Джейн Александер
Корпорация IMAGEN

Перевод с английского Е. В. Дворецкой

Copyright © Jane Alexander 2020

© Дворецкая Е.В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

* * *

Моей семье

Сегодня утром я готов, если вы готовы,

Услышать, как вы говорите на своем новом языке.

– из «Записки к трудному» У. С. Грэма

Глава первая

Подойдя к дому в георгианском стиле, где проходят собрания группы, Кэсси постояла в нерешительности. Поскребла ногтем большого пальца кусочек ржавчины, прилипший к вспотевшей ладони, когда она пристегивала велосипед к велостойке, и попыталась сосчитать, сколько недель прошло с тех пор, как она была здесь в последний раз: десять, или двенадцать, или даже больше?

Она знала, что, если понадобится, этот дом находится здесь.

Знакомые каменные ступеньки, истертые и отполированные множеством ног, вели к открытой входной двери. Внутри, у стола, накрытого для чаепития, как всегда, на его дальнем конце, собрались те, кто прибыл раньше других. Когда люди забираются так далеко, у них меньше шансов сбежать. По крайней мере, в теории. Кэсси не была уверена, что эту теорию проверяли на практике.

Она явно должна была помнить женщину, разливавшую чай.

– Кэсси! Как давно мы не видели тебя…

По-матерински заботливая женщина средних лет, с широким, постоянно удивленным лицом. В ее имени был звук «эй», как у Мэй или Тьюсдэй, но ее звали как-то по-другому… В конце концов Кэсси в последнюю секунду выдала:

– Привет, рада тебя видеть…

– Чай? С молоком, без сахара?

Здесь люди не задавали неудобные вопросы. Если кто-то исчезал на несколько месяцев, ты не спрашивал: «Где ты был? Что с тобой произошло?» Вместо этого ждал, что человек сам расскажет, а пока вы пили чай.

– Печенье?

Пару раз Кэсси сама также принимала гостей. Это не входило ни в чьи обязанности. Поэтому они дежурили по очереди. У нее не очень получалось. Как и многие в группе, она с трудом запоминала имена и лица. Женщина, дежурившая сегодня, удивила ее: она почти сразу уверенно назвала Кэсси по имени. Но дело ведь было не только в проблеме с памятью. Хотя никто ей на это не указывал, Кэсси была отстраненной, слишком замкнутой, и знала это. Она лучше справлялась с мытьем посуды. И все же она старалась изо всех сил: всегда сильно налегала на печенье, словно сахар и жир могли восполнить недостаток человеческого тепла.

Эйприл. Имя всплыло в голове на целую минуту позже, чем следовало. Но Эйприл, готовая приветствовать следующего, уже смотрела мимо нее, так что Кэсси, благодарно улыбнувшись, взяла свой чай и пошла вдоль ряда стульев. Она хотела сесть у самой двери, но кто-то другой уже занял ближайший к выходу стул. Никого из знакомых. Коротко кивнув, она оставила между ними и собой пустое пространство. Ей нужна компания, а не разговоры. Она приходила сюда за душевным спокойствием, чтобы вновь запустить алгоритм повседневной жизни.

Чай обжигал рот. Оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не наблюдал за ней, Кэсси поставила кружку на пол у ножки стула. Ей не хотелось сочувствия, разговоры такого рода вызывали чувство неловкости. Сунув украдкой руку в карман, она вытащила приглашение на поминальную службу. Еще в подъезде, едва открыв конверт, она сразу поняла, что в нем. Мелькнула черная кайма, и зрение тут же затуманилось; она стояла, прислонившись к двери квартиры, и часто-часто моргала, а приглашение, наполовину вынутое из конверта, прилипло к ее влажной, теплой руке. Когда к ней снова вернулось зрение, она прочитала имя, испытывая явное облегчение:

Светлой памяти

Валери Мэй Лаудер

Приглашаем Вас на поминальную службу

Не Алан. Только его мать. Умерла только его мать.

Люди подходили на собрание группы, Эйприл, как никто, помнила все имена. Из высоких окон косыми квадратами падал послеполуденный свет: на бледные стены, на потертый персидский ковер с рисунком, уже изученным до мельчайших подробностей. Помещение было чужое и в то же время знакомое, но больше всего оно казалось безопасным.

Безопасным… это мысленно произнесенное слово будто вызвало Джейка. С папкой под мышкой и зажатой в руке старой фиолетовой копилкой-свинкой. При виде Кэсси он улыбнулся и махнул свинкой в ее сторону, и она подняла руку в ответ. Именно Джейк дежурил за гостевым столом, когда она впервые пришла сюда, и обычно именно Джейк спокойным, тихим голосом проводил собрания группы. Чтобы помочь, как он предпочитал говорить. Но с какой бы целью он ни проводил эти собрания, людям они были нужны.

Вот он сел на стул, который казался детским под его медвежьим телом. Открыл папку, лежащую у него на коленях, и подождал. Люди расселись вокруг. Разговоры затихли. На мгновение повисла тишина: Кэсси почувствовала предвкушение и сразу же – молчаливое разочарование. Чувства сменяли друг друга слишком быстро, и она не успевала разобраться в них.

Как только Джейк заговорил, дверь с грохотом распахнулась.

– Извините, опоздал, – произнес молодой человек, не показывая и капли раскаяния. Рослый и самонадеянный, опоздавший поискал взглядом свободное место.

И, поскольку круг был полон, наступила пауза, пока не принесли еще один стул. Затем людям пришлось немного подвинуться, чтобы этот парень – Льюис, которого, похоже, все знали, – смог поставить свой стул.

Кэсси спрятала раздражение за безучастным выражением лица, задаваясь вопросом, чувствуют ли остальные то же, что и она? По традиции встреча началась с напоминания о конфиденциальности – то, что мы говорим здесь, остается здесь, – и у Кэсси было немного времени рассмотреть вновь прибывшего. Он носил шорты, две пары: снизу – велосипедки из лайкры, а сверху – шорты карго, которые выглядели так, будто их погладили. Его голые ноги на милю вторглись в тесный кружок. До этого момента Кэсси и не подозревала, что у нее было предубеждение против мужчин в шортах. Пока Джейк говорил, Льюис ёрзал на стуле, и что-то вспыхнуло, заставив Кэсси моргнуть. Невероятно! На отворотах его шорт были специальные светоотражающие полоски! Кэсси мысленно прикинула: сто фунтов за шорты. Еще как минимум сотня за шикарную велосумку-штаны, которую он убрал под стул. Да, этот парень был из тех, для кого езда на велосипеде – образ жизни, а не переезд из одного конца города в другой. У него было, наверное, даже несколько велосипедов – для разных дорог и разной погоды. Ему-то уж точно никогда не приходилось высвобождать ножовкой из перил лестничной клетки кем-то брошенную раму в муниципальной малоэтажке.

Она наблюдала за ним, наслаждаясь своей неприязнью к нему. Приказывала себе не судить и продолжала судить.

Неожиданно он осторожно дотронулся до уха.

Кэсси не сводила с него взгляда. Подушечкой большого пальца, тыльной стороной указательного, он потер мочку и изгиб ушной раковины. Совсем непроизвольно, внимательно слушая говорившую женщину. Выступающие сменяли друг друга по кругу. Можно было подумать, он проверял новый пирсинг. Но у него в ухе не было ни кольца, ни гвоздика, и этот жест означал совсем другое. Все еще сжимая приглашение на поминальную службу, Кэсси подняла руку… и снова опустила ее, вдруг заметив, что он смотрит на нее.

Она отвела взгляд. Почувствовала, как полыхает ее лицо. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы удержаться и не проверить, продолжает ли он смотреть на нее. На долю секунды их взгляды встретились, и ей показалось, что она поняла, что происходит в его голове, а может, и в ее собственной. Будто что-то встало на свое место.

Он был похож на нее. Ну совсем как она. Вероятно… да наверняка доказательство непременно появилось бы, если бы он заговорил, когда подошла его очередь. Но он решил передать слово следующему. Но оно появилось бы, верно? И разве это тоже не являлось своего рода доказательством?

Фиолетовая свинка двигалась по кругу, переходила из рук в руки: когда она добиралась до тебя, значит, наступала твоя очередь говорить. Женщина с лицом наркоманки рассказала, как трудно найти работу. Толстяк рядом с ней поделился своей попыткой наладить отношения с сыновьями. «Тяжело», – говорили они, каждый из них. Даже те, у кого эта неделя была хорошей. «Да, всегда тяжело, но… прямо сейчас, сегодня, у меня все хорошо». Так проявлялись их доброта по отношению к тем, кто боролся с собой, и некая суеверная подстраховка. «На этой неделе у меня все в порядке, – сообщали они группе. – На следующей я вполне могу оказаться на твоем месте». Кэсси мысленно торопила их. Наблюдала, как приближалась свинка. Вместе со всеми она видела, как Льюис взял копилку. Помотал головой. И, не задерживая, передал ее соседке справа.

Та начала что-то говорить, но взгляд Кэсси был прикован к Льюису. Она не перестала смотреть на него, даже когда он поднял голову и взглянул на нее.

Забыв о приглашении, лежащем у нее на коленях, Кэсси поднесла руку к уху, намеренно медленно, все время удерживая его взгляд. Это знак. Она видела, как он широко открыл глаза, затем прищурился… Не надо было так делать, все может кончиться очень плохо, так плохо, что и не представить. Она наклонила голову. Ощущение, будто она сняла с себя слой кожи. Кэсси принялась так пристально разглядывать ковер, что узор расплылся в глазах и начал плясать.

Когда свинка дошла до нее, она не прикоснулась к копилке, но, откинувшись на спинку стула, лишь махнула рукой, чтобы передавали дальше. Ей не надо было проверять, смотрел ли он на нее. Знала, что наверняка смотрел.

Как только все высказались или решили промолчать, свинка вернулась в исходную точку. Джейк встал, поблагодарил всех и встряхнул копилку.

– Пожертвования приветствуются, как всегда. Вы же понимаете, тогда у нас будет на что пополнить запасы печенья.

Он поставил свинку рядом с чайником. Люди вереницей потянулись к столу, приготовив монетки, чтобы опустить в копилку, и пустые кружки, чтобы заново наполнить их. Убрав приглашение в карман, Кэсси отсчитала мелочь. Пятьдесят пенсов означало, что у нее осталось еще семнадцать фунтов стерлингов до конца недели. Прекрасно. И вполне терпимо. Даже не глядя, она знала, где находился Льюис. Знала, что он бросил в копилку несколько монет. Знала, что он готов идти, но не уходил, а возился с ремнями на велосумке и шлеме.

Когда она дошла до стола, Джейк внимательно слушал незнакомого ей мужчину. Сделав пожертвование, она подождала своей очереди, и Джейк в конце концов отошел от говорившего.

– Кэсси, рад тебя видеть! Как поживаешь?

– Все хорошо, то есть… ну, ты понимаешь. – Она пожала плечами. – Продолжаю двигаться вперед. А ты?

– Тебе повезло, что застала нас здесь. – Он поморщился. – Мы потеряли последний источник финансирования еще несколько недель назад.

– О нет…

– Рано или поздно это должно было произойти, но… Сейчас ищем другое помещение, а пока собираемся по воскресеньям днем и по вторникам вечером. – Он покачал головой. – Не совсем то, конечно. Но что поделаешь?.. В любом случае рад видеть тебя в хорошем настроении. Придешь на следующей неделе?

– Надеюсь, – ответила Кэсси. Сама того не желая, она с любопытством посмотрела в сторону Льюиса, который притягивал ее взгляд, как магнит. Как она и предполагала, он ждал у двери: ждал, чтобы все выглядело, будто они просто вышли вместе. Плохо кончится. Эта мысль пронеслась в голове, и, когда он попытался поймать ее взгляд, она посмотрела прямо сквозь него. Отвела глаза… и почувствовала, как под пристальным взглядом Джейка щеки залились краской. – Или… во всяком случае, скоро, – сказала она.

Стоя за ней, Эйприл терпеливо ждала своей очереди перекинуться парой слов с Джейком. Кэсси отошла в сторону и на прощание помахала им обоим рукой.

Опустив голову, она направилась к выходу. Продолжай идти. Не останавливайся. Уходи. Она чувствовала, что, когда она проходила мимо Льюиса, он наблюдал за ней, и изо всех сил старалась не смотреть на него. Выйдя на улицу, она вдруг поняла, что эти несколько секунд даже не дышала.

Чей-то велосипед привалился к ее велосипеду, на том же конце велостойки. Дорожный велосипед, сверкающий чистотой, пристегнутый на два замка. Когда она отодвинула его в сторону, освобождая свое заднее колесо, толкнув более резко, чем, строго говоря, было необходимо, «чужак» показался ей невесомым, несмотря на его довольно большую раму. Наверняка его велосипед. А у нее старая резина руля липла к ладоням, ржавая цепь жалобно скрипела… Кэсси резко нажала на педали, стараясь набрать скорость с места, пока внезапный скрежет не заставил ее посмотреть вниз, сообщив, что педали сцепились.

– Вот засада!

Она резко остановилась, втащила велосипед обратно на тротуар и, присев рядом, осмотрела его. Цепь, натянутая и жесткая, соскользнула с изношенных шестеренок и застряла между рукояткой и рамой. Кэсси ухватилась за нее и потянула.

– Ну, давай же, зараза… – с силой дернула она, но цепь не поддалась. С помощью плоскогубцев, может, что-то и удалось бы сделать, но инструментов у нее с собой не было. Сидя на корточках, она проглотила подступивший к горлу комок. Далеко идти домой пешком.

– Помочь?

Льюис. Она подняла голову и увидела, как он возвышается над ней.

– У меня все в порядке, – ответила она голосом, в котором прозвучало совсем другое. И дернула цепь вверх. – Вот, просто… немного застряла.

– Ну-ка, дай я.

Расстроенная, она встала и отошла в сторону. Льюис присел на корточки, блеснув светоотражателями на отворотах шорт. Взял цепь одной рукой и, сделав резкий рывок, освободил ее, а затем набросил на шестеренки. Он поднялся и с улыбкой отступил назад.

– Быть не может. Как тебе удалось?

– Ты, наверное, ослабила ее… – взглянув на свою ладонь, запачканную смазкой, он чистой рукой открыл велосумку.

– Ну… спасибо.

– Не за что. Салфетка нужна? – Он протянул ей пластиковую упаковку: мужчина, путешествующий с упаковкой детских салфеток, так, на всякий случай. Наверное, у него были с собой и плоскогубцы. Запасная камера, и не одна. Упаковка мятных энергетических батончиков Kendal[1]. Саркастическое замечание было уже готово сорваться с губ, но, взглянув на него, она почувствовала, что все повторяется. То головокружительное чувство единения, синхронизации. Будто одна и та же мысль прыгала между ними туда-сюда. Она проглотила свой сарказм.

– Ты не стал говорить там, на собрании, – вместо этого сказала она.

– Ты тоже. – Мгновение они молча смотрели друг на друга. – Хочешь, зайдем куда-нибудь посидим и… можем опять не говорить?

Она пожала плечами, обдумывая его предложение: «Уходи!» И еще думая о семнадцати фунтах, которых хватило бы на неделю.

– Кофе? – предложил он.

– За твой счет?

– Конечно. Да. Хорошо.

Она кивнула. Мысленно извинилась перед приглашением в кармане, перед Валери, поскольку все откладывала звонок, который давно стоило сделать. Взяла салфетку и принялась стирать с рук смазку и грязь.

Когда они проезжали мимо дома собраний, Джейк запирал наружную дверь. Она видела, что он узнал их, видела, как на мгновение он отвлекся от своего занятия, наблюдая за ними. Кэсси знала, что он будет выстраивать разные гипотезы. Он предостерег бы их обоих, если бы мог. Интенсивные личные отношения, вот что его беспокоило. Два человека в процессе выздоровления. И он был прав насчет опасности, хотя вряд ли представлял даже и половину ее. Лишь насколько они были похожи. И как плохо это могло кончиться.

ЧАСТО ЗАДАВАЕМЫЕ ВОПРОСЫ

Вопрос: Что такое Игра Воображения™?

Ответ: На этот вопрос можешь ответить только ты сам! Игра Воображения™ – это все, что ты пожелаешь. Это виртуальная реальность, какую ты еще никогда не видел. Все генерируется твоим собственным восхитительным мозгом. Никакой неуклюжей гарнитуры. Никакого укачивания. Никаких экранов, линз, костюмов или перчаток. А так как ничто не стоит между тобой и твоими мечтами, неудивительно, что наши пользователи утверждают, что она лучше, чем реальный мир.

У тебя когда-нибудь возникало желание полетать? Посетить Древний Рим или совершить экскурсию по Солнечной системе? Подружиться с драконом или потусоваться с кинозвездой? Стать легендой рока, мастером боевых искусств или даже охотником на тигров в африканской саванне?

Какой бы ни была твоя фантазия, ты можешь воплотить ее с помощью Игры Воображения™. Забей победный гол в финале Кубка мира или просто скажи боссу, что ты о нем думаешь.

Игра Воображения™. Она настолько безумна, насколько этого хочешь ты. Единственное ограничение – ты сам.

Игра Воображения™ является торговой маркой компании IMAGEN.

Глава вторая

– Так… ты была там уже не в первый раз.

– Где не в первый раз? – Кэсси пила кофе с ложечки, наслаждаясь его приятной горечью. Мало ли что он имел в виду. Как-то не хотелось отвечать на незаданный вопрос.

– В группе, сегодня. Ты явно знаешь их, во всяком случае Джейка.

– А, да. Раньше я приходила на собрания. А потом ненадолго перестала.

– И снова вернулась.

– Точно подмечено. – Она посмотрела ему в глаза, теперь уже без головокружения.

От запаха кофе, тяжелого и насыщенного, при каждом вдохе в голове гудело. Заставляя ее держаться прямо. Глаза как глаза, ничего удивительного, и теперь, когда они с Льюисом находились в обычном мире, все выглядело немного более чем нормальным. Темные глаза. Прищуренные. Чуть-чуть раскосые, от чего взгляд казался удивленным. Неулыбчивый рот, прямой и широкий, твердая линия крепко сжатых челюстей. Она пока не знала, каков он на самом деле. И держала его на расстоянии.

– Почему ты вернулась? – спросил он.

Откровенно. Как он мог не знать? То, о чем промолчал.

– Ты это серьезно? – Кэсси остановила на нем долгий тяжелый взгляд, который он заслужил.

