Павел Чумаков-Гончаренко
Нежить. Безбожная душа

– Ы-ы! Ы-ы-ы!

– Угу-угу! Угу-угу!

– Кто это бабушка, так страшно кричит?

– Хм, – усмехнулась бабуля. – Это выпь с совою перекликаются между собой.

– Как страшно они кричат.

– Да, ничего страшного и нет… Намного страшней когда никто и ничего не кричит, вот тогда вправду страшно, одним словом – нежить!

– Что за нежить бабушка! – не унимался внучек, сидя на старом диванчике возле старушки.

– Маленький еще знать… А-то расскажу и бояться будешь.

– Я не маленький и бояться не буду. Ну, расскажи… Обещаю даю слово, что не буду бояться.

– Родителям расскажешь, а они с меня три шкуры сдерут, скажут ты чего старая с ума что ли сошла ребенка нам пугаешь!

– Бабушка ну честно не расскажу, буду нем как рыба… Ни слова, я могила!

– Хм, могила?.. Ну, ладно тогда слушай и потом не обижайся…

И она, выставив граблями свои руки, стала играючи щекотать его за бока и пятки.

– А-а! Так нечестно!

– Ладно…, но обещай, что теперь будешь слушаться бабушку и, что ни скажу, то все будешь исполнять!

– Обещаю! – и мальчик, скрестив пальцы, кивнув головой замолк, немного приоткрыв рот и превратившись в одно сплошное внимание, стал слушать.

– Итак, было это давным-давно, во времена стародавние… Свидетелей тех дивных дел уже давно на свете не осталось, но я кое-кого из них еще застала, когда маленькой была, ну а мне эту историю моя бабушка рассказала. Жила у нас на краю села молодая пара муж да жена, только детей у них не было. В каждой хате в те времена было полно ребятишек, как говорили семеро по лавкам: везде шум, гам, смех, в общем, весело было в те времена. А эти уже годков пять в супружестве прожили, а детей все Бог не давал. А у нас ведь как было, если детей нет, то считалось вроде как, Бога они прогневили. Ведь все кормились своими руками и, чем больше в семье детишек было, тем больше рабочих рук со временем становилось и землицы больше такая семья обработать сможет, а значит, и прокормить себя, да и излишек еще глядишь появится. Звали молодых Григорий и Марина, а по простонародному просто Гришка и Маришка, и что они только не делали и куда только не обращались, и по бабкам знахаркам ходили, и по святым местам ездили, да только ничего у них не получалось, Марья никак понести не могла, то есть не беременела.

Как-то приехал к нам на село цыганский табор, да и остановился на лугу, цыгане народ неспокойный, а поэтому мужики стали усердней за своими лошадьми поглядывать, а то ненароком угонят и все тут, а лошадка она, как и корова кормилица, без нее мужику тоже тяжело: ни вспахать, ни сенца привести, в общем мужик без лошадки, как без рук. Да прошел еще и слух, что в этом таборе сильная какая-то колдунья была, старая престарая цыганка, и судьбу видела, и ворожить могла, и привороты делала, и гадала, и даже говорят проклятие могла наложить такое, что человека со свету сживет, как пить дать.

А в ту пору, как на зло, война большая случилась с каким-то басурманином и на сходе мир постановил, что пойдет с наших двадцати дворов в солдаты Григорий, потому как детей у него нет, а другим мужикам нельзя в поход потому как ребятишек кормить нужно. Маришка реветь давай пуще прежнего, жалко ее было бабам горемычную, да что делать-то, народ ее жалел, да о себе же не забудешь, поэтому в тайне, в сердцах даже радовались, что несчастье не их семьи коснулось.

– Как же я без тебя соколик одна та останусь?! – прижимаясь к Григорию, говорила Мариша, да и роняла свою очередную слезу к мужу на грудь.

– Ничего Мариш, Бог даст как-нибудь все образуется, вернусь, и тогда с тобой по новому, счастливо заживем, – тяжело вздыхал Гриша и поглаживал свою женушку голубушку по головушке.

– Хоть бы ребятеночек от тебя остался, я бы его убаюкивала и тебя вспоминала.

– А вдруг меня убьют на войне, как же ты его одна растила бы?

