Заколдованные сказки

Михаил Назаров. «Молох»

634 год, Вестеръётланд, Скандинавия

Хальвар никогда раньше не видел мертвецов, поэтому представшая перед ним одновременно пугала и завораживала. Триггве, Кэйа и другие дети молча стояли поодаль, прячась за деревьями. Тишину нарушали лишь их редкие всхлипы за спиной да рваное карканье ворон. Хальвар не мигая таращился на труп, словно стараясь запомнить каждую деталь: грязь и сосновые иголки на босых ступнях, выпирающий из-под колена бугорок сломанной кости, странным образом выгнутую шею, налипшие на лоб склизкие волосы и пустоту неживых глаз, уставившихся прямо на него… Мальчик вздрогнул и невольно отступил назад.

Кэйя наблюдала за братом из-за сосны. Больше всего сейчас ей хотелось позвать Хальвара домой, но ее способность говорить куда-то пропала. Она подняла взгляд на скальный выступ, с которого глупая Асвейг так неудачно упала и теперь лежит не двигаясь, пугая других. Выступ был совсем невысоким – с два или три ее роста, и любой ребенок с легкостью перепрыгнул бы с него на соседний валун, на котором сейчас лежал холщовый свёрток, приготовленный специально для Асвейг. Но глупая неуклюжая Асвейг все испортила! Никто ее не любил, потому что она была злой. А ещё потому, что все боялись ее матери – уродливой старухи Гуллы… Даже взрослые и старики в Вархеме. А как не бояться женщины, которую сами темные боги наделили нелюдской силой? Гулла умела делать очень плохие вещи. Она умела колдовать…

Кэйа поежилась, вспомнив лицо Гуллы, когда прошлым летом Ярл Ингвар наконец-то изгнал ее из Вархема. Глаза колдуньи были выпученными и красными от гнева. Она что-то прошептала ему напоследок, и с тех пор Ярл тяжело болен и не встаёт со своего ложа. Что тут сказать, он тоже был глуп. Кэйа бы на такое никогда не решилась. Одно хорошо – Гулла со своей дочерью Асвейг теперь жила в лесу, а в Вархеме стало намного спокойнее.

Холщовый свёрток тем временем привлек внимание пары ворон на ветвях. Приземлившись на валун, они принялись дербанить его клювами, пытаясь добраться до содержимого. Чуткий нюх Хальвара уловил гнилостный запах. Запах тухлой рыбы из свёртка. Мальчик поморщился.

Пару дней назад по деревне прошел слух, что Гулла настолько выжила из ума, что кормит дочь тухлятиной. Триггве предложил это проверить, и вот сегодня они тайком выбрались из Вархема и направились в запретную сторону. Конечно же Триггве сглупил и ему не стоило этого делать. Да он и сам был не рад своему предложению, но отказаться было бы проявлением трусости. А проявить трусость означало никогда не стать викингом. Эту мысль Хальвар даже близко подпускать к себе не смел.

Они выследили Асвейг этим утром на берегу озера Венерн. Склонившись над водой, та неподвижно рассматривала своё отражение. Было в ней что-то странное, что-то неестественное и пугающее, но Хальвар так и не смог определить, что именно. Убедившись, что матери нет поблизости, он окликнул ее. Вообще-то, звать Асвейг должен был Триггве, но Хальвар был самым старшим из всех, поэтому его роль даже не обсуждалась. Девочка оторвалась от своего отражения и медленно повернула голову.

Хальвару стало не по себе. Ему вдруг очень захотелось убежать. Усилием воли он заставил себя сдержаться и еле сглотнул подступивший к горлу ком.

– Там, на валуне, – крикнул он, указывая пальцем за спину, – есть кое-что вкусное для тебя, Асвейг! Поспеши, пока звери не добрались туда раньше!

Вот теперь можно было бежать. Не дожидаясь ответа, Хальвар сорвался и припустил к скале. Остальные последовали за ним и вскоре заняли наблюдательные позиции за кустами и деревьями. Хальвар буквально затылком ощущал на себе восторженные взгляды сверстников. Сегодня он был очень смел! Предвкушение славы накрыло его горячей волной, и, чтобы впечатлить их всех ещё сильнее, он решился на безумное – спрятаться прямо под самим валуном со свёртком. Было слышно, как где-то неподалеку ахнула от удивления его сестра Кэйа. Она обязательно расскажет об этом своей подружке Хельге, красавице из соседнего двора. На это он и рассчитывал. Хельга и так когда-нибудь станет его женой, в этом Хальвар нисколько не сомневался, но привлечь к себе её внимание заранее будет определенно не лишним. Дети замерли, повернув головы в сторону берега Венерн.

Асвейг появилась не сразу, медленно крадучись, то и дело оглядываясь по сторонам, будто чуя их присутствие. Хальвару пришлось с силой вдавиться спиной в холодную шершавую поверхность скалы, когда девочка подошла совсем близко. Он перестал дышать. Асвейг ещё раз огляделась по сторонам и неуклюже вскарабкалась на выступ. Теперь от свёртка ее отделял один короткий прыжок. Замерев, дети вытянули шеи. Все, кроме Хальвара. Позиция для наблюдения у него была не из лучших – он не видел ничего. А страсть как хотелось. Пошарив взглядом вокруг, он заметил большой плоский камень слева от себя. Если он незаметно допрыгнет до него, то, пожалуй, сможет увидеть всё…

Они приготовились к прыжку одновременно: Хальвар и Асвейг. Мальчик прыгнул раньше. До камня ему не хватило каких-то полшага. Его ступня приземлилась на сухую ветку, раздался громкий хруст. Проклятье! Асвейг дернулась и оступилась в самый момент прыжка. Её тело ударилось о камни за спиной Хальвара с глухим звуком. Этот звук он будет помнить до конца своих дней…

Постепенно лес начал накрывать сумрак.

– Что теперь будет? – спросил Триггве, когда все наконец собрались вокруг застывшего Хальвара. Ответом ему было молчание. Никто не знал, что будет, но всем было одинаково страшно.

Ещё страшнее стало, когда со стороны берега Венерн донеслись шаркающие шаги.

– Гулла! Это Гулла идёт! – вскрикнули шепотом близнецы Гисли и Ульвар. – Бежим!

Хальвар обернулся и заметил сгорбленную фигуру старухи, движущуюся к ним. Триггве хлопнул его по плечу, и они побежали прочь. Ветки хлестали по лицам, ноги то дело цеплялись за коряги и камни, но дети этого не замечали. Главное – не останавливаться и не оборачиваться. Когда же впереди показались огни Вархема, случилось то, чего так опасался Хальвар: далеко за их спинами раздался душераздирающий вопль.

По спине Кэйи пробежала дрожь. Она сразу вспомнила о Глусун – агрессивной гигантской свинье с выпученными глазами и острой как лезвия щетиной, которой мать пугала их с братом, чтобы те не убегали далеко. Да, пожалуй, Глусун могла бы так вопить, но это была не она. К сожалению. Теперь остаётся только просить Одина, Магни, Тора, Гевьон и других богов уберечь их от гнева колдуньи.

Прежде, чем разойтись по домам, Хальвар наказал всем держать язык за зубами. А то, мол, и самих их изгонят из Вархема, не посмотрят, что дети. Сам Хальвар очень переживал и почти не спал ночами, ощущая вину и страх за произошедшее. Пусть он и не хотел того, что случилось, но важно ли это Гулле? Заметила ли она их? Узнала ли? Наверное, да.

Так и жили они в страхе, ожидая, что рано или поздно Гулла явится в Вархем и потребует отдать ей Хальвара и остальных детей взамен ее мертвой Асвейг. Но Гулла не являлась. И прошло много спокойных дней. И почти забылось содеянное. Пока отец Хальвара не сообщил, что собирается взять сына с собой на ближайшую рыбалку.

– Не слишком ли он мал? – забеспокоилась мать.

– Ничего, – потрепал его за волосы отец, – он смышлёный. Справится.

