Юрий Рябинин
Русь юродская

Моему отцу Валерию Васильевичу – самому великодушному на свете человеку

I. С употреблением в труд

Когда мы слышим в адрес кого-то: юродивый! – то чаще всего понимаем это как некое ругательство, как язвительное определение, уничижительную характеристику человека, сродни «придурковатому», «недалекому», «странному» и т. п.

Но вместе с тем отнюдь не забылось и не вышло из употребления и изначальное значение этого слова, классифицирующее его носителя как подвижника – юродивого Христа ради, – исполняющего особенный род христианского смирения.

Но если значение слова «юродивый» в толковании как будто не нуждается, то объяснить его этимологию, а следовательно, и понять исконную сущность самого юродства как явления сможет, наверное, далеко не всякий. Хотя корень «род» отчасти подсказывает происхождение всего слова.

В слове «юрод» («оурод», «урод») частица «ю» («оу», «у») соответствует санскритскому – «ava» или латинскому – «au». Если сравнить санскритские слова ava+pat – «низвергаться» и ava+jna – «мало ценить», латинские aufero – «уносить» и aufugio – «убегать», а также славянское ubezat, – то все начальные частицы здесь – и санскритская, и латинская, и славянская – оказываются подобными и, очевидно, служат для придания вновь образованному слову значения отторжения кого-или чего-либо, отчуждения, отделения, противопоставления части целому. Следовательно, «юрод» – часть, отделившаяся по известным признакам от целого. Таким образом, понятие «юродивый» (человек) можно дословно перевести с древнерусского на современный язык как «отверженный родом», то есть миром, «убежавший из рода», в смысле – из мира, из общества, «противостоящий роду». Этот этимологический анализ древнего понятия в значительной степени и раскрывает сущность самого юродства.

Церковь в определении подвига юродства исходит именно из такого толкования: юродивые избраны Богом для исполнения особого подвига христианского благочестия. Речь, разумеется, не идет о лжеюродивых, о лицах, симулирующих этот подвиг, которых на одного избранного Богом всегда приходилось несчетное множество. Как формулирует энциклопедический словарь «Христианство», юродивые не только добровольно отказываются от удобств и благ жизни земной, от выгод жизни общественной, от родства самого близкого и кровного, но принимают на себя вид безумных людей, не знающих часто ни приличия, ни чувства стыда и дозволяющих себе порою производить действия, совершенно порочные с точки зрения общественной морали.

И, естественным образом, мир смотрит на таких людей в лучшем случае как на несчастных убогих, а иногда и как на опасных «антисоциальных» выродков, отщепенцев. Причем непосредственное отношение мира к какому-либо отдельно взятому подвижнику, юродствующему Христа ради, крайне неоднообразно: оно колеблется в диапазоне от преследований и откровенной его травли до подобострастного почитания, как святого угодника. Вспомним, как в «Борисе Годунове» озорные мальчишки дразнят и щелкают по железной шапке юродивого Николку и как почтительно относится к нему сам царь: «Молись за меня, бедный Николка». Впрочем, для детей помыкать каким-то образом безответным, беспомощным и к тому же убогим ближним – это их обычное развлечение и даже, можно сказать, нормальное поведение. Но часто и великовозрастные отцы развлекались подобно детям – и от взрослых земляков юродивым приходилось то и дело терпеть всякого рода притеснения. С такими примерами мы еще не раз встретимся в нашем повествовании.

Так что же такое юродство? Какова идейная подоплека этого явления? Почему, зачем появилась такая форма христианского подвижничества, которая даже среди благоверных христиан зачастую воспринимается как дискредитирующий их верование эпатаж?

Юродство, именно как особенное христианское подвижничество, появилось в период, когда вера во Христа утвердилась в Римской империи, а затем и по всей Европе в качестве официальной религии, а христиане из прежних диссидентов, отверженных и гонимых, превратились с точки зрения идеологии новых европейских стран в благонамеренных обывателей. К этому времени основную массу христиан уже составляли люди, не выстрадавшие в борьбе с какими-то гонителями волю исповедовать свою веру, а принявшие эту веру как уже существующую господствующую государственную идеологию. Точно так же они сами или их недальние предки чуть раньше принимали господствующую языческую религиозную идеологию. Это обычное для любой цивилизации и в любом обществе индифферентное большинство, меняющее убеждения вместе со сменой начальства, всегда готово поклоняться каким угодно богам, лишь бы не быть заподозренным в неблагонамеренности. Кесарь язычник, и они – язычники, кесарь стал христианином, и они теперь христиане. И такой порядок нисколько не изменился за многие века. Уже в новейшее время мы стали свидетелями подобных же духовных исканий нашего собственного индифферентного большинства. В XX веке с этим большинством произошла еще более впечатляющая метаморфоза: когда на святой Руси установилась власть атеистического режима, так и народ в значительной своей массе из богоносца превратился в богоборца, но едва советская аристократия почему-то вдруг уверовала и выстроилась в храмах в шеренгу со свечками в кулаках, тут же и подданные устремились воцерковляться.

В эпоху, когда господствовало язычество, а последователи Христова учения подвергались гонениям, порою чрезвычайно жестоким, юродства в принципе не могло быть, потому что, как ни удивительно это звучит… все христиане до единого тогда были юродивыми. Языческий мир – это знакомое нам индифферентное большинство – принимал их именно таковыми. В глазах этого мира христиане были помешанными на какой-то странной идее, одержимыми или прямо полоумными людьми. А как еще благонамеренный римский обыватель мог оценивать готовность этих чудаков идти на арену, где их поджидали голодные хищники, но не признать императора богом и не отречься хотя бы для видимости от своей веры? Конечно безумцы!

Больше того, первым юродивым был Сам Христос. «Я не от сего мира», – заявляет Он, совсем, кажется, недвусмысленно давая понять, что решительно дистанцируется от этого самого мира. А разве Он не был «отверженным родом»? До такой степени отверженным, что этот «род» не остановился извести Его лютым изводом! А апостолы уже прямо о себе говорят: мы безумны Христа ради.

Но когда преследования христиан прекратились и из «отверженных родом» они сами стали «родом», Церковь столкнулась вдруг с явлением в высшей степени неожиданным и парадоксальным: вера перестала быть подвигом для людей и, сведенная лишь к формальному соблюдению правил, сделалась чем-то вроде членства в правящей партии – исполняй устав и получай все полагающиеся привилегии и льготы.

По сути, подвиг юродства и еще раньше появившееся монашеское подвижничество стали реакцией Церкви, или, если угодно, волеизъявлением Самого ее Вседержительного Главы в ответ на наступившую в христианстве духовную спячку. Индифферентное большинство крещеного мира, как будто придерживаясь буквы христианства, совершенно изменило духу Нового Завета. И вот тогда, как пример душеспасительного христианского самоотречения, появились подвижники – монахи и юродивые, – существование которых стало беспрестанным упреком этому ленивому душой большинству.

Кто во все времена был самым неуемным преследователем юродивых? Если не считать вечных их спутников – заклятых друзей и мучителей – малолетних, то это были именно те, кому юродивые порою даже не словами, а одним только своим существованием напоминали о совести христианина, о христианском идеале. Эти люди сами могли быть вполне добропорядочными христианами, исполнявшими, возможно, все правила веры и еще делавшими много полезного, доброго сверх того. Но это ветхозаветное существование. Христианину же жизнь дается, чтобы ревновать о большем. Он должен все время ощущать бездну своего внутреннего величия, чувствовать, что в нем пребывают Сам Господь, Божия Матерь, апостолы, святые. А каково это – отрешиться по Христовой же заповеди ровно от всего, что имеешь, возненавидеть ради Него самую жизнь свою, каково входить тесными вратами – на такое способны, разумеется, очень немногие. И это уже проблема, скорее, психологическая: люди часто не способны на подвиг, – в чем, собственно, нет ничего предосудительного, потому что подвиг – выход за норму существования, и просто нелепо требовать ото всех быть готовыми непременно совершать что-то героическое, – но обычно эти неспособные на подвиг массы очень раздражаются, болезненно переживают, когда кто-то, будто в укор им, все-таки демонстрирует некое подвижничество.

Причем если подвиг монашествующих заключается, между прочим, и в спасительном уединении, в самоизоляции от внешних, то юродивые, напротив, как правило, остаются с миром, какие бы невзгоды это им ни сулило. И конечно! – такие безумные Христа ради для мира, будто бельмо на глазу: кому это доставит удовольствие терпеть постоянное напоминание о собственном несовершенстве!

Справедливости ради нужно заметить, что небрежение юродивыми, довольно распространенное скептическое к ним отношение, сформировалось еще и благодаря тому, а может быть, в значительной степени благодаря тому, что юродство, едва оно появилось, сделалось для некоторых небрезгливых личностей средством извлечения прибыли, как выражается нынешнее наше купечество. Таких лжеюродивых всегда было предостаточно. И порою они вполне преуспевали.

Дело в том, что мир, конечно, далеко не целиком враждебен юродству. Юродивые всегда имели и своих почитателей: одни даже их побаивались, потому что все-таки считали людьми не без Божией благодати, и поэтому на всякий случай – а вдруг этот чудак и в самом деле святой?! – старались каким-то образом заручиться его благосклонностью – подать милостыню, накормить, как-то призреть и т. д.; другие верили в пророчества юродивых и, чтобы услышать их, не только готовы были одаривать любезного пророка, порою необыкновенно щедро, но еще и не гнушались сносить самые немыслимые его причуды, вплоть до оскорбительных непристойностей; наконец, третьи просто относились к «убогиньким» сострадательно, сердечно, как и подобает добрым христианам. И естественно, при таком настроении части общества всегда находились ловкие предприниматели, готовые выдавать себя за кого угодно – за блаженных, за провидцев, за несчастных безумных, – только бы как-то эксплуатировать соответствующие человеческие чувства.

Многовековой опыт позволяет Церкви безошибочно отличать истинных избранников Божиих от безумных по профессии. О том, действительно ли кто-то призван совершать свой подвиг свыше или он лжеюродивый, можно почти наверное судить по тому, насколько оригинально, уникально его подвижничество. Это примета верная. Если очевидно человек заимствует подвиг у каких-то прежних известных блаженных, копирует их поведение, поступки, значит, скорее всего, он занимается индивидуальной трудовой деятельностью.

Юродство – это сочетание подвигов внутреннего и внешнего, духа и формы. Форма сама по себе не подразумевает еще духа, но дух безусловно определяет форму. Дух не может пребывать в человеке, не образуя соответствующей формы. Например, дух милосердия или дух кротости непременно проецируются на облике человека. Точно так же и дух безумства Христа ради в значительной степени формирует наружность носящего его в себе. И, видимо, тот, кто решается начать промышлять юродством, надеется на отсутствие элементарной наблюдательности у окружающих. Или он лицедей такого высокого класса, что распознать в нем подделку практически невозможно.

После революции 1917-го, в эпоху невиданных гонений на Церковь, преследовались и юродивые. И многие из них на допросах прямо заявляли чекистам: это мой промысел, это мой способ выживания, я, в сущности, пролетарий и товарищ вам. Любопытно заметить, что советская атеистическая пропаганда почти никогда не использовала признания этих лжеюродивых в борьбе с Церковью и верой. В этом не было ни малого смысла: даже советские воинствующие безбожники вполне понимали, что эти их «товарищи-пролетарии» к Церкви не имеют никакого отношения, почему и опорочить ее не могут.

Сама Церковь таких предпринимателей всегда старалась просто не замечать. Но и к настоящим блаженным, то есть юродствующим по воле Божией, отношение у нее было отнюдь не однозначным. Не случайно, наверное, за многие века, сколько существует это подвижничество, юродивых канонизировано сравнительно немного.

Причем юродивые как таковые никогда не выделялись в отдельный круг святости, никаких особенных критериев их канонизации не существует. Если кто-то из них и был причислен Церковью к лику святых, то не в заслугу за самый их подвиг, а единственно по общему для всех святых принципу прославления.

В 2004 году Московской патриархией был опубликован доклад митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия «Канонизация святых в Русской православной церкви». Этот документ интересен для нас тем, что позволяет судить, каких юродивых справедливо считать святыми, независимо от того, канонизированы они или еще нет, а какие из них прославлены быть не могут, поскольку не отвечают требованиям причисления к лику святых. Вот первая с незначительными сокращениями глава этого доклада:

О почитании святых в Церкви Христовой. Определение слова «канонизация». Критерии канонизации. Местночтимые и общецерковные святые

Святыми Церковь называет тех людей, которые, очистившись от греха, стяжали Духа Святого, явили его силу в нашем мире. В качестве святых почитаются те, чье угождение Богу было явлено Церкви как достоверный факт, спасение которых (т. е. вхождение в Царство Небесное) обнаружилось еще теперь, до Страшного суда. К таким лицам первоначально относились апостолы, об избрании которых для вечной жизни сказал Сам Христос (Ин. 17, 21–24). К ним причислялись также ветхозаветные пророки и патриархи. Таковыми были и мученики, подвиг которых открывал перед ними Царствие Небесное. Святые – это наглядное обнаружение Промысла Божия о человеке. Разнообразие же подвигов, приводящих к святости, свидетельствует о многообразии Промысла, которым управляются люди к жизни вечной и спасению. По учению Церкви, угодники Божии, составляя лик святых, молятся перед Богом о живых собратьях по вере, которым последние воздают молитвенное чествование. В древней Церкви основной список почитаемых святых состоял из имен апостолов и мучеников. В церковных источниках второго века уже встречаются свидетельства о празднованиях наряду с днями воспоминаний евангельских событий и дней памяти мучеников.

<…>

Термин «канонизация» (от лат. Canonisatio) есть латинизированная транскрипция греческого глагола canonizein – «определять, на основании правила узаконять», был введен в оборот западными учеными богословами довольно поздно. В Греческой церкви этому термину адекватной аналогии нет, поэтому в подобных случаях там использовалось словосочетание «причисление к лику святых» или «вмещение, вчинение в лик святых».

Основными условиями прославления святых во все времена было проявление подлинной освященнности, святости праведника. Свидетельством такой святости может быть следующее.

1. Вера Церкви в святость прославляемых подвижников как людей, Богу угодивших и послуживших пришествию на землю Сына Божия и проповеди святого Евангелия;

2. Мученическая за Христа смерть или истязания за веру Христову;

3. Чудотворения, совершаемые святым по его молитвам или от честных его останков-мощей;

4. Высокое церковное первосвятительское или святительское служение;

5. Большие заслуги перед Церковью и народом Божиим;

6. Добродетельная, праведная и святая жизнь, не всегда засвидетельствованная чудотворениями;

7. В семнадцатом веке, по свидетельству константинопольского Патриарха Нектария, три признака признавались условиями присутствия истинной святости в людях: а) православие безукоризненное; б) совершение всех добродетелей, за которыми следует противостояние за веру даже до крови; в) проявление Богом сверхъестественных знамений и чудес;

8. Нередко свидетельством о святости праведника было большое почитание его народом, иногда еще при жизни.

Определенное значение в вопросе канонизации имели мощи. По учению Православной церкви, мощами святых являются как полностью сохранившиеся (нетленные мощи), так и отдельные частицы от тел прославленных от Бога праведников. Чудотворения от мощей в практике Русской православной церкви часто были началом прославления святого. Однако мощи святых нередко износились из земли уже после канонизации, из чего можно заключить, что наличие святых останков оставалось лишь одним из сопутствующих обстоятельств прославления святого.

Если суммировать все эти условия, то кратко их можно выразить так: основными критериями канонизации подвижников веры в Русской православной церкви являются: праведное житие, православие безукоризненное, народное почитание и чудотворения.

При многообразии причин и оснований к канонизации святых в различные периоды существования Церкви одно остается неизменным: всякое прославление святых есть явление святости Божией, оно всегда совершается по благословению и волеизъявлению самой Церкви.

Наряду с ликами святых по характеру их церковного служения и подвигу, ими подъятого (мученики, святители, преподобные, Христа ради юродивые и др.), в Русской церкви святые различались и по распространенности их почитания – местнохрамовые, местноепархиальные и общецерковные. В современной практике канонизации различаются только местночтимые (т. е. те, чье почитание не выходит за пределы какой-либо епархии) и общецерковные (т. е. те, чье почитание имеется во всей Церкви). Критерии к прославлению общецерковных и местночтимых святых одинаковы. Имена общецерковно прославляемых святых сообщаются предстоятелям братских православных поместных Церквей для включения их в святцы.

Первой Христа ради юродивой принято считать св. Исидору Тавенскую. Она жила в IV веке в одном из монастырей Египта. Вообще среди блаженных совмещение подвигов юродства и монашества было вовсе не редкостью. Такие монахи-юродивые есть и в наше время.

В разное время в Ромейской империи жили юродивые – преп. Серапион Синдонит (V век), преп. Виссарион Чудотворец (V), св. Симеон Палестинский (VI), преп. Фома Сирийский (VI), св. Андрей Константинопольский (IX—X века).

Наша цель – рассказать о юродстве преимущественно отечественном и к тому же недавнем, по крайней мере, последних двух веков. Но понять это явление, не зная хотя бы поверхностно его истоков, не имея представления о юродстве древнем – и греческом, и русском, – едва ли возможно. Потому что христианские подвиги всегда преемственны, им не может быть перерыва. Как у преподобных, так и у блаженных. Поэтому начать повествование о времени недавнем нам придется издалека. И вот один пример преемственности. Знаменитый московский юродивый XIX века Иван Яковлевич, прославившийся своими пророчествами, немедленно раздавал все съестное, что приносили ему многочисленные почитатели. Вообще подобным образом поступали почти все юродивые: если у них появлялась возможность кого-то чем-то одарить, они отдавали решительно все, чем владели, без остатка. Опять же надо иметь в виду, что речь идет лишь о настоящих избранниках. Профессионалы, естественно, прежде всего радели о собственном благополучии. Так вот, за полторы тысячи лет до Ивана Яковлевича жил в Палестине блаженный Симеон. Как и полагается юродивому, он бродяжничал, побирался. Однажды он зашел в некую харчевню, надеясь, верно, поживиться здесь чем-то съестным. Хозяин же, не зная, что его посетитель юродивый, не только угостил Симеона, но и предложил поступить к нему в службу. «Будет тебе скитаться, старче, – сказал сердобольный харчевник. – Оставайся у меня, поставлю тебя торговать сочивом, бобами и крупами. Сыт будешь всегда и при деле». Симеон согласился. Получив в свое распоряжение хозяйские припасы, он, однако, не продавать их стал, а раздавал даром всем, кто бы ни заглянул в харчевню. Наелся, конечно, и сам вволю. Когда же спустя какое-то время хозяин поинтересовался узнать, как там идут дела у нового работника, он, к ужасу своему, обнаружил, что по милости этого Божиего человека остался без товаров и без выручки. Хозяин натурально разгневался, побил несчастного Симеона и выгнал его вон.