– Ой, что ты Гриша такие глупости говоришь?! Господь с тобою, чувствует мое сердце, что ты живой вернешься.

Григорий усмехнулся и, погладив Маришку по плечу, сказал ободрительно:

– Ну, а коли ты чувствуешь, значит, так тому и бывать.

– Гриш, а Гриш, – сказала Маришка нерешительно.

– Что еще?

– А бабы бають, что у цыган какая-то цыганка-колдунья в таборе есть, такая сильная ведьма, что все на свете может и ребеночка может помочь зачать.

– Ну! – встрепенулся Григорий. – Ты что креста не имеешь на себе по колдуньям ходить?

– Так то же Гриш на благо, а какая разница, где добра искать? – сказала Мариша, будто уже все решила для себя и без него.

– Не смей с нечистой силой связываться! Это к добру не приведет! – резко проговорил Григорий, словно отрезал.

– Ну и Бог с тобой! – проговорила Маришка, каким-то неуверенным голосом, но возвращаться к этому вопросу больше не стала. Григорию через пару дней на место сбора отправляться, к чему его лишний раз тревожить и поэтому думку она свою оставила до поры до времени про себя.

На следующий день встала Марина еще даже светать не начало; стала перед образами да давай причитать и нашептывать молитвы, словно прощения просила задумав нехорошее дело. Напоследок перекрестившись кое-как, не смея даже взглянуть на образа, вышла из хаты и низом через огород направилась на луг, где молчаливо раскинулся цыганский табор. Туман стоял сильный, воздух был холоден и свеж, пахло сыростью, луговой травой и еле уловимым запахом от уже почти потухших костров.

Возле одной кибитки ей повстречался старый цыган черный словно черт, в ухе у него блестела здоровенное золотое кольцо; усы топорщились в разные стороны будто у кота, а в зубах курилась здоровенная турецкая трубка. Испугалась Маришка, да делать нечего уже пришла, шагнула ему навстречу и говорит:

– Мне бы дедушка цыганку вашу погадать, да еще может какую нужду справить…

– Цыганку говоришь, – ухмыльнулся цыган и подмигнул, – так на это у нас и табор, куда ни глянь везде одни цыганки, да цыганы. – И старик захохотал недобрым смехом, да так что у Марины аж мурашки по коже побежали.

– Впрочем, тебе еще и погадать, да и нужду справить?… Так это к нашей бабушке тебе нужно, она на все это дюже уж горазда. Пойдем молодка, я тебе дорогу укажу, – и цыган кивнув головой, зашагал прямо в туман, а Маришка не на шутку струхнув, засеменила вслед за ним.

Они подошли к шатру из черного материала и старик что-то крикнув по-цыгански, отодвинув полу шатра исчез внутри него. Вскоре он показался вновь и кивнув в сторону палатки сказал:

– Иди, тебя уже ждут. – И подмигнув Маришке что-то напевая и насвистывая себе под нос так же быстро скрылся, – исчезнув в тумане.

Марина, озираясь, подошла к палатке и, озираясь, откинула полу, вначале заглянула в открывшуюся нишу, а потом, перекрестившись, сделав глубокий вдох вошла, будто нырнула с головой в омут. Край палатки у входа бесшумно свесился и поглотил ее. В нос Марине ударил дым и какой-то неприятный и кислый запах, в глазах без привычки стало темно, но потом мрак стал отступать и, Марина разглядела в противоположном углу слабый огонек от костра, над которым возвышалась небольшая куча тряпья, которая как показалось ей, зашевелилась и засопела. Потом куча чихнула и Маришка вздрогнула, поняв что это и была цыганка.

– Ну, что стала, заходи, коль пришла, – прошамкала старуха глухим и скрипящем голосом, более походящим по тембру на мужской, чем на женский.

– Здравствуйте! Я по делу…

– Знаю я, по какому ты делу… Проходи и присаживайся, –  и она кивнула Марише напротив себя.