Хальвар стоял ни живой ни мертвый. Он очень надеялся, что это будет озеро Веттерн или Меларен, что в Уппланде. Да хоть пролив Каттегад, лишь бы не…

– Завтра с утра выходим на Веннерн, – словно прочитав его мысли, отрезал отец.

Кэйа из угла испуганно смотрела на брата. Ведь где-то там живёт Гулла. И если… О том, что будет, «если…», не хотелось даже думать. Весь вечер Кэйа мастерила защитный оберег. На небольшом кусочке древесной коры она тщательно выцарапывала руны. Выцарапывала по памяти. Она не знала их значения, но полагала, что те призваны защитить человека от бед, ведь такие она видела на столбах у входа в жилище Ярла Ингвара. А он все ещё был жив. Когда оберег был готов, она туго обвязала его льняной веревочкой, а утром протянула брату.

– Что это? – нахмурился Хальвар.

– Это от зла. Не снимай, – сказала она и повесила оберег ему на шею.

Он с интересом осмотрел ее творение, поднял глаза и одобрительно кивнул. Затем поднял с пола мешок со снастями и молча вышел во двор вслед за отцом.

– Чего-то ты совсем притих, – обеспокоенно обернулся отец, когда они проходили мимо того самого валуна. – Тебя что-то тревожит, сын?

Хальвар старался не смотреть в сторону валуна, но сейчас всё же не удержался, взглянул. Пусто.

– Хальвар?

Мальчик встряхнулся, замотал головой. Меньше всего ему хотелось показаться трусом перед отцом. Но немного замешкавшись, он всё же сказал:

– Где-то в этих местах живёт Гулла. Не хотелось бы ее встретить…

– Вот оно что, – понимающе кивнул отец.

– Я ничего не боюсь, ты знаешь, – затараторил было мальчик, – Но…

– Запомни, Хальвар. Нет ничего постыдного в страхе перед тем, чего ты не можешь объяснить. Гулла была могущественной колдуньей и могла…

– Была? Что значит была?

Отец мягко улыбнулся, привычно потрепав волосы на макушке сына:

– Отныне ты можешь не переживать насчет нее. Эта старуха больше никому не причинит вреда. Она скончалась, Хальвар.

От этих слов у мальчика подогнулись колени. Пришлось ухватиться рукой за ближайшую ветку, чтобы не упасть.

– Как? Откуда знаешь? – просипел он.

– Кнуд и другие охотники рассказывали на днях. Наткнулись на ее тело в одной из тех пещер вон там, – отец махнул рукой в сторону скалы с валуном и повернулся к Хальвару. – Да ты не бойся так, мертвые не кусаются.

И, рассмеявшись, хлопнул сына по спине.

Мальчик не верил своим ушам. Гуллы больше нет… Гуллы. Больше. Нет… Он долго смотрел на отца широко распахнутыми глазами, а затем облегченно вздохнул полной грудью и впервые за долгое время улыбнулся. Ему не терпелось поведать об этом сестре и остальным.

Этой ночью Хальвар наконец-то спал крепко. И снился ему чей-то надрывный плач за воротами Вархема, зовущий его против воли в темный, мрачный лес.

Кэйа проснулась от странного шума во дворе. За стенами их жилища творилась какая-то суета, сопровождаемая тревожными возгласами. Судя по обрывкам фраз, этой ночью пропали из дома близнецы Гисли и Ульвар. Кэйа напряглась, сразу подумав о Гулле, но тут же успокоилась, вспомнив вчерашний рассказ брата. Гуллы больше нет. Ничего, найдутся. Этим двоим частенько достается хорошая порка от матери за непослушание, вечно они что-то вытворят. Надо будет спросить Триггве, обычно он с ними заодно.

Однако Триггве лишь рассеянно помотал головой, когда дети собрались под старым дубом – местом их каждодневных встреч. Они обменялись слухами и сплетнями, услышанными от взрослых, и выяснилось, что близнецы – не единственные, кто пропал за последнее время. Ирма, жирная тётка с вечно красным лицом, не так давно ушла за ягодами и до сих пор не вернулась. А немногим раньше пропал пьяница и бездельник Олав. Той ночью кто-то видел, как он шаткой походкой направлялся к воротам, не реагируя на оклики. Тогда посчитали, что пьяного Олава либо сожрал медведь, либо он утонул в холодных водах Вернена.

– Что если охотники ошиблись? – не поднимая головы начал Триггве. – Что если Гулла просто крепко спала, когда они увидели ее?

Хальвар бросил на него быстрый взгляд. Эта мысль и самому ему уже успела прийти в голову.

– Или, может, твой отец рассказал тебе все это, чтобы ты просто перестал бояться?

У Хальвара сжались кулаки. Ещё одно слово, и он преподнесет Триггве хороший урок, чтобы тот думал прежде чем болтать чепуху.

– Отец никогда не соврал бы мне! – сказал он, поднимаясь. – А я ничего не боюсь. И если ты продолжишь в этом сомневаться, то я устрою тебе взбучку прямо сейчас!

– Охотники и правда могли ошибиться, – вмешалась Кэйа. – Но мы никак не сможем это выяснить.

Хальвар перевел взгляд на сидящую рядом с сестрой Хельгу. Та завороженно наблюдала за происходящим, накручивая на палец локон своих волос золотистого, как янтарь, цвета.

– Сможем! – неожиданно сказал Хальвар. – Мы сами сходим туда и проверим. Верно, Триггве?

В воздухе повисло напряжение. У Кэйи слегка отвисла челюсть, Триггве буркнул что-то, похожее на согласие, но Хальвара сейчас больше интересовала реакция Хельги. Та смотрела на него одновременно с ужасом и восторгом, хлопая своими большущими ресницами. Мальчик довольно улыбнулся. Перед ней теперь снова храбрый воин, а не трусливый пес, которым его чуть не выставил Триггве.

Однако по мере приближения к скалам храбрость постепенно иссякала, а у самой пещеры – исчезла совсем. Хальвару хотелось откусить собственный язык за свои поспешные слова. Вход в пещеру походил на разинутую пасть огромного тролля, всем своим видом намекая держаться отсюда подальше.

– Что если ее там нет? – шепотом спросила Хельга.

Она была явно не в восторге от идеи прийти сюда. Там, в Вархеме, при ярком солнечном свете, за высокой изгородью, отделяющей деревню от леса, всё казалось скорее интригующим, чем страшным. К тому же, было интересно, как поведет себя Хальвар. Но сейчас всё поменялось. Лучше бы она осталась дома. Глупая.

– Бежать без оглядки, – ответила Кэйа.

Спорить никто не стал. Триггве наконец удалось высечь искру из камня и запалить один из прихваченных с собою факелов. Им он поджёг ещё два и передал Хальвару и его сестре. Руки же Хельги были заняты тем, что она ими крепко держалась за рукав Кэйи. Что ж, трёх должно быть достаточно.

– Иди первым, – сказал он Хальвару.

Тот собрался было ответить, но, поджав губы, всё же промолчал. Развернулся, поднял над головой факел и, превозмогая страх, неуверенным шагом направился в холодную темноту пещеры. Остальные двинулись следом.

Пещера оказалась достаточно просторной внутри. Каждый звук отдавался гулким эхом. Сверху и снизу топорщились, напоминая громадные драконьи зубы, сталактиты и сталагмиты. Сильно пахло сыростью и помётом летучих мышей. К этим запахам добавлялся ещё и затхлый запах медвежьей шерсти. Правда, он был едва уловимым, старым. Медведь, если и был здесь когда-то, то давно уже ушел.

Хальвар надеялся, что им не придется идти далеко, ведь, чем дальше вглубь, тем тяжелее для дыхания становится воздух. Поэтому те, кто живут в пещерах, обычно обосновываются где-то неподалеку от входа. И словно в подтверждение его мыслям вскоре на глаза им стали попадаться предметы недавнего быта: миски, кучки хвороста, обрывки тканей и шкур. Дети замедлили шаг. Казалось, эхо вот-вот подхватит и бешеный стук их сердец. Хальвар вдруг остановился, напряжённо вглядываясь во тьму. Затем протянул вперёд руку, указывая на какое-то пятно впереди:

– Вон она… Там… Гулла… – как можно тише прошептал он.