Щеки Льюиса покрыл едва заметный румянец.

– Нет, ну, конечно же, ты… Я не спрашиваю… – Он сдался. Отвел взгляд. – Забудь, неважно.

Молчание. Кэсси подняла чашку, но порции были такие же крошечные, как и крепкие, и в ней уже не осталось ничего, кроме пены. Не хотел совать нос в чужие дела. Неуклюжий и нелюбопытный. Как пёс. Большой длинноногий пес – волкодав или борзая. Никому не желающий зла, но постоянно устраивающий беспорядок.

– А когда ты начал ходить? – спросила она. – Я имею в виду в группу.

– Несколько недель назад, – охотно ответил он, благодарный за предоставленный шанс. – Там здорово, мне нравится.

– Думаешь, поможет?

– Конечно. Даже не сомневаюсь.

– Но ты же не хочешь делиться проблемами из твоей жизни? Всегда сразу передаешь свинку дальше?

– Свинку… – Он рассмеялся. – Наверное, я в большей степени слушатель. Как ты. – И тут же стал серьезным, удерживая ее взгляд. Вызов или приглашение.

Она покачала головой. Теперь настала ее очередь отводить взгляд. Если она и была слушателем, то не по своей воле. Ей нельзя рассказывать свою историю, нельзя говорить о своих чувствах, и именно поэтому она и перестала приходить на собрания. Начала беспокоиться, что ее присутствие вызовет недовольство. Если бы она могла объяснить… не гордость заставляла ее молчать. Она старалась держаться в стороне не потому, что осуждала других, когда они рассказывали о себе. Но поскольку ей нельзя было объяснять причину своего молчания, сначала она пропустила неделю, потом две недели, потом месяц, а потом вовсе перестала приходить.

– Нет, – сказала она. – Нет, я не против поговорить.

– Но не стала же. – Его голос звучал непринужденно, но внезапно они оказались на высоте – почти на краю, – а она еще не решилась. Шагнуть назад, быть благоразумной, или дернуться вперед, наклониться или приподняться на цыпочках, или прыгнуть…

Кажется, уйти в сторону – неплохой выбор, и она склонила голову набок.

– Парень за соседним столиком, – чуть слышно произнесла она. – Слева от нас.

Она заметила его, как только он вошел. Если она не ошиблась насчет Льюиса, он тоже не мог не заметить.

Льюис быстро обернулся. Затем сел, как прежде, и еще больше прищурил глаза.

– Что скажешь? – спросила Кэсси.

– О чем?

Она жестом показала ему, слегка коснувшись своего уха большим и указательным пальцами: приемник, который носил парень. Плоская новая модель, из титана.

Льюис кивнул. На самом деле, он понял, о чем она спросила. Просто хотел убедиться, что догадался правильно.

– Гм-м, по-моему, он идиот и сам будет виноват, если его ограбят, – заметил Льюис.

И вот они уже балансировали на самом краю.

– Ты никогда так не делал? – тихо поинтересовалась Кэсси. – Никогда не выносил свой на улицу?

– Нет, – почти сразу ответил Льюис. И снова коснулся рукой уха.

Она была готова поспорить на свой недельный бюджет, что он совершенно не осознавал, что делает.

– Ага, и я так не делала.

Вот он, выход. Они падали, но падение больше напоминало парение, похожее на долгое, прерывистое дыхание, на беззвучный смех.

Льюис улыбался, и эта легкая улыбка делала его глаза еще более раскосыми. Она наклонилась к нему так близко, что чувствовала его запах: чистое белье, мыло, сандаловое дерево.

– Спорим, угадаю, что ты выбрал в свой первый раз? – это было ее коронным номером, который уже долгое время оставался невостребованным.

– Мы же сейчас говорим не о группе?

Она покачала головой.

– Ладно, угадывай.

Это выбирали все: 94 %, если ей не изменяла память.

– Способность летать. Верно?

Ему не надо было признавать, что она угадала: сконфуженное выражение лица все сказало за него. Она рассмеялась. Легкая победа, но она все равно чувствовала себя довольной, потому что произвела на него впечатление.

– А как насчет тебя? – поинтересовался он, и она снова рассмеялась, качая головой. – Ну, расскажи!

– Угадай. Уверена, у тебя получится.

– Что? Тоже способность летать?

– Конечно. – Она пожала плечами. – Все так делают. Почти все.

– М-да, печально, – заметил он, все еще улыбаясь. – Мы такие предсказуемые.

Кэсси чувствовала, что ее лицо отзеркаливало выражение его лица, как непривычно приподнялись щеки. Только на самом верхнем уровне, хотела она сказать ему. Да, это было вполне предсказуемо, но, когда ты начинал углубляться в подкатегории, вот где становилось интересно. [Полет >> без поддержки, соло; с крыльями; высота полета: высокая; свойства: спокойствие; дополнительные элементы: невидимость] сильно отличается от [Полет >> без поддержки, группа; без крыльев; высота полета: различная; свойства: острые ощущения, скорость; дополнительные элементы: интерактивность] и так далее… Все, что относилось к Игре Воображения, делилось на подкатегории, но ветвящиеся деревья были длиннее, чем можно представить себе, поэтому и комбинации теоретически бесконечны. Хотелось рассказать ему об этом, чтобы он считал ее интересной и умной, но ей надо было держать себя в руках. Несмотря на схожесть между ними, она не знала этого парня. С другой стороны, он тоже не форсировал события. А просто поговорить с человеком – словно увидеть солнце после долгого дождя.

– Никогда не встречала никого, такого близкого по духу. Мне, конечно, неизвестно, насколько мы похожи. И что с тобой случилось. Но твой… – Она замолчала, боясь спросить – облечь свой вопрос в слова.

Льюис пришел на помощь:

– Уничтожен? Да, а сам я нахожусь под полным запретом.

Теперь они говорили едва слышно, склонившись друг к другу настолько близко, что их головы почти соприкасались.

– Думала, я одна такая. Так они сказали мне.

– Разве они пойдут против своих интересов? Заставляют каждого из нас поверить, что ты одинок и являешься проблемой.

Солнце после долгого дождя переросло в нечто большее. Теперь это был подъем Хаара[2]. Открывающий вид на пейзаж, о котором она даже не догадывалась.

– Пожалуй, потому, что именно этот момент я так и поняла. Как может получаться у всех по-разному. Они сказали, что дело во мне, что я нестабильная и именно поэтому реагирую таким образом.

– Каким именно?

– Боже мой! – Она заглянула в свою пустую чашку и прежде чем успела остановить Льюиса, он уже вскочил, чтобы принести еще кофе.

С непривычки от кофеина голова шла кругом. Ей уже давно не доводилось посидеть в кафе за чашкой дорогого эспрессо. Она огляделась, дожидаясь его возвращения. Заведение располагалось в подвальном помещении и вызывало у нее какое-то чувство скрытости, несмотря на присутствие других посетителей. Возможно, именно поэтому Льюис и выбрал его. Как такому местечку удавалось оставаться на плаву, когда мир вокруг разваливался на части? Хотя было довольно много людей, у кого есть приличная работа, и они с удовольствием позволяли себе немного пошиковать. Льюис явно относился к таким.

– Спасибо, – сказала она, вдыхая завиток ароматного пара, когда он поставил перед ней новую чашку. – Мне кажется, я никогда не пойму кофе до конца. Его запах. Пробовала создать кофе в Игре, но он всегда получался какой-то немного другой. – Она пожала плечами. – И с шоколадом то же самое.

– А что с шоколадом не так?

– Как он тает. Понимаешь… он не таял. – Отпив маленький глоток кофе, она добавила совсем тихо: – Ты же знаешь, нам нельзя. Во всяком случае, мне нельзя говорить об этом, они заставили меня кое-что подписать. Неужели они… и тебя тоже?

Он кивнул.

– Ты не работал на них?

Льюис пристально посмотрел на нее.

– Ты… ты работаешь на них? На Игру Воображения?

– На IMAGEN. – Она оглянулась по сторонам, проверяя, что никто не подслушает их. – Не сейчас и никогда больше. Но да, работала.

На секунду он затих, переваривая услышанное.

– А я был бета-тестером. Я веб-разработчик, и по какой-то причине они предложили нам бесплатную пробную версию, всей технической команде.

– Вы были переходным звеном.

– Не понял.

– Занимали отличное положение, чтобы влиять на поведение потенциальных первых пользователей через повсеместные виртуальные сети. – Она снова произвела на него впечатление. Даже грустно, насколько ее порадовал этот факт. – Эту маркетинговую стратегию я написала.

– Ого! Значит, ты виновата в том, что я здесь?

– Технически, наверное, да. – Он наверняка пошутил. – Как тебя заставили подписать? Со мной-то все просто, я была у них на крючке. Нарушила условия контракта. Накосячила по полной. Но почему ты согласился молчать?

– Я… гм… хакнул их биопрограмму. – На его лице одновременно отразились гордость и смущение.

– Ты взломал… Что именно и как?

– Понимаешь… я был таким… просто это же мой идеальный мир. – Он перевел взгляд на нее. – Хотелось никогда не выходить из него… А что такое два часа? Да ничто. И каждый раз, когда сеанс заканчивался… в общем, было больно. Знаешь, в буквальном смысле. Больно. Когда тебя выдергивают и бросают обратно в реальный мир, серый и холодный… в ничто…

Слушая его, она ощущала, как в ней поднималась волна сочувствия к нему и к самой себе.

– Ладно, как бы то ни было, я-то уж знаю. Наверняка.

– Извини. – На несколько секунд он прикрыл глаза. Мысленно встряхнулся. – Ну, так вот что я сделал: закрепил свой приемник в режиме работы нон-стоп. Взломал его так… – Льюис помолчал. – Ты насколько разбираешься в технической стороне вопроса?

– Знаю, как все работает, понятное дело, пришлось узнать. Но я совсем не технарь.

– Короче, я слегка изменил антенну, которая принимает сигналы от IMAGEN, и она стала блокировать сигналы разъединения. И я мог оставаться в Игре столько, сколько хотел. Не вылезал оттуда часами.

– Молодец, умно придумано! – похвалила она с искренним восхищением.

– Не так уж и умно, как кажется. Чтобы заметить, им потребовалось какое-то время, но, когда заметили, – его голос стал тише и более взволнованным, – они завинтили все гайки. Меня, конечно, забанили. Если бы я попытался зарегистрироваться заново, притворившись кем-то другим, моя ДНК у них в черном списке, поэтому они сразу узнают. Нарушил условия договора об оказании услуг, а это значит, что они могут преследовать меня по закону. Вот так это было, вот так они и достали меня. Я пообещал не болтать, и мне не стали приписывать статью. Все элементарно. Я мог потерять работу, меня могли засудить, даже посадить в тюрьму, если бы они захотели наказать меня в назидание другим. – Он помолчал. – Не знаю, наверное, можно было разоблачить их блеф. Вряд ли им все равно, что эти факты могут открыться: что Игра Воображения вызывает сильнейшее привыкание, что приемник можно взломать. – Он поднял чашку с кофе, но пить не стал. – И нас должно быть больше, понимаешь? В противном случае, ну… слишком много совпадений, согласна?

– Каких совпадений?

– Мы встретились в группе. Нас же не может быть только двое?

– Допустим. Нет, я согласна, не может. – Он был прав. Странно, что эта мысль не пришла в голову ей. – Иначе какое-то нелепое совпадение.

– Но они же держат все в секрете? Нигде не услышишь, что у людей развивается сильная зависимость. Об этом не пишут и не говорят. И ты совершенно правильно заметила: они заставляют тебя поверить, что с тобой что-то не так. А на самом деле, по-моему, все наоборот. Ты должна обладать отличным воображением и настоящей преданностью… Игре Воображения, миру, который тебе невыносимо покидать.

Она поймала себя на том, что медленно кивает.

– Помнишь теорию, что курильщиками становятся только очень целеустремленные люди? Первая сигарета настолько ужасна, что для развития привычки приходится прикладывать немалые усилия.

– Да, что-то такое вспоминается. – Кэсси неопределенно пожала плечами. – И это делает нас довольно особенными.

– Извини, разболтался. Мне, наверное, не стоило… говорить об этом. А как насчет тебя? Надеюсь, теперь этот вопрос не оскорбляет тебя до мозга костей? – Он рассмеялся, а она и не возражала. Заслужила, потому что была такой колючей.

– Мне нельзя говорить об этом, – заметила она. – Но даже если я нарушу запрет, не знаю, смогу ли объяснить.

– Попробуешь?

Она глубоко вздохнула. Много ли, на самом деле, она хотела рассказать ему? Приглашение на поминальную службу все еще лежит во внутреннем кармане ее куртки, брошенной на спинку стула. Она не хотела говорить об Алане. Как и о своей семье. Даже касаться этих тем.

– Ну, идеальный мир, и вдруг тебя выдергивают оттуда. Больно. Как-то так. В общем, все, как ты сказал.

Он кивнул: понятно.

– Просто получилось, что я стала оставаться дольше. Помню, первый раз… неожиданно было. – Она отчетливо помнила дезориентацию, недоумение, когда мир вывернулся наизнанку. – По правде говоря, я ничего не делала, чтобы так получилось, ничего не взламывала и не фиксировала, даже не знаю, как это делается. Они сказали, что, скорее всего, я изменила привилегии в своем аккаунте, но и этого я не делала. Сама до сих пор ничего не понимаю. И, если честно, самое главное, чего я не сделала, а должна была, – не сказала им. Дошло до того, что ночи я проводила в Игре Воображения, утром шла на работу, а во время обеда, в пустом офисе, находила местечко, где можно вздремнуть часок, пока никто не видит. На следующий вечер все повторялось заново. Наверное, выглядела, как зомби. – Она усмехнулась, хотя ничего смешного в ее рассказе не было. – Я едва могла говорить. Окружающие считали, что у меня нервный срыв, или я не знала, что ответить. А потом в конце концов поняли, что происходит. И… – Она улыбнулась, широко раскинув руки в жесте поражения. – Меня подставили по всем фронтам. По-другому не скажешь.

– И поэтому ты стала посещать в группу?

– Ты хочешь спросить, было ли что-то еще? Да, чего уж там, много с чем пришлось разбираться… или не разбираться. – Много с чем – это ее сестра Мэг, дети и печальные последствия семейных отношений. Она отогнала эти мысли. – До кучи – период, когда я слишком много пила и все такое, и… сидела вообще без денег, проблем хоть отбавляй… тяжело было.

И вот, наконец, свершилось: она рассказала свою историю, которая ничем не отличается от историй других участников группы. Тяжело было. Достаточно. Она наскучила сама себе.

– А у тебя? – спросила она. – Были другие маленькие пристрастия или только Игра Воображения в чистом виде?

– Игра. Куда уж больше.

Кэсси вдруг заметила, что музыка не играла. Сотрудники протирали соседние столики, выключали свет. Из клиентов остались только они.

– Нам, наверное, пора. Пусть спокойно закрываются.

Она подождала, пока он соберет свои вещи, вело-сумку и шлем, и они вместе поднялись по ступенькам из подвала на улицу. Огромное яркое небо заставило ее заморгать: чувствовалось, что уже поздно, когда они выбрались на улицу из своего «укрытия». Но, в конце концов, уже и должно быть поздно. Хотя почти наступил июнь, и весь вечер будет светло.

Они шли пешком обратно к дому, где проходили собрания группы. Оставалось еще много тем, на которые они не могли говорить. Хотелось побольше узнать о Льюисе. И кое-что еще заинтересовало ее. Его запах, теплый и пряный, пробудил воспоминание, некое чувство, почти осязаемое, и ей никак не удавалось вспомнить, пришло оно из Игры Воображения или нет. И она стряхнула это чувство, потому что он был реальным. Льюис был настоящий, и здесь и сейчас было так реально, как она не чувствовала уже очень давно.

Тот слой кожи все еще не восстановился, слой, который она утратила на собрании группы, когда подняла руку, чтобы подать ему знак. Сейчас ей был нужен от него какой-то другой знак. Который позволит ей понять, что происходит у него в голове или с телом, под кожей и в мозгу. Она украдкой посматривала на него в надежде, что головокружение вернется и удастся заглянуть в его мысли. Но его глаза оставались слишком темными. Слишком прищуренными. Нечитаемыми.

У велосипедной стойки, где стояли их велосипеды, она достала из кармана ключ и отстегнула цепь. Льюис улыбнулся, будто она сделала что-то забавное.

– Что? – спросила она.

– Удивительно, что ты его запираешь!

Вскинув брови, она пристально посмотрела на него. Похоже, первое впечатление о нем все-таки оказалось верным. Запихнув замок в сумку, она повернулась, собираясь вскочить на седло.

– Ну да, конечно. Куда уж мне.

– Стой, погоди, я не это имел в виду… Смотри, переднее колесо вроде немного не в порядке. Руль хорошо работает?

Кэсси оглянулась на Льюиса. Пожала плечами.

– Если хочешь, можем поехать ко мне. И я починю его.

Она немного помедлила, готовая в любой момент поставить ногу на педаль. И поехать на велосипеде в свою убогую комнатушку, где полночи, не давая уснуть, из квартиры соседа, в дверь которого клиенты стучались в любое время суток, будет греметь музыка. А она будет разглядывать приглашение на похороны Валери и думать об Алане, совсем одна. Думать о поминальной службе через пять дней и о том, как это невыносимо, но все равно она должна пойти.

Или в квартиру Льюиса. Всего на одну ночь, совершить ненадолго побег из своей мрачной реальности, который он, кажется, предлагает.

Конечно, рискованно. Возможно, поэтому ей так хотелось согласиться. А может, дело в ее любопытстве по отношению к нему или еще гораздо проще. Она начала рассказывать свою историю, в общем-то, приличному мужчине, после слишком долгого одиночества, и в этом заключался весь секрет.

Глава третья

Раньше Льюис и представить себе не мог другую женщину в своей квартире. Как ее присутствие изменит воздух, заставляя молекулы вибрировать в каждой комнате.