Вот, может быть, одна из самых важных и ярких примет неподдельного юродства: совершенно не дорожить любыми материальными ценностями, и не только своими, но и чужими (!), то есть вообще даже не понимать, что материальные блага имеют какую-то ценность, – это общий для всех юродивых характерный признак. Душа не больше ли пищи и тело одежды?

Первым русским юродивым был опять же монах Исаакий (ум. в 1090 г.). Современник знаменитых преподобных Антония и Феодосия, он жил в затворе в киевских пещерах и, как повествует его житие, усердно боролся там с докучавшими ему бесами. Ну а в последующие века число юродивых на Руси возросло до такой степени, что, начиная с Петра I, они стали вполне официально преследоваться, и не кем-нибудь, а самой Церковью, причем странных блаженных ловили и насильственно помещали в монастыри, по замечательному предписанию, «с употреблением их в труд до конца жизни».

Широкое распространение юродства на Руси произошло приблизительно по тем же причинам, что и в Древнем мире. Победив и вытеснив язычество и сыграв важнейшую консолидирующую роль в эпоху ордынского ига, православие сделалось затем необходимым, но ни к чему не обязывающим опознавательным признаком «своих», превратилось в чисто бытовую сторону жизни, в традицию, которой русскому человеку нужно было непременно держаться, чтобы не быть заподозренным в неблагонамеренности. Но не больше. Показывай только миру, что ты эту традицию соблюдаешь, а в личной жизни, да и в самой душе будь хоть каким угодно греховодником и безбожником.

И тогда по русским городам и весям появились эти безумные голодырые, как прежде говорилось. Едва прикрыв наготу, босые в самые суровые зимы, обвешанные веригами, юродивые ходили от двора ко двору, от храма к торгу, призывали всех покаяться и обратиться и грозились карою небесною за грехи. Они пророчествовали и обличали, совершенно не разбирая сословий и званий. Опять же вспомним пушкинского Николку. «Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича», – запросто говорит юродивый всесильному царю Борису. Отсутствие какого бы то ни было чинопочитания – это еще один общий для большинства блаженных признак.

Некоторые юродивые так в свое время прославились, что и спустя многие века народ хранит память о них и почитает наравне с самыми великими и любимыми святыми. Достаточно вспомнить, например, московского Василия Блаженного или псковского Николу Салоса. Хотя нужно заметить, юродивые, даже если они прославлены общецерковно, почитаются преимущественно в месте их подвижничества. В Москве, конечно, хорошо известна юродивая св. Ксения Петербургская, но ее почитание в столице вовсе не идет в сравнение с тем, какой необыкновенной популярностью она пользуется у верующих в городе на Неве. Точно так же святая блаженная Матрона Московская довольно известна по всей России. Но в Москве она хотя и канонизирована недавно, любима до такой степени, что, если только уместно в данном случае применять рейтинговую оценку, опережает теперь с большим отрывом даже старых знаменитых общеправославных святых. В столице – в церквах и в монастырях – выставлены для поклонения мощи многих святых, в том числе патриархов, архиереев, но ни к кому из них не стоят очереди – подходят изредка молитвенники, прикладываются к раке, и снова никого. В Покровском же монастыре, у мощей св. Матроны, бывшей-то всего лишь какой-то блаженной, ежедневно натуральное столпотворение!

В редком русском городе, в редком монастыре не было своего блаженного. В Новгороде очень почитаются юродивые – Николай Кочанов, Феодор, Михаил Клопский, Иаков Боровичский, в Устюге – Прокопий и Иоанн, в Ростове – Исидор и Иоанн, в Калуге – Лаврентий, в Вятке – Прокопий, в Томске – Домна, в Дивееве – Пелагея, Параскева, Мария.

В России юродство приобрело такой размах, какого оно не знало нигде больше в мире. Может быть, этот подвиг именно в нашей стране нашел какую-то особенно благодатную почву. Но в который раз вспомним, что юродство неоднородно. Если настоящие блаженные существовали для того, чтобы призывать мир помнить о вечности и стараться жить по-божески, что, в общем-то, никогда для русского общества не было лишним, и таких подвижников Русь знала немало, то еще больше на наших необъятных просторах бродило лжеюродивых, которые эксплуатировали природную русскую сострадательность ко всякому несчастному – убогому, сирому, обездоленному.

Церковная литература обычно обходит вниманием этих самозваных юродивых, вообще предпочитает о них не говорить как о чем-то греховном, бросающем тень на святое. Мы же в нашей книге и некоторых из них упомянем наравне с блаженными, признанными Церковью. Потому что наша цель показать не столько сакральную сторону юродства, сколько его социальное или, если угодно, культурное значение. И для нас в этом смысле настоящие блаженные и лжеюродивые равноценны.

Будем иметь в виду, что понятия юродивый и блаженный также равноценны и равнозначны.

II. Древняя Русь

Во веки в жизни нескончаемой
Андрей Константинопольский

В десятом веке появился новый праздник – Покров Пресвятой Богородицы. Он отмечается 1 (14) октября. И более всех христианских народов этот праздник почему-то полюбился именно русским людям. Сколько по всей Руси стоит Покровских храмов! Кому не известны знаменитые московские храмы Покрова что на Рву (Василия Блаженного) и Покрова в Филях? Или владимирский Покрова на Нерли? Такие достодивности обычно называют визитными карточками городов. Или даже всей России. А сколько поговорок связано с Покровом! На Покров день часто выпадал первый снег, и поэтому говорили: «Покров землю покроет». А поскольку наступали и холода, мужички просили: «Батюшка Покров, натопи избу без дров». Это же прямо точно по щучьему велению! К этому времени у русских крестьян обычно заканчивались полевые работы, и наступал срок до Рождественского поста, когда можно было справлять свадьбы. И девки на посиделках тогда говорили: «Батюшка Покров, покрой землю снежком, а меня, молоду, женишком, или: бел снег землю прикрывает, не меня ль, молоду, замуж снаряжает?»

Этот замечательный праздник пришел на Русь от греков, из Константинополя. Но появлению его крещеный мир обязан не императору, не патриарху, а… всего-то юродивому, безумному Христа ради.

Блаженного Андрея Константинопольского нередко называют славянином по происхождению. Естественно, особенно популярна такая версия в России и у других славянских народов. Основанием для этого послужили слова из его жития, что-де он «был родом скиф». В древности греки называли скифами все население Северного Причерноморья – Скифии. И хотя к тому времени, когда жил блаженный Андрей, собственно ираноязычных скифов в тех краях уже давно не было, народы, населяющие эту область, у греков так и именовались скифами. В девятом же веке там жили в основном именно славяне. Поэтому предположение, будто бы Андрей был русским человеком, очень даже правдоподобно. Вот почему мы относим его к разделу древних русских юродивых.

Каким образом Андрей попал в греческое рабство, неизвестно. Скорее всего, он угодил в плен к каким-нибудь кочевникам, испокон шнырявшим по южнорусской дикой степи, а те уже продали его грекам. Но Андрею, можно сказать, повезло: хозяином его оказался довольно высокопоставленный ромейский вельможа – человек, видимо, добрый и великодушный, – который отнесся к новому малолетнему рабу своему едва ли ни по-отечески. Андрей был работником прилежным и сметливым. Одно делает – семь выходит. И хозяин, видя, как усердствует слуга, призрел его – он отдал Андрея учиться всяким книжным, как тогда говорили, премудростям.

В учении Андрей ревновал не менее, нежели в труде тягловом. И скоро вполне освоил мудреную греческую грамоту. Особенно он любил изучать жития святых и прочие богодуховные книги. Тогда же, видимо, он и крестился. Потому что все свободное время неизменно проводил в храме.

Однажды во время богослужения стал вдруг сон одолевать Андрея. И как ни крепился он, как ни боролся, все не отпускает его напасть, хоть прямо тут же ложись на пол. Отошел тогда Андрей куда-то в сторонку, выбрал местечко поукромнее, да и вздремнул. И снится ему, будто собрались сражаться два воинства – адово и небесное. Впереди нечисти всякой огромный бес похаживает, силою своею похваляется, предлагает побороться с ним, коли смелый есть. Тогда выходит против него Андрей во имя Господа, как Давид против Голиафа, и поражает наповал лукавого. И тут является ему с горних мест Сам Господь в образе прекрасного юноши и говорит: «Отныне ты Наш друг и брат, ступай же на добрый подвиг, будь наг и юродствуй Мене ради, и ты получишь великую награду в день Моего царствия».

Итак, получив благословение от Самого Христа, Андрей пошел исполнять трудный и самый, пожалуй, неблагодарный подвиг юродства.

Житие рассказывает, что Андрей, прежде всего, позаботился убедить всех в том, что он ополоумел, сделался безумным Христа ради. Для чего он взял новую свою одежду, только что подаренную ему искренне благорасположенным хозяином, и изрезал ее на кусочки.

Хозяин натурально опечалился от такого бедствия, приключившегося с его любимцем. И, не сомневаясь, что Андрей всерьез помешался умом, велел его, как бесноватого, заковать в железа и посадить на цепь при храме Св. Анастасии – целительницы душевных недугов. Но здесь юродивый еще более утвердился в своем подвиге. Он увидел однажды св. Анастасию, беседующую со св. Иоанном Златоустым. Величайший отец Церкви спрашивал Анастасию: «Не уврачуешь ли сего Андрея?» На что святая мученица отвечала: «Врачевание ему не нужно, ибо его врачевал Тот, Кто сказал ему: юродствуй Мене ради».

В другой раз Андрей увидел целый легион бесов, вознамерившихся убить его. Но на помощь праведному пришел св. Иоанн Богослов и разогнал темные силы, причем апостол опять подтвердил Андрею, что его подвиг угоден Господу.

Наконец, подвижнику было третье чудесное явление. Андрей увидел – он находится в великолепном чертоге у престола Самого Небесного Царя. Господь подал ему чашу с уксусом – и, когда Андрей пригубил этой горечи, сказал ему: «Таков скорбный путь служащих Мне в настоящей жизни». Потом дал отведать ему снеди, как написано в житии, «сладше манны», и изрек: «Такова у Меня пища работающим Мне и мужественно терпящим все до конца. Соверши и ты подвиг свой мужественно, как начал: мало постраждеши, во веки в жизни нескончаемой будеши пребывати».

Четыре месяца сердобольный хозяин Андрея боролся за его благоразумие. И все эти четыре месяца юродивый оставался в оковах при Анастасьинском храме. Видя, что лечение не приносит результата, вельможа отказался продолжать пользовать слугу. Он велел его расковать и отпустить. Мало того, вообще выдал ему вольную.

И Андрей, как и полагается юродивому, пошел бродяжничать. Он скитался по улицам Константинополя, причем переносил бесконечные насмешки, оскорбления, издевательства. Большинство людей считало его дурачком, шутом, этаким развлечением, явившимся им на радость. А уж для детей он сделался просто первой забавой. Они ходили за ним целой ватагой и всё старались ударить блаженного, толкнуть его, повалить. И если им это удавалось, радости их не было предела.

Житие святого, между прочим, приводит любопытное свидетельство, несомненно подтверждающее, что Андрей нисколько не был умалишенным в медицинском понимании этого определения. Но, конечно, из этого ни в коем случае не следует, что он юродствовал с каким-то тонким и небескорыстным умыслом, то есть лицедействовал, промышлял, изображая из себя несчастного безумного.

Вот что рассказывает житие: если Андрею иногда перепадала какая-то милостыня, он немедленно относил ее нищим. Себе оставлял разве какие крохи, лишь бы только с голоду не умереть. Но передавал он им свои жалкие копейки всегда как-то незаметно, неявно – пройдет мимо и вдруг обронит, будто потерял, или, напротив, поругается с ними, повздорит, да и швырнет медяком вместо камушка, то есть старался делать так, чтобы это не выглядело с его стороны снисходительным пожертвованием в пользу еще более обездоленных сотоварищей, чтобы никто не заподозрил, что он рисуется благодетелем, чтобы лишь один Господь знал об истинных его намерениях. Вот как подавал милостыню избранник Божий! Будет ли по-настоящему безумный человек заботиться об анонимности своих поступков? Разумеется, нет.

Вспомним также, как блаженная Ксения Петербургская помогала строить Смоленский собор: она тайком, ночью (!), рискуя упасть с высоких лесов, носила под самые небеса кирпичи, чтобы утром каменщики могли без промедления приниматься за дело. Если бы кто-то случайно этого не заметил, так ее подвиг и остался бы неизвестным.

Имея возможность существовать, по крайней мере, относительно сыто – а находилось немало таких, кто не отказывал накормить юродивого, – Андрей по нескольку дней ничего не ел. Кстати, это дополнительно подтверждает, что он был отнюдь небезрассудным человеком – какой это безумец станет голодать, если есть возможность насытиться?

Всей одежды у Андрея было рубище, едва прикрывающее наготу. День-деньской он бегал по Константинополю, ночи проводил в молитвах. Если же ему все-таки случалось вздремнуть ненадолго, то, за неимением другого места, он устраивался в какой-нибудь почивающей собачьей стае, которых в Константинополе всегда водилось множество. Но, как рассказывает житие, собаки не особенно-то принимали Андрея: «…инии бо кусаще его, отгоняли от себя, инии же сами убегали от него».

Но эти муки, эти каждодневные пытки души и тела, добровольно принятые на себя Андреем, лишь умножили данный ему Божий дар провидца, его способность созерцать невидимое. Андрею нередко являлись ангелы. Видел он неоднократно и бесов. Последние, впрочем, боялись его, как обычно они боятся избранников Божиих.

Одна благочестивая женщина по имени Варвара как-то пришла на торг, и там в толпе ей повстречался Андрей, он, как обычно, бродил среди народа, кто-то подавал ему милостыню, но большинство гнали его, толкали, насмехались: «Неистов человек сей, погубил ум свой вконец». И тут Варваре чудесным образом открылось то, чего никому больше видеть не было дано. Она узрела святого «во славе»: Андрей блистал, как написано в житии, подобно огненному столпу. А за ним шли бесы в образе арапов и говорили между собой: «Не дай Бог другого подобного на земле; никто так не изжигает сердца наши, как сей». Они ликовали, видя, как многие люди на торгу обижают Андрея. Варвара тогда, полагая, может быть, вразумить нечистую силу, сказала: «Безумны бьющие его, ибо за это осуждены будут в день смерти». Но блаженный, услыхав слова доброй женщины, устремился вдруг на демонов и гневно прокричал им: «Вы не должны замечать бьющих меня, ибо я молюсь за них Владыке моему, да не вменит им греха сего, который творят они по неведению». Он-то хорошо знал: сей род увещевать бесполезно и иначе не делать мировой, как снявши шкуру с них долой. Едва Андрей произнес эти слова, в небе появился белоснежный голубь с масличной ветвью в клюве. Он подлетел к святому и, передав ему ветвь, произнес: «Прими дар сей, посланный тебе из рая Господом Вседержителем, в знак благости Своей; ибо ты милостив и человеколюбив, как Сам Он милостив: прощаешь биющих тебя и молишься за них, чтобы это не вменилось им в грех». Такое явление было благочестивой Варваре.

Случилось как-то Андрею в его скитаниях попасть на похороны. Хоронили, верно, какого-то состоятельного грека: дорогой гроб, роскошные дроги, уйма народу… Знакомая и нынче картина. Но Андрей видит, чего никто больше не замечает: над покойным, как воронье, кружат злые духи и радуются ему, как своей добыче и новому товарищу. «За что же попался этот несчастный во власть демонов?» – подумал Андрей с горечью. Тогда Андрею явился ангел Господень и объяснил: «А он был человеком грешным и одержимым гордынею, прелюбодеем и содомянином, льстецом, сребролюбцем и мздоимцем, злопамятливым и немилосердным».

Был в Константинополе в то время один вор, избравший себе промысел смелый, но и одновременно до крайности низменный: он обирал по кладбищам покойников. Как-то узнав, что недавно умерла одна девушка из очень состоятельной семьи, он поскорее собрал инструмент и отправился на кладбище, намереваясь хорошенько поживиться в этот раз. По дороге ему повстречался известный в городе безумец и бродяга Андрей.

И едва святой прозорливец увидел этого человека, он тотчас догадался о его изуверских намерениях и, будто разговаривая сам с собой, громко произнес: «Так говорит Дух, судящий похищающих одежды лежащих в гробах: не будешь ты видеть солнца, не будешь видеть дня, ни лица человеческого; затворятся для тебя врата дома твоего и никогда не отворятся». Вор вначале не обратил внимания на слова юродивого, – мало ли чего несет этот безрассудный, он вечно что-то лопочет! Тогда Андрей, уже прямо обращаясь к злоумышленнику, сказал: «Ты идешь? – не укради! если же сделаешь это, не будешь видеть солнца». Тогда уж вор удивился: как это о его замысле известно?! и кому! – неумному бродяжке! Он злобно ответил Андрею: «Ты точно одержим беснованием и говоришь о неизвестном и тайном по наущению демонскому; но я хочу идти туда и увижу, сбудутся ли слова твои». Андрей ничего ему больше не сказал и отправился своей дорогой.

А вор пришел на кладбище. Разыскал гроб. В те времена гробы (то есть могилы) у греков еще устраивались «по-библейски»: они представляли собой пещеры, заваленные камнями. Дождавшись темноты, вор отвалил камень и вошел в гроб. Он снял с покойной все, что на ней было, кроме самого нижнего хитона. Но, помявшись, посомневавшись, решил забрать и хитон. «Хорош хитон, – подумал злодей, – возьму и его». И не оставил на умершей и самого исподнего. Он собрался уже уходить с награбленным добром. Но вдруг абсолютно обнаженная покойная открыла глаза и залепила ему звонкую пощечину. Вор в ужасе выбежал из пещеры, но больше не увидел света белого – он совершенно ослеп. Естественно, прежнее занятие ему пришлось оставить. С тех пор он жил лишь подаянием и все вспоминал св. Андрея, все удивлялся его прозорливости.

Венцом же праведного жития св. Андрея стало явление ему Богородицы в константинопольском Влахернском храме в 936 году. Это вообще величайшее событие в истории всей Церкви. Не случайно этот праздник и еще только Крестовоздвиженье стоят в ряду праздников библейского происхождения – двунадесятых и великих.

В тот год к Константинополю подступились полчища сарацин. Греческое храброе войско встало насмерть за родную землю. Но греков было меньше, и неверные их теснили. В это время во всех храмах день и ночь шли молебны об избавлении империи от лютой напасти. В древнем Влахернском храме у самых риз Пресвятой Богородицы молился и св. Андрей со своим юным учеником Епифанием. И вдруг в разгар всенощной Андрей с Епифанием увидели, как в храме по воздуху в окружении святых движется сама Матушка Богородица. Она остановилась над молящимися, сняла с головы покров (омофор) и распростерла его над людьми, показав Андрею и Епифанию, что Она не оставляет верных молитвенников православных Своею благодатью, Своим заступничеством, покровительствует им.

Когда весть об этом чуде разнеслась по Константинополю, греческие воины ободрились, исполнились отвагою и разогнали магометан.