Дети осторожно выглянули из-за спины Хальвара в направлении его руки.

– Гулла. Она. Она, – наперебой зашептали они.

Старуха не двигалась. Её тело лежало к ним спиной, и с того места, где они стояли, было тяжело определить, мертва она или и впрямь спит. Нужно было подойти ближе. Не сводя глаз с Гуллы, Хальвар начал медленно прокрадываться вперед, готовый при малейшем ее движении рвануть к выходу. Когда до нее оставалось несколько шагов, он поднял с земли небольшой камень, собрался с духом и бросил его в старуху. Камень гулко отскочил от спины. Старуха не шевельнулась. Мальчик судорожно выдохнул.

– Она мертва, – сообщил он остальным уже в полный голос.

Поза, в которой лежала Гулла, выглядела весьма странной. Как если бы та стояла на коленях перед смертью, а позже просто завалилась на бок, как деревянная фигурка. Кэйа осторожно обошла тело и пронзительно взвизгнула. Лицо старухи было сковано гримасой ужаса. Вся кожа потемнела до почти черного цвета и выглядела каменной, как будто старуха пролежала здесь уже не один век. От визга тут же проснулись и сорвались со своих мест встревоженные летучие мыши. Омерзительное хлопанье их крыльев сопровождалось таким же омерзительным писком. Дети припали к земле, закрыв уши руками. Пришлось пролежать так какое-то время, пока шум не стих.

Тем временем внимание Кэйи привлек большой камень, стоящий у ног Гуллы. А точнее, – выцарапанное и промазанное чем-то красным кривое изображение на нем. Это была девочка со злым лицом и растрепанными волосами. Асвейг, – догадалась она. Под изображением было также выцарапано несколько рун. Кэйа запомнила их все, пока проклятые назойливые мыши снова не повисли на своих местах.

– Надо убираться отсюда, – промолвил Триггве.

– Стойте… – приложил палец к губам Хальвар.

Он выпрямился и поднял факел высоко над головой, вглядываясь дальше, вглубь пещеры. Там, в полумраке, угадывались очертания ещё нескольких человек. Четверых, если быть точным. Все они были отвернуты от детей и, казалось, смотрели куда-то дальше, во тьму. Две взрослые фигуры почему-то стояли на коленях, а две поменьше – в полный рост. Никто из них не шевелился.

– Это же Гисли и Ульвар… – прошептала Хельга и зажала рот ладонью.

Хальвар и сам уже узнал их. По торчащему из-за пояса деревянному мечу Ульвара, с которым тот никогда не расставался, и по длинной, как у настоящего викинга, роскошной косе Гисли. Две другие фигуры принадлежали, как и следовало ожидать, толстухе Ирме и пьянице Олаву.

– Надо забрать их, – сказал Хальвар и осторожным шагом направился к фигурам. Остальные старались не отставать.

– Гисли! – позвал он, подойдя к одному из близнецов и положив ладонь ему на плечо. Плечо было теплым, и Хальвар облегчённо выдохнул. Живой. Однако Гисли не реагировал. Пришлось обойти его и взглянуть в лицо. Глаза Гисли закатились куда-то вверх, оставляя видимыми лишь белки, рот был приоткрыт, а с нижней губы стекала тягучая слюна.

– Эй! – Хальвар замахал факелом перед его лицом так близко, что опалил тому ресницы. Гисли томно замычал. Его глаза задергались, по телу пробежала дрожь, легкие со свистом втянули воздух.

– Ы-ы-ы… – протянул он и стал заваливаться назад, пока Триггве и девочки не подхватили его.

Хальвар повернулся к Ульвару и проделал с ним то же самое. Ульвар конвульсивно вздрогнул, стал промаргиваться, приходя в сознание. А вот с Ирмой и Олавом это не сработало. Их тела уже были холодны, как стены пещеры.

– Что произошло? – обратилась Кэйа к близнецам, когда те наконец пришли в себя.

Они тревожно переглянулись, кивнули друг другу, и Гисли начал говорить:

– Посреди ночи нас разбудил какой-то странный вой. Он исходил со стороны леса.

– Не вой, а плач, – поправил его Ульвар.

– Вой! – не согласился Гисли. – Кто-то заунывно так выл… Не зверь. Ребенок. И этот ребенок хотел, чтобы мы пришли к нему… Мы хотели разбудить отца, но вместо этого ноги сами повели нас из дома к выходу. Я хотел закричать, но рот не открывался. И у Гисли тоже. Тогда я подумал, что это всё сон, и успокоился. Мы вышли из Вархема через брешь в изгороди и двинулись вперёд по лесной тропе в кромешной тьме, обходя невидимые буреломы и переступая через корни и ямы, так ни разу не упав, словно рыси. Мне это даже в какой-то момент понравилось. А когда наши ноги привели нас сюда, я понял, что не сплю. Но было слишком поздно. К нам уже вышла она…

– Кто?

Глаза Гисли вдруг расширились, его лицо побелело, губы задрожали. Трясущейся рукой он указывал куда-то за спину Хальвара и еле слышно просипел:

– Она…

Дети резко обернулись. Хальвар не сразу понял, что это такое. А когда разглядел, сердце его ухнуло куда-то вниз. Мальчика сковал дикий ужас. По стене пещеры, по-паучьи перебирая руками и ногами, к ним ползла Асвейг…

Дети истошно заорали в голос, срывая глотки. Вновь над их головами встрепенулись тысячи перепончатых крыльев. Асвейг оттолкнулась от стены и спрыгнула вниз, мягко приземлившись на все четыре конечности. Затем медленно подняла голову и окинула детей холодным мертвым взглядом. Те продолжали орать, не переставая. Волосы на затылке Хальвара встали дыбом. Ещё никогда ему не было так страшно. Кожа Асвейг была серой, как дорожная пыль, а её глаза уже подернула мутная мертвая пелена. Но даже сквозь эту пелену Хальвар смог ощутить на себе ее ненавидящий, злобный, жаждующий беспощадной мести взгляд. Асвейг медленно распрямилась, растянула бескровные губы в хищный оскал и шагнула вперёд.

И в этот момент вернулась долгожданная способность двигаться. Продолжая неистово вопить, дети бросились к выходу, едва успевая отмахиваться от вконец обезумевших летучих мышей. Одна из них влетела в лицо Хальвару и больно забила крыльями по глазам и скулам. Он с трудом оторвал ее и откинул в сторону. Только бы не споткнуться, только бы не упасть… Впереди показался просвет выхода, но Асвейг догоняла. Быстрые шлепки ее босых ног раздавались уже где-то за самой спиной. Надо поднажать! Ещё! Ещё! Кэйа наконец первой выскочила из пещеры, за ней – близнецы. Триггве. Хельга. Остался один Хальвар. Всего несколько шагов. Он сможет! И тут Асвейг прыгнула вперёд и, схватив его за ногу, дернула. Мальчик плашмя упал на землю, больно ударившись подбородком о камень. Перед глазами поплыли темные круги, из носа потекла кровь. Мёртвая девочка потащила его назад, во тьму. И сила в ней была нечеловеческая. Хальвар сумел лишь перевернуться на спину. Его рука всё ещё сжимала факел. Мальчик согнулся пополам и замахал пламенем прямо перед лицом Асвейг. На мгновение ее хватка ослабла. Этого было достаточно. Хальвар рывком выдернул ногу, вскочил и в несколько прыжков преодолел расстояние до входа, где его уже ждали остальные дети. Отойдя немного подальше и всё ещё тяжело дыша, они обернулись и посмотрели в пещеру. Асвейг прошла немного вперёд и остановилась перед линией тени. Постояла так немного, злобно глядя исподлобья на детей, словно пытаясь запомнить их, затем развернулась и бесшумно исчезла в темноте. Их сердца всё ещё бешено колотились, лёгким не хватало воздуха.

– Мы должны всё рассказать родителям, – прерывистым голосом сообщила Кэйа, глядя на брата.