Но когда он заварил чай, и они снова заговорили, все стало не так уж плохо. Конечно, они разговаривали об Игре Воображения. Ничего личного. Ничего важного. Она жаловалась на забывчивость как результат того, что Игра сделала с ее мозгом. Он сказал, что у него было точно так же. Она сидела за кухонным столом, совсем близко, можно было дотронуться. И казалась вполне уютной, хотя нет, так нельзя сказать по отношению к ней. Он понял это еще сегодня днем, на собрании, по тому, как сдержанно и зажато она вела себя. Притворившись, что ему и дела нет, он позволил взгляду осторожно скользнуть мимо нее. Но затем почувствовал, что она наблюдала за ним. И когда посмотрел на нее, то понял, что она разгадала его сущность, хотя он не произнес ни слова. Потому что он не произнес ни слова. Некий знак, показавший, что они очень похожи: вот так все просто.

За окном небо стало темно-синим, потом черным, и пошел дождь.

– Твой велосипед… Может, занести его в дом? Посмотрю его здесь.

– Уже довольно поздно. Подождем до рассвета. Посмотришь утром.

Она сделала так, как делают девушки, – опустила голову и посмотрела на него сквозь ресницы. И у него свело живот. Он немного потерял навык, но все же знал, что нельзя пригласить девушку домой, часами вести с ней разговоры и после этого ожидать, что ничего не произойдет. Где-то в глубине души он, наверное, все-таки хотел этого.

Только когда ее язык оказался у него во рту, он понял, что не хочет. Даже если формально это и не было обманом, все равно казалось неправильным. И ее вкус был неправильным, и запах, и длинные волнистые волосы, и вся ситуация. Но стоило ему отстраниться, она тут же закрылась, и он услышал, как поворачиваются замки и с лязгом задвигаются засовы.

– Прости. – Извинение, похоже, не возымело действия, потому что она встала, сложив руки на груди.

– За что? Мой косяк. – Она уже шла к двери. Он все испортил…

– Подожди, – сказал он, следуя за ней. Положил ладонь ей на плечо, и она смотрела на него так, будто на нее нагадила птичка, пока он не убрал руку. По крайней мере, сейчас она стояла неподвижно. Ожидая услышать его оправдание.

– Я виноват. Просто… у меня вроде как недавно закончились отношения. Немного сложно, но… В общем, я не готов.

Она пожала плечами, будто ей все равно, и, возможно, ей и правда было все равно.

– Нет закона, который запрещал бы тебе передумать. – Она взяла свою куртку.

Если он отпустит ее сейчас, все закончится, даже не начавшись. Она больше не захочет видеть его, особенно после того, как он все вот так испортил. И он сказал, не раздумывая, пытаясь спасти положение:

– Слушай, ты должна остаться.

Она скорчила гримаску.

– С какой стати?

– Потому что уже поздно. И на улице промозгло. Я просто не могу отпустить тебя в дождь, посреди ночи!

– Как по-джентльменски.

– И еще хотелось бы продолжить наше знакомство. Мне очень понравился сегодняшний вечер. И наши разговоры обо всем. – Он видел, что она принимала решение. – Прошу тебя. Я лягу на диване, а в твое распоряжение отдам кровать.

Она вздохнула:

– Ладно, я останусь, чтобы ты не чувствовал себя таким уж виноватым, но не хочу лишать тебя кровати. Мы можем поделить ее, если ты к этому готов?

Он предпочел бы диван. Но нельзя отказывать ей во второй раз.

– Договорились.

Он одолжил ей футболку, и они по очереди приняли душ; она вышла оттуда босая и естественная, и он не понимал, стоит ли отводить взгляд. В ее защитной реакции странным образом сочетались хрупкость и какая-то безразличная уверенность, что заставило его задуматься, не поступала ли она так постоянно. Мысль о ее привычке делить постель с незнакомцами немного уменьшила его чувство вины в сложившейся ситуации.

Когда он выключил свет, темнота пришла как облегчение, но теперь каждый звук казался таким громким. Она повернулась к нему спиной, и одеяло натянулось. Ее дыхание, его дыхание. Он лежал прямо, как доска, гадая, чувствует ли она себя так же необычно, как и он. Ожидая в любой момент, что она придвинется ближе, коснется его. Но так длилось недолго, ее дыхание замедлилось, стало глубже. Опасаясь разбудить ее, он лежал неподвижно, забыв, что хотел лечь по-другому. Смирившись с бессонной ночью.

* * *

Когда он проснулся, было еще рано, остатки сна цеплялись за него. Ему вроде приснилась Кэсси: нежный сон, в котором она не чувствовала себя чужой. Ее голова на его подушке, копна ее волос. Светлых при свете, серых в темноте, светло-серых в полутьме рассвета. На исходе этого сна он позволил себе узнать ее, протянуть к ней руку. Притянуть ее ближе, окутывая их обоих остатками чувства спокойствия и утешения. Понимал, что не стоит так делать, но вдыхал тепло ее шеи, запах ее волос, и все, казавшееся накануне вечером неправильным, теперь стало каким-то знакомым. Глубоким и неотвратимо правильным.

Глава четвертая

Кэсси ждала Никола на их обычном месте – на травяной лужайке, прямо в центре университетского кампуса. Утро обещало солнце, ранняя дымка только начинала подниматься, поэтому казалось, что края зданий, деревьев, людей мерцали. Мерцание было и внутри нее: взволнованное, жизнерадостное чувство, угрожающее вывести из равновесия.

Вчера она отправилась на собрание группы, потому что хотела стабильности. Знакомые лица, знакомый ритуал. А ушла оттуда с противоположным результатом: все изменилось и стало неопределенным. Зато, по крайней мере, несколько часов она не чувствовала себя одинокой.

Слишком много совпадений, сказал Льюис, чтобы они встретились вот так. Но совпадения действительно случаются. Они разговаривали, вспоминая обрывки своих прошлых жизней: каково это, в первый раз парить в дюйме от земли, а потом подниматься все выше и выше, представляя себя свободным от якоря гравитации и силой воображения становясь таким легким. Ветер треплет волосы и гладит ступни босых ног, чуть влажных от облаков, обволакивающих твою кожу… и ты кружишься и чувствуешь, как сжимается желудок при виде качающейся из стороны в сторону земли, и летишь очень быстро, будто кресла или кровати, где осталось твое тело, не существует…

Они разговаривали, и она чувствовала себя почти в безопасности. Хотя IMAGEN постаралась оставить в ее голове неизгладимый след, откуда им знать, что она делает? Их разговор невозможно было подслушать. Прошлой ночью, с Льюисом, она чувствовала себя в достаточной безопасности, чтобы спать в его постели, спать всю ночь напролет, ну или почти всю. Только один раз она проснулась и обнаружила его руку у себя на бедре, и придвинулась к нему, а он повернулся, обнимая ее. И она спиной ощущала его возбуждение. «Не так уж и сложно», – подумала она, прижимаясь к нему. Его дыхание участилось, но он не убрал руку с безопасной зоны на бедре, не оттолкнул ее, и в конце концов возбуждение прошло, а она погрузилась в еще один приятный сон, самый приятный за очень долгое время.

Но чувствовать безопасность еще не значит быть в безопасности. Кэсси сжала губы, уловив сильный горьковатый запах эспрессо, приготовленного Льюисом в его шикарной кофе-машине. Этот запах вовсе не означал, что все так и есть, как казалось. И уж тем более не означал, что им следовало видеться снова.

Она отвлеклась от своих размышлений, когда по ее лицу скользнула тень.

– Доброе утро! – Никол, не вынимая рук из карманов своего худи, опустился рядом с ней на скамейку. Откинулся назад, щурясь от солнца. – Хороший денек, как тебе?

– Держи. – Кэсси достала из сумки сверток и протянула ему.

– И что это?

– Считай, у нас с тобой встреча за завтраком. А это завтрак. – Квартира Льюиса представляла собой затерянный мирок повседневной роскоши. Кухня в идеальном порядке. Полки набиты продуктами. В специальном держателе – толстый мягкий рулон бумажных полотенец. Круассаны на завтрак.

С озадаченным, но довольным видом Никол развернул врученный ему сверток, высвобождая слегка помятую выпечку из пропитавшегося маслом бумажного полотенца. Завтрак никогда не был частью их сотрудничества.

– Ха, спасибо, босс!

«Он наверняка видит разницу, – пронеслось у нее в голове. – Кэсси в пятницу и Кэсси сегодня. Он не может не заметить мое мерцание». Но он даже не обратил внимания.

– Вкусно, – сказал он с набитым ртом, – я почти не помню круассаны.

– Забавно, я тоже.

– В следующий раз, я так понимаю, не стоит рассчитывать на круассан?

Она бросила на него выразительный взгляд:

– Я бы не рассчитывала.

Никол запихнул в рот последний кусочек, смахнул крошки с одежды. И открыл рюкзак, разукрашенный множеством нашивок. Некоторые знаки Кэсси знала (три наклоненные вниз стрелки обозначают антифашизм; заключенная в окружность буква «А» – анархию), другие – почти нет. Однажды она попросила его объяснить чрезвычайно загадочные символы: перевернутый значок авторского права и сетку с пятью черными точками. Авторское лево, сказал он, означает максимальную свободу, свободное распространение, открытый исходный текст и все такое. А сетка – это глайдер, или планёр[3], конфигурация конкретного двумерного клеточного автомата и средство передачи информации. Затем он улыбнулся, увидев выражение ее лица. Более простая версия, пояснил он: своего рода эмблема хакеров. Означает, что делиться с другими – это хорошо. Сотрудничество ведет к усложнению. К непредсказуемости. Наконец из глубин рюкзака он извлек карту памяти.

– Здесь Уоттс, Валенсия и Тан, – сказал он со все еще набитым ртом. – Крайняк для двух других – пятница, верно? По их заказам все будет готово к середине недели.

Кэсси достала из сумки планшет. Проскочив рекламные объявления, одно предлагало быстрый кредит, другое – пиццу со скидкой, она вставила карту и скопировала файлы. Формат, конечно, архаичный, но более безопасный, чем беспроводная передача.

– Ты супер. Подожди, сейчас заплачу тебе.

– И не забудь, ты все еще должна мне за последнюю партию заказов…

Она похлопала себя ладонью по голове, словно выстукивая инструкцию.

– Там. Все готово.

Никол был, несомненно, ее лучшим сотрудником, ее лучшим оперативником. Именно так она мысленно называла кандидатов наук и докторантов, нетрудоустроенных выпускников, странных гениальных неудачников – всех, кто зарабатывал свои карманные деньги, сотрудничая с ней. Оперативники. Это название вызывало ощущение, будто они играли в шпионов. Она тщательно подбирала их, вербовала на основе слова[4], проверяла на фиктивных заданиях, прежде чем поручить им настоящие; и тем не менее степень их надежности варьировалась в большом диапазоне. Пару раз попадались такие, что Кэсси не переставала удивляться, как они вообще получили свои степени. Никол, однако, был надежным. К тому же, когда система списков давала сбой, он удерживал ее на верном пути, напоминая о сроках и платежах. Она платила ему больше, чем остальным, – целых 50 %. Никол был почти другом.

– Возможно, будет еще заказ по твоему профилю. Третий курс, история и философия науки. Тебе о чем-нибудь говорит?

Он пожал плечами:

– Может быть.

– Крайний срок где-то… – Она проверила сообщение. – В следующий понедельник. Получится?

– Да легко! – Он встал, роняя остатки крошек. – Ну, ладно, труба зовет. Позже…

Она наблюдала, как он неторопливо удалялся в сторону научных корпусов. Его территория. Кэсси не знала точно, как долго Никол учится в университете; чуть ли не десять лет, подумала она. Его медленный прогресс, как она подозревала, не был связан с недостатком интеллекта. Скорее, это было следствием того, что он тратил много времени на другие, неформальные, обязанности, включавшие не только работу для нее, но и различные сети активистов, частью которых он являлся.

С Николом она сотрудничала большую часть своей взрослой жизни, дольше, чем с кем-либо другим, но знала о нем немного. Может, он и говорил ей, а она забыла или же никогда и не спрашивала. Она не взялась бы сказать наверняка, что именно он изучал, хотя знала, на каких предметах специализировался – информатика, программирование, искусственный интеллект, – и передавала ему соответствующие заказы. Если бы в университете изучали теорию заговоров, рефераты по этому предмету она направляла бы тоже ему.

Конечно, и он не знал о ней многого.

Кэсси перестала мусолить в кармане приглашение на поминальную службу по Валери. Внимательно рассмотрела конверт, свое имя и адрес, пытаясь догадаться, кто это писал. Человек, который не знал, кто она такая, просто скопировавший ее данные из адресной книги Валери. Не Алан – это она могла сказать с уверенностью. Почерк совсем не похож на его заостренные каракули. А значит… Она помотала головой. Нет, не надо думать о худшем.

В приглашении ничего не говорилось о том, как и когда умерла Валери, никакого скоропостижно или после продолжительной болезни. Оно больше напоминало извещение о смерти. Наверняка все случилось неожиданно. Иначе с ней бы, конечно, связались. Зная, что ей скоро предстоит покинуть этот мир, Валери попросила бы Кэсси позаботиться о сыне. Неважно, что Кэсси уже больше года не видела Алана; неважно, как нехорошо все вышло. Валери знала, – ведь знала же? – что Кэсси всегда будет опорой для Алана.

Она обязательно пойдет на поминальную службу. В церковь Святого Стефана, в ту самую церковь, что рядом с домом, где жили Алан и Валери, с домом, где жила Кэсси с шестнадцати до восемнадцати лет. Где она была счастлива. Переезд к ним не обсуждался: в любом случае она проводила у них большую часть ночей, а когда возвращалась домой, там все еще было полно вещей матери, вытащенных и так и не рассортированных до конца для раздачи знакомым и на благотворительность. В квартире постоянно висела полупрозрачная серая дымка, от которой во всех комнатах стоял холод: она навевала тишину и печальный запах сырости. Когда отец сообщил, что уезжает в Мельбурн, чтобы начать все заново, поближе к сестре, Кэсси подумывала оставить Алана и знала, что никакого сопротивления не будет.

И она ушла, но позже. Уехала на другой конец света, бросила его, хотя и не собиралась так поступать. Но стоит ли ворошить сейчас прошлое? Лучше подумать о доме Валери, где она жила круглый год, хотя в воспоминаниях почему-то всегда кружились листья: мир становился золотым, и рядом с матерью Алан тоже был золотым – золотые волосы и веснушки. Алан всегда был рядом с Кэсси. А еще рядом были холмы и лес вокруг дома. Заднее сиденье школьного автобуса. Общая кровать ночью. Довольно взрослые разговоры на кухне. Алан сильно смущался, его лицо пылало, а длинные ноги, когда он вертелся, сидя за столом, задевали ее голени – «Ой, прости, пожалуйста!». Его мама героически выходила из этой неловкой ситуации: «Я бы предпочла, чтобы вы занимались этим в безопасности, под моей крышей, а не где-то в лесу…» Но ее слова не останавливали их заниматься этим в лесу. Им было шестнадцать-семнадцать лет. Она до сих пор помнила тот запах. Сырой и терпкий. Он усиливался и расплывался. Трава превращалась в сено. Клевер. Клевер.

Она не собиралась закрывать глаза. Открыла их, моргая. Высоко вверху парила чайка, дрейфуя, как курсор по экрану.

Встав, Кэсси сунула приглашение обратно в карман. Обычное дело. Таким было ее вчера и ее сегодня. На дорожках вокруг лужайки видно много людей: студенты и сотрудники направлялись на лекции и семинары, в библиотеку и в лаборатории. Она влилась в людской поток, который двигался в сторону библиотеки, и, дойдя до входа, покинула его, избегая биосенсорных панелей. Воспользовавшись своим пропуском, она прошла через турникет для посетителей. «Одолженный» пропуск посетителя; здоровенные чаевые в студии 3D-печати, и ей удалось все провернуть, и даже вернуть оригинал пропуска до того, как владелец сообщил о его потере. Тогда ей только и было нужно, чтобы Никол взломал систему управления, изменил ее допуск к секретной информации, разрешив доступ через университет, и продлил срок действия пропуска на десять лет. И вот она – свобода! Будто Кэсси и не существовало.

Работая над пропуском, Никол добавил туда и безлимитное пользование копировальной техникой. Она подошла к свободному принтеру и, оглянувшись по сторонам, проверила, что за ней никто не наблюдает, затем напечатала две дюжины флаеров. Она потратила немало времени на формулировку, добиваясь, чтобы целевой рынок понимал, что ему предлагают, а университетские власти не находили ничего необычного в ее рекламной кампании. Редакторские услуги академических текстов на заказ, вот и все. Помощь в написании эссе по широкому кругу тем. Когда она была студенткой, выполнение заданий на заказ как дополнительный заработок приносило ей достаточную прибыль, и через год после увольнения из компании IMAGEN она вернулась к тому, что умела. Помощь в соблюдении сроков. Квалифицированные специалисты. Улучшай свои оценки! Звони прямо сейчас.

Убрав флаеры в сумку, она вышла из библиотеки и с удовольствием прошла через размещенное в вестибюле 3D-объявление о наборе: группа выпускников, беззвучно разговаривающих и смеющихся, с нетерпением ожидала светлого будущего, связанного с глобальной корпорацией. Такие объявления появились относительно недавно, уже после того, как она окончила университет. Так все изменилось. За четыре года учебы она, наверное, столько же времени думала о карьере. О деньгах. О будущем. Была ли она везучая? Или глупая? Последняя в своем роде. Последняя, кто принимал, что так хорошо жить полностью в настоящем, или кому не дано было понять, что произошли какие-то важные перемены. Когда Кэсси проходила через турникет для посетителей, до нее долетали обрывки разговоров на корейском или китайском, на американском английском. Студенты выглядели, как новенькие бизнесмены: мальчики в светлых хлопчатобумажных брюках, девочки в летних платьях из коллекций этого года, в блузках и юбках ярких фруктовых цветов. Ухоженные – хоть сейчас в рекламу в глянцевом журнале. Она составляла с ними такой контраст, что даже сомневалась, сможет ли сойти хотя бы за возрастную студентку: лицо без макияжа, одежда из секонд-хенда.

