Юлиан Климович
Короткое знакомство

Чрезмерно полная женщина с редкими волосами, как каракатица из своей пещерки равнодушно рассматривающая меня из глубины единственного открытого в это время окошечка, сообщила что автобус в 9-00 отправляется отсюда, прямо с площади, и заезжает по дороге на автовокзал, поэтому ехать никуда не надо. Поблагодарив, я, еле передвигая ноги от усталости, проковылял на улицу. Хотелось свежего воздуха, так поразившего меня по прилету. Внутри здания запах проходного места, одинакового для всех нестоличных аэропортов и вокзалов, давал ощущение, что я никуда и не улетал из Питера. Он создавал впечатление единого пространства, как федеральные каналы телевидения сшивают разношерстные культурные куски большой страны, так и запах вокзалов скрепляет её, давая гостю возможность по прибытию везде чувствовать себя на родине. Это сомнительное удовольствие пришло на смену “дыму отечества”.

Было летнее утро. Давно рассвело, но ночная прохлада еще освежала. Шум самолета, на предельных оборотах прогревающего двигатели, периодически как бы накрывал аэропорт толстым одеялом, через который не могли проникнуть звуки оживленной городской трассы, проходящей рядом. Обширная и практически пустая площадь перед аэропортом, вымощенная железобетонной плиткой, которая от времени во многих местах перекосилась, раскрошилась, обнажив свой ржавый арматурный остов, негостеприимно лежала перед главным зданием аэропорта. Когда-то казавшийся большим и современным, сейчас, кое-где прикрытый по-восточному пестрой рекламой, аэропорт выглядел аляповато, как бывший советский инженер, теперь работающий уличным промоутером валютного обменника в своем лучшем, но сильно поношенном костюме, на котором спереди и сзади болтаются доски с курсом доллара и евро.

Несколько разноцветных автобусов стояли недалеко от центрального входа. На одном из них мне предстояло ехать. “Четыреста пятьдесят километров по жаре, как я это выдержу?” – крутился у меня в голове непраздный вопрос. Два часа до Пулково и полтора там, час полета из Питера, четыре с половиной часа в Домодедово, одиннадцать часов перелета из Москвы, три часа ожидания отправления автобуса, да еще шесть-семь часов сквозь влажную жару вдоль полноводной реки. Хотя аэропорт далеко от нее, но даже здесь чувствуется повышенная влажность. “Сегодня день ВДВ… и Ильин день, может удастся еще искупаться, когда приеду, завтра уже как бы нельзя будет. После выпью пива и завалюсь спать”, – подумал я с надеждой. Измученный не только многочасовой дорогой, но и пыткой, которую мне устроил сосед сзади, большую часть полета до Хабаровска раскладывавший пасьянс на тачскрине, вмонтированном в изголовье моего кресла, я мечтал уже даже не о сне, а просто о горизонтальном положении. Подумав о следующих шести часах, мне стало очень жалко себя. Только мысль о том, что в конце пути я увижу город, прижатый сопками к берегу быстрой полноводной реки, который возвели на краю света обреченные зэки на славу Родине, убившей их, и ставший каменным реквием по ним в виде геометрически правильных кварталов монументальных сталинских домов, полукружьем охватывающих останки двух огромных когда-то заводов, придавала мне силы. Эти образцы сталинского ампира, как форпосты цивилизации и сейчас возвышаются над водами великой реки, отражая в стеклах окон дикие сопки противоположного берега. Так мне представлялся город после прочтения статьи в Википедии, просмотра фотографий и Гугл-карт.

Поочередно обойдя спереди все автобусы, у одного из них за лобовым стеклом я обнаружил небольшую табличку, на которой от руки было написано “Комсомольск-на-Амуре”.

Вообще такой сложный маршрут не просто следствие удаленности места назначения, а малой связности регионов. Прямого авиасообщения с Питером нет, долететь можно только через Москву. Большинство пассажирского и грузового трафика традиционно идет через столицу – огромный транспортный хаб, накапливающий и перераспределяющий внутренние и внешние транспортные потоки большей части России.