Хальвар поднял голову, обратив на нее полный ужаса взгляд, и молча кивнул. Немного отдышавшись, дети поспешили домой.

К сожалению, взрослых в Вархеме не оказалось. Почти все они отправились на поиски Гисли и Ульвара.

– Это может быть надолго… – вздохнула Хельга.

Я знаю, кто нам нужен! – вдруг оживилась Кэйа. – Мы пойдем к Талэку!

– Старому вёльву? Он же не в себе. Какой с него толк? – нахмурился Триггве.

– Он провидец и много чего знает. Я слышала, что когда-то он был шаманом в самой Скарре. Если кто-то и может помочь, то только он.

– Я согласен с этим. – поддержал сестру Хальвар. Надо только прихватить с собой что-то из еды, иначе он не станет даже разговаривать…

Немногим позже они собрались у покосившегося жилища на самом краю Вархема. В руках у Хальвара был замотанный в тряпку ломоть хлеба.

– Талэк? – обратился он в темноту, откидывая в сторону заменяющую дверь старую медвежью шкуру.

– Кто здесь? – раздался из дальнего угла сухой скрипучий голос.

– Это я, Хальвар, сын Свена. Со мной моя сестра, Кэйа, Хельга, дочь Торольва Сильного, Гисли и Ульнар – сыновья Хаука, и Триггве, сын Эймунда Зоркого. Нам нужна помощь.

На какое-то время повисло молчание.

– А-а-а, мальчик Свена… – вспомнил, наконец, старик, – подойдите ближе, я плохо вас слышу.

Глаза успели немного привыкнуть к темноте, и дети стали различать странные вещи, развешанные повсюду. Тут были обереги и амулеты, и различные снадобья в открытых глиняных сосудах, сушеные кости и шкурки мелких зверей. Запах стоял тот ещё, Хельга и Гисли заткнули пальцами носы. В дальнем конце жилища было сооружено ветхое ложе из старых еловых веток, накрытых стертыми местами до дыр шкурами. Сам провидец сидел рядом на широком бревне. На земле у его ног тлели угли.

– Подкинь-ка ещё дров вот сюда, чтобы я вас разглядел, – обратился он к Ульвару.

Тот послушно подобрал несколько поленьев и сложил на угли, затем пригнулся и стал раздувать. С третьего раза сухая кора схватилась пламенем, и жилище вёльва озарилось теплым светом. Провидец выглядел очень худым, одни кости и кожа. Лицо покрывало бесчисленное количество глубоких морщин, череп был практически лишён волос, но зато борода была ещё достаточно густой, белого, как кожа Асвейг, цвета. Хальвар вздрогнул, вспомнив её. Талэк тем временем поочередно рассмотрел каждого и удовлетворённо кивнул сам себе.

– Мы принесли вам это, – сказал Хальвар и протянул старику замотанный ломоть. Провидец бросил на хлеб короткий взгляд.

– Положи вон туда, – ответил он, махнув куда-то в сторону. – Так зачем вы пришли?

Только и ждавшие этого вопроса дети начали наперебой рассказывать о случившемся, начиная со смерти Асвейг. Хальвару даже стало немного легче от того, что кто-то ещё узнал их тайну. Вёльв слушал их очень внимательно, то и дело хмурясь, отчего его лоб становился ещё более морщинистым. Когда рассказ был окончен, он повернулся к Кэйе:

– Те руны, которые ты видела на камне под рисунком… Ты помнишь, как они выглядели?

О, Кэйа помнила их ещё как! Эти значки плотно врезались в ее память. Кэйа подняла с пола сухую ветку и нетерпеливо стала выводить их на пыльном полу. Талэк наклонился, чтобы прочесть написанное, и резко отшатнулся назад, хватая ртом воздух. Дети озадаченно переглянулись.

– Что? Что тут написано? – с мольбой в глазах спросила Кэйа.

Взгляд старика источал нескрываемую тревогу и ещё нечто, что Хальвар посчитал страхом.

– Та, кого вы встретили в пещере, – вовсе не Асвейг… – начал старик дрожащим голосом. – Это злое могущественное существо из царства темных богов, имя ему – Молох… Оно и выцарапано на том камне.

Где-то вдалеке прогремел гром. Дети невольно втянули головы в плечи. Хальвар поежился. Уже от самого этого имени исходил какой-то пугающий скользкий холод.

– Призвать такое в наш мир под силу лишь очень сильному колдуну, – продолжил старик. – Или колдунье. Пожалуй, таковой могла быть и Гулла… Вот ведь как…

Он надолго задумался, потирая седую бороду.

– Как же она призвала его? – спросила Кэйа.

– О, это тяжёлый и долгий ритуал, заканчивающийся неминуемой смертью призывающего…

– То есть?

– Колдунья пожертвовала свою жизнь в обмен на то, чтобы вселившийся в тело ее дочери Молох смог существовать. Он будет нести месть за них обеих, крадя и убивая людей. Этим он питается. Нашими с вами жизненными силами… Первые силы и отдала ему Гулла, умерев в страшных мучениях. Тяжёлые времена грядут для Вархема. Тяжёлые времена грядут для всего Вестеръётланда. Скоро в этих землях не останется ни одной живой души. И тогда Молох пойдет дальше…

– А есть у него слабости? – придвинулся ближе Гисли.

– Только одна. Молох не может выйти на солнечный свет. Это губительно для тела, в котором он обитает…

Хальвар вспомнил, как остановилась Асвейг перед линией самой тени. Солнце, стало быть, и спасло их тогда.

– Тогда мы убьем его! – вскочил Ульвар, выхватив свой деревянный меч и начав рассекать им воздух.

Талэк посмотрел на него с грустью:

– Если и возможно убить его, то только земную оболочку. Сама сущность останется, и вскоре Молох переберется в другое мертвое тело, и всё начнется заново. Его нельзя убить, нельзя изгнать, разве что только…

– Что?!

Старик кряхтя поднялся с места.

– Нам нужно к Ярлу, – ответил он, – нужно собрать всех.

За стенами как раз послышался шум голосов. Взрослые возращались в деревню. Хальвар уже не боялся быть наказанным. Теперь он боялся другого.

Вечером во дворе Ярла Ингвара собрался весь Вархем. Талэк поведал историю, рассказанную детьми, а также рассказал всё, что знал о таинственном существе по имени Молох. Свен, отец Хальвара, сидел среди старейшин и не сводил глаз с сына во время рассказа. Взгляд его попеременно отражал то возмущение, то тревогу, то настороженность… А в какой-то момент, как показалось Хальвару, и гордость. Мальчик напряженно вздохнул. Мнение отца много для него значило.

Когда Талэк закончил, началось всеобщее обсуждение. Каждый пытался вставить свое слово. Люди перекрикивали друг друга, и шум стоял такой, что Хальвару пришлось заткнуть уши.

Наконец Ярл Ингвар поднял руку, и все разом смолкли. Вид у него был совсем больной, и Хальвар подумал, что долго он так не просидит. Тем временем Ярл обратился к провидцу:

– Я хочу спросить твоего совета, Талэк Мудрый. Что ты предлагаешь нам делать?

Старик кивком головы поблагодарил Ярла за слово и, опираясь на посох, вновь вышел в центр.

– Как я уже сказал, – начал он, – Молоха нельзя убить. Его также нельзя вернуть в царство богов. Он будет продолжать сеять смерть повсюду, где ступит его нога. Но его можно перехитрить…

По толпе прокатился суетливый шепот.

– Мы построим ловушку для него… – продолжил Талэк. – Но для этого нам потребуется всё железо, что есть в Вархеме. Все ваши мечи, топоры, наконечники копий и стрел, утварь, абсолютно всё. Также нам потребуется много шкур и веревки… Да, и ещё понадобятся камнеломы. Нужно изготовить каменный саркофаг, и он должен быть крепким, как сердце викинга… А ещё, нам потребуется помощь этого мальчика, – и он указал пальцем на Хальвара. – Но хватит ли у него храбрости?

К горлу Хальвара подступил комок. Он не понимал, о какой помощи говорит старик, но раз речь зашла о храбрости, значит, это должно быть что-то очень страшное. Все взгляды были сейчас обращены на него, и мальчик изо всех сил постарался не показать своего волнения.