Маришка все съежившись от страха присела на половичек и уставилась на колдунью. Это была небольшая очень хрупкая на вид старушка, она подула на костерок у ее ног и, порывшись за пазухой извлекла оттуда щепотку какого-то порошка, который она швырнула в огонек и он вспыхнул словно от пороха. Впрочем, возможно это и был порох, а трюк с ним она использовала для того, чтобы произвести эффект волшебства на таких деревенских простушек, как Мариша. Языки пламени осветили старое, пожелтевшее и сморщенное лицо цыганки, которое в их лучах приобрело золотистый цвет и стало похоже не на человека, а на медного истукана.

– Ну-с, с чем пожаловала красавица моя ненаглядная? – и бабка заулыбалась, обнажив свой беззубый рот.

Мариша подумала, что верно именно так и выглядит сказочная баба Яга и, немного сбиваясь, стала рассказывать:

– Мы с Гришей вот уже, какой год, а я все никак понести от него не могу. Его на войну забирают, а я сиротой теперь останусь, никому не нужна, мне бы забеременеть от него, хоть напоследок.

И Маришка полезла к себе в потаенный карман сарафана и достала оттуда тридцать копеечек:

– Хватит бабушка?

– Хватит красавица, хватит, цена то самая пригодная для нашего с тобой дельца. – И цыганка пересыпав монетки из руки в руку, подмигнув Марине спрятала их среди вороха тряпья на себе.

– Только вот я хочу тебя предупредить касатка моя ненаглядная, чтобы о встречи моей ты своему Гришки ни слова не говорила и все что я тебе ни скажу говорить и делать, ему об этом ни гу-гу… Поняла?

– Угу, – кивнула Марья.

– И так.., посмотрим, – и она стала смотреть то на огонь, то на Марину что-то шепча и бормоча себе под нос. Потом громко проговорила: – Вижу, вижу всю судьбу твою будто на ладони. Война, кровь, лежит твой суженый среди поля брани и из него кровь течет словно ручеек.

– Ах! – подалась назад Марина, словно отгоняя от себя наваждение и горе.

– Но не бойся, – ухмыльнулась старуха видя какой эффект произвели на просительницу ее слова, – вижу и как товарищи выносят его с поля брани. Живой он останется! Да только не будет у тебя детей и он разлучницу себе найдет…

– И что бабушка ничего нельзя с этим сделать? – подалась Маришка вся вперед вопросительно.

Цыганка взглянула на нее и, вскинув бровь молвила:

– Отчего же нельзя? Можно! Судьба она есть, да иной раз человек и сам господином своей судьбы бывает. Сделаешь, как я скажу, и все у тебя наладится. В общем, слушай, дам я тебе травку, подсыплешь ему втихую. А вот веточка тебе под подушку положишь, да проговоришь: Трава-трава из адова огня, под чертом лежала, меня ожидала, совет заключила, голову сгубила, найди на меня сила. И все, скажешь три раза: Нима! Нима! Нима! И все у тебя наладится, ребенок родится, и муж никуда не денется и любить тебя будет! Поняла?

– Да, – закивала головой Марья.

– Только учти ребеночка твоего мы у духа болотного, водяного, голодного покупаем, а потому будешь ему дань шесть лет выплачивать. У вас прямо ниже огорода колодезь, вот туда каждый год в день рождения сына будешь какую-нибудь животинку приносить, ну там котенка, собачонка или цыпленка, в колодце своей рукой топить, да в кусты выбрасывать со словами: тварь Господню прими, да ребенка моего береги. И все, делов-то, раз да обчелся. Поняла?

– Ага, – кивнула Марья.

– Ну, вот и молодец! – и гадалка достала ей с запазухи маленький кулечек. – На вот, это подсыпишь ему. – А потом вынула маленькую веточку, – а это вот под подушку положишь, когда спать ляжете.

Марья все взяла, и аккуратно завернув в тряпицу, спрятала к себе в сарафан, туда же откуда свои тридцать копеечек доставала.

– Все, а теперь иди! – сказала гадалка.

Затхлый запах дыма и сырости сдавливал грудь Марише и она быстро подобрав подол платья встала и уже почти выходя из старухиной палатки услышала сзади ее голос:

– И да, чуть было не забыла… Смотри все эти шесть лет на исповедь в церковь не ходи и причащаться не смей… Жертву каждый год приноси и смотри не забудь ничего, иначе кто тебе сына дал, тот его у тебя и заберет. Поняла?