Она обогнала медленно двигавшуюся группу женщин в хиджабах, пробралась на факультет философии и принялась поэтажно обходить здание, проверяя доски объявлений. Хотя ее флаеры не обещали ничего противозаконного, неделя за неделей они исчезали с десятков досок объявлений, срываемые неодобрительно настроенным персоналом. Разумеется, предлагаемая ею услуга была жульничеством, и все же расстраивало, что ее флаеры подвергались нападкам, а объявления тех, кто вербовал танцовщиц для ночных клубов и медицинских подопытных кроликов, оставались нетронутыми. От одного факультета к другому, она незаметно передвигалась по лестницам, ожидая, пока вестибюли и коридоры опустеют, и тогда доставала из сумки флаеры. Английская литература. Языки. Социология. Она продвигала свой «бизнес», ориентируясь на собственные возможности, а также спрос клиентов, и у нее имелось множество дипломов по искусству, но они не обещали ни денег, ни перспектив. Психология была ее областью, мысль о ней напомнила Кэсси о приближающихся сроках сдачи эссе заказчику. Факторы окружающей среды в аддиктивном поведении. Выполнение работы в срок, иначе она станет самым ненадежным среди всех своих оперативников. Экономический факультет сильно расстраивал ее: потенциал для обогащения был вполне приличный, но будущие бизнесмены, как правило, имели определенные перспективы, поэтому подобрать оперативников среди них не получалось. С некоторыми предметами она справилась бы сама – теория и практика рекламы, поведение потребителей, современный маркетинг. Кое-что можно было передать Николу, хотя он мало разбирался в управленческих технологиях. Но если бы удалось заполучить квалифицированного специалиста, вот тогда она бы сорвала куш. А пока Кэсси продолжала распространять свои флаеры, повышая узнаваемость бренда.

Ее маршрут заканчивался там, где бывали студенты всех факультетов, расположенных в этом здании. Флаеров у нее уже не осталось, поэтому она отколола старый от доски объявлений в кафе и повесила его в баре. Согласно ее теории, богатые студенты вряд ли будут есть в обычном кафе, скорее, потратят деньги на очередную тусовку. Больше денег, чем мозгов, – вот ее целевая аудитория. Хотя, возможно, их и нельзя было назвать безмозглыми. Просто они не видели ничего плохого в том, чтобы «отдавать на аутсорсинг» наиболее утомительные обязанности в их жизни. Платить уборщице за наведение порядка в их новых городских квартирах, доставке еды – за организацию всего необходимого для их великолепных вечеринок. Если можно заплатить, чтобы кто-то выполнил твое задание, то какая разница? И это прекрасно, и даже более чем прекрасно, для ее собственного финансового положения. Без богатых и ленивых она бы уже давно захлебнулась в океане долгов. Поэтому она старалась относиться к ним без презрения. Кроме всего прочего, выказывая презрение к своим клиентам, ей пришлось бы презирать и себя.

Недалеко от стойки бара, за столиком, уставленным напитками, сидели трое парней и девушка. У всех четверых вариации одной и той же прически, задуманной таким образом, чтобы все видели их приемники, важный атрибут современной моды: у парней выбритый правый висок, с более длинными прядями ближе к макушке, зачесанными налево; девушка подстрижена более причудливо, и ее прическу украшало множество заколок, поднимавших волосы вверх, открывая лицо, а приемник полностью закрывал линию сережек. При виде такого зрелища Кэсси покачала головой. Нигде в правилах не говорилось, что приемник можно носить только у себя дома, но здравый смысл напоминал об осторожности. Для регистрации аккаунта Игры Воображения нужно было соответствовать определенным критериям: доход, перспективы, психическое здоровье, отсутствие судимости. Технология по-прежнему оставалась передовой, а ее дефицит создавал спрос. Если эти дети носили приемники за пределами небольшой безопасной зоны вокруг университетского центра, то они явно напрашивались на ограбление.

– Да, а потом она проснулась… – Интонация говорившего подсказала, что это конец анекдота, и они все разразились хохотом.

Кэсси почувствовала, что непроизвольно сильно сжала челюсти. Вся жизнь этой компании будет состоять из коротких путей и шуточек. По сути, прямо сейчас она наблюдала результат маркетинговой стратегии, которую разработала для Игры Воображения собственноручно. Сейчас у них, скорее всего, базовый аккаунт, но через год-два, закончив бакалавриат, они гарантированно дорастут до платинового. Богатенькие дети с отличными перспективами и массой свободного времени. Инстинктивное принятие биотехнологической модификации. И достаточно молодые, чтобы не беспокоиться о риске. В общем-то, беспокоиться и не о чем, – технология тестировалась много раз, и ее безопасность доказана, – но тем не менее люди волновались. Немолодые люди. Молодые богачи знали, что они бессмертны: ой, да ладно, ты мне говоришь, что в один прекрасный день я умру? Приятель, я так не думаю. Поэтому они носили свои приемники как индикатор статуса. Благодаря ей. Внутри в жесткую колючую веревку были скручены ее собственные успех и поражение.

Она приучила себя не думать об этом. Разумеется, она заметила приемники, тут уж ничего не поделаешь: у девушки последняя модель со всевозможными новыми модификациями; один из парней щеголял приемником первого поколения, почти двухлетней давности и технологически устаревшим, но при этом показывающим его статус раннего пользователя. Кэсси даже позволила себе порассуждать о пользователях этих приемников: как они будут переводиться в статистику, по мере классификации и субкатегоризации их опыта в Игре Воображения. Откинувшись на спинку сиденья и заложив руку за голову, девушка не обращала внимания, что одна бретелька соскользнула с плеча. Секс, конечно. Эксгибиционизм? Несколько партнеров? Незнакомый партнер(-ы)? Кэсси разбила ее на проценты. Возможно, в следующий сеанс все трое ее теперешних собеседников, даже не подозревая об том, будут фигурировать в созданной ею реальности, но ее репутация в реальном мире останется безупречной.

Всего лишь предположение. А с другой стороны, это никогда и не было больше, чем предположение, даже если вы обладали доступом к статистике. Но она так не утверждала, пока работала в IMAGEN. Статистика являлась золотой информацией для покупавших ее компаний и для анализа доходности IMAGEN. Технология раскручивалась как самая близкая к чтению мыслей, но на самом деле она больше напоминает просмотр чужой музыкальной библиотеки или подборки книг: можно определить в общем виде предпочтения, формы и жанры; но, размышляя о личности человека, который не читал ничего, кроме детективов нуар[5], и слушал только ранний блюз, вряд ли можно сделать вывод, захочет ли он купить кадиллак. Весь смысл заключался в том, чего нельзя узнать. А именно, в чувстве. Что музыка напоминала ему об утраченной возлюбленной, заставляла его грустить, и эта грусть была приятна. И вместо того чтобы быть Филипом Марлоу[6], он хотел быть дамой. Например, ее собственные категории могли бы стать откровением. Полет: скорость >> поиск острых ощущений. Собственный образ: сила >> увеличенная; привлекательность >> увеличенная. Секс: знакомый партнер(-ы); по обоюдному согласию >> незнакомый партнер(-ы); поиск острых ощущений; по обоюдному согласию. Трансформация: пол, Ж-М; животное… и так далее. Но «знакомый партнер(-ы); по обоюдному согласию» не имело никакого отношения к Алану. Ни тогда, ни теперь; к тому, что втянуло ее в Игру Воображения, подсадило на нее и сделало невозможным уйти. Она спохватилась. Пора остановиться и переключить мысли на что-то другое. На дедлайны этой недели. На продукты в холодильнике, если они там вообще были. Хватит ли у нее денег, чтобы по дороге домой купить молоко и хлеб и внести очередной платеж по кредиту. Хотя сегодня все было по-другому. Ей с трудом удалось отвлечься от этих приемников, их обладателей, ее собственной Игры Воображения. Из-за прошлой ночи с Льюисом. Какой она разрешила себе запомнить ее.

Внезапно ей пришло в голову, что все это время она молчала не только из-за страха. Ее потрясло, что они смогли с ней сделать.

Выйдя на улицу, она пересекла территорию университета и направилась туда, где оставила свой велосипед. Когда она проходила в тени Башни Брей, на планшете зажужжал вызов. «Льюис», – подумала она с приливом адреналина. Но сообщение было от ее бывшей коллеги, Харри: «Привет, как дела? Давай встретимся в ближайшее время?»

Она ответит позже. А сейчас ей очень хотелось поскорее убраться подальше от Башни. Возможно, она чувствовала озноб всего лишь потому, что находилась в тени здания. Но какое удивительное совпадение: именно с Харри она была в Башне Брей в тот единственный раз, во время экскурсии. Ведомственной экскурсии по научно-исследовательским объектам компании IMAGEN. Изюминка экскурсии по Башне Брей заключалась в том, что ее проводила сама профессор Морган, женщина, создавшая технологию Игры Воображения.

Кэсси пристально смотрела на верхний этаж, где находился кабинет Морган, пока солнце, выглянувшее из-за крыши, не вспыхнуло, заставляя ее отвести взгляд. Башня Брей была единственным университетским корпусом, где она ни разу не оставила свои флаеры. В этом не было необходимости, благодаря тому, как она все организовала. Время от времени обход факультетов делал Никол. В этом был смысл. Он относился к той же области – математика и естественные науки – и мог свободно входить в Башню, не вызывая подозрений. Проходя через эти раздвижные двери, он ничем не рисковал, в отличие от нее.

Повернувшись спиной к башне, она отстегнула велосипед. Да, наверное, до сих пор она молчала именно из-за потрясения. Которое, возможно, уже прошло. Но это не означало, что ей пора перестать бояться.

ОБЗОР МАРКЕТИНГА: ПРОФИЛИРОВАНИЕ ИГРЫ ВООБРАЖЕНИЯ ОБЕСПЕЧИВАЕТ РЕАЛЬНУЮ ОТДАЧУ ДЛЯ ЛЮКСОВЫХ БРЕНДОВ

Когда британский биотехнологический стартап IMAGEN запустил первую по-настоящему иммерсивную, индивидуально сгенерированную виртуальную реальность, предполагалось, что Игра Воображения изменит профилирование потребителей и аналитику данных. Итак, как профилирование виртуальной реальности повлияло на рынок высокой чистой стоимости[7]? Хотя изначально IMAGEN создавалась для развития коммерческого потенциала виртуальной реальности в здравоохранении, еще на ранней стадии компания перенесла свой исследовательский фокус на более прибыльную область – виртуальную реальность как развлечение. И бренды, которые уже давно пользовались для установления значимых отношений с клиентами, применяя инструменты нейромаркетинга и анализа устремлений, восприняли образные данные, получаемые компанией IMAGEN, как фактор, меняющий правила игры в отрасли.

«С точки зрения маркетинга, уникальность Игры Воображения в том, что она позволяет брендам понять желания потребителей на совершенно ином уровне, – объясняет Сара Уэстленд, директор по развитию бренда в компании IMAGEN. – Такой подход позволяет нашим клиентам напрямую учитывать интересы потенциальных потребителей. И поскольку в настоящее время 60 % пользователей с базовым аккаунтом и почти три четверти пользователей с платиновым аккаунтом классифицируются как лица с высокой чистой стоимостью или потенциальные лица с высокой чистой стоимостью, эта модель предлагает чрезвычайно эффективный способ достижения рынка, богатого денежными средствами и защищенного от рецессии».

Точный метод, применяемый компанией IMAGEN для экстраполяции значимых данных из неструктурированного виртуального опыта, является тщательно охраняемой тайной: компания может раскрыть только часть ее, а именно, что биологические данные, генерируемые людьми во время получения ими иммерсивного опыта, преобразуются в цифровые данные специально запрограммированными биомолекулами, которые и являются носителями виртуального опыта пользователя. Эти данные считываются электронным приемником пользователя, кодируются в виде цифровых пакетов и передаются по сети 6G на центральные серверы IMAGEN, где они группируются вместе с уже существующими данными для машинного анализа и анализа поведения субъектов системы.

Согласно Уэстленд, в результате профилирования виртуальной реальности можно обеспечить желательную сквозную линию, которая позволяет брендам эффективно ориентировать рекламные кампании через каналы средств массовой информации и новые платформы. «Традиционные методы сбора и анализа данных не позволяют в достаточной степени персонализировать рекламные кампании, но с помощью профилирования виртуальной реальности в составе комплекса бренды могут создавать индивидуальные мотивирующие связи и поддерживать их по всему спектру средств массовой информации. Например, пользователь с платиновым аккаунтом из Лондона захочет расслабиться в Игре Воображения, промчавшись по побережью Западной Австралии в роскошном спортивном автомобиле. Таким образом, клиент, которому мы предоставляем эти данные, может экстраполировать, что для этого человека релаксация связана со скоростью, действием, адреналином и с определенной обстановкой, и как результат персонализировать соответствующим образом свое маркетинговое сообщение».

Профилирование виртуальной реальности компанией IMAGEN оказалось популярным среди люксовых брендов. Уэстленд подтверждает, что в число их клиентов входят крупные поставщики вина, предметов искусства, туристических услуг, недвижимости, частная авиация и элитная розничная торговля. Значит, эти бренды понимают, что их инвестиции окупятся?

Майкл Роско, отвечающий за маркетинг и электронную коммерцию в Совместной программе обеспечения операционных расходов, положительно относится к добавленной стоимости, созданной в результате профилирования виртуальной реальности. «Данные стали суперизбыточными, но генерировать из них идеи, которые могут увеличить доходность, трудно. Интеграция данных виртуальной реальности с нашими существующими CRM-системами[8] означает, что мы можем индивидуально ориентировать потребителей, обладающих высокой чистой стоимостью, на соответствующий контент, отвечающий их запросам. В результате мы получим более полный взгляд на наших клиентов, который позволит создавать личные и устойчивые отношения с клиентами и проводить ребрендинг с помощью персонализированной коммуникации. В конечном счете наше предложение становится более адресным, гибким и быстрореагирующим, и мы видим, как это отражается на окупаемости инвестиций». Пока Игра Воображения доступна только в Великобритании, но IMAGEN готова выйти за рубеж. Технология недавно прошла лицензирование на применение в Японии, Корее и ряде других стран Юго-Восточной Азии, и в настоящее время рассматривается заявка на лицензирование в США. Компания стремится регистрировать международные бренды класса «люкс» вместе со своими внутренними клиентами, и по мере увеличения числа пользователей в стране и за рубежом наборы данных, соответственно, тоже увеличатся, что позволит проводить более широкий содержательный анализ ожидаемых тенденций в дополнение к личному профилю.

А как насчет слухов, что IMAGEN развивает социальный потенциал в отношении Игры Воображения, позволяя пользователям разделять друг с другом их виртуальный опыт? Для маркетологов это захватывающая перспектива. Уэстленд не пожелала ни подтвердить, ни опровергнуть возможность такого «режима взаимодействия». «Мы знаем, что людям очень понравился бы этот режим, как пользователям, так и клиентам. Игра Воображения – это продукт исследований и разработок на протяжении более 10 лет, с инвестициями в сотни миллионов фунтов, и любое значительное дополнение к функционалу будет таким же ресурсоемким». Поэтому пока такой режим остается заманчивой, но отдаленной перспективой.

Глава пятая

Похоже, у соседа опять проходила вечеринка. Давно не стриженная лужайка перед домом пестрела уликами: на солнце вспыхивали пустые банки из-под пива «Теннентс»; кто-то вынес пару стульев из столового гарнитура, а потом забыл убрать их обратно. Кожаная куртка, еще мокрая от вчерашнего дождя, валялась забытая, а примятая трава указывала, где сидел ее владелец. Судя по всему, прошлую ночь лучше было провести в другом месте.

На лестнице держался стойкий запах несвежего пива и сырого бетона. Кэсси осторожно пробралась мимо лужицы, натекшей из брошенной банки, перешагнула через засохший кусок пиццы, поднос с фастфудом, вымазанный красным соусом, и постаралась не наступать на разбросанные повсюду сигаретные окурки. По мере продвижения к комнате голос, бубнивший где-то на заднем плане, становился громче: по местному радио что-то быстро и громко вещал диджей. Она отперла входную дверь и закрыла ее за собой, но голос последовал за ней, просачиваясь вместе с запахом жареной пищи сквозь тонкие оштукатуренные стены, отделявшие ее тринадцать квадратных метров от соседских.

В комнате вечно стоял полумрак, и, когда она опускала жалюзи на единственном маленьком окошке, становилось почти темно. Ей не терпелось избавиться от вчерашних трусиков. И почему не приняла душ у Льюиса? Утром она застеснялась, чего и в помине не было накануне вечером: показалось, что душ – это слишком личное, хотя представилась такая отличная возможность принять его в чистоте и уединении. И вот теперь в халате, с полотенцем под мышкой, она прошествовала с сумочкой, в которой лежали туалетные принадлежности, по коридору, заперла дверь в общую ванную и целую минуту поправляла выбившиеся волосы, прежде чем заставила себя встать под струи воды.

Обычно она носила ту одежду, которая попадалась ей под руку. Теперь же по какой-то причине она дважды обдумывала свой выбор, прикладывала прямо на плечиках топики и юбки друг к другу, проверяя, сочетаются ли они или слишком разнородные. В конце концов, раздосадованная на себя, она зажмурила глаза и схватила одежду наугад – черные брюки и футболку Thin Lizzy[9], вероятно, оставшуюся от отца. Во всяком случае, эту футболку Алан не выбирал для нее. Те хранились в отдельном ящике. На ее шестнадцатый день рождения он впервые подарил ей подарок – классическую футболку с Sonic Youth[10]. Ни она, ни Алан не слышали тот альбом, но черно-белая пара шестидесятых годов была самой классной, которую Кэсси когда-либо видела: женщина с сигаретой, поднесенной к губам, мужчина, приобнявший ее за плечи, оба они были запечатаны, невыразительны, спрятаны за сплошной чернотой своих теней. «Я украла парня у моей сестры, – было написано словно от руки рядом с изображением. – Через неделю мы убили моих родителей и отправились в путь». Кэсси носила ее в школу, под обычной рубашкой, и смелые черные линии пробивались сквозь тонкий полиэстер, вызывая неодобрение учителей. Вопреки духу правил, если не букве, заместитель директора проводил с ней воспитательные беседы, но ничего не мог поделать с ее неправильным настроем, и он знал это. Позже Алан также носил ее футболку, которую она отыскала для него на китайском вещевом рынке. Надпись на груди гласила: «счастливые будни прекрасно», а на спине – «Улыбайся и беереги». Заместитель директора отозвал его в сторону для такой же воспитательной беседы. Алан охотно согласился: этот человек, конечно же, нарушил правило? Написал две буквы «е» подряд! Это было его первое правонарушение. Теперь не имело смысла прятать картинки и надписи под другим слоем одежды, но она все равно продолжала. Иногда ей казалось, что так сохранялась некая связь, что-то общее с ним, хотя он, наверное, и не подозревал об этом. А иногда такое поведение напоминало послание самой себе. Футболку Sonic Youth она не носила уже много лет, но у нее все еще были «счастливые будни». Надпись почти стерлась, но еще можно было разобрать «Улыбайся и беереги».