– Он справится, – спокойным тоном сказал его отец. – Мой сын – настоящий храбрец.

Талэк удовлетворенно кивнул и добавил:

– Вы должны понимать, что, возможно, всё это не сработает, но эта ловушка – наш единственный шанс. Вот что я предлагаю.

Ярл задумчиво начал жевать губы.

– В чём суть твоей ловушки? – спросил он Талэка.

И провидец рассказал.

Работы предстояло много. Последующие несколько дней в подготовке были задействованы практически все. Даже дети. Хальвар с сестрой и друзьями помогали собирать железо по всей деревне и таскать его в кузницу. Женщины вили веревки, и сшивали между собой шкуры животных. Камнеломы вовсю пыхтели над саркофагом. Покидать Вархем можно было лишь при необходимости и большими группами. По ночам ворота закрывали наглухо, заделали все бреши в изгороди, увеличили число дозорных. Хальвар не переставал удивляться тому, как слаженно могут работать люди, превращаясь в единое целое.

К концу третьего дня саркофаг был готов. Его подвезли на телеге к жилищу Талэка, и старик тут же начал выдалбливать на нем свои заклинания. Как оказалось, железо было необходимо для постройки большой и прочной клетки. Такая, по мнению Хальвара, удержала бы, пожалуй, кого угодно.

Шкуры животных связали в одно здоровое плотное покрывало, которым предназначалось накрыть клетку. Вопросов оставалось еще много, но Хальвар не хотел отвлекать ими провидца от важных дел. Время от времени дети собирались под дубом, чтобы обменяться слухами. Оказалось, что дозорные не раз наблюдали одиноких жителей, безвольно направляющихся к воротам ночью, но всех удавалось разбудить и привести в чувство. Каждую ночь кто-то слышал детский плач в лесу. А однажды кто-то видел и саму Асвейг сидящей высоко на ветвях над изгородью. Сложно было представить, какой лютый голод сейчас испытывала Асвейг. Вернее, Молох.

– Она ещё не достаточно сильна, чтобы разом подавить волю целой деревни, – сказал Хальвару старик на пятый день, когда мальчик пришел посмотреть на готовый саркофаг. – Но с каждой новой жертвой сила ее будет расти. При этом нельзя забывать, что Молох далеко не глуп. Он наблюдает за происходящим в деревне и наверняка уже заподозрил неладное. Так просто его в ловушку не заманить. Именно поэтому нам понадобится твоя помощь, Хальвар…

– Но… как я могу помочь? – удивлённо спросил мальчик. Он до сих пор не догадывался, в чем была его роль.

Талэк ответил не сразу, пристально разглядывая Хальвара, будто в чем-то всё ещё сомневаясь.

– Ты ведь знаешь, что одного крючка мало, чтобы поймать рыбу. Ей нужна наживка. Я говорил, что у Молоха есть одна слабость – солнечный свет. Но, думаю, всё же есть ещё одна…

– Какая? – завороженно спросил мальчик.

Провидец мягко ткнул пальцем ему в грудь.

– Ты, Хальвар.

Мальчик отшатнулся:

– Не понимаю, как? Почему я?!

– Ну, во-первых, ты – последний, кого видела Асвейг перед смертью. Если эта ее часть памяти досталась Молоху, а такое, скорее всего, возможно, то плохи твои дела… Во-вторых, ты уязвил самолюбие существа, сумев вырваться из его цепких лап. После этого оставить тебя в живых оно просто не может… Стоит ли добавлять, что ко всему прочему ты увел прямо из-под носа сразу двух его жертв?

Хальвар почувствовал слабость в ногах и осел на землю. Его била дрожь. Осознать, что ты – главная цель существа из царства темных богов – это уже слишком. По его щеке скатилась слеза.

– Мне страшно, – признался он старику.

Талэк сочувственно покивал головой:

– Ты можешь отказаться, Хальвар, сын Свена. Никто не станет тебя осуждать…

Перед глазами мальчика всплыло лицо отца и его гордый, за сына, взгляд.

– Нет. Я справлюсь, – тихо ответил он, вытирая слезу грязным рукавом.

Ранним утром седьмого дня, когда все было готово, жители деревни выдвинулись из Вархема в сторону скал. Телега, на которой была установлена клетка, всю дорогу недовольно скрипела под тяжестью, и Хальвар переживал, выдержат ли колеса. Он с большим трудом заставил себя заснуть накануне, зная, что сегодня ему понадобятся силы. Отец шел рядом и подбадривал мальчика:

– Ты уже сделал это один раз, Хальвар. Теперь ты сможешь сделать это и второй… Не представляю, что ты испытывал там, в той пещере, но я в тебя верю, сын…

От его слов Хальвар на время воспрянул духом. Пока они не достигли пещеры.

– Ты уверен, что она внутри, Талэк? – спросил кто-то провидца.

Тот поднял голову наверх. Там, купаясь в первых лучах утреннего солнца и заливисто чирикая, перепрыгивали с ветки на ветку ранние птицы.

– Солнце взошло. Больше ей быть негде, – ответил старик.

Люди принялись за работу. Большой валун, за которым когда-то прятался от Асвейг Хальвар, подтянули лошадьми к пещере и с помощью крепких веревок и блоков подвесили над входом, жёстко закрепив.

Железная клетка имела два входа с противоположных сторон. Одним из них ее приставили ко входу в пещеру. Каменный саркофаг установили в самом центре клетки, а верхнюю плиту, служившую крышкой, положили на землю рядом. Затем клетку плотно накрыли связанными ранее шкурами. Убедившись, что свет нигде не проникает внутрь, Талэк подозвал Хальвара.

– Ты готов? – спросил он.

– Готов, – ответил мальчик.

– Запомни. Не смотри ей в глаза, не позволяй проникнуть в твою голову. Думай о чем угодно, только не о ней. И беги очень быстро.

С этими словами провидец протянул ему зажженный факел и приоткрыл противоположный от пещеры вход в клетку.

Хальвар заполз внутрь, и дверь за ним закрыли. Сразу стало темно как ночью. Собравшись с духом, мальчик обошел саркофаг и медленно двинулся вперёд, в пещеру. Вновь запахло помётом летучих мышей… Хальвар вспомнил, как ловко Асвейг ползла по стене, и поэтому смотрел не только вперёд, но также по сторонам и наверх. Он очень надеялся, что не придется идти далеко, но Молох не появлялся. Где же она?

Преодолевая страх, мальчик дошел до мертвого тела старухи Гуллы и остановился. Дальше идти совсем не хотелось.

– Асвейг? – тихо позвал он. – Это я, Хальвар, сын Свена…

Тишина.

– Если ты задумала перехитрить меня и заманить дальше, то этого не будет… Выходи, или я развернусь и пойду домой, и больше сюда не вернусь.

Вновь в ответ молчание.

Он и впрямь развернулся и сделал пару шагов в сторону выхода. И тогда она появилась. Выскользнула из-за огромного сталагмита прямо перед ним.

Хальвар вздрогнул и чуть не выронил факел. Как он ее пропустил, было уже не важно. Теперь Молох преграждал путь к выходу. Он оказался в западне.

– Ха-а-альва-ар… – неспеша прошипела мертвая Асвейг, зловеще улыбаясь. – Ты-ы хо-отел накорми-и-ть ме-еня ту-ухлой ры-ы-ыбой… Но-о-о ско-о-ро саам ста-ане-ешь ту-ухля-ятиной…

Мальчик с трудом заставил себя отвернуться, сознание его на какой-то момент подернулось. Он вспомнил Кэйу, отца и мать и постарался сосредоточиться на них. Он медленно отступал назад, а Молох также медленно приближался. Наконец, Хальвар упёрся в большой камень с рисунком и рунами. Дальше отступать было некуда. И тут он вспомнил про содержимое кожаного мешочка, висевшего у него на поясе, и сразу потянул за верёвку, раскрывая его. Затем медленно, чтобы не видела Асвейг, запустил внутрь ладонь. Пальцы тут же увязли в вязком густом веществе. Это была каша из червяков, хрущей, куриных желтков, отрубей и меда. Излюбленное лакомство летучих мышей. Кэйа приготовила это накануне и передала брату утром на всякий случай. Что ж, такой случай как раз представился.