Долгое время это событие оставалось лишь «местночтимым» праздником в самой Влахернской церкви. А обще-православным праздник Покрова стал только в XII веке. Причем обязана этим Вселенская Церковь Руси. Великий князь Владимиро-Суздальский Андрей Юрьевич, узнав, что в Царьграде в каком-то там храме празднуется память чуда, явленного его блаженному соименнику два с лишним века назад, добился празднования Покрова дня по всей Руси. А потом его стали отмечать и другие поместные церкви.

Блаженный Андрей не долго прожил после явления ему Богородицы. Умер он, как и полагается бесприютному страннику, прямо на улице. Одна женщина, увидев, что Андрей лежит недвижимый и бездыханный, поспешила позвать кого-нибудь на помощь. Но когда она возвратилась, юродивого уже не нашла, а там, где только что лежал Андрей, густо пахло каким-то совершенно восхитительным благовонием. Так тело блаженного и исчезло неизвестно куда.

О святом Андрее Константинопольском написано объемистое житие. Считается, что автором его или одним из авторов был иерей Никифор – современник Андрея, лично знавший юродивого и бывший близким к нему. Это житие можно безо всякого преувеличения считать выдающимся памятником среднегреческой, или, как ее часто называют, византийской, литературы. А значит, и мировой. Вообще это сочинение в равной мере можно считать и романом. Оно имеет все признаки самого совершенного художественного произведения: ярко выраженное композиционное построение, стройный сюжет, многочисленные колоритные детали, но главное – мастерское построение образов. Понятно, что образы – это не всегда люди. Особенно хочется отметить упомянутые колоритные детали: они придают повествованию настолько многоцветный и объемный композиционный фон, до такой степени воздействуют на фантазию, что так и кажется, будто своими глазами видишь древнюю столицу Ромейской империи и вместе с этим симпатичным Андреем, юродивым Христа ради, и другими героями блуждаешь по улочкам Константинополя и участвуешь во всех их приключениях. И, право дело, жаль в конце концов расставаться с Андреем, как обычно жалко бывает прощаться с полюбившимся литературным персонажем.

Но не будем забывать, что Андрей Константинопольский – святой. Он, как сказал ему Христос, во веки в жизни нескончаемой, он всегда с теми, кто о нем вспоминает, думает, молит его. Православный народ не расстается со святым Андреем.

День памяти блаженного Андрея – 2 (15)¹ октября. Как раз на следующий день после праздника Покрова.

В дико-багряном рубище и с тремя кочергами в руках
Прокопий Устюжский чудотворец

Устюг – город невелик. Хотя и именуется Великим. И можно вообразить, каким почитанием там пользуется свой, местный чудотворец, ставший к тому же святым общецерковным. У редкого православного устюжанина дома не висит икона с изображением святого земляка Прокопия.

Житие Прокопия Устюжского рассказывает, что он прежде был купцом «из западных стран от латинского языка и земли немецкия» и торговал в Новгороде. Это неопределенное свидетельство из жития позволяет выдвинуть сразу несколько версий о национальной принадлежности Прокопия. Происхождение его «от латинского языка» объясняется иногда, как указание на исповедание блаженным изначально латинской веры. Нет, разумеется, он относился к латинской вере, пока не принял православия, – вне всякого сомнения! – но только подчеркивать этого не было ни малейшего смысла: в западных странах в XIII веке никакой другой веры, кроме латинской, еще не существовало. Лютер со своей реформацией появится там почти что через столетия. Значит, скорее всего, речь идет именно о языке. Кстати, еще у Даля «народ» имеет одно из значений – «язык». И тогда резонно предположить, что Прокопий был французского происхождения человек. Потому что французы – это единственный латиноязычный народ, который живет на северном побережье континентальной Европы. Конечно, теоретически в Новгород мог заплыть и итальянец, обогнув всю Европу, и испанец с португальцем. Но все-таки версия с французом более реалистичная. Наконец, упоминание «земли немецкия», откуда якобы явился Прокопий, позволяет предположить, что он мог быть немцем или из варяг. Но указание на немецкие земли, как на родину блаженного, отнюдь не исключает вариант с землей французской. В глубокую старину русские называли всю Западную Европу, включая Францию и Скандинавию, немецкими землями. Но в таком случае, как и с латинской верой, зачем подчеркивать, из какой он земли вышел? Одним словом, происхождение Прокопия – откуда он взялся? какого он был роду-племени? – дело темное.

Познакомившись близко с русскими обычаями и узнав сущность православия, гость из немецких земель решил забросить навсегда свои негоции и, приняв русскую веру, остаться на Руси. Он раздал все свое имущество бедным и, крестившись Прокопием, поселился на первых порах в обители вблизи Новгорода. Но вскоре перебрался в город Устюг на далекую реку Сухону и принялся исполнять там подвиг юродства.

В старинной рукописи, т. н. Иконописном подлиннике, наружность блаженного изображается такою: «Подобием средовек, власы на голове – русы, борода козмина, рубище дико-багряное, с правого плеча спустилось, в руках три кочерги, на ногах сапоги разодраны, колена голы». Средовек означает средних лет был человек, а борода козмина – то есть длинная.

Эти три упомянутые кочерги в руках у Прокопия сделались в Устюге верной приметой, свидетельствующей, насколько обильным будет урожай в их крае. Устюжане скоро заметили: если Прокопий носит их вверх «головами», в тот год бывает урожай богатый, когда же «головы» смотрят вниз, жди недостатка во всем. Но вряд ли Прокопий носил постоянно с собой эти железки, чтобы только виды на урожай предсказывать. Вероятно, кочерги служили ему прежде всего орудиями защиты от собак. У большинства бродяжных юродивых отношения с собаками как-то не складывались.

Целый день Прокопий бродил по городу и терпел от неравнодушных обывателей все полагающиеся юродивому знаки внимания: насмешки, брань, иногда и побои. Но на все глумления Прокопий отвечал забавникам единственно молитвой Распятого: «Господи, прости им, ибо не знают, что делают». Иногда, впрочем, находились доброхоты, которые подавали ему какое-нибудь пропитание. Но Прокопий очень разборчиво относился к подаянию: он принимал милостыню только от сердобольных нищих и от людей, известных в Устюге своим благочестием и богобоязненностью, и никогда ничего не брал от тех, кто обогатился неправедно. Ночи блаженный проводил в молитве на паперти церкви. Если же силы его совершенно оставляли, он, как Андрей Константинопольский, засыпал прямо на земле, где придется. Однако вспомним, что Константинополь – это по нынешнему понятию курорт, где ночь лимоном и лавром пахнет. А Устюг оказался, как недавно выяснилось, вотчиной Деда Мороза. Каково это приходилось там Прокопию в его дико-багряном рубище и с вечно голыми коленями?

В какой-то год зима на Сухоне выдалась, как никогда, жестокая: морозы стояли такие, что птицы замерзали в воздухе и падали на землю замертво. Но Прокопий нисколько не изменил образа жизни: днем он бродил, едва одетый, по городу, ночь молился на паперти. Однажды ночью мороз окончательно рассвирепел. Не выдержал уже Прокопий и пошел искать какого-нибудь пристанища. Но куда бы он ни постучался, все гнали несчастного блаженного. Попался ему случайно бесхозный сарай, в котором, впрочем, было нисколько не теплее, чем на улице. Прокопий заглянул внутрь и увидел там стаю собак – они лежали, сгрудившись в кучу, и таким образом согревались. Ничего не оставалось юродивому, как попробовать согреться вместе с собаками. Но едва Прокопий примкнул к стае, собаки недовольно поднялись и ушли, оставив человека одного в ледяном сарае.

Так нигде и не устроившись на ночлег, Прокопий возвратился на паперть и решился, коли уж ему судьба такая, замерзнуть тут. Уже почти окоченев от холода, он опустился на колени и принялся молиться, как перед кончиной. И вдруг он почувствовал, как откуда-то сбоку на него дохнуло жаром, будто из печи. Прокопий оглянулся и увидел перед собой Ангела с ветвью в руке. Небесный посланец коснулся едва живого подвижника ветвью, причем приятная теплота разлилась по всему телу Прокопия и не отступалась до утра. А утром мороз полегчал.

Об этом чудесном случае Прокопий поведал своему знакомцу дьячку Симеону – отцу знаменитого святителя Стефана Пермского, – но запретил рассказывать кому бы то ни было до самой смерти своей. Кстати, Прокопий предсказал, что Стефан сделается в свое время великим просветителем пермского народа. Точно так и вышло.

Однажды Прокопий вдруг как-то встревожился, обеспокоился, он вбежал в храм и стал говорить всем: «Покайтесь, братия, во грехах своих, поспешите умилостивить Бога постом и молитвами, иначе город погибнет от града огненного». Но никто не внял ему. Многие, по обыкновению, посмеивались над ним. «Он не в уме, – говорили друг другу люди. – Известно – блаженный! Что взять с нищего духом?»

А через неделю, в полдень, в небе показалось черное облако, оно подошло к самому Устюгу и встало аккурат над городом. Сделалось темно, будто при солнечном затмении. Во мраке молнии летали. От беспрерывного грома адова самые крепкие, самые могучие палаты в Устюге вздрагивали, будто жалкие хижины, и, казалось, вот-вот рассыплются. Тогда устюжане вспомнили пророчество Прокопия и бросились все в соборный храм Богоматери. Блаженный провидец уже был там и молился перед иконой Благовещения. Тогда и весь народ упал на колени и с рыданиями принялся просить Заступницу о спасении от гнева Божия. И Богородица тогда подала знак православным, что вняла их молитвам: икона ее вдруг обильно замироточила, и храм наполнился дивным благоуханием. Тут же отступилась и грозная напасть: черные тучи, сверкая молниями, стали отходить от города и где-то в стороне, на пустынных местах, просыпались раскаленными камнями. Сколько веков прошло, но на этом месте так ничего и не растет.

С тех пор устюжане стали относиться к Прокопию с куда большим почтением.

Но блаженный не долго после этого прожил. Он преставился 8 июля 1303 года в весьма преклонных летах. Похоронили его на берегу Сухоны, вблизи Успенской церкви.

А в 1471 году над костями чудотворца была поставлена церковь, освященная во имя святого юродивого, и тогда же в Устюге стали отмечать «праздник блаженного Прокопия месяца июля в 8-й день». Еще какое-то время спустя – в 1547 году – московский собор утвердил этот праздник.

Не оставлял Прокопий своим заступничеством устюжан и после смерти. Накрыла как-то Устюг новая черная туча – казанская орда изгоном пришла на Сухону. Как обычно, татары увели с собой в Казань полон. Одна устюжанка, попавшая в неволю, побожилась, что, если выйдет из плена и возвратится на родину милую, она на гроб блаженного Прокопия возложит покров. И, действительно, скоро ей удалось вырваться из лютой татарской неволи, что вообще редко кому случалось, и, преодолев колоссальный путь, благополучно добраться до родного Устюга. Обещание свое она исполнила – покров на гробницу Прокопия возложила.

Память св. Прокопию отмечается 8 (21) июля.

Где двое собраны
Николай и Феодор Новгородские

Едва ли во всей Руси найдется другой город, разве сама Москва, который был бы так же знаменит своими юродивыми подвижниками, как прославился ими великий Новгород. Впрочем, объясняется это довольно просто: в отличие от преподобных, которые, напротив, искали уединения, юродивые непременно шли в массы, как говорится. Самый подвиг их только тогда и имеет смысл, если он освидетельствован публикой. И желательно насколько возможно многочисленной. Новгород же в X–XVII веках был одним из крупнейших, а в отдельные периоды и самым крупным городом на Руси. О численности населения Новгорода XIV века можно судить хотя бы по такому свидетельству, приведенному С. М. Соловьевым: «В Новгороде в 1390 году, по одному иностранному известию (Кранца), погибло от мору 80 000 человек». Даже если эта цифра несколько преувеличена, то все равно вряд ли новгородцев тогда было менее ста тысяч. А это означает, что Новгород для своего времени считался просто-таки мегаполисом, как теперь говорят.

Во второй половине XIV века в Новгороде жили по соседству двое юродивых – Николай и Феодор. В те времена Новгород представлял собою почти круглое в плане городище в две версты поперек, разделенное Волховом на равные приблизительно половины – Софийскую сторону со знаменитым Детинцем и Торговую с не менее знаменитыми торгом и вечевой площадью. Соединялись друг с другом стороны единственным Волховским мостом. На этом мосту новгородцы обычно казнили злодеев – сбрасывали их в реку.

Блаженный Николай жил на Софийской стороне, а блаженный Феодор – на Торговой. Вспомним, что большинство юродивых, если они одновременно не монашествовали, проводили свое драгоценное время в скитаниях по городу. Феодору же и Николаю особенно-то скитаться было некогда, у них имелась забота поважнее: они значительную часть всей жизни своей провели, карауля друг друга на разных концах Волховского моста. И стоило одному из юродивых по какой-то нужде перейти на противоположную сторону, другой тотчас набрасывался на него и с побоями прогонял прочь. «Не ходи, юродивый, на мою сторону, а живи на своей!» – кричал Феодор Николаю, если тот забредал на торг. «Как посмел сюда явиться?!» – вопил Николай на весь Новгород, если Феодору случалось как-то оказаться у Детинца. Так они стерегли каждый свою сторону. Это была любимейшая новгородская забава. Ни одно вече никогда не собирало такого кворума, сколько сходилось зевак, чтобы потешиться потасовками Николая и Феодора. Но когда Феодор умер, Николай так закручинился, что вскоре и сам последовал за ним.

Судьбы Николая и Феодора схожи поразительно, до мелочей.

Блаженный Николай родился в Новгороде в состоятельной благочестивой семье. Родители его позаботились, чтобы Николай с самых юных лет рос человеком добродетельным и богобоязненным. И уже с детства он усердно посещал храм, строго постился, любил подавать милостыню, помогать людям. Отказавшись от игр и развлечений со своими сверстниками, Николай подолгу молился, причем молитва, как рассказывает житие, «текла из его уст, как благовонное кадило». Праведный Николай скоро обратил на себя внимание всего Новгорода: «Его стали и знатные и незнатные ублажать и славить». И, очевидно, на волне такого почитания Николай мог бы когда-нибудь стать крупной фигурой в русской Церкви. Может быть, и митрополитом. Но он к этому нисколько не стремился, и такая слава его, видимо, ничуть не интересовала. И к изумлению всего Новгорода, отказавшись наследовать несметные богатства, он покинул навсегда роскошные палаты своих родителей и, босой, едва одетый, стал юродствовать в родном городе.

Блаженный Феодор также родился в Новгороде. Правда, не в такой богатой семье, как Николай. Но родители Феодора не менее Николаевых родителей были людьми благочестивыми и христолюбивыми. И еще в детстве, под их влиянием, Феодор основательно изучил Священное Писание и многие жития святых. В его же собственном житии говорится, что Феодор, «егда прииде в совершенный возраст», загорелся подражать Божиим угодникам и стал строить свою жизнь по их подобию: в смирении, в воздержании, в братолюбии. Особенно строго он исполнял подвиг постничества: по средам и пятницам он вообще ничего не вкушал, в прочие же дни – только по заходе солнца. Причем значительную часть времени проводил в храме. Слова апостола Павла: «Мы безумны Христа ради» – произвели на Феодора такое впечатление, так глубоко проникли в его сердце, что он, по примеру прежних великих подвижников юродивых, избрал себе этот тяжкий неблагодарный подвиг. Так же, как и Николай, оставив благоустроенный родительский дом, он отправился в свой долгий путь Христова угодника.

И жития Николая и Феоора, и историки Церкви объясняют распри и потасовки двух юродивых этаким их представлением, пародирующим противоборство новгородских сторон, когда на Волховском мосту софийские с торговыми сходились стенка на стенку, и там действительно случались крепкие побоища. Иногда кровавые, иногда и с душегубством. Чтобы показать новгородцам, как нелепо, как богопротивно это их междоусобье, Николай и Феодор и разыгрывали перед всем Новгородом этакую потешную батрахомиомахию. Трудно предположить еще какую-то причину их исторического раздора. Во всяком случае версия с разделом юродивыми города на сферы извлечения прибыли, как сделали позже дети лейтенанта Шмидта или как нередко и нынче поступают профессиональные собиратели подаяния, отпадает категорически: ни Николай, ни Феодор милостыни никогда не просили, а если им что-нибудь и перепадало, они немедленно все раздавали нищим.

Один новгородский боярин, живший на Софийской стороне, очень уважал блаженного Феодора, преклонялся перед его строгим христианским аскетизмом. И как-то этот боярин пригласил Феодора к себе в гости: «Буди, старче, ко мне на Софию». Блаженный вначале отказывался: «Не гневись, боярин, не пойду – Николка там злой живет». Но после долгих уговоров все-таки согласился. И вот, улучив момент, когда Николая на том берегу как будто не было видно – по делам, верно, куда пошел юродивый, – Феодор прокрался на Софийскую сторону. Но когда он довольно углубился в неприятельскую территорию, тут и угодил в засаду.

Это, видимо, был очень толково разработанный его противником маневр. Николай атаковал Феодора с тыла, чтобы таким образом отрезать ему путь отступления через единственный в городе мост. С лихим кличем он набросился на незваного гостя. Пришлось Феодору пуститься наутек, куда глаза глядят. Петляя из улицы в полуулицу, Феодор пробирался к Волхову. Отчаяние умножало его силы. Сзади по дощатым тротуарам стучал голыми пятками разгневанный до крайности Николай.

У самой воды новгородцы разводили огороды. Феодор мигом перемахнул через грядки и дальше побежал на родной берег, как рассказывает житие, прямо по самому Волхову, как по суше. Видя такую прыть отступающего неприятеля и не надеясь уже догнать его, чтобы задать хорошую взбучку, Николай схватил с земли, что под руку попалось, а это оказался кочан капусты, и швырнул им в Феодора. Но перед тем он еще, подобно Феодору, будто посуху, добежал с кочаном до середины Волхова. Это видели многие новгородцы. И с тех пор Николая прозвали в Новгороде Кочановым.

Но хождение по водам может показаться пустячным трюком по сравнению с тем чудом, что сотворил Николай в доме одного знатного новгородского вельможи. Подобного, кажется, никому больше, кроме Самого Христа на свадьбе в Кане Галилейской, совершить не удалось.

Позвал Николая как-то богатый вельможа, очень преклонявшийся перед ним за жизнь святую, к себе на почестен пир. Он сам разыскал юродивого на улице, поклонился до земли и говорил таковы слова: «Ай же ты Никола Новгородский, раб Христов! Уж не знаю, чем и буде тебя жаловать за твои за подвиги великие. Приходи ко мне ты ныне на почестен пир, на почестен пир да на веселие, мне на радость, а гостям моим любезным в назидание». Никола на это смиренно отвечал: «Как угодно будет Богу, так и станется».

