на лице, узнавал ее и Джеро.

– И хорошо, иначе они явились бы сюда раньше. – Джеро зашагал по переулку. – Поторопись.

– Иду-иду, – отозвалась я, шагая вперед и тут же начиная заваливаться.

Мне было холодно. Я вся онемела. Но, что самое важное, я была сбита с толку. Очень уж странно – из-под меня исчезли ноги, будто полностью. Я потянулась проверить, на месте ли они, и на пальцах остался липкий жизненный сок.

«А, точно, – подумала я, погружаясь в темноту. – Чуть не забыла, что умираю от потери крови».

11. Убежище кропотливого

Принимая во внимание огромное количество людей, которых я убила по множеству причин, я стараюсь не судить слишком строго.

Уж такое место Шрам, и я признаю, что у каждого есть свой способ справиться с рыскающими в поисках добычи тварями, жуткой погодой и почти постоянными боевыми действиями. Будь то религия, наркотики, военная дисциплина, секс – здесь все люди разные.

Правда, я убивала и одних, и других, и так далее.

Но, как уже сказала, стараюсь не судить слишком уж строго.

Однако…

– Это что, блядь, значит «в доме нет сраного виски»?!!

Мне это не всегда удавалось.

Джеро оторвался от дела как раз вовремя, чтобы не получить правый похоронный, которым я целилась ему в голову или около – сложно сказать, если учесть, насколько мне было больно. На мою неуклюжую попытку сломать ему челюсть Джеро лишь нахмурился и покачал головой.

– Стоит ли тебе напомнить, что в данный момент по городу рыщут целых несколько отрядов стражи в поисках того, кто поджег внушительный кусок посреди Терассуса? – с укором проговорил он. – Мне бы очень не хотелось убить одного или несколько из них или быть убитым, так что не могла бы ты сбавить обороты?

– Не знаю, мудила, – прорычала я сквозь зубы. – А ты вообще можешь еще больше быть таким отстойным в том, что ты там делаешь?

Полуслепая от боли, я следила, как его пальцы бережно наносили мне на бок вязкую, пузырящуюся жидкость. Не знаю, чего это он так осторожничал. Дрянь смердела тухлятиной и мертвечиной, бурлила на коже как жаркое, и с каждым моим вздохом впитывалась глубже в рану, вызывая новый виток судорожной агонии, от которой мышцы напрягались так, что я едва могла тот вздох сделать.

– Векаин – это действенная алхимия, – отозвался Джеро, не отвлекаясь от раны. – С болью ничем помочь не могу, но лучше так, чем истечь кровью.

Тут он меня подловил.

Революционеры, которые на каждом шагу сталкивались с врагами, которые способны их сжечь, заковать в лед или разорвать силой мысли, силились найти действенное и относительно безболезненное средство, что можно использовать в полевых условиях в ответ на бесчисленные способы Империума их прикончить.

И, отказавшись от пункта «безболезненное», они придумали векаин.

Эту алхимическую муть, полукислоту-полуперевязь, изготовил какой-то на всю голову двинутый вольнотворец и стал продавать армиям Великого Генерала в огромных количествах. Действовала она следующим образом: проникала в раны, вызывала спазмы, чтобы остановить кровотечение, и в итоге прижигала их, чтобы несчастный дотянул до лечения получше.

Если вкратце, то как жгучая дрянь проскальзывает в свежую рану, чтобы насильно ее закупорить, ощущается ровно так, как ты думаешь, если, конечно, подобающим образом налакаешься, чтобы вообще такое представить.

Я вот, к превеликому сожалению, не налакалась.

– Так, блядь, достань мне что-нибудь, – процедила я сквозь зубы, прикрывая рукой глаза и чувствуя, как муть продолжает всасываться. – Джин. Эль. Да чтоб меня, Джеро, я даже вина выпью, только притащи то, от чего мне перестанет казаться, что я сейчас кишки высру.

– Очаровательно, – хмыкнул Джеро в ответ. – Как бы я ни хотел помочь, Эрет Кропотливый был революционером. Согласно двадцать шестой из ста и одной Незыблемой Истины ему запрещалось вкушать спиртное или дурманящее, за исключением крайней необходимости сохранить маскировку.

– Чего?!

– Все вопросы к Великому Генералу. Он решил, что алкоголь – это инструмент, которым Империум усмиряет народ.

– Дерьмо птичье, – чуть не заорала я. – Кропотливый у меня на глазах заливался вином в таверне как подросток. Блядь, усмири меня, Джеро! Прям щас на хер усмири!

– Он был шпионом. Пил ровно столько, сколько нужно, чтобы себя не выдать. Тут он ничего не держал. Сухо как у целибатного скелета.

Глупость какая-то, но было у меня такое чувство, что открой я рот, оттуда польются отнюдь не доводы. И раз уж больше ничего не оставалось, я улеглась обратно и понадеялась на собственную силу воли.

Если б знала, до чего все дойдет, попросила бы Джеро, чтоб бросил меня истекать кровью на снегу.

Рухнув прямо на улице, я соскользнула куда-то в холодную темноту. Не знаю, сколько проболталась там, прежде чем меня выдернуло обратно в мир наяву, а из горла вырвался крик.

Я успела оглядеться – низкие потолки дома, умостившегося в глухой части Терассуса, алхимические шары, тихо горящие на книжных полках, заваленных записями, комната с до боли практичной мебелью, включая стол, на который меня уложил Джеро, и стул, на котором сидел он сам.

Уверена, в скромном двухэтажном жилище, где Эрет Кропотливый обустроил себе убежище, было больше интересного, однако в следующее мгновение задымился векаин, в нос ударил запах тухлых яиц, и обстановка стала заботить меня куда меньше, чем перспектива обделаться от боли.

Пожалуй, при всем этом, мне все равно повезло – у Кропотливого был запас этой штуки, и Джеро умел ей пользоваться. Только благодаря ему я была тут, а не валялась на дороге, бледная и обескровленная. Дыхание все-таки выровнялось, а боль начала из острой переходить в тупую.

– Кровотечение останавливается, – пробормотал Джеро. – Хорошо.

Я застонала.

– Когда там уже все?

– Сразу после худшей части программы.

Я даже малость выдохнула от облегчения.

– Отлично. Кажется, уже чутка полегчало.

– Ага, – отозвался Джеро, – так всегда бывает перед худшей частью.

– ЧЕГО?!

Я не ждала ответ, но если бы оный у Джеро и был, я бы его не услышала. Все органы чувств – осязание, зрение, обоняние, слух – вырубило болью. Агония пронеслась вспышкой по телу, заставляя мышцы сокращаться, а конечности беспорядочно молотить по воздуху. Тело как будто пылало изнутри, а потому всеми силами пыталось этот огонь погасить. Я едва понимала, что происходит.

Кроме того, что он был рядом.

Сквозь боль я различала его силуэт на фоне алхимического свечения. Глаза, что глядели в мои глаза. Руки, что удерживали меня за плечи. Голос, что говорил со мной сквозь эту боль. И пусть я улавливала лишь несколько слов, я слышала его, холодный и мягкий, словно падающий снаружи снег.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.