– А знаешь, Асвейг, у меня снова есть кое-что для тебя, – сказал он и что есть мочи закричал.

Черное облако из потревоженных мышей взвилось над их головами молниеносно. Но Молоха это мало волновало. Девочка продолжала приближаться и уже выставила вперёд свои руки, чтобы схватить Хальвара. И тогда Хальвар набрал в ладонь побольше густой смеси и с размаху запустил в Асвейг.

Смесь с хлюпким шлепком угодила той прямо в лицо и волосы. Удивлённая Асвейг на мгновение замерла. А в следующий миг, учуяв пленительный запах, к ней устремились сотни летающих гадов. Мыши плотно облепили ее лицо, голову, шею и все те части тела, куда попала каша.

Хальвар не стал терять времени, в два прыжка обогнул Асвейг и стрелой устремился к выходу.

Голодные зверьки задержали Молоха ненадолго. Срывая их с лица вместе с кожей и вопя от ярости, девочка устремилась в погоню. Как и тогда, Хальвар слышал, как быстро приближаются шлепки ее босых ступней. Как и тогда, он выжимал из себя всё и даже больше, но, как и тогда, этого не хватило, и уже в самой клетке Асвейг накинулась на него, повалив на землю.

– Она здесь! – только и успел выкрикнуть он, прежде чем потерять сознание.

Кэйа услашала, как закричал ее брат и ещё сильнее вжалась в ногу стоящей рядом матери. Она видела, как Талэк тут же подал знак стоящим наверху викингам, и те перерубили топорами веревки, сдерживающие валун. Глыба сорвалась и тяжело упала вниз, перекрыв вход в пещеру, так что дрогнула земля. Талэк подал следующий знак, и отец Триггве хлестнул лошадей, к которым было привязано покрывало клетки. Те рванули со своих мест, утягивая за собой связанные шкуры и оставляя Асвейг под прямым солнечным светом.

Оказавшись в ловушке, девочка быстро слезла с бездыханного Хальвара и заметалась по клетке, пытаясь разомкнуть прутья. Прутья гнулись, но все же держали ее внутри. Кожа Молоха к тому времени начала дымиться. Осознав, что бежать больше некуда, Асвейг забралась и легла в саркофаг, дающий спасительную тень. И тогда Талэк открыл второй вход, впуская викингов внутрь. Те вшестером подняли с земли тяжёлую крышку и накрыли саркофаг, который тут же начали сковывать железными ремнями. Талэк и отец Хальвара склонились над мальчиком.

– С ним будет всё в порядке, – после быстрого осмотра заверил Свена Провидец. – Он настоящий храбрец…

Когда Хальвар открыл глаза, то обнаружил себя лежащим в своей постели. Опустив взгляд, он заметил сидящую у его ног сестру. Та, кажется, плела очередной оберег, и лицо ее было грустным.

– Кэйа? – позвал он.

Та подняла голову, и глаза ее округлились от радости.

– Хальвар! Наконец-то! – она бросила амулет и кинулась ему в объятия. – Как же долго ты спал!

– Долго? – нахмурился мальчик.

– Очень! Много дней! Тебе сильно досталось от Асвейг.

Хальвар тревожно приподнялся на локтях.

– Асвейг… Её поймали?

– Да, поймали! Благодаря тебе! Закрыли в саркофаг и увезли далеко-далеко!

– Куда? В Скару?

– Дальше!

– В Уппланд?

– Намного дальше! Они снарядили целый дракар и поплыли на юго-восток, через самое море, до залива и потом – до берегов широкой реки. И уже там, в топкое болото они опустили саркофаг.

– Это и впрямь далеко… – нахмурился Хальвар.

– Талэк сказал, что Молоха нельзя убить, но можно лишь заточить, изнеможив, глубоко под землёй. Но это все равно должно быть очень далеко от людей. Кстати, Талэк учит меня рунам! И он обещал, что разрешит мне помочь ему выбить предостережение для потомков на скальных камнях.

– О Молохе?

– Да! – кивнула сестра.

– Что ж, это хорошо…

– А ещё, – Кэйа придвинулась ближе и перешла на заговорщицкий шепот, – говорят, что всю дорогу и до самого конца Асвейг не переставая стучала по крышке саркофага и жутко вопила от злости, пока ее, наконец, не скрыла бездонная болотная топь… Но даже тогда Талэк сомневался в том, что это конец.

– Может, он просто плохой провидец? – улыбнулся Хальвар.

– Может, – ответила Кэйа.

И впервые за долгое время они наконец рассмеялись.

Даша Дасова. «Вутăш»

Мокрый песок подсыхал на голых коленях, сначала едва заметно светлея, а после комьями падая на берег. Упавшие комья все равно были на полтона темнее, и глаз невольно цеплялся за едва заметные пятна. В глубоких, как батюшка-Атăл[1], и дурных размышлениях блуждающему взгляду все равно, за что цепляться. Хоть за мокрые пятна на песке, хоть за корягу под поникшей ивой.

Только бы не за водную гладь, манившую и обещавшую покой.

Не ступить ей теперь в родные воды, не выбраться с берега.

Стряхивать песок подсохшими уже ладонями вутăш[2] не торопилась. Она уже никуда не торопилась.

Черные волосы, облепившие тело лентами водорослей, подсыхали, и вутăш хотя бы перестала трястись от холода. Не любила она надводный мир, холодно в нем. И люди злые.

Она точно помнила, что когда-то знала и добрых людей, но воспоминания эти затерялись в памяти, почти исчезли, растворились, когда она перешагнула из мира живых в подводное царство. С тех пор она не встречалась с людьми – до вчерашнего дня. А вчера повстречалась со злым человеком.

Человека звали Пуяном, так его друг окликнул, и до ужаса походил он на кого-то… кого вутăш знала прежде. И скулы эти узнавала, и брови хмурые, и улыбка скупая, как щербина лицо пересекала. Она помнила, что когда-то дорога ей была эта улыбка.

Засмотрелась, глупая, рот раскрыв, попыталась за былые человеческие воспоминания ухватиться – и позволила человеку подобраться слишком близко. Вмиг оказался на шее крест, отрезавший ей путь в серые воды родной реки.

Пуян забрал ее золотой гребень – все, что вутăш могла ему предложить в обмен на свободу, – и ушел, погрозив вернуться на следующий день, чтобы стребовать еще богатств, скрытых подводным народом. Не сдержал слово. Злой человек.

Вутăш и рада бы ему теперь что угодно отдать – да нечего. Не войти ей в воду, не принести ничего на откуп. По колено забрела в воду – и не пускает река дальше, словно о стену невидимую бьешься.

Оставалось лишь ждать человека и молиться шыв амăшĕ[3], чтобы тот, явившись на берег, уверился, что нечего больше взять с продрогшей, свернувшейся клубком нежити, и отпустил ту восвояси. Но человек все не шел. Вторые сутки на суше близились к концу, и вутăш теряла всякую надежду.

Она безучастно смотрела перед собой, пока небо затягивалось глухими серыми тучами, а последние лучи солнца отсвечивали на редких чешуйках на ее коже. Тоненькие полупрозрачные пластинки переливались, играли с цветом, как радуга в летний дождь. У вутăши их было совсем мало – недолго она еще прожила в подводном царстве, да и выбиралась частенько на берег, грелась под солнышком да черные пряди расчесывала. У старожилов же, тех, кто не желал выходить на сушу, вся кожа серебрилась чешуйками, словно все тело монистами покрыли.

Она никогда не хотела, чтобы вся ее кожа обратилась в чешую, как у юрких рыбешек, снующих под водой. Похоже, этому желанию суждено сбыться.

Вутăш поежилась в подступающей морозной тьме. Лето клонилось к концу, и ночи становились все холоднее. В подводном царстве холода не было: вода замерзала лишь там, где живые могут оказаться. А если нырнуть глубже… глубоко, глубже самой смерти – совсем мир другой, без холодного ветра.