Вельможа откланялся и пошел своей дорогой. А Никола, не имея верно теперь другого занятия, сразу и поспешил в гости. Доброго своего знакомца вельможу он дома не застал – тот еще не вернулся. А слуги не знали, что их господин пригласил юродивого. Поэтому, когда Николай появился, они стали надсмехаться над ним, обзывать словами непотребными, а потом и выгнали взашей со двора. Блаженный вынес все поношения безропотно и как ни в чем не бывало побрел своим путем.

А в урочный час воротился домой вельможа, собрались скоро и гости любезные, и пошел у них пир на славу – зелено вино потекло рекой. Когда же вино на столе стало выходить, вельможа велел слугам пойти наполнить кувшины заново. Расторопные работники бегом спустились в погреб и с изумлением обнаружили, что все бочки совершенно пусты. Они в страхе доложили хозяину об этакой незадаче. Хозяин не поверил лукавым лакеям: быть того не может, врут лодыри! Он сам спустился в погреб и видит: помилуй, Бог! – сухие его бочки! Что делать? Полон дом гостей, а вина ни капли. Вельможа уже было распорядился людям бежать на Варяжский двор купить вина ото всех сортов, но тут вспомнил о самом любезном своем госте, про которого прежде позабыл впопыхах – о Николе блаженном. «А не приходил ли без меня Никола? – спросил он слуг. – Я очень звал его». – «Да, был, – отвечали работники, – да кто-то из наших ребятушек прогнал его взашей, понося словами бранными». Понял тут добрый хозяин, как жестоко и грешно обошлись его слуги с блаженным, и тотчас послал лучших из своих людей разыскать Николая, где бы он ни был, хоть из-под земли откопать, и упросить, умалить на коленях его возвратиться. С большим трудом хозяйские посыльные отыскали Николая – он сидел в засаде у Волховского моста: караулил Феодора, – упали ему в ноги и запричитали: «Уж ты гой еси Никола свет Максимыч наш! Ты прости дурных холопьев, не попомни зла, воротись назад к нам на почестен пир. Просим миром всем тебя и оземь бьем челом». Отвечал опять блаженный со смирением: «Как угодно будет Богу, так и станется».

Снова пришел Николай в дом благородного вельможи. А тот уже встречает его на крыльце, кланяется до земли, будто князю, и ведет в палаты белокаменные, во главу угла блаженного сажает, потчует диковинными яствами, виновато молвит покаянну речь: «Ты прости, Никола, мой любезный брат. За холопий грех с господина спрос: беззаконие мое верно знаю я. Так вели же подавать зелена вина. Заодно прошу – не сочти за труд – меда княжьего прибавь от своих щедрот». – «Пусть все будет так, как желаешь ты», – кротко вымолвил Николай в ответ.

Пошел тогда сам хозяин в погреб. И что же он видит? – все бочки полны до краев. Когда же вино и мед подали к столу, все гости нашли, что они несравненно лучшей доброты, нежели были прежние. Николай, поняв, какое произошло чудо, какую милость явил Господь, и ни в коем случае не желая славы среди земляков, их восторгов, их поклонения ему, как чудотворцу, очень просил вельможу не рассказывать никому о случившемся до самых пор, пока Бог не возьмет его.

Свидетельств о том, что Феодор совершал подобные, поистине библейские, чудеса, не существует. Но Феодор прославился в другом роде – у него был редкостный дар прозорливости. Новгородцы уже привыкли к тому, что если Феодор ходит по улицам и говорит всем встречным: «Берегите хлеб», – значит, приближается голодная пора и нужно позаботиться о припасах.

В Новгороде часто случались пожары. И почти всегда Феодор предупреждал земляков о грядущем бедствии. Так он идет иной раз по улице, остановится у каких-то хором и скажет: «Чисто тут будет – впору репу сеять». Для владельца хором это было приговором. Как он затем ни берегся, ни остерегался, приходило лихо, и усадьба его выгорала.

Почувствовав заранее, что Господь скоро призовет его, Феодор особенно усердно молился и говорил людям: «Прощайте, далеко иду». Когда же наступил ему срок, Феодор поисповедовался, приобщился Святых Тайн и с миром предал чистую свою душу Богу. Это произошло 19 января 1392 года.

Феодор просил, чтобы его похоронили на любимой Торговой стороне, вблизи самого торжища. Он был погребен у Георгиевской церкви, на паперти которой провел в молитве бесчисленные ночи. Впоследствии над мощами святого блаженного была воздвигнута часовня.

Блаженный Николай не намного пережил своего соперника. Он уже почти не бродил по Новгороду, а на Торговой стороне так вообще больше не показывался: «Феодоровы это концы! Нечего Николке там делать!» Николай теперь больше сидел на своем месте у Волховского моста и все вглядывался в сторону торга, все искал подслеповатыми глазами: где же Феодор? зачем не показывается никак этот бродяжка юродивый на мосту?

Преставился блаженный Николай 27 июля 1392 года. Похоронен он был, естественно, на Софийской стороне, на кладбище при Яковлевском храме. Причем Николай завещал похоронить его непременно на дороге, чтобы могила его попиралась, то есть была под ногами всякого прохожего. Это довольно известный подвиг посмертного высокого христианского смирения: считается, что душа сторицею вознаграждается на небесах, если покоящийся в земле прах терпит такое уничижение. Но в 1554 году попирание Николиной могилы закончилось: новгородский архиепископ Пимен повелел поставить над мощами святого блаженного Николая храм во имя св. Пантелеимона. Но как ни любим на Руси святой целитель Пантелеимон, новгородцы с таким упорством называли этот храм Николо-Кочановским, что пришлось епархии в конце концов так его и переименовать.

Святой Николай Новгородский среди русских блаженных был и остается одним из самых почитаемых. Достаточно привести хотя бы такой пример: император Николай Первый крестил в честь Николы Кочанова своего третьего сына, ставшего впоследствии знаменитым русским полководцем, дошедшим в 1878 году с войсками до самого Константинополя и едва не освободившим столицу православия от магометан. Возможно, великому князю Николаю Николаевичу помогал его небесный покровитель, имевший многолетний батальный опыт противостояния на Волховском мосту в Новгороде.

Память блаженному Феодору отмечается 19 января (1 февраля); блж. Николаю – 27 июля (9 августа).

Попутный ветер в обе стороны
Михаил Клопский

Среди многочисленных новгородских юродивых одним из самых почитаемых всегда был св. Михаил Клопский. Он, как и многие блаженные, одновременно монашествовал: значительную часть своей жизни Михаил провел в Клопском Троицком монастыре. Житие изображает его человеком отнюдь не безумным. То есть, кажется, даже не безумным Христа ради, не типичным юродивым во всяком случае. Напротив, Михаил настолько благоразумен, что с ним постоянно советуется сам игумен Феодосий. Этот пример позволяет нам заметить, что юродствовать – не всегда означает безумствовать. И это не единственный случай, также нисколько не была безумной – ни ради Христа, ни в силу душевного заболевания – крупнейшая святая ХХ века, московская блаженная Матрона.

Само появление Михаила в Клопском Троицком монастыре произошло в день, когда по народным поверьям происходят всякие чудеса: в канун Рождества Иоанна Крестителя – праздника, известного в России больше как Иван Купала.

Брат Макарий как-то после службы возвратился в свою келью и с изумлением обнаружил, что дверь не заперта, а в самой келье сидит старец и что-то старательно записывает. Макарий, натурально, перепугался и поспешил за подмогой.

Скоро пришел сам игумен Феодосий с братией. Видит – что за диво?! – сидит в келье старец и переписывает деяния апостола Павла. Изумленный игумен прочитал Иисусову молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божие, помилуй мя грешного!» И старец в ответ прочитал то же самое. Игумен опять Иисусову. И старец ее же. Игумен в третий раз читает. И старец не унимается – повторяет за ним слово в слово.

Растерялся совсем Феодосий. Спрашивает гостя незваного: «Кто еси ты, человек ли еси или бес? Что ти имя?» А старец в ответ ровно то же самое: «Человек ли еси или бес? Что ти имя?» Феодосий в другой и в третий раз повторил свой вопрос. И незнакомец всякий раз отвечал так же: «Человек ли еси или бес?»

Давай игумен тогда кадить келью. И старца кадить тоже. Старец сидит – от дыма прикрывается, крестным знамением осеняется. Опять спрашивает его Феодосий: «Как еси пришел к нам и откуда еси? Что еси за человек? Что имя твое?» Старец же в ответ знай повторяет, будто передразнивает: «Как еси к нам пришел? Откуда еси? Что имя твое?»

Не стал больше Феодосий допытываться, кто еси за человек. Он успокоился и сказал братии: «Не бойтеся, Бог нам послал сего старца». Игумен выделил ему келью и сам отвел его туда. Так и остался этот незнакомец в монастыре, не открываясь.

Однажды новый безвестный брат говорит игумену: «Будут к нам гости». И правда, спустя какое-то время в монастырь пришли три путника. Старец посоветовал игумену пригласить их откушать, чем Бог послал. Феодосий позвал их в трапезную. А те отвечают: «Есть, отце, у нас иные друзи нам товарищи». И тут выходят их «иные друзи» – тридцать человек всех! Столько накормить – самим голодными остаться. Но игумен, невзирая на то что братия сегодня остается без пропитания, все равно зовет гостей к столу. Сели гости, едят хлебушек монастырский. Но двое из них к угощению не притрагиваются отчего-то. Посмотрел на них старец внимательно и говорит: «Не сбудется ваш умысел, с которым вы сюда пришли». И едва он произнес эти слова, двоим постникам сделалось совсем худо. Пять дней они пролежали больными. Тогда один из них пожелал постричься здесь же в монастыре в чернецы. Феодосий не хотел его постригать. Но старец заступился за болящего: «Постриги, отче, братом нам будет». Второму же гостю, когда тот выздоровел, старец сказал: «Ступай да передай своим друзьям, чтобы с этой поры они больше не грабили и не разбойничали, оставили бы свои грехи». Так старец спас монастырь от разорения лихими людьми.

На праздник Преображения в монастырь приехал князь Константин Димитриевич – сын Димитрия Иоанновича. Игумен пригласил его обедать, а старца поставили читать вслух книгу Иова. И вот когда старец произнес первые слова, князь Константин вдруг поднялся с места своего, подошел к нему и заглянул в самое лицо. «Да ведь это Михаил, Максимов сын!» – воскликнул князь. Когда же князь уезжал из монастыря, он сказал игумену: «Вы берегите его – этот человек нам родня». Так и открылось, кто такой новый брат и как его зовут. Рюриковичем он был. Знатнейшего роду.

Спустя какое-то время приехал Константин Димитриевич опять в Клопский монастырь. Он был в печали. «Братья мои не отдают мне вотчины», – рассказал он игумену Феодосию и старцу Михаилу. «Князь, не горюй, будешь в своей вотчине, – отвечал ему Михаил, – в скором времени пришлют за тобой братья. Послужи, князь, Святой Троице, построй храм каменный, а Святая Троица за это уготовит тебе храм Божий на небесах».

Заложили храм в монастыре в день апреля 22-го 1423 года. Камня же вблизи не было – возили издали, водою. И вот как-то поднялась такая буря, что не только камень подвезти нельзя было, но и мастера не могли подняться на стену – людей сдувало с лесов, как пушинки. И стояло такое ненастье уже две недели. Мастера, чтобы не терять даром времени, решили пока уехать. Князь затужил: храм не достроен, мастера разбегаются, а у него у самого на Москве дел невпроворот. Тогда Михаил говорит ему: «Не печалься, князь. Наутро Бог даст тишину». И действительно наутро стало тихо – унялась буря. «Помолитесь Богу, – сказал Михаил мастерам – Он возводит храм незримой силой». Помолились мастера и поплыли за камнем. Быстро с попутным ветром доплыли. Но подумали, что назад-то добираться против ветра будет нелегко: попыхтеть придется на веслах. Загрузились они, вышли на стрежень и… понять ничего не могут! – опять им попутный ветер. И назад они доплыли быстро и без труда. Так куда ни поплывут – за камнем ли или груженные назад, – все по ветру. Быстро храм достроили.

А едва этот Троицкий храм был освящен, князь Константин Димитриевич получил добрую весть: отдают-таки старшие братья причитающуюся ему вотчину!

Блаженный Михаил предсказал игумену Феодосию: «Быть тебе на владычестве, и пробудешь владыкой три года». Удивился Феодосий. А спустя какое-то время заболел новгородский владыка Иоанн. И стали тогда выбирать на кафедру по жребию разных архимандритов: вначале Спасо-Хутынского монастыря Семена, а потом и Феодосию выпало владычествовать. На владычестве пробыл он аккурат три года, как предсказывал Михаил, а потом возвратился в свой монастырь.

Много чудес совершил Михаил, много верных предсказаний сделал. Один поп с именем Никифор украл панагию. Михаил ему тогда говорит: «Ума лишишься!» И точно, не стало у вороватого попа ни ума, ни памяти. Он даже забыл, куда панагию засунул. Пришел к нему в дом Михаил и велел людям раскопать золу в печи. Раскопали – и верно! – там панагия.

Стал новый владыка Евфимий докучать Клопскому монастырю поборами: то денег ему подавай, то коня монастырского вороного забрал себе. Михаил владыке сказал: «Мало поживеши. Останется все!» С тех пор владыка разболелся и скоро преставился.

Блаженный Михаил хотя и жил в монастыре, но существование его мало чем отличалось от бродячих юродивых. У него в келье не было ни постели, ни одеяла, ни хотя бы соломы на полу, как у узника в тюрьме. Спал Михаил на песке. А топил келейку конским навозом. Прожил он так сорок четыре года, питаясь единственно хлебом с водой раз в неделю!

Одну из морозных зим Михаил, будучи уже в очень почтенном возрасте, не пережил. Он хотя и занедужил крепко, все продолжал ходить на молебны. Но стоял не в самой церкви, а на дворе, у могилы давно почившего игумена Феодосия. Братия ему говорили: «Почему, Михайла, стоишь не в церкви, а на дворе?» На что блаженный отвечал: «Тут я хочу лечь!»

На Феодосиев день – 11 января – Михаил причастился и, прихватив с собою кадильницу, удалился в келью. Игумен послал ему хлеба от братской трапезы. Вошли к нему посыльные в келью и увидели – фимиам в кадильнице еще курится, а старец лежит бездыханным.

Стали братия выбирать место, где бы похоронить Михаила. А морозы стояли лютые – земля сделалась, будто камень, попробуй-ка прокопай могилу. Тогда кто-то напомнил игумену: посмотри, отче, то место, где стоял давеча Михаил и сказал: тут я хочу лечь. Посмотрели, а земля там талая, копается, что летом. Здесь, по соседству с игуменом Феодосием, Михаила и похоронили. Точный год смерти блаженного неизвестен. Предположительно это произошло где-то в 1452—1456 годы.

Память преподобному Михаилу отмечается 11 (24) января.

В юродство претворился
Василий Блаженный

Весело бежал расписной острогрудый челн по морю Хвалынскому. На раздутых парусах. До самых бортов товаром нагруженный. Довольные купцы-персияне бороды красные поглаживают, русским своим сопутникам вперед похваляются прибытком богатым. Но ведь верно говорят: тихо море, пока на берегу стоишь. Поднялась тут буря страшная. Подхватила челн, волной его бьет, парус рвет. Так закрутила, что отчаявшиеся мореплаватели уже и руль бросили и положились единственно на Божью волю. Стали они молиться. Магометане сколько ни просили своего Магомета, все нету подмоги. Тогда русские взмолились Христу: не выдай, Отче! И видят вдруг купцы: появился за кормой совершенно голый человек, стоит прямо на воде, будто царь морской. Ухватил он сильными руками готовый уже зачерпнуть воды бортом и погрузиться в пучину челн и удерживал его до тех пор, пока буря ни утихла. А тогда так же и исчез неожиданно, как появился.

Добрались купцы до своей Испагани, рассказали о том, что приключилось с ними в пути. Да никто им не верит, смеются все над ними: померещилось! – со страху и не такое привидится!

А спустя какое-то время эти самые купцы-персияне приехали по торговым делам в Москву. Вышли гости как-то прогуляться по городу. Идут дивятся на храмы златоглавые, на палаты белокаменные. И вдруг встречается им человек, на котором хоть бы какая тряпица была накинута – но ведь ровно ничего! – идет по улице, как говорится, в чем мать родила. Пригляделись персияне к нему – любопытно же! – и ахнули: это был тот самый царь морской, что спас их в бурю на море Хвалынском! Стали они расспрашивать москвичей: кто это? что за человек? Москвичи рассказали, что это известный на Москве блаженный Василий. А когда узнали, где персияне с ним прежде повстречались, засмеялись: он еще и не такое может, наш Василий! Новгород-батюшка вон горел, так он потушил его, из царевых покоев не выходя…

Блаженный Василий родился в московском пригородном селе Елохове в царствование Иоанна Васильевича III. Его родителям – Иакову и Анне – Господь долго не давал детей. И Василий был, как написано в житии, «испрошенный у Бога молитвами». А обычно, в христианской традиции, такие «вымоленные» дети посвящаются родителями Богу: чаще всего благословляются затем монашествовать. Но у «вымоленного» Василия оказался свой особый путь ко Христу.

В шестнадцать лет Василия отдали в Москву обучаться сапожному ремеслу. И здесь у него впервые проявился дар пророчествовать. Однажды в мастерскую пришел богатый торговец и заказал стачать такие сапоги, чтобы ему не сносить их, на всю жизнь чтобы хватило. Василий, услыхав слова заказчика, вначале усмехнулся да тут же и заплакал. Когда торговец ушел, мастер спросил ученика: отчего ты, Василий, вначале усмехнулся и сейчас заплакал? Василий ответил: верно, торговцу сапог не сносить, на всю жизнь хватит, да только жить-то ему ничего не осталось. И действительно, через несколько дней узнали они, что помер торговец.

У сапожника Василий после этого не долго задержался. Что именно побудило его начать юродствовать, житие определенно не сообщает: «Богодуховный Василий, Святым Духом наставляем, в юродство претворился, всегда Христа ради буйственное житие жительствоваше».

Блаженные вообще всегда были свободны от всяких этических норм. Но степень этической вольницы, до которой дошел московский Василий, кажется, не была известна юродивым даже самого фривольного поведения. Богодуховная литература именует Василия «праведным нагоходцем». Вообще-то «нагоходцами» можно назвать всех юродивых, потому что на них почти ничего не было надето. Но Василий был таковым безо всякого «почти». Он ходил буквально «не имяше бо на телесе своем ни единого рубища и стыдения не имуще, якоже первозданный прежде преступления…», то есть как Адам в раю. Причем не различая ни лета, ни зимы. На вопрос изумленных очевидцев – как же он выдерживает вовсе без одежды мороз? – Василий отвечал: «Если люта зима, то сладок рай», – и вспоминал при этом подвиг замерзших сорока севастийских мучеников.