Это была моя первая подобная командировка.

Спускаясь по трапу, вдохнув полной грудью незнакомый воздух, я понял, что оказался действительно в других широтах, другом климате. Сразу же подумалось о близком Китае. Когда мы семьей выезжаем за границу, то я с удивлением обнаруживаю, что совершенно не хочу, чтобы в нас узнавали русских. Когда я вижу соотечественников, то сторонюсь их и делаю, как мне кажется, “европейское” лицо. Я наивно полагал, что этот трюк мне хорошо удается, так как никто со мной за несколько лет поездок не пытался заговорить на улице, в ресторане или в магазине, пока однажды какой-то хорошо одетый русский мужик, немного “под шафе”, без прелюдий с изумительной непосредственностью не попросил помочь ему в выборе сока. Мы с женой гуляя в районе Сорбонны, зашли в магазинчик купить воды. Он стоял посредине узкого прохода и ездил глазами по пестрым рядам бутылок в поисках, как потом выяснилось, яблочного сока без мякоти. Мы молча попытались его обойти, но мужик, бросив беглый взгляд на меня, сходу, как будто только нас и ждал, произнес: “Вот ни черта не понимаю я по-французски, помогите, пожалуйста”. От такого мгновенного разоблачения мне сделалось огорчительно. Поскольку жена хорошо знала французский, то она быстро нашла мужику нужную бутылку. Он поблагодарил и сказал, что ему здорово повезло с нами, поскольку большинство россиянцев, как он сказал, делают вид, что они какие-нибудь англичане или немцы на худой конец, и помощи от них не допросишься, а здешние французы упорно не хотят понимать по-английски. “Стоит только выехать нашим за границу, и все вдруг становятся европейцами. Знаете, этакий комплекс крепостного человека, которого прилично одели и запустили в покои господина, а он от желания, чтобы его, не дай бог, не разоблачили, сразу становится таким чопорным, как английский лакей, что на самом деле его и выдает сразу с ног до головы. Неестественные все какие-то становятся. Нет, есть, конечно, народ “из Челябинска”, который напивается и поет “Катюшу”, эпатируя ”зажравшихся буржуев”, но таких не так много. – Он несколько секунд помолчал, а затем закончил, – Огромное вам спасибо за то, что помогли.”

Мы дружески попрощались. Выйдя из магазина, мне уже не хотелось строить из себя француза. После этой встречи я долго думал над словами соотечественника и пришел к выводу, что он в общем-то прав в оценке нашего стремления ни в коем случае не выдать своей “русскости”. Чувство неполноценности порождает различные граничные состояния, от уничижения до, как оказывается, плебейской гордыни.

Прилетев первый раз в США в аэропорт “N.Y J.F.Kennedy”, меня ошеломила сила страны, которая проявляла себя в вавилонском столпотворении народов, в ежеминутно прибывающих и улетающих самолетах, в бесконечно снующих между терминалами поездах, сотнях машин постоянно привозящих и увозящих пассажиров. Во всем чувствовался нерв мирового круговорота огромных масс людей, идей и больших денег, в котором я был посланником далекой провинции. Примерно такие же по силе эмоции я испытал, зайдя в аэропорт города Хабаровска, только с обратным знаком. У меня случилась инверсия, я почувствовал себя этаким “белым господином”, прибывшим в восточную колонию. Наверное, так чувствует себя какой-нибудь москвич, выбравшийся в заМКАДье. Возможно даже в Питере он испытывает нечто похожее.

Автобус оказался видавшим виды вишневого цвета Хундаем. Подойдя к раскрытой двери и встав на нижнюю ступеньку, я спросил у усатого водителя:

– Когда отправление?

– В девять должны поехать, – ответил он. При этом его седые, обвислые как у моржа усы, нехотя пошевелились.

– “Должны” или отправимся? – чуть раздраженно на такую расплывчатость ответа уточнил я.

– Поедем, поедем, – успокоил меня добродушный, похожий на запорожского казака, водитель. Его выцветшие глаза рассматривали меня с интересом. Белые черточки в уголках глаз на почти медном лице говорили о его веселом нраве.