Из кармана куртки она выложила на комод потрепанное приглашение. Светлой памяти… Теперь нужно связаться с Аланом – сообщить, что она придет на поминальную службу, придет ради него. У нее был старый номер городского телефона Валери. Вдруг получится дозвониться до Алана.

Но сначала – цветок. Его надо полить, пока она не забыла. На сегодняшний день ее сосредоточенность, ее память – еще не все проблемы, которые подстерегали ее, и важно, чтобы растение сохранилось живым. На этикетке было написано «шеффлера», но это было какое-то зонтичное растение. Раньше у них дома росла шеффлера, по крайней мере, так называла то растение мама, хотя оно и не напоминало зонтик, скорее, множество опущенных рук. Ее цветок рос хорошо, и она заботилась о нем. На темных листьях осел тонкий слой пыли, и Кэсси, зажав в кулаке край рукава, принялась тщательно протирать их один за другим, стараясь не помять.

Когда листья засверкали, а почва стала влажной, Кэсси устроилась, скрестив ноги, на полу рядом с кроватью, между вешалкой и комодом. С планшетом в руках, она репетировала фразы сначала в голове, затем – вслух. Мне так жаль… Мне было так жаль узнать… Мне жаль твою маму… Кашлянув, чтобы прочистить горло, она набрала номер.

Гудок царапал слух, отдаваясь эхом, словно звук шел издалека, и во времени, и в пространстве. Она представила звонящий в пустом доме телефон. Он всегда стоял на низком столике в прихожей. Включился автоответчик, и, прослушав сообщение Валери до конца, Кэсси повесила трубку. Небольшой акт уважения, памяти, желания не прерывать ее на полуслове.

Всего шесть шагов, и она оказалась в крохотной кухне. Приготовила чашку чая, но не стала выбрасывать пакетик – оставила на вторую чашку чуть позже. Она размяла тонкую сигарету и выкурила ее в окно, ожидая, пока остынет чай. В телефонной книжке был еще один номер: «Рафаэль-Хаус». И она позвонила бы, не раздумывая, если бы была уверена, что они смогут говорить, как и прежде. Если бы она знала наверняка, что говорит с ним настоящим.

Он всегда разговаривал так легко, будто для него это было так же просто, так же очевидно, как дышать. Когда Алан появился в школе, он не обратил внимания на социальную иерархию класса, или она не произвела на него никакого впечатления. Говорили, что он переехал с границы, но скажи они, что он прибыл с другой планеты, она бы все равно поверила. Она видела, что с новыми учениками это происходило как-то по-другому. Обычно школьное сообщество год решало – принять или отвергнуть, и, попав в ту или иную категорию, ты уже ничего не мог изменить. Алану повезло. Он ловко управлялся на спортивном поле, поэтому мальчишки хотели заполучить его себе. А его внешность была довольно привлекательной, чтобы о нем мечтали девочки. Мечтала и Кэсси. И он светился. Сияние рыжевато-золотистых волос, вьющихся над воротом, продолжалось в бледно-голубых глазах. Ей хотелось дотронуться до его губ, провести по ним указательным пальцем. Он мог бы стать первоклассным засранцем, войти с важным видом в четвертый класс и устроиться прямо на троне: главный мальчик. Но плевать он хотел на себя, он ничего этого не знал и знать не хотел. Будто не замечал, что повсюду окопы, мешки с песком и колючая проволока. Не понимал, что есть люди, с которыми ты общаешься, и есть все остальные. Он был идиотом, который не нашел ничего лучше, чем заговорить с Кэсси. Ну совершенным идиотом.

Зависнув над кнопкой вызова, ее рука напряглась, будто кровь в венах сгустилась и замедлила ток. Планшет зажужжал от залпа рекламы, и Кэсси восприняла ее как отсрочку. Научная литература по лучшим ценам! Беспристрастный финансовый совет… Быстрая доставка свежих продуктов… Положив планшет экраном вниз на подоконник, она подняла кружку. Немного помедлила.

На поверхности трепыхалось черное пятнышко. Чайный лист, выбившийся из пакетика. Чайный лист с лапками, гребущими, чтобы удержаться на плаву. Таракан. Крошечный, только что вылупившийся. Обваренный кипятком, но живой. Ну еще бы! Тараканы вообще никогда не умирали! Она встала, спокойно, в вытянутой руке, пронесла чашку к раковине и вылила чай. И, только открыв краны на полную мощность, поняла свою ошибку. Зря она не выбросила его в окно, как можно дальше. Теперь эта тварь была глубоко в трубе и вне досягаемости. В мокрой черноте она будет расти. Размножаться. И через месяц, протиснув свое мясистое тело через сливное отверстие, снова вылезет наверх, возглавив целую армию мерзких насекомых.

Кэсси стиснула зубы. Так было уже не в первый раз. Причиной мог стать любой из соседей, кто оставлял гнить остатки пищи, горы немытой посуды, картонные коробки из-под еды с доставкой на дом. Они жили в свое удовольствие, вместе с вредителями, которые расползались по стенам всего дома. Потребуются недели и бесконечные телефонные звонки, чтобы домовладелец принял меры. А пока она достала из-под раковины липкие листки, оставшиеся со времени последнего нашествия. Микроволновка, тостер, чайник – все это их излюбленные горячие точки. Отсюда и тараканий чай.

Реклама на планшете закончилась, и на экране, на рабочем столе, опять появилась фотография племянника и племянницы. Сосед переключил радиостанцию: хардкор по всем направлениям, настойчивый и пронзительный, как приступ панической атаки. Двести ударов в минуту обрушивались на хлипкую стену так, что звук проходил сквозь нее, будто стены и в помине не было. И все же внутри стены оставалось место для жизни, для пока еще крохотных насекомых, которые размножались, чтобы распространиться по всей округе.

Сначала в голове, потом вслух, она отрепетировала новую фразу.

Мне очень понравилась прошлая ночь… Я отлично провела время прошлой ночью… Мне было очень хорошо с тобой…

Сделала новый выбор, легкий выбор; прокрутила контакты на экране и тут же, не откладывая, позвонила.

– Льюис? – Она улыбнулась. И услышала, как потеплел ее собственный голос. – Да, я тоже… правда, отлично.

Глава шестая

Ее притягивала мысль о его квартире – его большой, чистой, уютной квартире, а также о его кровати, его руке на ее бедре, тепле от его тела на ее спине. Хотя, когда он предложил приехать к ней, она почти согласилась, просто чтобы увидеть его лицо, ощутить жуткий контраст с ее унылым домом-коробкой, единственным магазином, постоянно закрытыми стальными жалюзи, и общей ванной комнатой. Но от такой реакции у нее могла возникнуть неприязнь к нему, а обида совсем не относилась к тем чувствам, которые ей хотелось переживать сейчас.

Он встретил ее тактичным поцелуем в щеку, средним между тем, как приветствуют друг друга друзья и соседи по постели.

– Добро пожаловать обратно! Давненько не виделись.

– Да уж часов двенадцать. Даже сомневалась, что узнаю тебя.

Он закрыл за ней дверь.

– Есть хочешь?

– Могу поддаться искушению.

– Надеюсь, так и будет. Так есть хочешь или нет?

Насмешливо прищурившись, она только покачивала головой, пока он вел ее на кухню. Сегодня он был другим и нравился ей. Более прямой, менее сложный. Трудно представить, что он мог сказать что-то вроде «Я не готов».

– Рад, что у тебя хорошее настроение, – сказал он, – хотя я ожидал совсем другой реакции.

– Льюис, я смеюсь вместе с тобой. А не над тобой.

Он пожал плечами:

– Все в порядке, переживу. Я собирался приготовить пасту. Обычные лингвини, с голубым сыром и грецкими орехами. Как тебе такой вариант?

Очень даже вариант. Последнее, что стряпала она, была лапша быстрого приготовления и кусочек тоста.

– Звучит неплохо. Нужна помощь?

– Просто посиди со мной на кухне.

Она наблюдала, как ловко он управлялся у кухонной стойки, и думала о том, как все неожиданно получилось. Как быстро она почувствовала себя с ним легко. По дороге сюда Кэсси пробиралась по асфальту, покрытому колдобинами. Асфальт скукожился и потрескался, словно на поверхность пробивалось что-то живое. Проезжая по набережной вдоль канала, покрытого зеленой слизью, нарушенной только пластиковыми пакетами и тележками для покупок, она видела чуть ли не на каждой скамейке мужчин, заливавших свое мертвое время таким количеством сидра, что хватило бы на целую вечеринку. На участке дороги под мостом, колонизированным местными юнцами, она получила от них пару ударов камешками, прежде чем оказалась на безопасном расстоянии. И вот, наконец, добравшись до квартиры Льюиса, она попала в более спокойный и добрый мир. По́зднее солнце согрело потертое дерево стола. Вода закипела, по кухне поплыл запах макарон, окна покрылись паром, рассеивая свет. Еще приятнее было то, что еду для нее готовил кто-то другой. Она уже забыла, когда в последний раз кто-то готовил для нее. Понимала, что к такому образу жизни нельзя привыкать, нельзя слишком расслабляться. Но, находясь здесь, она собиралась насладиться этим в полной мере.

Льюис рубил мясо, стоя к ней спиной.

– Как прошел рабочий день? – поинтересовался он. – Кстати, где ты работаешь?

– В университете… один из скучных администраторов, я… Ой! – На стол, прямо рядом с ней, с глухим звуком шлепнулось нечто, появившись буквально из ниоткуда. Комок рыжего меха. И бешеный взгляд подходящий.

– Ну что, явилась? Это Пита. Разве вы не познакомились вчера?

– Похоже, что нет. – Рыжее существо все подобралось и сузило глаза. Чувствуя себя неловко, Кэсси отвела взгляд. – Ты серьезно назвал своего кота Питером? Обычно так котов не называют.

– Нет же, Пи-та. И это девочка.

– Ладно. Пита… как плоский пресный хлеб? По-моему, такая кличка еще более странная, нет?

– Пишется как пита, в смысле хлеб, но не поэтому. Это аббревиатура. Расшифровывается, как «заноза в заднице»[11]. – Ого, ничего себе. Говоришь, что чувствуешь. – Кэсси неуверенно подняла руку, собираясь погладить кошку. Осуждение – вот что она прочитала в безжалостном взгляде Питы, который, казалось, говорил, что ей всё известно и всё это она осуждала. Выгнув спину, кошка повела ухом и на секунду повернулась к Кэсси сморщенным задом под помахивающим хвостом. А затем тяжело спрыгнула на пол.

– Обычно она дружелюбная, – заметил Льюис, возвращаясь к готовке.

Он обжарил грецкие орехи. Слил воду из кастрюли с макаронами. Натер сыр. Выложил все на большую тарелку, перемешал и поставил на стол.

– Оливковое масло. – На столе появилась изящная керамическая бутылочка. – Соль, наверное, не нужна, там же голубой сыр, но… на всякий случай. – Маленькая солонка из того же набора. Два стакана воды.

– Выглядит великолепно. Пахнет замечательно.

Льюис поднял стакан:

– За твое здоровье!

Вода, из-за нее.

– Слушай, ты можешь не пить, если хочешь. Ну… если ты не привык так делать за обедом. И сейчас пьешь воду только из-за меня.

Он пожал плечами:

– Иногда я и так делаю. Не всегда. А ты теперь никогда, я правильно понял?

– Проще остановиться полностью. По правде говоря, ничего в алкоголе особенного нет, как можно было бы предположить. – Она принялась за еду. – Знаешь, у некоторых в группе выздоровление напоминает их ребенка – постоянно нуждается в защите, питании и заботе. Они не сводят с него глаз. Неважно, какая проблема – алкоголь или наркотики, оно все равно остается в их жизни главным.

– А у тебя не так?

– С алкоголем не так, абсолютно. Для меня он лишь средство перемещения, и я никогда не нуждалась в нем физически. Хотела полностью отключиться, прямо до пустоты, до пробелов, хотела, чтобы он вырубил меня из реальной жизни, но тошнота, похмелье… – Она поморщилась. Опиаты лучше компенсировали Игру Воображения, но их труднее достать. Что же до алкоголя… Она никогда не испытывала жажду первого глотка с приходом нового дня, ей приходилось заставлять себя сделать этот глоток – словно принять лекарство или наказание. И теперь, уловив запах, доносившийся из дверей паба, она не испытывала искушения, хотя по-прежнему задерживала дыхание и отворачивалась. – С моей стороны было бы нечестно посещать собрания группы только по этой причине. Хотя иногда я все равно чувствую себя обманщицей, поскольку сомневаюсь, что у меня вообще была зависимость. А потом вспоминаю, как она подкралась ко мне. Я же с самого начала пользовалась Игрой Воображения каждый день, это было моей работой, понимаешь? Исследование, знакомство с продуктом, тестирование на наличие багов. Даже когда я заходила не по работе, а для развлечения, это было такое же занятие, как смотреть телевизор или читать книгу, только интереснее. Не знаю, как все происходило у тебя, но иногда вместо Игры Воображения я выбирала телевизор или книгу, к примеру, если сильно уставала и просто хотела, чтобы кто-то другой рассказал мне историю. Когда не хотелось создавать самой.

Льюис кивнул, соглашаясь.

– На самом деле, речь не об историях. Наверное, правильнее сказать «ощущения», ведь так? Или мгновения. Напряженные мгновения.

– Похоже, ты ничем не отличалась от обычного пользователя…

– Меня всегда удивляло, как быстро пролетали два часа. А потом случилось… Не знаю, почему, но я вдруг стала лучше управляться. С воображением. Может, сказались многие часы практики. И как только это произошло, Игра просто захватила меня. Мне было все труднее не иметь с ней дела. Помнишь, как в «Волшебнике из Страны Оз»[12], когда все черно-белое, а надеваешь зеленые очки, и все внезапно становится изумрудным? Именно так я и ощущала разницу между реальной жизнью и Игрой Воображения.

– Да, – согласился он. – Именно так все и было.

Несколько секунд они сидели молча.

– В каком-то смысле нам даже проще, чем другим, – добавил Льюис. – Какая разница, что каждый день нас терзает искушение вернуться! Все равно не можем.

– Согласна.

– Хотя, конечно, не все так просто, да? – Он поднял пасту на вилке и позволил макаронам соскользнуть обратно на тарелку. – По-моему, это важная часть нашей жизни. Ты не голодна?

Он посмотрел на Кэсси.

– Сегодня мне попалось кое-что интересное об Игре Воображения. Подожди. Я покажу. – Он встал и принес с кухонной стойки планшет, сел и принялся одной рукой постукивать по экрану, продолжая другой накручивать на вилку лингвини. – Я же видел в ленте новостей… где-то… подожди… да, вот эта новость. IMAGEN только что опубликовала последние данные по числу пользователей. И как ты думаешь, что они показали?

Кэсси нахмурилась:

– Наверное, как обычно. Увеличение на двадцать процентов или что-то вроде того?

Льюис развернул планшет к ней.

– Здесь сказано, что весь последний квартал компания фактически теряла пользователей. Они удержались на уровне прошлого года, но по сравнению с предыдущим кварталом этот показатель понизился, не радикально, конечно, всего-то полпроцента – и все же…

Она пробежала глазами текст. Ничего нового она не обнаружила сверх того, что сообщил ей Льюис. Статистику объявили в конце дня, и интернет отреагирует неизбежным потоком рассуждений и аналитики только через несколько часов: технические комментаторы будут утверждать, что они предвидели замедление, финансовые журналисты представят свои спекуляции как факт, поборники неприкосновенности частной жизни осудят продажу нейрологических данных, а «Кампания за Реальную Жизнь» примется раскручивать это снижение числа пользователей как начало конца Игры Воображения.

– И все же при ожидании роста в двузначных цифрах, это снижение имеет значение.

– Читай вот там, в последнем абзаце… – Он показал пальцем. – По словам пресс-секретаря, такое снижение является частью их плана развития… постоянная цель которого – период консолидации и так далее.

Прочитав текст, она посмотрела на Льюиса и увидела вопрос на его лице.

– Не было такого. Если только они полностью не изменили план с тех пор, когда я работала у них.

– И насколько это вероятно?

Кэсси покачала головой. Вернулась к отчету. К новости прилагалась архивная фотография их генерального директора Эрика на фоне подсвеченного логотипа Игры Воображения в приемной офиса IMAGEN. Она знала, что Эрик потратит пятнадцать минут на идеальный узел галстука, а потом будет нетерпеливо дергать фотографа, не давая подобрать наиболее удачный ракурс.

– Они и раньше отодвигали в сторону некоторые аспекты, – рассеянно проговорила она. – Я имею в виду области развития. В прошлом тоже был неплохой потенциал, который они разрабатывали для терапевтической практики, но это направление сочли невыгодным или что-то в этом роде. Во всяком случае, все произошло еще до того, как я пришла работать к ним. – Она развернула планшет к Льюису. – Не понимаю, зачем им намеренно урезать рост. В стратегии никогда не было никакого «периода консолидации», тем более направленной на сокращение числа пользователей, каким бы дерьмом его ни прикрыли.

– Тогда… что это может быть?

– Я-то откуда знаю? На данный момент могу сказать только одно: это не моя проблема. – Она отодвинула тарелку. – Извини, но у меня не получится доесть, хотя все очень-очень вкусно.

– Оставим на завтрак?

Она бросила на него удивленный взгляд.

– Слушай, давай не будем отвлекаться, – продолжил Льюис. – По-твоему, это снижение может быть связано с тем, что случилось с нами?

В желудке чувствовалась приятная тяжесть нормальной еды, но тарелка все еще стояла на расстоянии вытянутой руки. Кэсси взяла маленький кусочек грецкого ореха.

– С чем именно? – поинтересовалась она.

– Не знаю, просто… подумал, что если нас больше…

– Больше зависимых…

– Да, тогда, может, причина в этом?

– Хочешь сказать, они не теряют пользователей, а намеренно отключают их? – Кэсси внимательно посмотрела на него. – Снижение на полпроцента против ожидаемого роста на двадцать процентов? Много людей получается. – Она покачала головой. – Не знаю, сколько, но для начала – пятьсот? Тысяча? Возможно ли, чтобы столько людей сделали то, что сделал ты?