– Да, – кивнула головой Марья, уже не в силах переносить этот отвратительный запах, который казалось, все усиливался, и усиливался с каждым разом, она буквально выбежала из палатки заплетающимися ногами. Сделав несколько шагов в сторону пошатываясь; Маришку вырвало на траву и, только тогда она почувствовала, будто у нее немного отлегло от сердца.

В этот момент, откуда не возьмись, перед ней опять возник старый цыган:

– Что красавица мутит? – сказал он ухмыляясь.

– Да нет, уже все хорошо, что-то дурно немного стало, – проговорила Марья глухим голосом. – Но теперь все, спаси Господи вас за заботу.

При последних ее словах цыгана аж передернуло и, он немного нервно крутнув головой сказал:

– Пойдем, провожу, – и уже ни разу не оглянувшись на Маришку и, ничего не говоря довел ее до края табора и, махнув рукою в сторону села, сказал:

– Ну, а дальше сама дорогу знаешь… Счастливо! – и, подмигнув ей на прощание, направился назад в табор, пока туман не поглотил его вновь.

Мариша, перекрестившись и глубоко вздохнув, направилась в сторону своей хаты. Она шла по лугу и дышала свежим и холодным воздухом и все никак не могла продохнуть, будто у нее в груди засела какая-то змея и, сдавив сердце, не позволяла вдохнуть и вдоволь надышаться чистым луговым воздухом. Уже вовсю пели петухи, где-то заревела корова и за большим меловым бугром, который напоминал торчащий из земли горб, какого-то древнего чудовища и который возвышался над их деревней и всей округой, показалось еще слабое, но обнадеживающее зарево утренней зарницы. Бугор этот в народе называли Сюнякиным, жила здесь в старину прямо у его подножия бабка Сюнька, то есть Ксенья, вот в честь ее бугор этот Сюнякиным и нарекли.

Маришка поспешала домой боясь, как бы Григорий ни проснулся до ее прихода и, несколько раз споткнулась чуть ни упав, один раз ей даже пришлось ухватиться за одну из поросших болотной травой кочек, которыми обильно был усыпан весь луг и она измарала в грязи всю свою ладонь. Немного отерев ее об траву заспешила дальше и уже подходя к своему огороду, который упирался своим краем прямо в луг, решила немного свернув заскочить в колодезь помыть руки и умыться. Это и был тот самый колодец, о котором говорила ей старая цыганка. К нему были проложены мостки из тесаных бревен. Он тоже был обложен срубленным из бревен венчиком, здесь били сильные подземные ключи и из него на луг вытекал неиссякаемый ручей, который огибая кусты и кочки, впадал в небольшой и неглубокий прудик, куда летом на водопой забредали коровы и постоянно плескались ребятишки, утки и гуси.

Расстояние между колодцем и прудом было метров в сто не более, а между ними весь поросший кустами и камышом находился бездонник, так прозвали его деревенские. Люди говорили, что это логово водяного и туда побаивались ходить. Говорят там находили доски от кораблей потерпевших кораблекрушение; и что бездонник связан своим другим концом с настоящим морем. Когда-то давно мужики привязав несколько длинных веревок к железному колу на которых привязывали пастись на выгоне скотину, пытались даже достать до его дна, но веревка все погружалась и погружалась, а конца и дна этого омута так и не достигла. Также говорят, что водяной тогда очень сильно разгневался на селян и один из тех кто кидал тогда веревку в бездонник пытаясь понять, есть ли у него дно потом пропал. Люди решили, что верно как-нибудь оказался рядом с омутом и водяной решил ему отомстить, утянув его к себе. Так это или нет, я не знаю, но вот бабы своих ребятишек постоянно стращали этой историей, дабы они туда не шастали и ненароком как-нибудь невзначай ни утонули.

Маришка добралась до подмостков и пошла к колодцу. Подойдя, она сполоснула в вытекающем из него ручье руки и умыла холодной, как лед водой лицо. Услышав какой-то плеск в самом колодце она почувствовала что-то недоброе и заглянув туда увидела в отражении воды себя, а из-за ее левого плеча на нее пристально смотрел старый цыган. Маришка вздрогнула и негромко вскрикнув, отскочила в сторону, озираясь по сторонам, но ни на том месте, ни вокруг, нигде никого не было, видно – она была одна. Она быстро закрестилась и стала читать молитвы:

– Господи помилуй! Пресвятая Богородица спаси нас! Николай Угодник моли Бога о нас!