Василий даже на иконах обычно изображен «нагоходцем». Что подтверждает отсутствие какой-либо аллегории в этом определении. Так, очевидно, и было на самом деле. Но тогда возникает несколько вопросов, на которые житие не дает ответа. Например, а как же Василий появлялся в храмах? В том числе и в главном храме Руси – в Успенском соборе? Неужели отцы-пастыри и архипастыри не придавали этому значения? Нынешние старообрядцы, заявляющие о себе как о бескомпромиссных хранителях духовных и этических ценностей «дониконовского» прошлого, костьми лягут, но не допустят в свои храмы зеваку хотя бы в рубашке с коротким рукавом. А ведь они же наравне с православными почитают Василия святым! Может быть, у них и иконы «нагоходца» висят? Впрочем, с раскольниками все ясно: они не то что Василия, Самого Христа не пустят в свои молельни, явись Он! Скажут: не по уставу одет. А интересно, как Грозный царь принимал блаженного в своих палатах? Может быть, Василий, прежде чем войти в храм или в какой-нибудь приличный дом, все-таки накидывал на себя хоть что-то? Неизвестно.

Жил Василий, по обычаю юродивых, на улице – среди бродяг, нищих, калек. В 1530 годы была построена Китайгородская стена, и Василий облюбовал себе для ночлега башню у Варварских ворот. Впрочем, он там почти не спал – большую часть ночи юродивый проводил в молитве.

Замечательная судьба у этой Варварской башни. В 1930-е годы ее снесли вместе с большей частью стены. А место, на котором она стояла, было заасфальтировано. И, казалось, башня бесследно исчезла. Но в 1970-е при строительстве под Варварской площадью подземного перехода строители наткнулись на цоколь башни, который теперь оказался много ниже последнего культурного слоя. Цоколь был реставрирован. И его может увидеть всякий: он вполне доступен для обозрения – достаточно спуститься в переход.

Этот уникальный памятник мог бы иметь для православных верующих важное сакральное значение, наряду с другими московскими святынями. Говорят, камень запоминает человеческий голос и хранит его вечно. Ученым даже удалось каким-то образом воспроизвести голоса древних египтян, сохранившиеся в памяти стен пирамид. Если это все не «научная» фантастика, то в известняковых глыбах цоколя Варварской башни непременно должны быть записаны, как на магнитной пленке, молитвы в исполнении Василия Блаженного.

В те времена вблизи Варварской башни находились так называемые бражные тюрьмы. Там содержались царевы ослушники, нарушившие высочайший указ, запрещающий устраивать в корчмах попойки во всякое время, кроме Святок и Святой недели. Так Василий приходил в эти тюрьмы и старался вразумить одержимых бесовской страстью бражников, призывал их к покаянию.

Василий вообще почитал пьянство одним из первейших бедствий рода человеческого и много поусердствовал в борьбе с ним. Он, бывало, идет по Москве, остановится вдруг у какого-нибудь дома, обнимет угол, целует его и горько плачет. Оказывается, в доме в это время шла разгульная попойка. Когда Василия спрашивали, почему он так противится пьянству, он говорил: «Ангелы скорбные стоят у сего дома и сокрушаются о грехах. А я со слезами упрашивал их молить Господа об обращении грешников». Многие московские пьяницы молитвами Василия Блаженного были избавлены от своей напасти.

Жил в Москве один вельможа, который очень уважал блаженного Василия. И Василий также любил этого человека, бывал иногда у него в гостях. Как-то юродивый пришел к своему другу в лютый мороз. А когда собрался уходить, боярин уговорил юродивого хотя бы принять от него шубу, если уж ночевать не может остаться. Василий принял дорогой дар. А шуба действительно была хороша: лиса, подбитая алым сукном! Чтобы порадовать друга, Василий сразу надел шубу и пошел в ней к себе на Варварку, будто сам боярин. Но увидели юродивого по дороге какие-то проходимцы и решили завладеть его дорогой шубой. И вот какое представление они придумали разыграть: один из них лег прямо на дорогу и прикинулся мертвым, а товарищи его взмолились к Василию помочь чем-нибудь, чтобы похоронить несчастного. Василий, конечно, сразу догадался об их лукавстве. Но, сделав вид, что ничего не понял, он снял шубу, накрыл ею мнимого умершего и, сказав многозначительно: «Лукавнущие погребаются», – пошел дальше своей дорогой. Едва он скрылся, мошенники схватили шубу, окликнули товарища, а он и не думает подниматься: лежит бездыханный – действительно умер.

Как-то ночью Василий молился на паперти Успенского собора под огромным образом Владимирской Богоматери. И вдруг ему явлено было такое чудо: от образа сошел пламень, и раздался глас, возвестивший грядущее на Москву скорое бедствие. Весть об этом быстро разнеслась по городу, и вся Москва замерла в тревожном ожидании: что-то будет?.. Тревога эта оказалась очень своевременной. Оказывается, на Русь двинулись крымские и казанские орды. Там, где шел крымский хан Махмет-Гирей, оставались лишь пепелища. Кто не успевал спрятаться, неминуемо принимал смертную муку. Но, подойдя к самой Москве, татары увидели, что русских они врасплох не застали – те вполне готовы их отразить. Тогда они не стали искушать судьбу и отступили. Так Василий Блаженный спас Москву. Это было в 1521 году, в царствование Василия Иоанновича.

Но наибольшей славы Василий Блаженный достиг в эпоху царя Иоанна Васильевича, известного под прозванием Грозного.

Однажды Василий пришел в Воздвиженский монастырь и стал усердно там молиться, причем навзрыд плакал. Все, кто видел это, недоумевали: что это Василий так молится усердно? и почему он плачет навзрыд? не беде ли какой быть? А через несколько дней в Воздвиженском монастыре начался пожар, он перекинулся за стену и едва всю Москву не опустошил. Это произошло 21 июня 1547 года.

Слава о московском блаженном Василии дошла до самого царя. И пожелал Иоанн Грозный как-то видеть юродивого. Когда Василий пришел в царские палаты, Грозный лично стал его чествовать – сам подает ему чашу с зеленым вином. Василий чашу принял из царских рук, да и выплеснул тут же за окно. Царь снова подает ему чашу, и Василий опять выплескивает вино на улицу. Царь недоумевает: что же это юродивый такое делает? почему так небрежет царевой милостью? уж не оскорбляет ли он его?! – но смиряет гнев и подносит гостю чашу в третий раз. И в третий раз Василий отправляет содержимое за окно, даже не пригубив. Ну тут уже Грозный не выдержал. Осерчал. Василий же ему говорит: «Царю, престани от гнева твоего и виждь, яко излиянием сего пития аз угасих огнь, имже в сейчас объят бе весь Новград, и потуших пожар сим». Сказал так Василий и выбежал вон из палат. Кто-то из царевых людей погнался за ним – да разве его догонишь! Василий добежал до Москвы-реки, «перешел по воде оную, яко по суху» и скрылся среди трущоб Болота.

Как ни почитал царь блаженного, он решил проверить – верно ли говорит Василий? не пустословит ли? И тогда Грозный, заметив день и час, послал в Новгород гонцов проверить слова Василия.

Приехали в Новгород гонцы – и что же они видят? Действительно был пожар! Узнали, в какой день и час он случился – все сходится! – аккурат в то самое время, когда Василий плескал вином у царя на пиру. А новгородцы вот еще что рассказывают: «Яко во время запаления града отовсюду видели нагого мужа с водоносом, заливающа пламень огненный». Когда посланцы царевы возвратились в Москву и все это рассказали Грозному, тот, как сказано в житии, «более возлюби святого и начат паче и паче имети Василия блаженна и внимати словесам его». Но история на этом не окончилась. Сколько-то времени спустя приехали в Москву какие-то новгородцы, увидели они Василия на улице и закричали: «Яко он утиши пожар города!» Ну тут уже вся Москва поняла, что наш Василий человек святой.

С Грозным царем у Василия отношения установились на удивление короткие. Как можно судить по житию, Василий волен был приходить в покои к Иоанну по своему усмотрению. Разумеется, этого никогда не могло бы произойти, если бы сам царь не пожелал. Они часто встречались, разговаривали, причем Василий нисколько не страшился – юродивые же страха не знают! – обличать Грозного за его жестокость. И царь обычно покорно ему внимал. Сколько всех душ спас Василий от царского гнева, это, наверное, только в небесной канцелярии известно!

Задумал царь Иоанн Васильевич новый дворец себе построить. И место он присмотрел – Воробьевы горы. Чтобы вся Москва видна была, как на ладони. Царь так увлекся этой идеей, что только и думал теперь день-деньской о новом дворце на Воробьевых горах.

Пришел раз Василий в Успенский собор на обедню. А там царь сидит на своем престоле Мономаховом. Притаился блаженный где-то в уголке, стал молиться, да иногда на царя поглядывать: как там Ивашка, усердно ли молится? Обедня закончилась, и царь отправился трапезничать. Пошел и Василий следом. Грозный наконец увидел его и спрашивает: «Где ты был?» – «Там же, где и ты, – ответил юродивый, – на обедне святой». – «Как же я тебя не видел?» – удивился царь. «А я тебя видел, – говорит Василий, – и видел, идеже истинно ты был еси: аще во храме святом, или аще на ином коем месте». – «Нигде я не был, как только в храме», – сказал царь. «Не суть истинни, о царю, глаголи твои сии; ибо аз видех тя тогда ходяща мыслию по Воробьевым горам и строюща дворец». Подивился который раз на прозорливость юродивого Грозный царь и еще больше стал почитать его.

Василий Блаженный оказал на Иоанна Грозного влияние поистине огромное. И, кажется, не вполне еще оцененное историками. Во всяком случае, несомненно, не без влияния Василия Блаженного Грозный стал так трепетно относиться к прочим святым блаженным провидцам, что даже порою строил свою политику с оглядкой на их мнение. Как это было в случае с псковским юродивым Николой Салосом.

Василий умер, по одним сведениям, в 1552 году, а по другим – в 1557-м. Существует легенда, будто бы перед самой кончиной блаженного его навестил Грозный с царицей Анастасией и с сыновьями – трехлетним Иоанном и новорожденным Феодором. Василий благословил царское семейство, а царевичу Феодору сказал: «Вся прародителей твоих твоя будет, и наследник будеши им». Феодор был младшим сыном. И именно ему, а не старшему Иоанну юродивый предсказал наследование престола. Так в точности и вышло: в 1581 году умер от отцовых побоев наследник Иоанн Иоаннович. А через три года после смерти Грозного на престол вступил Феодор Иоаннович.

Сам Царь Иоанн Васильевич с боярами нес умершего блаженного на кладбище. Похоронен Василий был при Троицком храме что на Рву, напротив самых Спасских ворот Кремля. Вскоре вместо старой Троицкой церкви Грозный поставил девятиглавый Покровский собор. А в 1588 году, когда появились первые сведения о чудесах, совершающихся у гроба Василия, новый царь Феодор Иоаннович велел над самой могилой блаженного устроить придел. И, таким образом, весь собор стал называться по новому приделу – Васильевским. В том же году Василий был причислен к лику святых. Со времени его кончины прошел всего тридцать один год. То есть Василий удостоился канонизации еще при жизни поколения, которое, как говорится, застало его. Это редчайший случай.

Василий был когда-то необыкновенно почитаемым в Москве святым. Ему молились все – от царя до бездомных бродяг. Но, увы, сейчас он основательно забыт. Его вспоминают чаще всего лишь по одному поводу – когда упоминают собор на Красной площади, носящий его имя. В последние лет двадцать вера снова стала занимать значительное место в жизни людей. И в эти годы нам случалось бывать во многих домах православных москвичей. Но мы не только ни у кого не встретили иконы Св. Василия Московского, но даже ни разу не слышали упоминания о нем как о помощнике и заступнике. А ведь Василий помогает во многих неприятностях. Он покровительствует плавающим и путешествующим – вспомним, как он спас купцов на море Хвалынском. Сейчас многие имеют в деревянных домах или на дачах икону «Неопалимую Купину» – верную охранительницу от губительного огня. Но не меньше оберегает от пожаров св. Василий. Другого такого огнеборца Русь, пожалуй, и не знала. А уже от винной страсти Василий первый помощник! Если какой-то не в меру пьющий человек или, скорее, близкие горького бражника хотят избавиться от напасти, надо молиться св. Василию Московскому. И не пить тогда этому заблудшему винца до смертного конца.

Всем москвичам хорошо бы дома иметь иконку с изображением Василия – землякам святой особенно покровительствует. А если придти со своими нуждами к цоколю Варварской башни да оставить записку к Василию в расщелине между камнями, которых касался сам блаженный и которые хранят в своей каменной памяти его голос, то уж этим молитвенникам отказа ни в чем не будет. Непременно поможет наш московский святой Василий Блаженный!

Память св. Василия Московского празднуется 2 (15) августа.

Житие твое, Василие, неложное и чистота нескверна, Христа ради тело твое изнурил еси постом и бдением, и мразом, и теплотою солнечною, и слотою, и дождевным облаком, и просвети лице твое, яко солнце. И ныне приходят к тебе Российстии народи и вси людие, прославляющие святое твое успение. Тем Христа Бога моли, да избавит ны от варварского пленения и междуусобныя брани и мир мирови подаст и душам нашим, велию милость.

Бог долго ждет, да больно бьет
Иоанн Московский (Большой Колпак)

В шестнадцатом веке на Руси, как ни в какой другой период, было много юродивых. Вскоре после смерти Василия Блаженного на Москве прославился юродивый Иоанн, прозванный Большим Колпаком за то, что носил на голове тяжелый металлический шеломень. Кроме того, он весь был увешан веригами и медными крестами. Именно этот московский Иоанн стал прообразом юродивого Николки в пушкинской драме «Борис Годунов». Впрочем, А. С. Пушкин немного сдвинул события во времени: когда Борис стал царем, Иоанна девять лет как уже не было в живых.

Иоанн родился в «стране Вологодской», как написано в житии. Это, очевидно, означает, что точное место его рождения неизвестно: может быть, и в самой Вологде, а возможно, где-нибудь на бескрайних просторах Вологодчины. К тому же «от киих родителей родился не вем, – пишет составитель жития, – но токмо се реку: остави отца и матерь и вся сродники и красоту мира». Блаженный вначале избрал себе самое трудное, самое изнурительное занятие – работу на соляных варницах. Причем работал он на этой добровольной каторге бесплатно. Разве, может, за краюху хлеба.

Из Вологды Иоанн перебрался в Ростов. И вот здесь-то он начал исполнять подвиг юродства. Блаженный «возложил на тело свое кресты с веригами железными и вверху главы колпак великий и тяжкий, у рук своих на перстех кольцы и перстни медные и четки деревянные в руках». В Ростове Иоанн подружился с преподобным Иринархом – будущим святым. Впоследствии Иринарх прославился как редкостный подвижник и аскет. Вне всякого сомнения он избрал этот тяжкий путь не без влияния Иоанна.

В Ростове Иоанн, однако, не остался. Он вообще никогда не жил подолгу на одном месте. Иоанн относился к редкому типу странствующего юродивого. Впрочем, в Москве он прожил больше, чем где-либо.

По первопрестольной Иоанн бродил босой и едва прикрыв наготу в самые жестокие морозы. Он открыто обличал пороки иных сограждан, невзирая на чины, будь это хоть сам царь. Иоанн действительно неоднократно встречался с Борисом Годуновым – первым боярином и, по сути, правителем Руси. Вряд ли, конечно, юродивый мог попросить Годунова зарезать мальчишек, отнявших у него копеечку, – скорее всего, это вымысел поэта. Но доподлинно известно, что Иоанн не раз увещевал Бориса быть правителем мудрым, справедливым. Он так говорил ему: «Умная голова, разбирай Божии дела; Бог долго ждет, да больно бьет». Борис выслушивал его обычно молча и покорно.

В Иконописном Подлиннике блаженный Иоанн изображается таким: «Старообразен, брада не велика, едва мало знать: главою плешив, лицом морщиноват, власы русы, назад свалилися; свита празеленная, пуговицы до подолу: в левой руке клюка, и колпак велик, ноги босы».

Как-то Иоанн пришел в соседнюю Калугу. Он целый день бегал по городу и кричал: «Железные ворота! Железные ворота!» Горожане догадались, что юродивый о чем-то их предупреждает – уж не крымчаки ли идут на них изгоном? Многие тогда на всякий случай спрятали свое имущество в каменные амбары за железными воротами. А на другой день Калуга горела. Почти весь город выгорел. Но все, что было предусмотрительно упрятано калужанами за железные ворота, благополучно сохранилось.

Умер Иоанн в Москве 3 (16) июля 1589 года. Он наперед знал время своей смерти. Блаженный пришел незадолго перед этим в церковь Покрова и попросил у протоиерея места, «где бы ему положиться». Батюшка обещал юродивому похоронить его по чести. Уладив вопрос со своим погребением, Иоанн пошел готовиться к смерти – мыться в бане. По дороге он встретил хромого, наступил ему на больную ногу, и тот исцелился. Блаженный попросил его: «Человек Божий, не скрывай исцеления, которое дал тебе Господь чрез меня. Расскажи обо всем протоиерею и служащим при Покровской церкви». Отпустив бывшего хромого благовествовать о себе, Иоанн пошел в баню и там впервые за многие годы снял с себя вериги. Затем трижды облился водой лег на скамью и сказал присутствующим: «Простите мне, братие; когда умру, отнесите к церкви Покрова Богородицы, ко гробу блаженного Василия, чтобы протоиерей с братиею похоронили мое тело». С этими словами юродивый мирно отошел ко Господу. И был похоронен в храме Покрова Пресвятой Богородицы неподалеку от гроба своего знаменитого предшественника Василия Блаженного.

В самом скором времени у могилы блаженного или по молитвам к нему стали происходить разные чудеса, исцеления, преимущественно.

Память Иоанну Московскому отмечается 3 (16) июля и 12 (25) июня.

Что вы меня гоните от берега вашего?
Другие юродивые Древней Руси

Вряд ли кто-то подсчитывал, сколько именно на Руси приходилось юродивых на условную часть населения. Но, несомненно, больше, чем где-либо мире. Прямо по пословице – не стоит село без праведника – редко в каком крупном населенном пункте нашей необъятной не было своего блаженного. Это поразительно в высшей степени – на Русь пробирались подвижники, чтобы здесь юродствовать, даже из-за границы! Значит, у себя в отечестве они по какой-то причине не могли исполнять этого подвига. Кроме упомянутого Прокопия Устюжского, приехавшего «из западных стран от латинского языка», известно, что ростовский юродивый Исидор Твердислов (ум. в 1474 г.) был родом из Пруссии, а другой ростовский же юродивый, Иоанн Власатый (ум. в 1581 г.), происхождение которого неизвестно, постоянно носил с собою и читал латинский Псалтирь – понятно, он был не русским человеком, а тоже кем-то «от латинского языка». Для чего же они шли в неведомую Московию? Что их сюда влекло? Видимо, какая-то особенно благодатная для этого подвижничества почва.