Льюис улыбнулся:

– Я, конечно, технический гений, но теоретически вполне возможно. Реальное препятствие осталось прежним: обогнать техническую команду IMAGEN. Так благодаря взлому, который устроил я, они исправили эту лазейку, но это не значит, что других путей нет. Они просто обязаны быть.

Он наклонился вперед. Она даже не представляла, что он способен так широко распахнуть глаза. Сама того не желая, Кэсси сделала противоположное движение – откинулась на спинку стула.

– Ладно, – согласилась она, – может, и так.

– Но это же меняет дело! Ты так не думаешь?

– Каким образом? Не вижу, как.

– Ну, как же ты не понимаешь… это же может означать, что мы были ни при чем; мы не виноваты. Если нас больше, достаточно много, это может означать, что Игра Воображения вызывает привыкание. Она небезопасна или… или недостаточно отрегулирована. Можно подать на компанию в суд!

Она почувствовала, что закрывается, отстраняется. Должно быть, он заметил это состояние по ее лицу.

– Что? Что такого я сказал?

На мгновение она потеряла дар речи. Обида снова захлестнула ее. Ему-то чего судиться? Что он потерял? У него свой дом, своя карьера, свое будущее… Он не понимал. А она не стала ничего объяснять. Есть вещи, которых она не могла, не хотела касаться, которые все еще лелеяла где-то в глубине души, а ему не нужны подробности. Но необходимо, чтобы он знал, как ему повезло.

Кэсси сделала глоток воды.

– Слушай. – И она рассказала ему.

Игра Воображения: она видела тот светящийся логотип в последний раз. Двигаясь по вестибюлю словно во сне, вырванная из реального мира, неуверенная в происходящем. Они отправили ее домой, хотя она и не была больна. Просто устала. Сильно устала. Сотрудники службы безопасности – Дэйв держал ее за левую руку, Джастин – за правую, – отвели ее через главный выход на парковку. Ждали, когда она уедет, но у нее не получалось завести машину, и она не могла смотреть прямо и вообще была не в порядке, поэтому они вызвали ей такси и дождались, пока пришла машина и она села в нее.

От мертвого сна, который длился день, ночь и второй день, ее пробудил звонок в дверь. На лестничной площадке стояли три сотрудника компании: Лиэнн, директор кадровой службы, Ксав, директор операционного отдела, и юрист. Пройдя в квартиру, они сели на диван и стулья и заговорили, не глядя ей в глаза, словно никогда и не были с ней знакомы. Говорили, что произойдет, если она не подпишет бумаги, которые юрист достала из портфеля. Распишитесь здесь. Фамилия, имя полностью и дата. И еще раз: здесь и здесь. Все еще слишком уставшая, с затуманенным сознанием, ничего не понимающая. Казалось, ее мозг пульсировал в черепе, и каждая его клеточка взывала к миру, умоляя перестроиться в мягкое, теплое, доброе.

Позже – через неделю или две – она перечитала уже с пониманием подписанные бумаги. Настоящим договорились о нижеследующем… Она больше не должна работать с новейшими технологиями. Не должна иметь контакты с бывшими коллегами. Не должна ни с кем общаться по поводу Игры Воображения и IMAGEN. Без ущерба для любых других прав или средств правовой защиты, которые могут быть у любой из Сторон, работник признает и соглашается с тем, что: а) причинение ущерба не должно являться адекватным средством правовой защиты в случае нарушения любого из положений настоящего соглашения; б) компания IMAGEN и, соответственно, любая другая дочерняя компания IMAGEN имеют право на судебный запрет, конкретное исполнение и любое другое справедливое возмещение ущерба за любую угрозу нарушения или фактическое нарушение положений настоящего соглашения работником; в) для обеспечения исполнения настоящего соглашения не требуется никаких специальных доказательств ущерба.

У нее вычли бонусы за весь год и аннулировали ее зарплату за последний месяц. Теперь-то она понимает и знает, – хотя и не сказала об этом Льюису, – что заслуженно. Точно так же, как никто не стал бы жалеть наркомана, укравшего что-то у семьи, никто не должен жалеть и ее. Спросите ее сестру, спросите Мэг. Кэсси заслужила все это, и даже больше. Заслужила невозможность своевременной оплаты жилья, вынужденные кредиты по грабительским ставкам у первого попавшегося кредитора, кто вообще согласился дать ей взаймы, и в итоге потерю квартиры. Заслужила выселение на окраину города – в комнатушку в трехкомнатной квартире, некогда принадлежавшей муниципалитету, а теперь разделенной на четыре части и кишащей тараканами.

И ничто из этого даже близко не стояло рядом с тем, что она действительно потеряла.

Закончив рассказ, она подошла к раковине и наполнила стакан водой. И залпом осушила его.

– А у тебя, – она указала стаканом в сторону Льюиса, – все осталось по-прежнему. Поэтому… извини, но я не понимаю, зачем тебе подавать в суд.

Несколько секунд он сидел притихший. Видимо, сначала хотел что-то возразить, но передумал. Его лицо, его нижняя челюсть казались напряженными, но, когда он заговорил, голос звучал спокойно:

– Понимаю, ты права. Формально права. Но, Кэсси, мы же не живем формально. Я тоже кое-что потерял, возможно, что-то другое. Хорошо, вот послушай, что я думаю об этом. Дело не в деньгах. И не в компенсации. Речь идет о власти. Верно? Если бы у нас был на них компромат, например, подтвержденная информация, которую они предпочли бы держать в секрете от общественности, тогда у нас появился бы шанс торговаться.

– Торговаться… о чем?

– Вот ты чего хочешь? Они забрали твое будущее. Разве ты не хочешь его вернуть?

Она ничего не ответила. Только крепко сжала свой пустой стакан.

Не глядя на нее, Льюис вытер пятнышко на столе и продолжил тереть, даже когда оно исчезло.

– Им бы пришлось отстать от нас, – заметил он.

В ее груди вдруг возникло что-то слишком большое. Оно уперлось в ее грудную клетку, в горло. Вот и все. О чем это было, о чем он говорил.

– Нет, – сказала она быстро и громко, прежде чем в голове промелькнула мысль: «Промолчи!»

Льюис поднял голову, и в его глазах чернела тоска, то самое желание, что свернулось и у нее внутри.

– Отстали бы от нас настолько, насколько мы захотели бы. У них не было бы выхода.

Ей нельзя. Ей нельзя даже думать об этом. Она снова повторила: нет. Затем поставила стакан на сушилку для посуды и вышла из комнаты.

В ванной, открыв кран, Кэсси рассматривала себя в зеркало. Вспоминала, с каким выражением лица Джейк наблюдал их совместный уход после собрания, и беспокойство, от которого у него на лбу появились морщины. Некоторые люди саботируют сами себя. А некоторые тянут с собой вниз и других.

Она должна уйти. Удалить данные Льюиса. Блокировать любые контакты.

Ее отражение в зеркале затуманилось, от горячей воды поднимался пар. Вот ведь неуклюжий пес! Да что он вообще знает! В любую минуту он мог бы постучать в дверь ванной, спросить, все ли с ней в порядке, не сказал ли он чего лишнего. Но снаружи не доносилось ни звука. Она выключила краны, открыла задвижку. Ничего-то он не знает, но чувствует, когда нужно отступить.

Он все еще сидел на кухне, там, где она его оставила, и первое, что она услышала от него, было извинение.

Она остановилась у двери.

– Я не хочу об этом говорить.

– Да нет же. Я все понял. Извини. Обещаю заткнуться. – Он жестом показал, как застегивает рот на воображаемую молнию.

– Понимаешь, они могут потребовать от меня возмещения убытков всего лишь за то, что я говорила об этом.

– Ладно. Не буду…

– Могут привлечь меня к уголовной ответственности. Могут засудить. Могут…

– Кэсси. Тсс. Я понял. – Он рискнул чуть-чуть улыбнуться. Потом снова стал серьезным. – Ты что, собралась уходить?

– Наверное, да.

– Не надо. – Он наклонил ее отставленную тарелку с остывшей пастой. – Пропустишь завтрак.

* * *

Позже, в гостиной, они сидели на диване, и он обнимал ее за плечи. Старались не говорить об Игре Воображения, но все равно говорили.

– Знаешь, я действительно помню тот день, когда у меня стало получаться. День, когда реальность, созданная моим воображением, заиграла всеми красками. Сначала подумала, что, наверное, какое-то обновление. Но все было… не похоже на разницу в техническом аспекте, не похоже на обновление графики, это было другое. Ярче, но менее четко. Как у импрессионистов, что ли? Иногда путанно, как бывает во сне. Но, когда я говорю, что все стало более реальным, именно это и имею в виду: все чувства обострились и стали точнее, что ли. Я чувствовала более точно. Не знаю, говорит ли это о чем-нибудь тебе?

Конечно, думать снова и снова о том, что произошло, ее заставляло и кое-что другое. Там был Алан. Но вдаваться в подробности не хотелось. Да и Льюис, похоже, понял, что она имеет в виду. Она почувствовала, как он кивнул: щетина задела ее волосы.

– Наверное, у меня случился прорыв. Знаешь, люди иногда говорят: «У вас хорошее воображение», будто это просто еще одно качество, как, например, быть левшой или рыжим. Но не так пассивно и не в Игре. Ведь там все происходит осознанно, правильно? Я имею в виду, что решения принимаются осознанно и постоянно. Например, я собираюсь лететь: я делаю воздух сухим или влажным, выбираю, будет ветер или нет. Или я отправилась в путь солнечным днем, а теперь хочу, чтобы была ночь, причем ясная ночь, с луной и множеством звезд, но летняя, чтобы моей кожи касался теплый воздух, и все это одновременно. Все эти детали – варианты выбора. Для создания действительно качественной Игры Воображения требуются определенные усилия. Если все время практикуешься, похоже, в какой-то момент начинаешь действовать инстинктивно. Это ощущается, как… раз – и получилось, что хотелось. Именно такое со мной и случилось. И разница между «прежде» и «теперь» заключалась в эмоциональном аспекте, как и все остальное. Два часа каждый вечер – яркая часть моего дня, а остальное время я будто находилась в ожидании. Будто моя жизнь останавливалась. Ничто другое не имело значения, по сравнению с Игрой Воображения. Я даже перестала встречаться с друзьями, стараясь выделить для нее достаточно времени. Но тогда я еще справлялась. У тебя было также?

– Очень похоже. Все случилось, когда приемник перестал принимать сигналы разъединения. Именно тогда все вышло из-под контроля. И не сразу, а постепенно. Сначала я и не заметил, но потом вдруг до меня дошло, что сеанс длится два часа двадцать минут, а следующий – почти три часа… Время сеанса продолжало увеличиваться. Понятное дело, надо было сообщить, но я побоялся, что они сделают как прежде, поэтому никому и не сказал ни слова.

Она слегка отстранилась и улыбнулась ему:

– Извини, я опять много болтаю. Я не собирался говорить об этом.

– Да, я помню, ты обещал. Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. Давай о… – Тема для разговора не придумывалась.

– О музыке? – предложил он. – Вижу, ты фанатка Thin Lizzy.

– Гм-м, вроде того. – Оттянув футболку, она попробовала увидеть фотографию. – Одобряешь?

– Так уж вышло, что нет. Терпеть не могу Thin Lizzy. Снимешь ее?

Когда входишь в Игру, между миром реальным и миром, который создается твоим воображением, есть небольшой переход. Информация, поступающая от тела – от твоей плоти и кожи, глаз и ушей, носа и рта, – приглушается в мозгу, все больше и больше бледнеет, пока не исчезает совсем. Мгновение пустоты, в которое твои нейроны выпускают поток опиоидов, пытаясь противостоять пустоте. Мгновение, когда ты паришь, совершенствуешься, освобождаешься от самого себя, до того, как начнет действовать Игра Воображения, и ты перестроишь мир в такой, какой хочешь. Бесконечное мгновение, которое закончится спустя считаные секунды: как порог между бодрствованием и сном; как момент забвения, когда твое «я» растворяется, и больше нет ни тебя, ни его. Мгновение, за которым, вернувшись в реальный мир, можно гоняться вечно.

С Льюисом все было по-другому. Сам процесс, когда она спала с ним, больше напоминал первый раз в Игре Воображения, последовательность калибрования, которая соответствовала индивидуальному характеру твоей нейроактивности и сенсорному опыту. Серия инструкций для физических действий: поднимите правую руку, левую, потянитесь, присядьте, повернитесь, продолжайте двигаться, ниже, нет, ниже, да, сверху, сейчас… Серия инструкций для воображения: представьте, что испытываете жажду. Теперь вы пьете воду из высокого холодного стакана… Представьте, что вам экстремально холодно. Вы замерзаете. Теперь представьте ощущение, как теплые солнечные лучи касаются вашей кожи. Вспомните событие, когда вы чувствовали себя очень счастливым. Но что, если воспоминания заставляют меня грустить? Вспомните событие. Представьте событие. Представьте, что вы счастливы.

* * *

Потом, в ее снах, все смешалось воедино. Новая память тела, близкая к поверхностной, теплая и уверенная: мужчина рядом с ней, на ней, под ней и в ней. Более глубокое воспоминание: его глаза, ясные, голубые. В самом низу его спины есть место, такое гладкое белое углубление, где кожа настолько тонкая, что можно увидеть сквозь нее паутину разветвленных сосудов, хрупкий узор. В других местах, на открытых участках, у него золотистая кожа: бледно-золотая и в веснушках на шее, лице, ногах и руках. Все это в ясном и совершенном виде перед ней, в то время как он находится позади нее, обнимает ее, притягивает к себе так близко, что она наклоняется, растворяется в нем, во всех его возрастах – шестнадцать – девятнадцать – двадцать два… Нет никакой необходимости просыпаться. Никогда не просыпаться от этого мягкого, разрушающего сна, но она все равно просыпается и обнаруживает себя в одиночестве.

Нет, не в одиночестве. Льюис лежал рядом с ней. Она повернулась боком, и теперь они почти касались друг друга, от плеча до бедра. Прислушалась к свисту его дыхания, очень близкому к храпу. Раскованное животное. Она слышала, как пульсирует ее кровь, слышала собственный ритм. Представляла, что это и его сердцебиение, одно на двоих, разделенное их скользящей кожей.

Он не был тем, кого она потеряла, но он был здесь и утешал ее. Он воплотил в себе то, что она могла иметь здесь и сейчас.

Глава седьмая

Кэсси часто пыталась запечатлеть мгновение, когда настоящее становилось неизбежным. В последний момент она могла бы выбрать что-то другое, направив себя и Алана к обычному, идеальному будущему. Отец предложил им приехать в Австралию: «Приезжайте вдвоем и попытайте счастья». Идея воссоединения семьи, зов крови сильнее безбрежных океанов. Здесь она перебивалась то одной подработкой, то другой, а сестра ее отца напрягла кое-какие свои связи и пообещала ей в Мельбурне настоящую работу для выпускницы университета. Логика отъезда без Алана заключалась в том, что, устроившись на новом месте, она накопит денег на билет для него. За всю их взрослую жизнь они расстались впервые. Она звонила домой, убеждая себя, что он всегда был «нефильтрованным», необычным, и только его отсутствие рядом заставляло ее чувствовать, что их выбросило в разные миры, и они разговаривали на разных языках. Не нужно было говорить с Валери, выражать свою обеспокоенность и заказывать билет на первый же самолет домой.

Если и было какое-то мгновение, оно было необратимое… Когда автобус нес ее по улицам, где она выросла, и дальше, в соседний поселок, где жила Валери, Кэсси чувствовала себя сопричастной к их прошлому и возможному будущему.

В церковь она пришла одной из первых. Орган играл «О любовь, которая не отпустит меня». Она проскользнула на скамью в конце зала. Отсюда будет хорошо видно, когда появится Алан.

Она медленно вдыхала запах пыли и отсыревших книг с гимнами. Холод просачивался в нее, и она засунула замерзшие руки в рукава. Церковь быстро заполнялась, – Валери активно участвовала в жизни деревни: пела в местном хоре, входила в совет общины, – но первая скамья оставалась пустой, пока по проходу к ней не прошла пара лет шестидесяти. Кэсси узнала дядю Алана и его жену. Они заняли места на скамье для членов семьи. Она оглянулась на вход, ожидая, что за ними войдет Алан, и, когда появился молодой человек, дородный и светловолосый, на мгновение ей показалось, что это он… Но нет, это был кто-то незнакомый. Племянник, наверное. Потом дверь закрылась, и орган замолчал. Кэсси дождалась, когда все встанут, и тоже поднялась на ноги, постояла немного и, тихонько бормоча «простите» и «извините, пожалуйста», протиснулась мимо людей, стоящих вдоль церковной скамьи к выходу. У нее за спиной священник произносил нараспев: «… Прибежище твое Бог древний, и ты под мышцами вечными»[13]. Она вышла на крыльцо, и дверь за ней захлопнулась. Чтобы Алан пропустил похороны матери! Наверное, ему очень плохо, хуже, чем когда-либо. Значит, он мог находиться только в одном месте, и на этот раз Кэсси, не раздумывая, позвонила. Она знала, что ответят ей в регистратуре, еще до того, как задала свой вопрос. Да, Алан все еще у них; час посещений, да, все тот же, с двух до трех.

Когда она произносила его имя, собственный голос казался ей чужим. Дело, которое она откладывала уже несколько дней, внезапно стало срочным. Разговор еще не закончился, а она уже лихорадочно соображала, на какой автобус успевает, сколько времени займет дорога и доберется ли она вовремя.

Глава восьмая

Невысокие холмы, земля, расчерченная на поля: желто-охристые, кислотно-желтые, нежно-зеленые с маково-красными брызгами. Деревни с одинаковыми главными улицами – единственный паб, магазин и почта, домики с маленькими окошками. Кэсси смотрела в давно не мытое окно автобуса, не думая о том, куда едет. Вспоминала, как Алан впервые заговорил с ней, в очереди в школьной столовой.

Она просит жареную картошку, и ей кладут картошку на тарелку.

– Это потому, что ты вегетарианка?

Он стоит в очереди сразу за ней. Но вряд ли его вопрос адресован ей. Поэтому она ничего не отвечает и продвигает свой поднос к кассе.

– Так ты вегетарианка? Да?

Она оглядывается, пряча этот жест за взмахом волос, чтобы, увидев, что он разговаривает с кем-то другим, не смущаться, воображая, что когда-нибудь он заговорит и с ней. Но он не разговаривает ни с кем другим. Так и есть: он спрашивает ее.