Вдруг она опять услышала всплеск воды в колодце и осторожно стала подходить к нему, подкрадываясь бочком. Боязвило вытянув вперед шею, она заглянуло внутрь и…, с облегчением выдохнула, увидев сидящую на краю бревнышка лягушку, которая тоже увидев Маришку и словно насмехаясь над ней квакнула, а потом, нырнув в воду исчезла с глаз. Мариша вновь перекрестилась и заспешила домой.

Гришка еще спал и ни о чем не догадываясь тихонько посапывал. Но время уже было вставать, и поэтому Маришка не раздеваясь и стараясь не будить мужа, стала заниматься хозяйством, предварительно спрятав сверток с зельем принесенный от цыганки в большой красный сундук, где у нее хранились всевозможные тряпки, рушники и платья.

Григорий встал и, помолившись перед образами, пошел заниматься хозяйством. Маришка почему-то чувствовала перед ним какое-то неудобство, словно она обманула его и старалась не встречаться с ним глазами. Последние дни в предчувствии расставания словно ускорились и пролетали очень быстро. Маришка не успела оглянуться, а солнце уже стояло в зените. Она накрывала на стол когда в дверь постучали, дверь приоткрылась и на пороге появился младший брат Григория Дмитрий.

Он перекрестившись поклонился на красный угол и увидев на столе дымящийся чугунок заулыбавшись проговорил:

– Вижу, я вовремя.

– Проходи деверек, гостем будешь, – сказала Мариша, поклонившись и доставая еще одну ложку. – Гриша сейчас придет, он наверно теленка пошел напоить. Присаживайся.

– Спасибо, спасибо, – сказал Дмитрий, протискиваясь между столом и лавкой. – Как дела, здоровьице?

– Да, ничего, Бог миловал, за все слава Богу! – и Маришка смахнула рукавом навернувшиеся на глаза слезы.

Дмитрий, сразу посерьезнев, проговорил:

– Да уж, жалко конечно вас, да что поделаешь?.. – вздохнул он и продолжил успокаивающим голосом: – Ты только сильно не унывай, мы тебя одну не бросим. Тем более ты у нас сиротка… Бог даст и все образуется, ему лучше знать как оно надо то. – И Дмитрий перекрестился глядя на образа.

– Да…, – кивнула Маришка, крестясь вслед за ним.

Но глубоко внутри, в своей душе и сердце, ей хотелось спросить у Дмитрия, зачем все-таки с нею с сироткой, Господь так поступает. Но зная особую богобоязненность Дмитрия, она не решилась этого спросить. Как раз в это время дверь за ее спиной заскрипела и в хату вошел Григорий.

– О, Митька! По делу? Али так проведать пришел? – спросил он входя.

– Да вот пришел посмотреть, как вы тут поживаете.

– Ничего, за все слава Богу! – ответил Гриша.

Перекрестившись как положено перед тем как сесть за стол, он присел напротив Мити и обращаясь к Маришки сказал:

– Ну, хозяйка давай доставай из закромов, чем гостя дорогого потчевать будешь…

– Да, какой там гость, – махнул рукой Дмитрий, улыбаясь, – мы с тобой через два дома живем, да по два раза на дню видимся. Не-е, Мариш не надо, не суетись, а садись лучше к нам посидим, погутарим, я все равно пить не буду, сегодня среда, постный день.

– Ой, а я забыл, – сказал Григорий. – Так сегодня уже среда?! А я что-то закрутился. Время как пролетелО! Это мне уже послезавтра ехать? – и он обернулся в сторону Марины и взглянул на нее.

У нее опять навернулись слезы, но она, отвернувшись в сторону, быстро поднялась из-за стола и вышла из комнаты.

– Ну, что уже собрался? Все взял, что необходимо? – спросил Дмитрий Григория, провожая сочувственным взглядом Маришку.

– А что мне собираться? Как говорят: голому одеться, только подпоясаться, – горько усмехнувшись, проговорил Григорий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.