И без подвывающих волков.

Вутăш заледенела: прошлой ночью беда миновала, но сейчас вой раздавался где-то совсем близко. Речной народ не ладил с волками – хищными тварями, частенько разрывавшими задержавшихся на берегу вутăшей на куски. Со злостью и отчаянием вутăш сжала ладонь с чуждым ей крестом на тонком льняном шнурке, повисшем, словно кандалы, на шее, – и отдернула руку, обжегшись. Забредут волки на берег – не спастись ей в воде.

Совсем не спастись.

В прилеске за спиной послышались шорох первой опавшей листвы и хруст ветки. Тишайшие звуки – человек бы не услышал. Спину холодил чужой хищный взгляд. Живой, но не человеческий. Нежить замерла. Авось пронесет. Авось не заметит.

Заметил: еще бы собаки Турă[4], коими слыли волки, не углядели на берегу реки нежить. Вутăш обернулась, уткнувшись ладонью в песок, с глупой надеждой лелея мысль, что острый слух ее обманул, что это все померещилось ей от холода и тоски.

Взгляд выцепил из тьмы силуэт хищника. Волк словно понял, что обнаружен, и уже не таясь выступил вперед, позволяя себя разглядеть. Чтобы последние воспоминания у вутăши поярче были, не иначе.

Тихий рык показался ей громче грозовых раскатов, вутăш оцепенела. Страх, такой жуткий и знакомый предсмертный ужас, заглушил все звуки, кроме тех, что исходили от волка – второй смерти ее.

Волк прыгнул – и вутăш в глупом порыве отвернулась, свернулась в клубок на песке, словно если она не смотрит на свою смерть, то и нет ее.

Боль впилась в плечо острыми клыками, оцарапала когтями спину. Душу бы вытрясла – коли была б.

Вутăш взвизгнула отчаянно, испуганно, так, что по гладкой воде тревожная волна прокатилась. Под потемневшей кромкой воды тянули к ней руки гребнями волны ее братья и сестры – вутăши.

Но на берег не спешили – боялись.

Свет – резкий и обжигающий – изрезал истоптанный песок вокруг на желто-чёрные осколки света и густых, как смоль, теней. Опалило теплом, слишком уютным для раздирающей на части боли.

«Огонь», – отрешенно проклюнулась мысль на краю сознания, но должного удивления, откуда же у волков огонь, не последовало. Вутăш тонула в слишком сильной жгучей боли, из которой взрастала ненависть.

Это из-за человека она сейчас оказалась на берегу. Это из-за человека она умирала дважды. И ей следовало поступать так же, как ее сестрицы.

Топить.

Она не топила – и теперь поплатится своей нежизнью.

Злая и болезненная израненная ненависть застилала глаза чернотой – и скоро в этой черноте ничего не стало.

* * *

Раны неведомым образом затянулись, хотя Атнер полагал, что девица уже не жилец. Чудом только можно выжить, когда тебе волки плечо в клочья порвали, и то, если ăрăмăç[5] поможет, обратится к добрым силам. Однако вот оно – чудо случилось и без мудреца-ворожея. Девица, укутанная в запасную рубаху, безвольной куклой лежала на лавке. Бледная, как утопленница, но вроде бы живая.

Черные волосы соскользнули с лавки и расстелились по полу. Длинные, ни у одной девицы в деревне Атнер таких не видел, да еще и со странным зеленоватым отливом на свет. Нагая и простоволосая, она явно попала в беду на берегу, когда заплутавший мельник выбрел на звук, и беда эта, похоже, началась еще до нападения волка.

Хищника Атнер еле прогнал, отпугнул подожженной на манер факела корягой, а раненую девицу донес до мельницы. Думал, придется наутро попросить кого-то из соседей присмотреть за искусанной волками, а самому метнуться в соседнюю деревню позвать ăрăмăçа, но обошлось. Рассвело, и о рваных ранах Атнеру напоминали только багровые разводы на его рубахе. Кровь впиталась в гладь вышивки, запятнала солнышки-обереги, а на бледной коже спины и плеч у девицы не осталось ни следа.

Будто бы привиделось все это Атнеру. Чертовщина какая, Турă убереги!..

Спасенная слабо шевельнулась – впервые на глазах у Атнера, и у того от сердца отлегло. Живая, точно живая.

Девица проворно, текуче перевернулась: неожиданно для той, что еще несколько лучин назад была в клочья разорвана. Повернулась к Атнеру, распахнула раскосые глаза, глянула диковато. Рассеянно скользнула ладонью по груди, нащупывая крест, – и тут же отдернула руку.

– Все хорошо, не бойся ничего, – решился тихо успокоить то ли спасенную, то ли себя самого Атнер. Он присел на лавку, в ногах у девицы, посмотрел ей в глаза.

И потонул: глаза – два черных омута. Того и глядишь – душу затянут.

Девица подобралась, отодвинулась, вцепилась тонкими, давно не знавшими работы пальцами в лавку. Неужто не селянку Атнер умудрился спасти? По спине у мельника пот пробежал: ежели это чья-то дочь, то, может, не только «спасибо» не дождешься, но и получишь еще, что не по своей воле девицу обесчестил. А что уж там на самом деле было…

– Воды, – неожиданно вымолвила девица, и в коротком звуке ее голоса послышался странно знакомый звон.

Что-то тревожное всколыхнулось в груди, будто предчувствие какое. Атнер от неожиданности только и сумел ляпнуть:

– Чего?

– Воды принеси.

Шутка ли: в мелодичном перезвоне девичьего голоса – рык послышался!.. Атнер нервно дернул губами, но встал с лавки и поспешил зачерпнуть кружкой колодезной воды – не зря же только натаскал.

Девица вцепилась в чашу, как утопающий в рогатину, и принялась жадно пить. Черные локоны волнами колыхались от каждого движения, белые пальцы сжимали деревянную чашу. Допив, девица волком посмотрела и протянула посудину обратно.

– Может, съестного тебе чего? – Атнер поймал чашку растопыренной ладонью; девица мотнула головой и непреклонно повторила:

– Воды.

Спорить Атнер не стал, сходил и зачерпнул еще воды. Капли проложили дорожку по деревянному полу, и девица с жадным и отчего-то ревнивым взглядом проводила каждую из этих капель.

Вторая чаша сгинула так же быстро, как и первая. Отдавать ее девица не стала, поставила осторожно на лавку, неловко схватив за край кончиками пальцев. Глаз от Атнера она не отводила, смотрела так, словно то ли боялась его до смерти, то ли и сама напасть собиралась в любую щепочку.

– Как зовут хоть тебя? Откуда ты сюда попала – и сразу в такую передрягу? – попытался завязать разговор Атнер: не узнав о ней ничего, он и помочь не сможет. На ответ он не надеялся почти: не оставляло его ощущение, что он не с девушкой разговаривает, а с загнанным в угол зверьком, который слов человеческих не понимает, а спасителя своего за врага чтит.

– Выполнишь просьбу одну, – губы у девицы изогнулись, лицо озарила вдруг ясная улыбка; голос мягкий, певучий, словно щебет ручейка весной, – скажу.

Девица голову вправо склонила, посмотрела на Атнера невинно-хитро черными глазами, в душу прямо заглянула – Атнер вмиг все слова позабыл. Кивнул только, чувствуя себя будто во сне или под толщею воды. А спасенная девица только коротко и легко рассмеялась и аккуратно, касаясь лишь шнурка, выудила крест из-под рубахи. Так и замерла с шнурком льняным, запутанным на растопыренных пальцах.

– Я тебе имя свое скажу, а ты крест с меня снимешь, – прожурчал ее голос, Атнер толком и не мог сказать, вслух ли девица это сказала, или же в мысли его прорвалась. – Согласен?

Завороженный, он вперед подался, губы облизнул. Чувствовал Атнер: скажет она ему сейчас хоть на поиски Мирового дерева идти, хоть за край света – не раздумывая согласится. Неживая у девицы была красота, слишком яркая – но глаз не оторвать.