Она пристально смотрит на него, пытаясь отыскать малейший признак, что он насмехается над ней. У него большие прозрачные глаза.

– Нет, – выдавливает она в ответ и отворачивается. По коже бегут мурашки.

– Ладно, – говорит он ей в спину. – Мне просто показалось, что ты выглядишь, как вегетарианка.

«Мне просто показалось, что ты выглядишь, как вегетарианка». И она возражает ему:

– Я не такая.

– Значит, ты просто… любишь жареную картошку.

Она почти смеется. Ну а что, если это так? Да, она любит жареную картошку. Любит, потому что ее можно переложить в картонный стаканчик, вынести на улицу и есть когда и как захочешь, и не надо сидеть отдельно от всех… А еще от картошки становится тепло; ну или можно представить, что от нее становится тепло.

Кэсси качнулась, когда водитель повернул налево. Бросила взгляд на планшет, проверяя, долго ли им еще ехать. Вспомнила свой первый визит в клинику. Тогда с ней для моральной поддержки поехала Мэг. Она сидела на пассажирском сиденье и всю дорогу без умолку болтала, будто они отправились на однодневную экскурсию. Весь обратный путь они обе молчали, только Кэсси пыталась время от времени поймать радиоволну. Поездка в автобусе занимала больше времени: окольный маршрут связывал дюжину деревень и городков.

Наконец планшет запищал. В центре пульсирующего кружка замигала стрелка: она прибыла в место назначения.

Весь путь по деревне занял всего три минуты пешком. Стандартный набор – паб, магазин и автобусная остановка, вот и все. Покинув населенный пункт, она сверяла свой маршрут с картой и время от времени отходила на обочину, пропуская машины. Дорога шла в гору. По обе стороны раскинулись сельскохозяйственные угодья: пшеничные поля, словно окрашенные в бледную полоску. Но ее взгляд прикован только к гребню холма, линии на фоне неба, которая, похоже, никак не хочет приближаться. У нее ушло двадцать минут, чтобы добраться до вершины. Впереди виден поворот. Теперь она узнала дорогу: здесь она проезжала на машине. Она почти добралась.

Во второй раз он заговорил с ней через несколько дней, как будто нарочно проскользнув в очередь за ней.

– Опять то же самое? – спрашивает он, когда ей на тарелку кладут жареную картошку.

– Ага, – соглашается она. Опять то же самое.

Буфетчица спрашивает, что положить ему.

– Жареную картошку, пожалуйста, – говорит он, и, что бы он там ни задумал, ей хочется улыбнуться.

– Это потому, что ты вегетарианец? – интересуется она.

– Вообще-то, да. Ну, не совсем, конечно. Пытаюсь проверить на практике, как это. Знаешь, оказывается, не так уж много и требуется, чтобы быть вегетарианцем. – Он смотрит на лазанью, карри из курицы, рыбные котлеты и строит притворно печальную гримаску.

– Салат?

– Гм-м. – Он хмурится. – Да, наверное.

Она расплачивается, берет стаканчик для напитков и перекладывает в него картошку. Чувствует, что он идет за ней. И вот уже стоит прямо рядом с ней.

– Ничего, если сяду с тобой?

На мгновение она теряется, не зная, что сказать.

– Я собираюсь на улицу, – отвечает она.

– Да, я знаю. Видел раньше.

Он делает, как она, – высыпает картошку в стаканчик, но все кусочки не помещаются и некоторые падают.

– Можно с тобой?

Они смотрят друг на друга.

– Конечно. Идем.

Позже она спрашивает его, часто ли он заговаривает с незнакомками в очереди в столовой.

– Бывает, – отвечает он, – иногда. Если хочу подружиться. – Его глаза, как всегда, широко распахнуты, только теперь они темно-синие. – Когда незнакомка нравится мне.

Вот и поворот на «Рафаэль-Хаус», неприметный и без указателя. Проезд к клинике, покрытый хрустящим гравием. Он заканчивается у подножия холма на небольшом лесистом участке, у здания, похожего на три внушительных прямоугольника. Когда Кэсси приехала сюда в первый раз, ей понравилась местность: она надеялась, что лес и холм помогут Алану почувствовать себя как дома. Однако клиника мало чем напоминала дом: приземистое угловатое здание, гладкое и тусклое, покрашенное в горчичный цвет, с уродливым стеклянным портиком над раздвижной дверью.

Она сверилась с планшетом. Несмотря на бесконечную поездку в автобусе и подъем в гору, она каким-то образом оказалась на месте на десять минут раньше. Наверняка они разрешили бы ей подождать внутри. Но вместо того чтобы войти в вестибюль, она развернулась и пошла по дорожке, заворачивающей за угол здания, во внутренний двор клиники.

Жаль, что она так легко отыскала его. Хотелось, чтобы это было почти невозможно. Эгоистично, конечно, но для него было бы лучше. С тех пор, как она видела его в последний раз, прошло больше года, и, похоже, ничего не изменилось.

Но теперь обстоятельствам придется измениться, во всяком случае, так считала она. Интересно, как Валери удавалось так долго покрывать расходы на лечение? «Рафаэль-Хаус» – частная клиника, входившая в медицинскую группу «Хризалис». И теперь, когда Валери не стало… Дом, наверное, продадут, и деньги уйдут на оплату клиники, чтобы Алан мог еще некоторое время оставаться там. Таким был лучший из худших сценариев.

Сейчас она находилась совсем рядом с ним, шла вдоль крыла больницы, в котором расположена и его палата, проходила, как она думала, прямо под его окном. У пожарного выхода, на небольшой мощеной площадке стояла скамейка, наполовину скрытая бамбуковой подставкой для цветов. Кэсси села, и нога задела цветочный горшок, полный сигаретных окурков. Понятное дело, оставленных не пациентами, а персоналом, ходившим сюда на перекур.

Ее визит был запоздалым. Сидеть и слушать или пытаться поговорить – вот и все, что она могла предложить. Именно так он и спасал ее, в некотором роде, разговором. Например, как в тот раз, когда он прямо спросил: «Правда, что твоя мама умерла?» Вот так в лоб, будто просто задал еще один вопрос. «Ты вегетарианка? Кэсси – это сокращение от Кассандры? У тебя нет друзей в школе? Правда, что твоя мама умерла?» Словно он не боялся спрашивать или не боялся Кэсси или ее умершей мамы.

– Слышал, люди говорили, но… люди много чего говорят, а я хочу знать наверняка.

– Да, конечно. Мне люди ничего не говорят. Они говорят обо мне, но не со мной.

Пока длится этот непростой разговор, он держит ее за руку – свободно, легко, не слишком крепко. Он просто есть. И он просто делает.

– Что случилось? – спрашивает он. – Она долго болела или… или ты не хочешь говорить об этом? Прости, если не хочешь говорить.

Она хочет, и она не хочет, и она хочет. Больше никто не спрашивает. Никто не спрашивает: «Каково тебе сейчас?» С тех пор, как Мэг уехала учиться в университет. Ни отец, ни учителя. Ни девчонки, которых она считала подругами, а теперь, когда ее жизнь превратилась в дерьмо, они все испуганно разбежались. Поэтому она и разучилась говорить. Забыла, как оставаться собой с кем-то другим. Как жить самостоятельно. Она все ждет, что, заметив темноту вокруг нее, внутри нее, он убежит – бросит все и убежит! – за миллион миль от нее. Но он не убегает, а что-то зажигает – спичку, свечу, аварийную сигнальную ракету. Приоткрывает ее мир и позволяет свету проникнуть внутрь.

Эта скамейка… именно сюда она пришла в тот последний приезд, прошлой весной, после того как его увезла психиатрическая бригада «скорой помощи». Именно здесь она переводила дух, прежде чем сесть за руль. Здесь, глядя на холм, на расплывающиеся березы и ивы, она моргала и терла глаза, зная, что в это время, по другую сторону стены, Алан боролся с принудительным сном. Боролся и проигрывал. И на мгновение она допустила немыслимую мысль, что его теперешняя жизнь больше не была жизнью. Жаль, что, потеряв его, она не чувствовала скорби. Сунув руку в сумку, она хотела нащупать салфетку, и пальцы коснулись гладкого корпуса приемника. Рискованно уходить в Игру Воображения прямо здесь, на улице и одной, но у нее не осталось сил терпеть этот мир дальше. Сбежать, хотя бы ненадолго, туда, где не было жестокости; выбросив из головы Алана, эту бледную копию его…

…в реальный мир она вернулась через два часа. Приемник по-прежнему на месте, но больно ноют затекшие от долгого сидения кости, и сырость пробиралась сквозь джинсы. От контраста она чуть не задохнулась: он заставил ее согнуться пополам, она даже вскрикнула, когда позвоночник сжался и хрустнул от слишком резкого движения. Остатки Игры Воображения улетучились, оставив ее в мрачном реальном мире: опустошенную, обмякшую, держащую в онемевших руках свою головную боль. И осознание, что произошла перемена, что прежде ее Игра Воображения никогда не была такой. Что впервые ей удалось создать силой воображения нечто настолько техничное, настолько прекрасно осознанное, что даже когда, шатаясь от холода и затекших конечностей, она возвращалась к машине, внутри нее еще оставалось приятное послевкусие от пребывания там. И она считала часы: через сколько времени можно будет повторить попытку? Можно будет вернуться туда?

Планшет показывал 13:59. Кэсси встала и пошла к главному входу.

По регистратуре не скажешь, что она находилась в вестибюле клиники. Взгляд сразу притягивал логотип бабочки с распростертыми крыльями. Приятный желтый изгиб стойки администратора в не совсем белом пространстве. Как у яйца, желток сверху. Она назвала свое имя и имя пациента администратору за стеклом, и та вызвала для нее санитара – мужчину лет пятидесяти с гладкими седыми волосами, собранными в хвост. «Пол» – было написано на его бейдже.

Пол повел ее в направлении, противоположном тому, которое она предполагала: в левое крыло больницы. Они подошли к массивной двери с полосой сетчатого небьющегося стекла, разделявшей коридор за ней на сотни крошечных квадратов. Санитар прижал ладонь к панели системы безопасности, затем вытащил карточку из-под ворота рубашки и провел ею по панели. Дверь со слабым щелчком открылась. Проходя за ним на отделение, Кэсси почувствовала, как у нее вспотели руки. В прошлое посещение получение доступа в палату обеспечивала простая система внутренней связи.

Дверь за ними закрылась. И на мгновение они оказались нигде. Вернее, перед еще одной, точно такой же дверью, будто туда и обратно не пропускали даже воздух. Санитар проверил, что дверь за их спинами защелкнулась, затем снова проделал уже знакомую ей процедуру – приложил ладонь к панели и провел карточкой.

– Он здесь заперт? – спросила она, и санитар, обернувшись, впервые посмотрел на нее.

– Вы никогда раньше не видели его?

– Видела, но довольно давно. И в тот раз он был не здесь, а там… – Она показала направо.

– Ну да, сколько здесь работаю, столько он находится на закрытом отделении.

– Раньше он мог выходить из палаты. Даже на улицу.

– Здесь есть двор для прогулок, – заметил Пол. – Но Алан будет в своей палате. Предпочитает оставаться там. Некоторые из них так делают. – Он проверил, заперта ли вторая дверь, и пошел по коридору.

– Вы знаете, что сегодня была поминальная служба по его матери?

– Я слышал, что она умерла. Сожалею. Она была милой дамой.

– Значит, Алан чувствует себя так плохо, что не смог поехать?

Пол покачал головой. По его лицу читалось: «Ничего опасного», но вслух он сказал:

– Девушка, об этом надо спрашивать врачей.

От пота подмышки стали влажными. Капельки пота выступили даже над верхней губой. Стены окрашены в такой же веселенький желтый цвет, как и в регистратуре при входе. Стеклянные двери открывались в обе стороны. Через ряд больших окон она видела светлую комнату, похожую на кафе, где в креслах и на диванах сидели пациенты; и еще одно помещение с небольшой сценой – возможно, комнату отдыха. Дальше двери из прозрачных превратились в сплошные, с указанием на каждой номера и имени, написанных от руки на картонной карточке.

Когда они проходили мимо палаты номер 5, дверь распахнулась, и из нее вышел мужчина.

– Все в порядке, Джимми? – поинтересовался санитар.

Если Кэсси было жарко, то Джимми наверняка уже расплавился: на нем несколько джемперов, и поверх них он еще закутался, как в шаль, в одеяло. Кивнув Полу, Джимми хмуро уставился на Кэсси, и на его лице появилось неодобрительное выражение. Она отвела взгляд, опасаясь, что пациент примет его за вызов или приглашение. И, пока они шли по коридору, она чувствовала, как его пристальный взгляд сверлил ее спину.

У палаты номер 12 санитар остановился и, постучав, распахнул дверь.

– Алан, к вам посетитель.

«Не уходи, – мысленно просила Кэсси, – пожалуйста, не уходи». Но Пол отступил в сторону, и она осталась одна.

Нет, не одна.

Он сидел спиной к небольшому высокому окну, держа на коленях книгу. Заложив пальцем страницу, готовый перевернуть ее. Услышав голос Пола, поднял голову, затем снова опустил взгляд.

Она стояла в дверях, убеждая себя, что это он. Это был Алан. Если бы она увидела его на улице, то, скорее всего, не узнала бы. Его отросшие волосы потемнели до тускло-коричневого цвета с проседью. В прошлое ее посещение он немного прибавил в весе – лекарства, мало движения, – но теперь клетчатая рубашка большого размера была ему совсем в обтяжку. Он сидел на стуле, на подлокотнике которого висела трость для ходьбы. Она взглянула на его ноги, обутые в расшнурованные парусиновые кроссовки, левая ступня все еще вывернута внутрь. Вспоминает тот международный звонок посреди ночи и сбивчивый рассказ Валери, что с Аланом случилась беда. Как в квартире, которую он делил с Кэсси до ее отъезда в Австралию, он балансировал на подоконнике первого этажа, раскинув руки и наклоняясь все дальше и дальше. Думал, что полетит. Представляя, что ускользнет в воздух, как вода.

Сейчас, стоя у двери в его палату, Кэсси заморгала и на мгновение мысленно увидела, как он прыгает, но не из окна на улицу внизу, а навстречу своей цели. По понедельникам вечером, после школы, она иногда наблюдала, как он бегает взад-вперед перед сеткой, бросая себя навстречу мячу, вытягиваясь во весь рост, словно доверяя воздуху, что тот удержит его. Вечером по вторникам ее пальцы исследовали круглые ссадины и синяки, свежие розовые царапины и синеватые тени на его белом теле, на бедрах, локтях и коленях.

Она захлопнула память, желая сохранить нетронутой то совершенное воспоминание из далекого прошлого.

– Алан.

Он медленно поднял голову. В бороде, струящейся на грудь, едва можно различить слабый отблеск красного. Борода закрыла его рот, скрыла всю нижнюю половину лица. Небольшие открытые участки кожи выглядят одутловатыми и бледными, как у трупа. Когда в последний раз его касалось солнце? Уличный воздух? Если бы она увидела его глаза, то, возможно, узнала бы его, но они скрыты очками с толстыми линзами и тяжелой оправой, которые плотно сидят на щеках цвета зефира. Яркий верхний свет отражался, вспыхивая, от оконного стекла, скрывая его за еще одной завесой.

Она не могла просто зависнуть у двери. Она сделала несколько шагов в палату. Аккуратную и простую, точную копию той, в которой он находился раньше. Односпальная кровать, темно-синее одеяло. Шкаф-купе, прикроватная тумбочка из ДСП. Стул, который занимал Алан, был единственным. Она не хотела садиться на его кровать. И она продолжила стоять, но смотреть на него сверху вниз, будто угрожая, тоже неправильно. Поэтому она присела на корточки, но получилось, будто она разговаривала с ребенком. В конце концов, она сдалась и села на самый край матраса.

Он не сказал ни слова. Просто смотрел, заложив пальцем страницу, готовый перевернуть ее.

– Привет. Ты… узнаёшь меня?

Он едва заметно мотнул головой: нет.

– Кэсси.

Снова движение головой: нет.

– Помнишь, из… – Откуда? Отовсюду, из вечности. – Твоя подружка Кэсси.

Нет.

– Ну же, ты должен. – Она улыбалась, пытаясь шутить. Но шутка не получалась, и он никому ничего не должен. Никаких правил, никаких законов, важно только то, что случилось, и оно стало всем, и только об этом стоило помнить. Но, если об этом не помнилось, откуда у нее такая уверенность, что это вообще случилось? Если бы ей пришлось полагаться только на себя, все могло бы оказаться не более, чем ее фантазией, – она и Алан, все их годы вместе.

– Послушай, – произнесла она, наклоняясь вперед. – Мне очень жаль твою маму.

Его лицо не изменилось. Она не знала, что ее смущало больше – каким он был, когда впервые попал в «Рафаэль-Хаус», рассказывая со своими обычными открытостью и восторгом об общих друзьях, которых не существовало, разговаривая с людьми, которые уже умерли, людьми, которые были знамениты, знаменитыми людьми, которые уже умерли, или каким он был во время ее последнего посещения, с бессвязной и торопливой речью, пристальным и явно не видящим взглядом. Или вот так. Молчание. Отсутствие. Ничто. Возможно, он не понимал, что Валери больше нет. И наверное, не следовало упоминать об этом. Она обвела взглядом палату, подыскивая тему для разговора, чтобы между ними завязалось хоть какое-то общение. Кроме встроенного экрана, на стенах ничего не было. Кружка на прикроватном столике и фотография щурящейся на солнце Валери в зимней шапочке и шарфе.

– Санитар, что привел меня, Пол, сказал, что ты никуда не выходишь. Не гуляешь во дворе. Разве ты не скучаешь по солнцу? – Она ненавидела свой голос: он звучал так, будто она играла на публику, бодренько так, как говорят медсестры. – Эй… ты вообще слышишь меня?

В фильме, если бы она сидела у постели любовника, а он весь такой в коме или что-то в этом роде, в общем, совсем не способный общаться по какой-то более романтичной причине, чем тяжелая психическая болезнь, она бы рассказывала ему истории из их совместной жизни. Она бы сказала ему: «А помнишь жареную картошку?» И рассказывала бы одну историю за другой, и в конце концов – камера наезжает, берет крупный план, – он внезапно узнал бы ее, и зрители поняли, что счастливый конец неизбежен.