“Вот так, должно быть, выглядел Тарас Бульба, только ему чуб нужен для полного сходства. Нет, все-таки он больше похож на моржа”, – решил я, прикидывая куда деть чемодан.

– Чемодан можно поставить?

– Давай вниз, – предложил он и встал из-за баранки.

Роста он оказался небольшого. Мне подумалось, что сабля, будь она у него, обязательно волочилась бы по полу с непременно жестяным звуком. Выйдя наружу, водитель открыл грузовой отсек сбоку.

– Тебе докуда? – взглянув на меня, поинтересовался водитель.

“Какая ему сейчас разница?”, – подумал я с легким раздражением на неуместность вопроса водителя, как решил я, но всё же ответил: “До Комсомольска”.

Он взял у меня чемодан и запихнул его далеко вглубь, к нескольким другим разногабаритным сумкам и чемоданам.

– Отдыхай. Ехать будем долго. В туалет сходи, не скоро еще остановка будет. Через пятьдесят минут отправляемся, не забудь, – в кратце по-свойски уведомил меня водитель-морж.

Я демонстративно промолчал и пошел влево от входа аэропорта. “Какое панибратство”, – возмущенно думал я. Его обращение ко мне на “ты”, незнакомому взрослому человеку, совершенно выбило меня из колеи. Я легко переношу такое обращение со стороны начальства, но со стороны какого-то водителя автобуса это воспринимается как дикость. Раздумывая как его поставить на место по возвращении, чтобы вернуть себе вдруг поблекшее чувство “белого господина”, я побрел за унылую серую коробку многоэтажной аэропортовской гостиницы, заборно-решетчатым аппендиксом выдающуюся из длинного фронта всего комплекса. Обойдя её, я оказался на второй площади. Она оказалась довольно узкой и длинной. Судя по наличию старенькой остановки, сюда приходил городской общественный транспорт. Площадь прилегала к длинным грузовым и подсобным терминалам, тянущимся от гостиницы куда-то дальше. От нее шла обсаженная большими тополями дорога, которая через триста метров под прямым углом врезалась в широкую довольно оживленную улицу. Не доходя до перекрестка, в тени старых деревьев я увидел одиноко стоящий заброшенный двухэтажный ресторан, который лет двадцать тому назад был, наверное, центром кипевшей здесь жизни. С тех пор многое изменилось: запустение и тлен коснулись, кажется, всего, не только ресторана. Даже доска объявлений на остановке тихо шелестела нетронутыми полосками с расплывшимися номерами телефонов на выцветших листочках с предложениями продать свои волосы или купить чудодейственное мумие. Немного пройдясь по остановке и не найдя никаких признаков туалета, я вернулся на площадь перед главным зданием аэровокзала. За время пока я ходил, здесь появилось еще два автобуса. Времени до отправления оставалось достаточно, как говорится, “можно успеть добежать до китайской границы”, причем почти в буквальном смысле слова. Я решил зайти в туалет в аэропорту и заодно выпить чашку кофе, чтобы хоть как-то поддержать свое сознание в рабочем состоянии до того, как сесть в кресло и уснуть в плавно раскачивающемся на неровностях автобусе, спешащем на север.

Поднявшись на второй этаж, я обнаружил работающую кафешку, задвинутую в угол рядами кресел для ожидания. Толстая тетка в белом фартуке и кокошнике советской продавщицы задумчиво сидела за прилавком. Рядом стояла китайская магнитола, из которой летела какая-то сентиментальная русская попса, видимо цепляющая тонкие струны теткиной души. “Они здесь все такие оплывшие и неухоженные?” – подумал я с некоторым разочарованием.

– Кофе заварной? – спросил я монументальную продавщицу.

– Да, – ответила она и одарила меня недоуменным взглядом, который как бы говорил: “Какого черта принесла тебя нелегкая?”.

– Можно чашку кофе?

– Вам какое, экспрессо? – равнодушно уточнила у меня тетка.