Вспомним еще некоторых известных безумствующих ради Христа.

НИКОЛА САЛОС. Один из самых знаменитых юродивых на Руси – псковский Никола Салос. Salos – по-гречески как раз и значит «блаженный». Этот подвижник особенно прославился в 1570 году, когда царь Иоанн Васильевич, заподозрив Новгород и Псков в измене, ходил отечески поучать свои северо-западные украйны. Он совершенно разорил Новгород и двинул полки на Псков. В последнюю ночь перед вступлением Грозного в Псков в городе никто не смыкал глаз, как пишет Карамзин, «все люди были в движении, ободряли друг друга или прощались с жизнью, отцы с детьми, жены с мужьями».

Когда Грозный вошел в Псков, его взору предстала такая картина: все горожане, с чадами и домочадцами, стояли возле своих дворов, а перед ними на столах были разложены постные яства, все больше хлеб да соль, – в ту пору шел Великий пост. Псковичи величали царя и так ему говорили: «Государь князь великий! Мы, верные твои подданные, с усердием и любовию предлагаем тебе хлеб-соль; а с нами и животами нашими твори волю свою: ибо все, что имеем, и мы сами твои, самодержец великий!» Так надоумил сделать земляков псковский князь Юрий Токмаков. Но на Иоанна Васильевича это особенного впечатления не произвело: не умерили царева гнева дары псковичей. Его грозный взгляд не предвещал Пскову ничего доброго. И вдруг перед царем предстал юродивый Никола: подскакал он к нему на палочке, будто верхом, и протянул кусок мяса. «Я христианин, – отвечал Иоанн Васильевич, – и не ем мяса в Великий пост». На что блаженный ему заметил: «Ты делаешь хуже: ты питаешься человеческою плотию и кровию, забывая не только пост, но и Самого Бога!»

Что было бы с любым другим человеком, скажи он Грозному такие слова, можно судить по недавним новгородским казням: там по царевой воле опричники забивали людей палицами до смерти, жгли огнем, сбрасывали с моста в Волхов, а тех, кто выплывал, били кольями, топили баграми, рубили секирами, так что вода в реке сделалась красной от крови. Так несчастные новгородцы ничего такого еще и не говорили царю! Молчали больше. Но предерзкого юродивого царь на удивление убоялся и послушался. Он дозволил своим ратным грабить лишь богатых псковичей, всех же прочих, а также церкви и монастыри велел не тревожить. Вспомним, какое влияние оказал на Грозного московский юродивый Василий. Возможно, юродивые были для Иоанна Васильевича единственно авторитетными выразителями какого-либо противного мнения.

Память блаженному Николаю Псковскому отмечается 28 февраля (12 марта).

ИАКОВ БОРОВИЧСКИЙ. В первой половине того же XVI века в земле Новгородской жил юродивый Иаков Боровичский. О его жизни никаких достоверных сведений не сохранилось. Прославился он уже после смерти.

Однажды весной жители села Боровичи на Мсте, вышедшие по русскому обычаю на берег полюбоваться ледоходом, увидели, что к их берегу прибилась льдина с домовиной. Заглянули любопытные боровичане внутрь – так и есть, покойник лежит! Мужики бегом выволокли лодку, подцепили льдину багром и потащили ее на середину реки, чтобы плыл этот незваный гость себе дальше хоть в самый Ильмень, лишь бы подальше от их села. Отпустили они льдину на стремнине, возвратились довольные к берегу, оглянулись – батюшки святы! – а льдина с домовиной опять приплыла к самым Боровичам, хотя и против течения! Опять уселись мужички в лодку, опять подцепили льдину, отволокли ее на стремнину, отпустили и провожали взглядом, пока та не скрылась из виду. Возвращаются они, выходят на берег и… глазам своим не верят! – плывет льдина против течения к их берегу! Ну тут уже мужичков раззадорило, в раж вошли православные: неужто какой-то кусок льда нам не по силам?! неужто всем миром с ним не справимся?! да сейчас мы его! Вскочили они в лодку, льдину багром ухватили, да как навалятся все на весла, только бурунчики по сторонам побежали! Поплыли они вниз по реке, подальше, чтобы никаким течением, никаким ветром больше не пригнало льдину к Боровичам. Долго плыли. И когда уже родного берега не стало видно, отпустили они льдину. И еще сколько-то смотрели ей вслед, мстительно улыбаясь. Назад возвращались долго: теперь-то против течения шли, да еще льдины встречные то и дело обходили. Едва из сил не выбились. Но, слава Богу, приплыли и тотчас разошлись по домам и свалились замертво спать. И снится им всем один и тот же сон: явился им человек в рубище нищенском, босой, назвался Иаковым и горько попенял: что вы меня гоните от берега вашего? от славного села Боровичского? я добрый был христианин при жизни, и ничего дурного никому не сделал. Вышли утром мужики на Мсту и видят: льдина с домовиною на своем месте – у самого берега, покачивается себе на волнах. Ну тогда уже они взяли покойного и перенесли в село. И часовню над ним поставили. От мощей блаженного Иакова пошли многие исцеления, и он был причислен к лику святых. Это произошло в 1544 году, всего через четыре года после его смерти. Есть ли в Русской церкви другой святой, кто бы был так скоро канонизирован?

Святой Иаков Боровичский и до сих пор очень почитается в Новгородской епархии. Память его отмечается дважды в году – 23 октября (5 ноября) и 22 мая (4 июня).

ИСИДОР ТВЕРДИСЛОВ. Если об Иакове действительно практически ничего не известно, то о жившем почти за век до него в Ростове блаженном Исидоре Твердислове известно, напротив, довольно много. Как уже говорилось, он был родом из Пруссии. Предание говорит, что он был родственником великого магистра Тевтонского ордена. Еще в юности крестившись в православие, Исидор принял подвиг юродства и, покинув родительский дом, с посохом в руке отправился в Московию. Он дошел до самого Ростова Великого и остался там жить.

Какая самая известная, хрестоматийная, ставшая героиней литературной классики, примета российского захолустного городка? Конечно же неизменная лужа на главной улице, где-нибудь поближе к центру. Была, разумеется, такая достодивность и в Ростове – прямо под окнами палат воеводы. Так вот юродивый рассудил, что самое подходящее для него место жительства в городе будет аккурат в этой луже. В известном смысле это было очень даже разумное решение: и собаки не достанут, и досужие ростовчане лишний раз не потревожат – кому это охота залезать в грязь? Исидор натаскал на середину лужи веток, всяких колышков, жердочек и соорудил там себе шалаш. Так в нем и поселился и прожил до самой своей кончины. Днем он бродил по городу, терпя насмешки, поношения, а ночью удалялся в свой шалаш, как в какой-нибудь островной скит, и молился там до утра. Что бы Исидор ни предсказывал, это всегда сбывалось. Почему народ его и прозвал Твердисловом.

Исидор прославился многими чудесами еще при жизни. Он, как и Василий Московский, однажды спас мореплавателей, попавших в жестокую бурю, оставаясь сам при этом за много верст от моря. Одним благочестивым людям, у которых только что родился сын, Исидор предсказал, что новорожденного ждет большое будущее на ниве служения Богу, и действительно, этот младенец, принявший впоследствии монашеское имя Иоасаф, спустя годы стал ростовским архиепископом. За несколько дней до смерти – в 1474 году – Исидор уединился в своей хижине и беспрерывно молился. Когда блаженный испустил дух, по городу вдруг разнеслось чудное благоухание, его почувствовали все ростовчане. Похоронили Исидора прямо в его хижине, предварительно, видимо, все-таки осушив лужу. А позже над мощами святого была сооружена церковь во имя Вознесения Господня.

Память блаженного Исидора отмечается всей Русской церковью 14 (27) мая и еще отдельно в Ярославской епархии – 23 мая (5 июня).

ГАЛАКТИОН ФЕРАПОНТСКИЙ. Мы уже говорили, что всякий юродивый приходит к своему подвигу особенным, обычно неповторимым путем. Но нам еще не встречался пример, чтобы человек начинал юродствовать по благословению духовного наставника. Значит, если бы духовный наставник нашел, что его подопечному не надо юродствовать, и не благословил бы его, тот остался бы прежним разумным, вменяемым человеком. Но, получив соответствующее благословение, он с ближайшего понедельника Христа ради обезумел.

Блаженный Галактион был иноком Ферапонтова монастыря и входил в число учеников знаменитого преподобного Мартиниана, удалившегося в обитель на покой после настоятельства в Троице-Сергиевском монастыре, но по просьбе братии вновь взявшегося игуменствовать. И вот однажды Галактион попросил своего наставника благословить его исполнять подвиг юродства. Мартиниан пошел навстречу ученику и удовлетворил его просьбу.

И здесь мы встречаемся с примером, в очередной раз подтверждающим, что юродствовать не всегда означает безумствовать. Такие примеры, впрочем, не великая редкость среди юродивых. Скажем, если юродивая Пелагея Дивеевская с точки зрения медицинских показаний была человеком безнадежно душевнобольным, то в благоразумии и редкостной мудрости блаженной Матроны Московской, напротив, не усомнился бы никогда ни один самый проницательный психиатр. Так и блаженный Галактион Ферапонтский, похоже, относился ко второму типу юродивых. Во всяком случае в кратком житии святого не приводятся какие-то очевидные его «безумствования».

Построили ферапонтские монахи как-то новую трапезную в своем монастыре. Стоят они радостные в этой трапезной всей братией, дивятся на свою работу, нахваливают ее. Галактион был тут же, со всеми. Но блаженный отнюдь не разделял всеобщий восторг. Он заметил: хороша-то она, да не долговечна будет. На другой день трапезная сгорела.

Но трапезная еще не велика потеря. В другой раз монастырь горел основательно. Пожар подступился к колокольне и стал угрожать одной из главных ценностей любого монастыря – колоколам. Бросив бороться с огнем в других местах, люди кинулись спасать колокола. Но Галактион остановил их: этому не гореть! Все уже знали, что брат Галактион напрасно говорить не будет. Как он скажет – так и станется. И действительно, колокольня в пожаре не пострадала, колокола остались целы.

Отошел ко Господу блаженный Галактион в 1506 году. Он предвидел свою кончину и предупредил об этом братию. Брат Савва, очень любивший Галактиона, сильно загоревал от предстоящей скорой с ним разлуки. Галактион сказал ему: не скорби, брат, через восемь дней увидимся. После кончины блаженного прошло восемь дней, и Савва преставился ко Господу.

Блаженный Галактион предсказывал немного. Был всегда краток и немногословен. Но все его предсказания сбывались. В частности, он сделал одно важное политическое пророчество, достойное Нострадамуса. Галактион предсказал, что сын великого князя Василия Иоанновича покорит Руси Казань. Обратим внимание, что Грозный только родится через четверть века после смерти блаженного. На Казань он выступит с оружием еще через четверть века. Но ведь покорил же! Исполнилось пророчество Галактиона!

Память св. блаженного Галактиона отмечается 12 (25) января.

ЛАВРЕНТИЙ КАЛУЖСКИЙ. На окраине Калуги находится Лаврентьевский Рождественский мужской монастырь. Называется так монастырь по имени преподобного блаженного Лаврентия, мощи которого там и почивают.

По некоторым сведениям, этот Лаврентий принадлежал к знатному боярскому роду Хитрово. В синодике рода Хитрово, находящемся в Лютиковом Троицком Перемышльском монастыре, упомянут прежде всех прочих имен Лаврентий чудотворец, инок и юродивый. Другого Лаврентия юродивого, во всяком случае в то время, не было.

В Лаврентьевском Калужском монастыре хранится список, в котором, между прочим, повествуется и о подвиге блаженного Лаврентия, спасшего в 1512 году Калугу от погибели. В тот год на город напали, как написано в древнем документе, агаряне – так в старину называли крымских татар. Храбрый калужский князь Симеон Иоаннович вышел со своими полками навстречу злым степнякам, готовый костьми лечь, но не выдать отчины любезной. Битва была исключительно жестокая. Земля гудела. Ока замутилась от пыли, поднявшейся над полем боя. Князь Симеон Иоаннович бился молодецки: куда поскачет, шлемом золотым своим посвечивая, там только головы летят агарянские. Но крымчаков было больше, чем Господь наслал саранчи на Египет. Стали они одолевать русское войско.

Тогда оставшийся в городе праведный Лаврентий возопил на всю Калугу: «Дайте мне секиру острую! Псы напали на князя Симеона! Обороню от псов его!» Дали ему тяжелый топор. Ополчился Лаврентий и, исполнившись отваги, выступил против агарян.

В это время князя Калужского со всех сторон обступили неверные. Вот-вот его стяг падет. И тут в самую гущу битвы врезался Лаврентий со своей смертоносной секирой. Как он принялся тут избивать силу татарскую: взмахнет – лежит улица! Увидели русские воины, какая им подмога подоспела, приободрились и погнали агарян. Мало кто из них тогда спасся от мечей русских харалужных. Наголову разбиты были полки поганые.

Возвратившись в Калугу, князь Симеон Иоаннович поведал всем, как помог Лаврентий одолеть им гибельное агарянское нашествие. С тех пор юродивого в Калуге стали почитать как спасителя. Князь попросил Лаврентия жить отныне в его тереме. Но если бы блаженный так и закончил свой век в княжеских палатах, в чистоте и роскоши, то и блаженным его вряд ли можно было бы почитать. Жилище блаженного – улица. В крайнем случае – убогая келья. Так и Лаврентий приходил к князю лишь ненадолго, а потом снова шел бродить по городу, юродствовать и молиться. Молиться он любил чаще всего на одном месте – на речке Яченке в двух верстах от города. На этом месте и был в середине XVI века основан монастырь, носящий имя св. блаженного Лаврентия.

Юродивый умер 10 августа 1515 года. Этот день (23 августа по н. с.) отмечается Русской церковью как память св. Лаврентия Калужского.

СИМОН ЮРЬЕВЕЦКИЙ принял подвиг очень рано, чуть ли не в самой юности. Он родился в Костромской земле в селе Братском. Его родители – Родион и Мария Шитовы – благочестивые крестьяне, воспитывали сына исключительно в духе почитания христианских ценностей и в страхе Божием. Поэтому они не препятствовали сыну еще в молодых летах оставить родной дом и удалиться исполнять тяжкий неблагодарный подвиг.

Вначале Симон уединился в дремучем лесу вблизи села Елнати. Видимо, юродствовать в это время он еще не начал, потому что юродство и отшельничество – две вещи, как говорится, несовместные. Там его однажды повстречали дровосеки. На все их расспросы Симон назвал лишь свое имя. Мужики тогда отвели Симона к местному священнику. И вот, пожалуй, с этого только времени и начинается его подвиг юродства: Симон стал ходить по домам и помогал людям во всех их нуждах, причем никогда не брал за это плату. Он зимой и летом носил единственно льняную рубаху, на ногах же, естественно, никогда ничего.

Пятнадцать лет провел Симон в Елнати. А однажды он вдруг подпоясался, да и ушел куда глаза глядят.

И пришел он, по Божиему, верно, соизволению, в городок Юрьевец-Поволжский. Там Симон очень полюбился местным жителям, потому что, имея дар врачевания, он многих в этом городе исцелил.

Кончина же его была трагичной и мученической. Привыкший заходить в Юрьевеце в любые дома без приглашения по своему усмотрению – причем чаще всего хозяева принимали это как милость Божию, – Симон однажды так же запросто явился к новому юрьевецкому воеводе, который не успел еще познакомиться с блаженным. Приняв его за бродягу, за дерзкого попрошайку, воевода приказал слугам избить незваного гостя и прогнать вон. Видимо, лакеи так старательно выслуживались, что после их побоев Симон не смог даже подняться с земли: он только попросил пригласить к нему священника и, причастившись Святых Тайн, предал душу в руки Божии. Это произошло в 1584 году. Хоронить любимого блаженного вышел весь город. Погребен Симон был в юрьевецком Богоявленском монастыре, где позже над его могилой воздвигли церковь во имя Пресвятой Богородицы Одигитрии.

Память блаженному Симону отмечается 4 (17) ноября и 10 (23) мая.

АНДРЕЙ ТОТЕМСКИЙ. Блаженный родился в 1638 году в селении Усть-Тотемском, «в пределах Вологодских». Рано похоронив родителей, он пришел в город Галич, где подвизался на послушании в Воскресенском монастыре. Живший в этом монастыре преподобный Стефан посоветовал Андрею принять на себя подвиг юродства. Молодой послушник внял совету старца. Обратим внимание, что подвижник принялся юродствовать, будто исполнять какое-то новое послушание. Посоветуй старший брат-монах ему учиться иконописи, Андрей стал бы, очевидно, богомазом, подскажи тот послушнику уединиться в лесном скиту, Андрей, может быть, прославился как великий затворник, молчальник. Но ему назначили юродствовать. И он, не раздумывая, вступил на этот путь.

В обычном облачении юродивых – в рубище – и, само собою, босиком в любое время года Андрей ходил по Вологодскому краю от монастыря к монастырю, от храма к храму, поклонялся святыням, показывал пример христианского немногостяжания, то есть нищенствовал, попросту говоря. Но обычно он всегда возвращался в Воскресенский монастырь. И лишь когда умер его духовный наставник – Стефан, – Андрей оставил навсегда обитель и ушел в Тотьму, где поселился при церкви Воскресения Христова на берегу Сухоны. Там он продолжил юродствовать.

Еще при жизни блаженный Андрей обнаруживал богоданные способности исцелять недуги. Слава об этом шла по всей Сухоне. Однажды зимой он пошел в какой-то отдаленный приход за пятьдесят верст от Тотьмы на храмовый праздник. И где-то в пути ему повстречался старшина туземного чухонского племени Ажбакай, страдавший глазами. Узнав Андрея, чухонец взмолился исцелить его, причем предлагал щедрое вознаграждение. Блаженный ничего не взял у него и убежал. Тогда Ажбакай собрал в ладони снег, на котором только что стоял Андрей, и умылся им, тщательно растер глаза. В тот же миг он исцелился – прозрел!

Предчувствуя скорую кончину, Андрей попросил позвать к нему священника: блаженный исповедался и причастился Святых Тайн. Спустя недолгое время Андрей сказал присутствующему при нем пономарю Иоанну: «Брат, пришло время разлучения души с телом». И вслед за этим блаженный тихо скончался. Это произошло 10 октября 1673 года. Блаженному Андрею Тотемскому было всего тридцать пять лет. Из них он последние десять лет юродствовал.

Похоронен был блаженный под колокольней Воскресенской церкви.

Память ему отмечается 10 (23) октября.

III. XVIII-XIX века

Являющие себя якобы юродивые

В начале XVIII века по городам России и особенно в столицах юродивые стали встречаться в таком количестве, что правительство ввело меры по ограничению их численности. Причем, заметим, среди них было относительно немало настоящих безумных Христа ради.