Она наклонилась к нему еще ближе, зная, что не должна так делать, но ей не хватало сил отказаться от поиска контакта. Попробовала заглянуть за стекла его очков.

– Эй, ты там?

Книга соскользнула с его коленей и захлопнулась. «Занимательная наука для детей».

– Алан? Ты там?

– Нет.

Его голос испугал ее.

– Ладно, – сказала она и отстранилась, подняв ладони вверх: смотри, я отодвигаюсь.

Он наклонил голову так, что она увидела за стеклами очков его плотно закрытые глаза. Руки, сжатые в кулаки, оставались лежать на коленях. Он отгородился от нее и от всего мира. Совсем как раньше отгораживалась она – закрывала глаза и сжимала кулаки, сутулясь в себя. В комнате Алана, наверху, в доме его мамы. Она буквально чувствовала, как одеяло спутывало ее босые ноги, подбородок уперся в колени, а кулаки прижаты к голове. В то время ей еще очень не хватало мамы, и эти приступы тоски снова и снова накрывали своей абсолютной несправедливостью, вызывая чувство вины за то, что она забывала быть грустной. Если Алан говорил: «Я здесь, все в порядке, все будет хорошо!», обнимая ее за плечи, ей хотелось поднять голову, открыть глаза, разжать кулаки и сказать: «Да», и еще: «Я знаю», и «Со мной все будет в порядке».

А затем она вспомнила про код.

Они выучили его, чтобы общаться на уроках математики. Секретными сообщениями, которые были как футболки под школьными рубашками. Она сидела через две парты от него, с другой стороны прохода. Тук-тук, стучала ее шариковая ручка по парте. Тук-тук, отбивали чечетку его пальцы. Тире, тире, тире. Тире, точка, тире. Азбука Морзе.

Можно было разговаривать, громко отбивая код. Или просто сжимать и разжимать кулак. Даже с закрытыми глазами и подпирающими подбородок согнутыми коленками.

Точка, тире, точка, точка. Тире, тире, тире. Точка, точка, точка, тире. Точка.

И они всегда помогали, эти негромкие размеренные удары. Выстраиваясь в буквы, в слова. И в конце она отстукивала: Ок.

Вместе с синусом, косинусом и тангенсом, этот код все еще находился где-то в глубинах ее памяти.

Она принялась выстукивать по колену азбукой Морзе, медленно, осторожно, не уверенная, что он слышит. Если он вообще слушал.

П

Р

И

В

Е

Т

Видно, как за бородой двигались его губы, пряди волос втягивались при вдохе и раздувались при выдохе. Грудь поднималась и опускалась. Дыхание учащалось. Может, он пытался заговорить с ней? Его глаза оставались закрытыми.

Она протянула к нему руку, вернее, к деревянному подлокотнику, в паре дюймов от его локтя.

О

К

Пауза.

О

К

Теперь она слышала: еле слышно он бормотал, как мантру или заклинание: «Нет, нет, нет, нет. Нет, нет, нет, нет».

– Да, – произнесла она и снова начала постукивать по подлокотнику, рядом с его рукой, почти касаясь ее.

Одно движение: его тело дернулось, кулак рванулся, чтобы оттолкнуть ее, и она вскочила на ноги, отступая назад… «Нет, нет, нет, нет…» Он обхватил голову руками. С беспокойством дергал себя за волосы левой рукой. Тяжелые очки упали на пол… и сбоку, за ухом, она заметила небольшой ярко-красный участок кожи. Шрам, заживший и вновь открывшийся, волосы вокруг вырваны с корнем. Пальцами, скребущими острыми ногтями. Прижав кулаки ко рту, она попятилась к двери, собираясь позвать медсестру или санитара, желая убежать, но что-то заставило ее остановиться. Замереть на месте настолько неподвижно, что дыхание застряло внутри, пока его царапанье, похожее на царапанье крысы, не замедлилось. Пока его движения постепенно не затухли и, наконец, прекратились. Пока бормотание не затихло.

Она подождала минуту, затем еще одну. Наконец, он опустил руки. Положил их на колени. Его глаза по-прежнему оставались закрытыми. На одутловатых щеках блестела влага.

Она должна уйти, сейчас, прямо сейчас.

Ее сумка лежала на полу, рядом с кроватью.

– Я только возьму сумку, – тихо сказала она.

Он никак не реагировал.

Она сделала шаг к нему, потом еще пару шагов. Пригнувшись. Шнурок его кроссовка, серый и потертый, змеился по ковру. Она отвела взгляд от его ступни, вывернутой под неестественным углом. Взяла сумку и снова отступила.

Когда он поднял голову, пряди бороды вокруг рта были влажными и слипшимися. В его водянистом взгляде не появилось узнавание: если она и разглядела там что-то, так только страх. Он с трудом наклонился и поднял книгу и очки. Водрузил очки обратно на лицо, открыл книгу, похоже, наугад. Жирное пятно почти закрывало его левый глаз, но он даже не попытался протереть линзу.

В нем не осталось ничего от Алана. Всего лишь тело, грузно сидящее на стуле, ждущее, когда можно будет перевернуть страницу.

Глава девятая

Он думал, что проснулся на острове, с книгой в руках, но они могли пробраться куда угодно. Они снова вернулись, в ее облике, совсем таком, как она выглядела обычно, как она входила в его комнату средь бела дня, разве это не ново? Но им ничего не стоило создать и белый день, целое небо с пристально наблюдающим оком, точно так же, как они могли говорить ее голосом. Отличным от всех их привычных голосов, громких или похожих на скрип ржавого металла, или говорящих все сразу, одно и то же или разное, или шепчущих, ласкающих, убаюкивающих, пока он не забывал о них, а потом… потом они взрывались у него в голове… взрывали его, превращая в ничто, в котором нет ничего, кроме голосов; но этот голос, который он слышал сейчас, принадлежал ей. Умный, да, очень умный, легкий и быстрый, будто в глубине сада неторопливо журчал ручеек. «Прости», – говорила она, и это слово пронзало его насквозь. «Ты скучаешь по солнцу», – говорила она, и ее волосы, словно солнечный свет струились бы между его пальцев, или мягко, очень мягко касались его лица. Но им ничего не стоило подстроить и такое. Но, как ни были они умны, они допустили ошибку: ведь она давным-давно улетела далеко-далеко, на другой конец света, и теперь ничего нельзя исправить. Она прикована к настоящему, ставшему прошлым, а он все дальше и дальше уходил в будущее, ставшее настоящим. Так что, когда ее лицо на экране компьютера говорило «приезжай», это был свет далекой звезды, которой уже, может, больше и нет. И когда она говорила «следуй за мной, как мы договорились», и когда говорила «прошу», она делала это как-то косо, не так, как всегда, а свет и звук выстреливали в то место, где он находился раньше, тусклые отблески далекого прошлого. В этом и заключалась их фатальная ошибка, потому что пучок света, ставший ею, полностью выдал их. Слишком яркая, слишком близкая, слишком отчетливая. Слишком естественные у нее кровь и плоть, дыхание, кожный покров. Она слишком похожа на саму себя, при этом не являясь собою.

Его пальцы прикоснулись к бумаге – к страницам, мягким от частого перелистывания. Прикоснулись к фактам, намертво закрепленным на странице. К фактам, которые нельзя изменить. Например, страница 27: скорость света составляет 299 792 458 метров в секунду; страница 35: у людей 46 хромосом; страница 52: жирафы спят редко и стоя. Таковы факты, и, пока он держал книгу в руках, они ничего не могли изменить. Так он цеплялся за реальное… впивался зубами в хвост реальности… так он цеплялся, а они заползали внутрь и заставляли его делать то, что делал каждый, когда обнаруживал, что находится все-таки не на острове.

«Ты здесь?» – спрашивали они ее голосом, становясь все больше и ближе, и смотрели на него ее глазами, а он пытался цепляться за факты, но факты ускользали. Он закрыл глаза, чтобы не впускать ее, но она все еще была рядом. Она дышала. Им нетрудно сделать так, чтобы она дышала. Они могли туго натянуть кожу белого дня на тьму, на извивающуюся дрожащую тьму, а затем барабанить по ней, барабанить по туго натянутой коже фальшивого белого дня, бить по его зажатому разуму, и каждый удар был семенем, насильно проникавшим внутрь него, чтобы треснуть, прорасти и превратиться… в сообщения… Ок… в слова – Привет… в ложь… Ок… Ок… Нет…

Он выставил перед собой стену из Нет! И ложь отступила, но все еще находилась в глубине его самого: он чувствовал, как она зудела, вылуплялась… там, прямо там… и он скреб и царапал голову там, где рождалась тьма, пока горячая красная боль не стала похожа на скорость света, факт, за который можно было ухватиться. Можно находиться на острове, а потом вдруг нет, и никогда не знаешь наверняка, на острове ты или внезапно тонешь… и они приходили в другом облике, как Пол, Майк, Кен, как люди с сильными руками и иглой, и после их появления выхода не оставалось, поэтому он держался за четкий образ у себя в голове, и дышал, и держал глаза. Закрытыми. Крепко.

Ждать. Ждать.

Открыть?

Теперь она стала маленькой. Далекой. Уже не такой опасной. Она не была фактом, поэтому он отвернулся. Его книга валялась на полу. Он дотянулся до нее, поднял, и потрепанные страницы раскрылись. Страница 14. Наибольшая глубина океана составляет 35 797 футов. Вот это факт. На кончиках ногтей на левой руке остался красный ободок – 54 % плазма, 45 % эритроциты, лейкоциты, тромбоциты. И это тоже факт.

Глава десятая

Она заставляет себя идти. Назад по коридору, отсчитывая пронумерованные двери палат. Дойдя до дневных комнат с большими окнами, она остановилась, высматривая кого-нибудь в форме, кого-нибудь из персонала. Но в помещении с небольшой сценой никого не было, а в соседней находились вроде только пациенты: полдюжины женщин и мужчин. Изначально кресла удобно стояли вокруг невысоких журнальных столиков, но пациенты развернули свои кресла так, чтобы видеть только экран телевизора. Никто не заметил, что она смотрела в окно их комнаты отдыха, а если и заметил, то не обратил внимания. Пациент, завернутый в одеяло, как в шаль, тоже был там. Он хмуро глядел на экран, рядом с ним темнокожий мужчина разговаривал сам с собой или с телевизором. Одна женщина была полной, а другая – очень худой. И еще – молодая женщина в облегающей одежде, с полным макияжем и с блестящими волосами, убранными в высокий хвост. Она словно собралась на свидание. Она сидела, обняв себя одной рукой и прижимая ладонь другой к уху; ее пальцы непроизвольно все больше и больше зарывались в темные волосы, рассеянно массируя кожу головы, пока хвост не съехал набок. Кэсси внимательно наблюдала за женщиной, а та внезапно распустила волосы, встряхнула ими и, загладив руками назад и вверх, завязала новый хвост. Затем она немного посидела, скрестив руки на груди, и ее рука снова метнулась к голове и снова начала тереть кожу.

Вдали, на другой стороне коридора, через полуоткрытую дверь, Кэсси заметила человека в форме. Медбрат, догадалась она. Он стоял у высокого письменного стола, склонившись над кипой бумаг.

– Простите…

Он поднял голову. Быстро окинул ее взглядом.

– Чем могу помочь?

– Я навещаю Алана Лаудера.

– Да? – На его лице промелькнуло любопытство. – Если вы уже собираетесь уходить, я попрошу кого-нибудь проводить вас…

– Мне бы хотелось кое о чем спросить.

Выпрямившись, медбрат запрокинул голову и посмотрел на нее сверху вниз. Руки сложены на груди, и он молчал.

– Почему он в этой палате? Когда я приходила раньше, он находился в другой палате, не был заперт и мог выходить на прогулку.

Он покачал головой:

– Я не могу предоставить вам информацию, которая касается состояния Алана, если вы не являетесь его ближайшим родственником.

Он прекрасно знал, что она не являлась ближайшим родственником.

– Нет, не являюсь, – сказала она. – Ближайшим родственником была его мать, не знаю, указано ли это в его карточке, и она умерла, так что…

– Понимаете, в эту палату пациенты попадают либо потому, что представляют опасность для себя, либо потому, что представляют опасность для окружающих. – Он едва заметно пожал плечами, как бы говоря: выводы делай сама.

– У него шрам на голове, – заметила она. И снова молчание. – Откуда? Как он его получил?

– Как я уже сказал, я не могу предоставить вам информацию такого рода. Подробности лечения пациента – это конфиденциальная информация. О лечении Алана я могу говорить только с его ближайшими родственниками.

– Но с кем теперь, если его матери нет? Кто будет за ним присматривать? Кто будет оплачивать его пребывание в клинике?

– Об этом можете не беспокоиться. – Кэсси открыла рот, готовая нажать на него чуть больше, но медбрат уже окликнул одного из санитаров. – Кен, будьте любезны, проводите даму.

Обратно через шлюз, обратно в регистратуру с солнечно-желтым столом. Ее подпись в книге регистрации посетителей, подтверждающая, что она покинула здание. Идти, не останавливаясь, через раздвижную дверь и дальше по гравиевой дорожке. Она разрешила себе прибавить шаг и теперь почти бежала по грунтовой дороге на задний двор клиники. Мимо крыла, в котором, как она раньше считала, находился Алан, обратно к бамбуковой «ширме» и скрытой за ней скамейке, на которую она уселась, напряженно скрестив руки на груди и тупо уставившись в землю.

Когда здание клиники за спиной, можно было представить, что его не существует.

Шрам. Она вздрогнула, чувствуя, как на лице выступил холодный пот. Когда ее мама серьезно заболела, кошка стала вылизывать себя больше обычного. Она изгибалась и просто сдирала языком шерсть с задних лап, оставляя лысые, покрасневшие участки кожи. Именно об этом напомнил ей вид Алана. Возможно, раздражение на коже вызвано приемником. У нее было такое раньше, после того как перестал срабатывать выключатель, и она часами не выходила из Игры Воображения: голова на подушке была повернута набок, и металлическая поверхность приемника сильно прижималась к уху, вернее, к коже за ухом, под которой очень тонкий слой мышечной ткани и почти сразу начинается кость. Но это же невозможно! Пациента из «Рафаэль-Хауса» ни за что не допустили бы к Игре Воображения хотя бы потому, что ему не предоставить медицинскую справку об отсутствии психических заболеваний, а это обязательное условие для регистрации. Алану Игра понравилась бы. Он, может, и навоображал бы какую-нибудь дикую чушь, но к моменту появления этой технологии он уже находился в клинике по меньшей мере год.

Кэсси отвела взгляд от цветочного горшка у ее ног, и тут ее осенило. Медбрат! Он старался ничего не сказать ей и при этом сказал что-то очень важное. Если бы Алан ударился головой о шкаф, или подрался с другим пациентом, или его снова захватила идея, что он может летать, и он нырнул бы с края кровати, эту информацию не имело смысла скрывать. С какой стати? Она же не касалась его лечения.

Раньше пациентов с шизофренией оперировали. Совсем в недавнем прошлом. Врачи копались прямо в их мозгах и резали нервы на части. Но ведь лоботомию больше не применяли, а если и применяли, то разве шрамы не должны быть в другом месте? Кэсси с силой сжала виски, чувствуя, как под пальцами пульсирует кровь.

В деревьях, вдалеке, что-то шевельнулось, и она чуть не подпрыгнула от этого едва заметного движения. Может, птица или белка. Кэсси раздраженно покачала головой. Здесь ничего не подстерегало ее. Боже, ей едва удавалось собраться с мыслями! Пора возвращаться домой. Она посмотрела в планшете расписание: до следующего автобуса оставалось полчаса. Пошла по тропинке к выходу с территории клиники.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мятные батончики Kendal – кондитерское изделие на основе глюкозы, с мятным вкусом, популярное в Великобритании; энергетический батончик.

Вернуться

2

Подъем Хаара (часто вейвлет, всплеск) – математическая функция, позволяющая анализировать различные частотные компоненты данных. Предложена венгерским математиком Альфредом Хааром в 1909 г.

Вернуться

3

Планёр, или глайдер (от англ. glider) – одна из фигур игры «Жизнь». В октябре 2003 г. предложена Эриком Рэймондом в качестве эмблемы хакеров – символа отношения к хакерской культуре.

Вернуться

4

В английском праве договор о продаже товаров или услуг во всех случаях, не относящихся к продаже товаров в рассрочку и в кредит, может быть заключен на основе слова.

Вернуться

5

Нуар (от фр. noir – «чёрный») – субжанр американской массовой литературы 20-х–60-х гг. ХХ века, разновидность детектива. Героем детектива нуар обычно является не лицо, распутывающее историю со стороны (детектив, журналист и т. п.), но жертва, подозреваемый или преступник, т. е. лицо, непосредственно вовлеченное в преступление. К существенным признакам жанра нуар относятся жесткий реализм изложения, цинизм, склонность персонажей к саморазрушению, обилие сленга, обязательная сексуальная линия в сюжете.

Вернуться

6

Филип Марлоу (англ. Philip Marlowe) – вымышленный частный детектив из Лос-Анджелеса, главный герой многих детективов нуар Раймонда Чандлера (1888–1959).

Вернуться

7

Высокая чистая стоимость – частные или семейные активы, превышающие 1 млн долларов (спец. термин).

Вернуться

8

CRM-системы (англ. Customer Relationship Management Systems) – это системы управления взаимоотношениями с клиентами; специальное программное обеспечение, позволяющее создавать карточки клиентов и отслеживать историю взаимодействия с ними.

Вернуться

9

Thin Lizzy – ирландская рок-группа, созданная в Дублине в 1969 г. Лирическая основа песен – бытовые зарисовки, любовь, баллады.

Вернуться

10

Sonic Youth – американская группа экспериментального рока из Нью-Йорка (1981–2011).

Вернуться

11

Pita – Pain In The Arse (англ.).

Вернуться

12

«Удивительный Волшебник из Страны Оз» – детская книга американского писателя Лаймена Фрэнка Баума, вышедшая в свет в 1900 г. По сюжету, главные герои направляются в Изумрудный город и в конце концов попадают туда. Город выглядит изумрудным только потому, что все жители носят зеленые очки. Снимать эти очки запрещено. А если бы кто-то снял их, то увидел бы обычный город, с постройками не из изумруда.

Вернуться

13

Второзаконие, 33:26–27. Синодальный перевод.

Вернуться