Резкий рост числа юродствующих вполне объясним: это стало реакцией православных низов на петровские реформы. До Петра Россия, по сути, была в значительной степени клерикальным государством. Петр сделал ее вполне светской державой. А Церковь подчинил одной из коллегий – Синоду, во главе которого стоял государственный чиновник-мирянин. Кроме того, Петр стал вмешиваться в буквально бытовую сторону веры, что верующими всегда воспринимается особенно болезненно. Он велел разобрать часовни по всей России. Петр считал, что таким образом наносит удар по раскольникам, – у них же, в отсутствие антиминсов, часовня оставалась своего рода храмом, местом соборной молитвы. А чтобы не путаться – какая там часовня раскольничья, а какая православная? – государь решил попросту порушить все. Запретил Петр также возжигать свечи и служить молебны перед иконами, установленными где-либо на улице – над вратами, например. Отменил поднятие икон. Обряд заключался в том, что какую-то особенно почитаемую икону выносили из церкви и шли с ней к кому-нибудь домой. К болящему, скажем, или к знатному имениннику. Это был один из любимейших православными людьми обрядов. Обычно проводить икону до дома болящего добровольно вызывалось множество людей. Заметим, что этот обряд впоследствии вернулся: в XIX – начале XX века по городам, особенно в Москве, часто поднимали иконы. Но каково это – принять отмену любимого, привычного обряда, праздника, по сути, смириться с этим! Понятно, православный мир не мог никак не прореагировать на эти Петровы гонения. Юродивые сделались выражателями массового народного неприятия реформ, перемен, нововведений, душевного стремления черни жить по-старому. Естественно, эти же чаяния мигом бросились эксплуатировать сотни лжеюродивых.

Историк XVIII века М. Щербатов исключительно верно писал об этом: «Допетровская Русь не исчезла вдруг, не испарилась бесследно и не преобразовалась по желанию преобразователя в европейское государство, она большею частью только ушла сама в себя, затворилась в клети и терема, погрузилась, более чем когда-либо, в закоснелый застой».

Об указе Синода 1722 года, предписывающем употреблять юродивых пожизненно «в труд», мы упоминали во вступительной главе. Подобные указы, направленные против юродивых, выходили еще неоднократно. Вот, к примеру, такое распоряжение Синода от 14 июля 1732 года: «Святейшему Правительствующему Синоду известно учинилось, что при некоторых церквах имеются люди, являющие себя якобы юродивые, которые не токмо во время Божественнаго пения приходя в Церковь Божию, между предстоящими в ней от своего юродства продираяся, чинят слышателям, во внимании чтомаго и поемаго, помешательство, наипаче же, по неблагоразумению своему, одеяся в кощунские одежды, наводят не малый смех и соблазн, от чего вместо ожидаемого от Всещедраго Бога содеянных согрешений своих прощения, вящший чрез такое, во время службы Божественныя исправление, юродствующих шатание, те в Церквах Божиих предстоящие грех себе приумножают, а Церкви Святей происходит важное поношение, того ради. Св. Синод приказал: во обретающихся в С.-Петербурге всех церквах таковых юродивых от ныне впредь отнюдь и всемерно бродить не допущать, а в кощунских одеяниях и в Церкви не впущать; а когда кто из таковых юродствующих в Церковь Божию в употребляемом по надлежащему, а не в кощунском, одеянии приходить будут, те б стояли с достодолжною тихостию и неподвижно не между народом, но в удобном уединенном месте; а буде они станут чинить каковые своеволия, и их к тому не допускать, и показывать за то им, яко юродивым от священно-церковнослужителей угрозительные способы. А ежели они от того страху никого иметь не будут, то их во время всякаго церковнаго пения из тех церквей высылать вон. Каковые же ныне юродивые при здешних церквах суть, тех сыскать в духовное правление и какими возможно способы испытывать, наипаче о том: не притворствуют ли они? И потом следовать как надлежит: чей он крестьянин, как и отколь сюда пришел, и где пристанище имеет, и отколь пищу и одежду получает, и собираемые от подателей деньги куда они отдают. Для исполнения всего вышеописанного во все епархии ко архиереем послать указы».

Меры, принятые правительством, действительно принесли плоды: юродствующих по русским городам существенно поубавилось. Вряд ли настоящих блаженных можно было испугать сыском и последующим дознанием с испытаниями «какими возможно способами». Истинный безумный Христа ради и дыбу принял бы как Божье благоволение к нему. А вот «праздношатающихся дармоедов», как лжеюродивые названы в брошюре XIX века «Вразумление заблудшим», тех и в самом деле поубавилось: часть из них вообще оставила это рискованное занятие, другая часть вынуждена была действовать скрытно или вовсе перейти на нелегальное положение. Наконец, немногие, самые ловкие из них, образовали редкостную разновидность «блаженных» и «пророков» – приживальцев в богатых домах. Они предсказывали события, обычно так неопределенно, что уличить в промахе их было практически невозможно, они толковали суеверным купчихам сны, гадали им на воске и кофейной гуще и т. д. Эти «пророки» стали популярными героями русской классической литературы. Сколько создано колоритных образов! Один Фома Фомич Опискин чего стоит!

В комедии А. Н. Островского «На всякого мудреца довольно простоты» выведена «женщина, занимающаяся гаданьем и предсказываньем» – Манефа. Она ловко выдает себя за провидицу, но на самом деле промышляет сватовством. Получив прежде от Егора Дмитриевича Глумова плату, она пророчествует невесте Машеньке и ее тетушке – вдове Турусиной – о неком Егоре, идущем к ним с высоких гор, то есть якобы богоданном женихе. Две турусинские приживалки, очевидно, ей подыгрывают. И вот так эта юродивая мафия объегоривает богатую купчиху и ее простодушную племянницу. Приведем явление целиком. Право, оно прелюбопытнейшее.

Итак, Островский, действие третье, явление пятое:

«Турусина. Милости просим, пожалуйте!

Манефа. И то иду! Пошла шабала и пришла шабала.

1-я приживалка (с умилением). Ох, батюшки мои!

Турусина (грозно). Молчи!

Манефа (садясь). Пришла да села, как квашня.

2-я приживалка (со вздохом). О, о, о, ох! Ах, премудрость!

1-я приживалка. Привел Господь, дожили!

Манефа (тише). Что вы бельмы-то выпучили?

Турусина. Очень рады, что сподобились видеть тебя.

1-я приживалка. Ох, сподобились!

2-я приживалка. Все сподобились.

Турусина. Ждем! Что скажешь, мати Манефа.

Манефа. Ждем! ждали в сапогах, а приехали в лаптях.

1-я приживалка. Батюшки, батюшки! Запоминайте, запоминайте хорошенько!

Турусина. Я хотела спросить тебя…

Манефа. Не спрашивай, вперед знаю. Знайка бежит, а незнайка лежит. Девкой меньше, так бабой больше.

2-я приживалка. Так, так, так!

Турусина. Нам человека-то знать нужно. Не скажешь ли чего рабе Марии? Может быть, во сне или в видении тебе…

Манефа. Было видение, было. Идет Егор с высоких гор.

2-я приживалка. Скажите! Егор!

Машенька (тихо Турусиной). Ведь и Курчаев Егор.

Турусина. Погоди. Кто же он такой?

Манефа. А я почем знаю? Увидишь, так узнаешь!

Турусина. Когда же мы его увидим?

Манефа. Желанный гость зову не ждет.

1-я приживалка. Замечайте! Замечайте!

Турусина. Ты нам хоть приметы скажи.

2-я приживалка. Первое дело: надо спросить, волосом каков. Всегда так спрашивают, как это вы не знаете!

Турусина. Ну, уж ты молчи! Волосом каков?

Манефа. К кому бедокур, а к вам белокур.

Машенька. Белокурый. Ведь и Курчаев белокурый. Может быть, он.

Турусина. Да ведь ты слышала – видение было. Разве может гусар благочестивым людям в видениях являться? Какая ты легкомысленная!

1-я приживалка. Ах, даже удивительно! И по картам выходит Егор.

Турусина. Что ты мелешь! Как ты по картам имя увидала?

1-я приживалка. Тьфу ты! Обмолвилась. Язык-то наш… то есть белокурый по картам-то.

Турусина (Манефе). Тебе все известно, а мы грешные люди, мы в сомнении. Егоров много и белокурых тоже довольно.

Манефа. Чуж чуженин далеко, а суженый у ворот.

Турусина и прочие. У ворот?

Манефа. Сряжайтеся, сбирайся, гости будут.

Турусина. Когда?

Манефа. В сей час, в сей миг.

Все обращаются к дверям. Входит Григорий.

Приехали с орехами. (Встает.)

Григорий. Нил Федосеич Мамаев.

Турусина. Один?

Григорий. С ним молодой барин, такой белокурый.

1-я приживалка. Ах! Будем ли мы живы?

2-я приживалка. Не во сне ли мы все это видели?

Турусина. Проси! (Обнимая Машеньку.) Ну, Машенька, услышаны мои молитвы! (Садится, нюхает спирт.)

Машенька. Это так необыкновенно, ma tante, я вся дрожу.

Турусина. Поди, успокойся, друг мой: ты после выйдешь.

Машенька уходит.

Манефа. Конец – всему делу венец. (Идет к двери.)

Турусина (приживалкам). Возьмите ее под руки, да чаю ей, чаю.

Манефа. Кто пьет чай, тот отчаянный.

Турусина. Ну, чего только ей угодно.

Приживалки берут под руки Манефу и идут к двери. В дверях останавливаются.

1-я приживалка. Одним бы глазком взглянуть.

2-я приживалка. Умрешь, таких чудес не увидишь.

Входит Мамаев и Глумов».

В той же работе – «Вразумление заблудшим» – о лжеюродивых говорится: «Упомянем еще и о иных посланниках бесовских, развращающих народ, это так называемые юродивые (и странники) – босоногие, носящие вериги, тяжелые шапки, железные палки, обвешивающие себя разными крестами и образами, украшающие себя лентами и т. п.; иные из них носят монашескую одежду и длинные волосы. Все это они делают для обмана людей простых, несведущих в Св. Писании. Из житий святых знаем, что в древние времена очень мало было истинно юродивых; а что же сказать о нынешних юродивых? Если и есть из них истинные рабы Божии, то очень редкие, а по большей части нынешние юродивые – это праздношатающиеся дармоеды, развращенные нравами и других, под видом благочестия, развращающие, говорят они более притчами, при людях много молятся, постятся, а когда никто их не видит или когда находятся в местах своих сборищ, они предаются таким гнусным порокам, которых по слову апостола, срамно есть и глаголати».

Но, конечно, если бы все русские юродивые были праздношатающимися дармоедами, страна наша, как село без праведника, давно не стояла бы. Никакие гонения, никакие притеснения не только не могли исключить юродство как явление, но даже не в состоянии были повлиять на численность юродивых. Потому что истинные рабы Божии подвластны престолу куда более высокому, нежели государственному. В этом разделе мы вспомним лишь немногих, наиболее известных блаженных XVIIIXX веков – настоящих подвижников.

Скоро вся Hоссия будет печь блины!..
Ксения Gетербургская

В конце XVIII века в Петербурге на Смоленском кладбище строилась новая церковь. Большая. Соборная. В столице величайшей в мире империи и кладбищенская церковь должна быть величественной, монументальной, какими не во всяких епархиях и кафедральные соборы бывают. Уж как старались каменщики – от зари до зари на лесах копошились, – а все не очень-то дело у них подвигалось. И то сказать, они же не только стены работают, но и камень затаскивают на верхотуру, и известь замешивают, и леса наращивают. Да мало ли всяких забот на стройке. Но вот как-то утром приходят работные и видят: на самом верху, на лесах, полно кирпича лежит, только бери и клади в ряд. Обрадовались артельщики и ну за дело. Много больше обычного в этот день сделали. На другое утро та же история: приходят мастеровые, а леса уже ломятся от кирпича. Тогда придумали они остаться после работы тайком при храме и подкараулить, кто же это им помогает? И вот сидят они ночью в засаде и видят: пришла на стройку маленькая, худенькая старушка, простоволосая и босоногая, и давай таскать кирпичи. Много ей, конечно, не унести, но возьмет штучки три-четыре и бегом наверх. Работники признали добровольную свою подсобницу, это была известная всему Петербургу юродивая Ксения. Из жалости к несчастной блаженной они хотели было не позволять ей больше исполнять эту тяжелую и опасную работу, но потом решили: да пусть уж помогает, раз охота, все равно не спит сроду!..

О Ксении Петербургской, хотя она и жила относительно недавно, сохранилось сведений гораздо меньше, чем о некоторых юродивых, живших за века до нее. Неизвестно точно не только когда именно она родилась, но и – что удивительно! – когда святой не стало. Год ее смерти в разных источниках указывается в диапазоне до тридцати лет. Кстати, помогала на строительстве Смоленской церкви Ксения где-то через четверть века после самой ранней даты своей кончины. Поэтому в некоторых жизнеописаниях блаженной делается вывод: раз таскала кирпичи – значит, еще была жива. Но это вывод совершенно в духе отличников курса научного атеизма, не смеющих мысли допустить, что святой и после перехода в мир иной может как-то участвовать в жизни оставшихся на этом свете. Существуют свидетельства явлений св. Ксении – некоторым петербуржцам выпадало счастье повстречаться с блаженной и в XIX веке, и в XX, вплоть до нашего времени.

Родилась Ксения, как принято считать, в 1720-х годах. О родителях ее, кроме того, что они были, как и у большинства святых, людьми благочестивыми, ничего не известно. Но, скорее всего, Ксения принадлежала к сословию благородному. Об этом можно судить по ее замужеству. В старину межсословные браки были исключительно редкими. Ксения же вышла замуж за человека довольно высокопоставленного – за придворного певчего Андрея Федоровича Петрова. Они с мужем поселились в небольшом собственном домике на Петербургской стороне. И, казалось, для Ксении наступила беззаботная и веселая жизнь если не дамы света, то во всяком случае близкой к высшему обществу.

Но через три года вся эта так счастливо начавшаяся жизнь рухнула. С Андреем Федоровичем вдруг приключилась горячка, и он скоро умер. Перед смертью он завещал жене служить всегда Господу Богу и неизменно славить Всеблагое Имя Его…

Ксении в ту пору было 25 лет. Смерть любезного супруга стала для нее таким потрясением, что жить по-старому она уже не могла. Ксения не только отказалась от светских развлечений, от прежнего беззаботного существования, но, раздав бедным все имущество, в том числе и домик на Петербургской стороне, она стала бродяжничать и ночевать где придется, чаще всего прямо на улице. Казалось, несчастная лишилась рассудка, не снеся выпавшего на ее долю бедствия. Именно так многие и стали относиться к случившемуся.

Но, как скоро выяснилось, безумной Ксения отнюдь не была. Кто-то из ее близких подал начальству покойного Андрея Федоровича прошение, требуя воспрепятствовать, очевидно, неразумной вдове так безрассудно распоряжаться имуществом. Но после беседы с Ксенией начальство убедилось, что она вполне здорова и, следовательно, вправе распоряжаться имуществом по своему усмотрению.

Беда, в один миг перевернувшая всю ее жизнь, показала Ксении, насколько же непрочно, суетно, мелко все земное. Ей открылось, что существование человека от рождения до смерти является лишь испытанием на пути к жизни вечной. Как пройдешь его, этот путь, такова будет тебе и награда. А имущество, богатства, честолюбие, удовольствия, развлечения – весь этот тлен – только помеха, препятствие спасению души, достижению истинного счастья небесного.

И с этого времени Ксения приняла подвиг юродства. Из всего имущества она сохранила только мужнин мундир, и, надев его на себя, блаженная стала ходить по городу и всех уверять, что она и есть самый Андрей Федорович. Причем она вовсе не отзывалась на имя Ксения, если к ней кто-то так обращался. Представляясь Андреем Федоровичем, юродивая неизменно рассказывала всем о своей тяжкой утрате – о кончине… жены Ксении Григорьевны. В конце концов, все так и привыкли ее называть Андреем Федоровичем.

Но первое время блаженной приходилось нелегко. Вначале над ней многие надсмехались, издевались, и, прежде всего, конечно, дети. Но Ксения покорно и безропотно сносила все глумления.

Лишь однажды петербургские жители увидели ее в страшном гневе. К этому времени Ксения уже почиталась за угодницу Божию. Но почиталась так она преимущественно людьми совершенных лет – дети по-прежнему преследовали ее и всячески досаждали. Как-то увидев Ксению, уличные мальчишки стали дразнить блаженную, смеяться, поносить. Ксения вначале никакого внимания не обращала на забавников – не привыкать. Но дети в этот раз были, как никогда, усидчивы: видя, что слова их не приносят желаемого результата, они стали швырять в блаженную камни и комки грязи. Тут уже у Ксении терпение все вышло. Блаженная ходила по городу всегда с крепкой сучковатой палкой. Так она бросилась на малолетних злодеев с этой палкой, показывая, что сейчас им будет задана крепкая взбучка. Вряд ли она ударила бы кого-нибудь. Но проучить мазуриков надо же наконец! Попугать их хотя бы! Жители Петербурга с тех пор старались оберегать Ксению от подобных развлечений неразумных детей.

Под именем своего покойного мужа Ксения юродствовала, по всей видимости, недолго. Ровно столько, сколько позволяла исправность мундира Андрея Федоровича. А у юродивых, при их-то образе существования, одеяние, если еще оно имелось, обычно не долго выдерживало нагрузок. И когда мундир у Ксении развалился, истлев прямо на чреслах, она перестала изображать мужчину. Блаженная надела на себя в высшей степени аляповатую пару, цветастые юбку и кофту, обуви и платка она не носила вовсе, и она стала называться по-прежнему Ксенией. У нее, как и у большинства юродивых, с одеждою могло бы не быть проблем – многие состоятельные люди считали за счастье одарить ее чем-нибудь со своего плеча, – но она все немедленно раздавала нищим.

У Ксении в Петербурге было множество знакомых. Ее наперебой зазывали погостить то в один дом, то в другой. Это считалось большой удачей, счастьем, милостью, посланной небесами, принимать у себя юродивую.

Так однажды Ксения зашла к доброй своей знакомой Евгении Денисьевне Гайдуковой. А дело было в самый адмиральский час, как в Петербурге говорят, то есть в обеденное время. Хозяйка натурально просит дорогую гостью за стол на лучшее место, потчует ее, будто родную матушку, блюдо за блюдом подносит. Когда они на славу отобедали, Евгения Денисьевна принялась благодарить Ксению за оказанное внимание и извиняться за скромное угощение: «Не взыщи, – говорила она, – голубчик Андрей Федорович (Ксения еще ходила в мундире мужа), больше мне угостить тебя нечем, ничего не приготовила сегодня». – «Спасибо, Денисьевна, спасибо за хлеб за соль, – отвечала Ксения. – Наелась, как дурак на поминках. Сроду так не ела. Только лукавишь-то для чего? А? Уточки-то мне не дала! Побоялась предложить!» Изумилась Евгения Денисьевна, сконфузилась, – у нее в печи и правда стояла жареная утка, приготовленная для мужа. Бросилась она тотчас к печке, вынула утку и поставила ее перед Ксенией. Но блаженная остановила ее: «Не надо, не надо. Не хочу я утки. Я ведь знаю, что ты радехонька меня чем только ни на есть угостить, да боишься своей кобыльей головы». Кобыльей головой Ксения называла своевольного и деспотичного мужа Евгении Денисьевны.

В другой раз Ксению принимала некая купчиха Крапивина. Они сидели за столом, угощались, чем Бог послал, мирно беседовали. И вдруг блаженной, как это нередко с ней случалось, было явлено откровение. Она увидела, что дни хозяйки, этой пышущей, казалось, здоровьем женщины, сочтены. Ксения тогда вроде бы ни с того ни с сего напомнила ей и всем присутствующим о необходимости каждому встретить смертный час свой, как и подобает православному христианину, покаявшись и причастившись. А уходя, она сказала, будто бы сама себе: «Зелена крапива, а скоро завянет». Никто тогда не придал значения этим словам – блаженная вечно говорит загадками, поди разбери, что она имеет в виду… Однако когда несколько дней спустя Крапивина действительно завяла, то есть отдала Богу душу, все вспомнили вещие слова Ксении и о предсмертных таинствах, и о крапиве.

Свой домик на Петербургской стороне после смерти мужа Ксения отдала мещанке Параскеве Антоновой, которую блаженная очень любила. И потом частенько приходила туда в гости. Однажды она зашла к любезной Параскеве и говорит ей: «Вот ты сидишь тут да чулки штопаешь, и не знаешь, что тебе Бог сына послал! Иди скорее на Смоленское кладбище!» Удивилась Параскева: о каком еще сыне толкует Ксения? откуда? Но, хорошо зная, что блаженная никогда ничего не говорит напрасно, а каждое ее слово – это какая-то мудрость, какое-то иносказательное откровение, она немедленно поспешила пойти, куда было указано. Оказалось, что вблизи Смоленского кладбища извозчик сбил беременную женщину, которая тут же и родила, а сама скончалась. Тут Параскева и поняла, что имела в виду Ксения: вот он ее сын! это о нем говорила блаженная! Параскева взяла ребенка и оставила его у себя. Она вырастила его и прекрасно воспитала. Впоследствии этот человек стал крупным чиновником. Всю жизнь он с большой любовью и почтением относился к своей приемной матери.

Как ни велика была слава Ксении в Петербурге, но общения с царственными особами у нее, как у Василия Блаженного, быть не могло: прошло то время, когда повелитель полсветной державы мог пригласить к себе в палаты нищего разделить с ним царскую трапезу или сам выйти в люди, поговорить с народом о том о сем где-нибудь на торгу за кремлевской стеной, – в эпоху империи такое общение монарха с низами стало выходить за этические нормы, хотя порою случалось. И все-таки Ксения, несмотря на колоссальную дистанцию, отделяющую ее от царственных особ, знала о них решительно все и некоторые сведения обнародовала, причем обычно еще до того, как свершалось само событие.

Так она предсказала смерть Елизаветы Петровны. Накануне Рождества 1761 года блаженная бегала по Петербургу и кричала: пеките блины! пеките блины! скоро вся Россия будет печь блины! Блины в России традиционно пекут либо на Масленицу, либо на поминки. Кстати, заметим, блин стал главным угощением и символом мясопуста именно потому, что Масленица – это, в сущности, поминки: начинается этот русский карнавал с Вселенской субботы, или большой родительской, – дня, когда православные поминают всех своих усопших предков.

Но тем не менее вряд ли Ксения имела в виду Масленицу. До нее от Рождества срок немалый. А пророчествовала блаженная вот о чем: назавтра, 25-го числа декабря, ровно в самый праздник, по Петербургу разнеслась весть о кончине императрицы Елизаветы Петровны. Тут уже все поняли, о чем предупреждала Ксения. Так и пришлось столице, а за ней и всей России печь блины.

Еще более драматичное происшествие в царской фамилии Ксения предсказала спустя три года.

На престоле в это время уже находилась государыня Екатерина Алексеевна. Но, как ни удивительно, она была не единственной монаршей особой в России в то время. В течение целых двадцати трех лет в шлиссельбургской крепости находился еще один законный, и, пожалуй, даже более, чем Екатерина, законный, император – Иоанн Антонович. В младенчестве он был свергнут с престола Елизаветой Петровной и с тех пор томился в темнице.

Один из его стражей – поручик В. Я. Мирович – решился освободить царственного узника и возвести на престол; он, вероятно, рассчитывал в случае успеха сделаться особой приближенной к императору и быть обласканным последним столь же щедро, как этого удостоились Орловы от Екатерины. Но попытка Мировича освободить Иоанна Пятого не удалась – другие офицеры из шлиссельбургского караула не поддержали лихую авантюру своего однополчанина. Больше того, в возникшей потасовке поручик был заколот. Да на всякий случай, чтобы исключить возможность его воцарения когда-нибудь, убит и сам Иоанн Антонович.

А за три недели до этого события Ксения стала вдруг горько плакать всякий день. Все встречные, видя юродивую заплаканную, жалели ее, расспрашивали: что с ней? не обидел ли кто? Блаженная, показывая куда-то в сторону, отвечала невразумительно: «Там кровь! Кровь! Там реки налились кровью! Там каналы кровавые! Там кровь!» – и лила слезы пуще прежнего.

Никто не понимал, что же происходит с блаженной Ксенией, всегда такой спокойной, благодушной… Тем более непонятны были ее слова – вроде бы ничего такого кровавого в отечестве не происходило, о какой крови она говорит?

Все всем стало ясно через три недели, когда по Петербургу разнеслась молва о кровавой драме в Шлиссельбурге и о страдальческой кончине Иоанна Антоновича. Приглашали Ксению не только знакомые к себе домой. Петербургские лавочники обратили внимание, насколько лучше сразу шли их дела, если к ним в лавку заглядывала Ксения. Она, бывало, и не возьмет-то ничего – так, может быть, какой-нибудь пряничек, орешек. Но вслед за ней в лавку немедленно набивался народ – всем хотелось купить чего-нибудь именно у того торговца, к которому заходила юродивая Ксения. Поэтому петербургские торговцы часто стояли в дверях своих заведений и караулили Ксению. А завидев ее, старались зазвать в лавку.

Точно так же питерские извозчики старались провезти Ксению хоть несколько шагов – чуть увидят ее, сразу подают дрожки. Они верно знали: после Ксении у них седоков отбою не будет. Так извозчики и рыскали целый день по Петербургу, высматривали юродивую.

Матери малолетних детей заметили, что если Ксения благословит болящего ребенка, он непременно выздоравливает. Поэтому, когда Ксения шла по улице, к ней то и дело подходили матери и просили хотя бы прикоснуться к их детям. Понятно, подходили к Ксении не только с больными детьми – здоровому ребенку тоже полезно получить благословение блаженной.

Хотя Ксения и бывала во многих домах, подолгу сидела там, обедала, ужинала, но она ни у кого никогда не оставалась на ночь. Люди недоумевали: где же она ночует? Ну ладно летом, можно и на улице где-нибудь прикорнуть. Но как же лютой зимой, когда вечно сырой болотный, ледяной питерский воздух просто-таки сжигает кожу?! Как можно в этакую пору не оставаться хотя бы в какой-нибудь лачуге ветхой? Решили тогда любопытные петербуржцы выследить: где же все-таки Ксения проводит ночи? И вот как-то вечером несколько охотников незаметно пошли следом за юродивой: куда она – туда и они. Ксения вышла за город, встала посреди пустыря и принялась молиться. Иногда, чтобы, видимо, размять уставшие ноги, она совершала земные поклоны на четыре стороны. И так до самого утра юродивая не прерывала своего занятия. Узнав об этом, петербуржцы еще больше полюбили свою Ксению.

Как мы уже отмечали, год смерти блаженной Ксении неизвестен. Больше того, отсутствуют какие-либо сведения и о ее погребении. Считается, что юродивая похоронена на Смоленском кладбище. Но никаких документальных подтверждений этому нет. Когда в 1988 году поместный собор Русской православной церкви принял решение о причислении блаженной Ксении Петербургской к лику святых, мощи ее обретены не были. Впрочем, это далеко не всегда и делается. Мощи многих святых, после их прославления, так и почивают «под спудом», то есть остаются нетронутыми в месте их захоронения. Например, так и покоятся с момента похорон мощи св. Иоанна Кронштадтского в Свято-Иоанновском женском монастыре на Карповке в Петербурге. К тому же часто бывает, когда мощи обрести просто невозможно. В годы большевистского антирусского геноцида были казнены сотни подвижников веры. Недавно они канонизированы как новомученики и исповедники российские. Но кто знает, где их мощи? В какой безвестной братской могиле, в каком краю шестой части суши они лежат?

Совершенно не исключено, а скорее, даже вероятно, что часовня над могилой блаженной Ксении на Смоленском кладбище – это т. н. кенотаф, то есть символическое надгробие над несуществующим захоронением. В некоторых жизнеописаниях юродивой говорится, что-де «с уверенность можно думать» о торжественном ее погребении «всем Петербургом». Думать-то так, конечно, можно. Но все-таки хотелось бы иметь хоть какую-нибудь, пусть косвенную, фактическую опору. Вспомним, что Петербург рубежа XVIII—XIX веков был центром российской культуры – и, прежде всего, единственным в ту пору интеллектуальным центром. Екатерининский и Александровский период – это великая эпоха массового сочинительства, когда всякий образованный человек что-то писал: стихи, дневники, эпистолы к приятелю на соседнюю улицу и т. д. Так неужели никто из петербуржцев не оставил ни самого краткого письменного достоверного свидетельства о смерти знаменитой землячки? И никто из столичного духовенства не догадался заметить день ухода ко Господу великой праведницы, подвижницы, Божией угодницы, любимицы всей Северной Пальмиры – юродивой Христа ради? А старейшая в России газета – «Санкт-Петербургские ведомости» – тоже никак не упомянула события, собравшего «весь Петербург»?

Скорее всего, смерть Ксении осталась никем не замеченной. Она, судя по всему, исчезла, как, может быть, и прежде исчезала. И люди, привыкшие иногда не встречать в городе юродивую по неделе, по месяцу, и в этот раз не придали значения ее исчезновению: появится, куда она денется, ходит где-нибудь по другим сторонам… А когда хватились, что слишком долго что-то блаженная им не встречается, верно, преставилась раба Божия, то, вне всякого сомнения, все они – ее почитатели – непременно задались вопросом: где же могила нашей любезной Ксении? где она похоронена?

Как, опять же, говорится в некоторых ее жизнеописаниях, могила блаженной Ксении на Смоленском кладбище стала привлекать к себе паломников где-то только уже с 1820-х годов. Датой смерти Ксении чаще всего называется 1802 год. Таким образом, целых два десятилетия могила любимицы Петербурга, за которой весь город гонялся, чтобы заманить к себе домой, в лавку, в пролетку, прикоснуться к ней, получить благословение, минимум два десятилетия ее могила каким-то самым непостижимым образом оставалась или малопосещаемой, или вовсе забытой и заброшенной. А скорее, ни то и ни другое. Очень маловероятно, что бесчисленные почитатели Ксении первые двадцать лет после смерти блаженной не особенно-то навещали ее могилку, а с 1820-х годов вдруг опомнились и бросились все на Смоленское кладбище. Да, скорее всего, им просто нечего прежде было навещать – не было могилы вовсе! Рады бы сходить, да некуда!

А потом могила нашлась. Но что значит нашлась? И почему не находилась прежде? Неужели кто-то для чего-то хранил в тайне двадцать лет место захоронения Ксении? Все это, конечно, лишь наши предположения, но очень похоже, что в 1820-е годы петербуржцы выбрали произвольно какую-то могилку вблизи Смоленского собора, который Ксения, по поверью, сама строила, и стали ее почитать как последнее пристанище блаженной.

Так, может быть, блаженная, как Илия, не умирала вовсе, а была скрыта в таинственных мирах?

Заметим, отсутствие мощей святой Ксении в традиционно почитаемом месте ее захоронения на Смоленском кладбище – о чем мы лишь предполагаем, но отнюдь этого не утверждаем! – нисколько не уменьшает сакрального значения ее могилы, нисколько не делает это свято место менее святым. Гроб Господень в Иерусалиме, как известно, пуст – если бы было иначе, все вероучение христианское оказывалось бы лишенным смысла, – но при этом почитается главной христианской святыней.

С 1820-х годов началась уже как бы вторая жизнь блаженной Ксении: ей стали молиться как святой, она же, как святая, стала неизменно откликаться на молитвы и помогать своим молитвенникам.

На Смоленское кладбище стали приходить тысячи людей. Причем каждый паломник старался прихватить с могилки горстку земли. Считалось, что эта землица помогает от многих бедствий. О том, сколько народу приходило к могиле, можно судить по тому, что за год люди весь холмик разбирали по горстке. И его приходилось насыпать заново. Тогда кто-то придумал на могилу положить каменную плиту. Но ее растащили еще быстрее: всякий откалывал по кусочку, и скоро от плиты ничего не осталось. Новую плиту постигла та же участь.

Но паломники не только брали землю с могилы и откалывали по кусочку от надгробия, многие из них оставляли здесь же в кружке пожертвования на обустройство захоронения блаженной Ксении. Вскоре набралось достаточно средств, чтобы поставить над могилой небольшую часовню с иконостасом внутри. Теперь по желанию посетителей здесь в любое время суток можно было отслужить панихиды по блаженной. Для этого при часовне день и ночь дежурили священники из Смоленской церкви.

В 1901—1902 годах по проекту архитектора А. А. Всеславина была построена новая просторная часовня в модном тогда псевдорусском стиле. Внутри часовни находился мраморный иконостас, по стенам – иконы и мозаичный образ распятого Христа с неугасимой лампадой перед ним. Позади, за алтарем, находилась мраморная доска с надписью на ней: «Здесь покоится тело рабы Божией Ксении Григорьевны, жены придворного певчего в хоре, полковника Андрея Федоровича Петрова».

В советское время, в эпоху гонений на Церковь, часовня пришла в упадок. Перед войной ее закрыли. А во время войны стали использовать как склад. Все ценное было изъято, а то, что не представляло с точки зрения богоборцев никакой ценности – иконы, например, – уничтожено. Правда, после войны, когда Сталин стал покровительствовать Церкви, и угодливые его чиновные лакеи на местах мигом бросились исполнять невообразимую причуду хозяина – открывать в своих уделах храмы, – Ксенинская часовня также была возвращена верующим. Но ненадолго. Новый генсек-отступник начал гонения на Церковь почище ленинских. Часовню вновь закрыли. На этот раз на значительный срок – почти на четверть века.

В часовне устроили скульптурную мастерскую. Но для скульпторов, что там обосновались, наступили трудные времена, сродни творческому кризису. Они входили утром в свою мастерскую и обнаруживали «Девушку с веслом» без весла, а то и, как Венеру Милосскую, без рук. И это еще в лучшем случае. А чаще находили просто одни черепки на полу. Уж как ни запирали они часовню, каких только замков пудовых ни навешивали, каждое утро одна и та же картина – в мастерской погром, будто Мамай прошел. Кто так ополчился на их социалистический реализм, им выяснить не удалось, как они ни старались. Так и не стала часовня храмом искусства. Скульпторы помучились там сколько-то, да и съехали. Городская же власть хотя никак больше и не использовала часовню, но и верующим передавать ее не спешила.

Наконец, в 1984 году часовня была возвращена Церкви. Верующие всем миром восстанавливали ее. А в дни празднования тысячелетия крещения Руси митрополит Ленинградский Алексий, будущий святейший патриарх, перед этой самой заново отреставрированной часовней огласил решение Собора о причислении блаженной Ксении к лику святых.

Теперь на Смоленское кладбище в Петербург едут паломники со всей России. У часовни святой Ксении всегда люди и ни на минуту не смолкает молитва. Там все просят святую блаженную подсобить им в той или иной нужде. Там можно услышать множество историй о том, как Ксения уже помогла кому-то в какой-нибудь беде. Значительная часть этих историй записана и издана. Но все их обнародовать едва ли возможно. Их столько, что, как говорится, и самому миру не вместить бы написанных книг.

Вот некоторые из этих историй. Они взяты нами из книги «Блаженные старицы Санкт-Петербурга».

Одиннадцать лет читинец Дмитрий влачил парализованные ноги. Причем жил убогий со своей матушкой в условиях, совершенно не соответствующих его бедственному положению. Но вот вроде бы смилостивилась судьба: им вдруг дают в том же самом доме квартиру, что называется, за выездом. Слава Богу! Живет Дмитрий год в новой квартире – нарадоваться не может. Но однажды звонит им в дверь прежняя хозяйка. Она заявляет, что сын с матерью занимают ее квартиру незаконно, и просит очистить поскорее площадь. Начались суды. Год судятся стороны, другой пошел. А конца тяжбе не видно. Можно вообразить, каково жить людям, когда всякую минуту суд может принять решение в пользу истца и их попросят из квартиры вон! Это не жизнь, а натуральное мучение. И вот однажды какая-то знакомая сунула Дмитрию житие Ксении Петербургской. Прочитал он эту книжку. Подивился. А Дмитрий очень неплохо рисовал – окончил в свое время художественную школу. И почему-то ему вдруг захотелось нарисовать иконку св. Ксении. Взялся он за дело – и мигом вышел образок на загляденье. А тут очередной суд подошел. Обычно в заседание ходила матушка – самому-то Дмитрию невмочь. Он и дал маме с собой иконку: возьми, может быть, поможет нам Ксения. И вот идет слушанье. Судья задает тяжебщикам вопросы. Ответчица излагает дело четко, внятно, аргументированно, словно ей нашептывает ответы лучший в Забайкалье адвокат. А истица, напротив, отвечает как-то путано, сбивчиво, неуверенно. В конце концов, она так запуталась, что призналась в незаконном приобретении этой квартиры в свое время. Даже судья не выдержал и рассмеялся на такое откровение. Суд безоговорочно принял решение в пользу ответчиков. Дмитрий и его матушка верно знали, кто им покровительствовал, кто был их адвокатом. С тех пор иконка св. Ксении Петербургской стала у них главной семейной реликвией.

Татьяне из Брянской области был поставлен диагноз, требующий операции. Кто-то подсказал болящей читать акафист святой Ксении. Татьяна же, кроме того, что она добросовестно читала акафист, решила съездить прямо в самый Петербург на могилку к блаженной. Приехав в город на Неве, она заказала молебен на Смоленском кладбище, прихватила землицы с могилы и отлила масла из лампады в часовне. Вскоре, после возвращения домой, Таня снова пришла к врачу. Анализы показали, что никакого лечения ей не требуется. На ее медицинской карточке врач размашисто написал: «Выздоровела».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

В скобках – даты по новому стилю.

Вернуться