А взгляд, напротив, полный жизни.

– Согласен.

– Силемпи.

Имя – как капля со скалы сорвавшая и со звоном в реку упавшая – слетело с ее губ и мигом наваждение разорвало. Атнер словно ото сна очнулся, выдохнул вдруг, посмотрел на Силемпи, на рассвете им спасенную, и испариной покрылся.

Не девушка она. Не в беду попавшая селянка.

Вутăш на его лавке сидела, чарами его манила. Неужто за спасение в пучину надеялась утащить? Атнер мотнул головой: негоже мельнику с духами воды ссориться, как же иначе с мельницей совладать! Если не поможет, не освободит от креста, то сестрицы ее и братья могут и навлечь на мельницу несчастья, а поможет – глядишь, не обидит, а по добру уйдет в родную реку.

Заминку вутăш не оценила, свободной рукой в запястье вцепилась, с отчаянием прошептала:

– Сними его. Я имя сказала, сними его, прошу!

В темных глазах клубился страх. Пальцы на запястье – едва теплые – крепко сжимались. Отчаянно даже как-то. Атнер нахмурил брови: перепугана вутăш, не на шутку боится, что не отпустит. Неужто поэтому на рассвете на берегу и задержалась – другой человек не дал свободу?

– Сними! – в голосе снова рык послышался, да быстро на всхлипы сошел: – Отпусти меня, коль спасать решил!

Атнер глянул на вутăш с жалостью. С юных лет старался он чтить и не злить духов родной речки, нельзя мельнику с ними в ссоре быть. Он осторожно, чтобы не испугать и без того издерганную вутăш, протянул свободную руку к узелку на шнурке, неловко – одной-то рукой! – попытался развязать.

Хватка на запястье мигом исчезла, вутăш откинулась так, чтобы человеку удобнее было распутывать перекрутившийся узелок, отвернулась. Грудь у нее нетерпеливо вздымалась, ждала вутăш свою свободу.

Узелок наконец поддался, распустился, и Атнер поймал чужой крест в ладонь, сжал кулак. Отодвинулся тут же, напряженно вгляделся в лицо: не удержался, хоть и знал, что вутăши легче зачаровать, когда в глаза смотрит.

Плечи у вутăши опустились, исчезло напряжение из позы, словно висельную веревку с шеи сняли. Она провела пальцами по рукаву надетой на нее рубашки, скользнула рукой по гладкой вышивке, призванной оберегать хозяина от злых духов. Усмехнулась. Было чему дивиться: она, злой дух, без вреда для себя куталась в рубашку с оберегами.

– Принеси еще воды, – вутăш подцепила пальцами чашу и протянула Атнеру. Голос смягчился, утратил часть звенящего очарования, больше не заставлял мысли путаться, но по-прежнему сохранил неописуемый переливчатый тон. Вутăш сама была как вода.

Атнер кивнул, принимая чашу, пошел за водой – и услышал проворный топот. Обернулся: в комнате никого, только всплеск за окном послышался.

Он бросил чашу прямо в кадку с водой, выбежал во двор и уставился на запруду. По глади воды только волны кругом расходились, а посредине плавала его рубаха. Вутăш же как в воде растворилась.

– Хотя отчего «как»? – хмыкнул себе под нос Атнер. Подводные жители, небось, и такое умели.

Он глянул в сторону омута. Черный, совсем как взгляд у вутăши.

У Силемпи.

* * *

Силемпи вынырнула ближе к лесу. Убрала с лица намокшие волосы, обернулась на деревню. Брови нахмурила, с толку сбитая: имя вспомнилось как-то само, так нежданно, что сбило с толку. В подводном царстве все забываешь: и кем ты уродился, и с кем дружился. И имя затирается в памяти – не нужно оно под водой. А сейчас – вспомнила, стоило вопрос услышать.

Оттого ли это случилось, что долго на суше пробыла? Или чары собственные злую шутку сыграли с ней – заставили воспоминания ожить на мгновение, чтобы на волю вырваться? А может, не зря считается, что мельники с духами знаются? Силемпи вздохнула.

Правду не отыщешь теперь, надо было сразу мельника чаровать и расспрашивать, но так к водице родной хотелось, что не выдержала вутăш, сбежала мигом. Теперь же откуда что узнать про мельника, не ăрăмăç ли он?..

Пораженная внезапной мыслью, Силемпи растянула губы в сладковато-хитрой улыбке. Мельник днями и ночами проводит время за работой, и если действительно чародействами занимается, то быстро себя выдаст, коль понаблюдать за ним!

Сестрицы подождут ее возвращения, им и без нее не скучно, да и совестить начнут за утерянный гребень, мол, чего глазами хлопала, а не утащила наглеца на дно, а загадка неразрешенная сердце грызла.

Силемпи бы сказала, что и душе покоя не было, да только у нежити с душой негусто.

С мающимся от вопросов нутром, Силемпи нырнула, сливаясь с течением, ведущим к омуту близ мельницы. Не унесет ее течение, пока ответов не получит, не утянет в глубины подводного царства.

Вутăш сильнее любого течения, а уж любопытство ее – и подавно.

* * *

– Ты про цену-то не сетуй, – усмехнулся Атнер, – а то у людей ведь и вопросы могут появиться: откуда ж у доброго молодца гребень девичий?

– Нашел, – буркнул Пуян, нахмурившись и опасливо заозиравшись: не приведи Турă, кто увидит. Особенно его пожилой отец, в которого Пуян пошел не только внешностью, но и непростым, задиристым и втайне трусоватым нравом.

– Я-то поверю, да вот что люди скажут? – Атнер спрятал выкупленный гребень за пазуху. О том, что Пуян завладел гребнем, он узнал случайно, когда разговорился с односельчанином про поездку на ближайшую ярмарку: тот упомянул, что и Пуян что-то с ними засобирался – продать безделушку какую-то вздумал.

– Как скажут, так и перестанут, – Пуян плюнул в заросли вьюнка на крепком заборе. – Так и про тебя скажут: чего это мельник гребешки девичьи ищет?

– И чего же, как сам думаешь? – Атнер сощурился, голову склонил. Улыбку из себя выдавил.

– Девка приглянулась небось, – Пуян заухмылялся. – Будем всей деревней ждать, когда свататься начнешь!

Атнер махнул рукой, обрывая глупый разговор. С нежитью не посватаешься, да и не Пуяну об этом подшучивать. Чудо, что духи не прогневались, и мельница до сих пор исправно работала. Атнер даже знал, в чем причина этого чуда.

– А может, ты с нежитью спутался? – хохотнул Пуян ему в спину. С наивным желанием задеть и без всякого осознания последствий.

Остановился Атнер, обернулся медленно. Холодно посмотрел на соседа, поднявшего откатившееся к дорожке поленце.

– С нежитью ты спутаться пытался, Пуян. Турă поблагодари, что мельница все еще работает, а перестанет работать из-за обиженных вутăшей, так я расскажу, кто нас без муки оставил. Посмотрим тогда, что люди скажут.

Пуян раздраженно бросил поленце обратно в траву и молча пошел к избе, даже не попрощавшись. Атнер только головой покачал. Ну и Шайтан с ним, будет уроком на будущее. А у Атнера и важнее дела есть.

Мельницу вутăши действительно не трогали, хотя одна из них – та самая, Силемпи, – уж точно где-то рядом все время крутилась. И не обижалась, не злилась… монеты приносила.

Атнер вздохнул, проходя мимо избы сразу к воде. Мокрая после недавнего дождя трава скользила под ногами, спускаться к мосткам пришлось медленнее и осторожнее – не хватало еще в воду сигануть. Он, конечно, собирался поговорить с Силемпи, но планировал сделать это на суше, а не утопленником.

Вторая дюжина дней шла уже с того момента, как встретил он Силемпи, и вутăш оставила у мельницы немало серебряных, совсем как рыбьи чешуйки, монет. Слышал Атнер в рассказах старших, что ежели вутăш влюбится, принесет своему возлюбленному монеты, но никак не ожидал, что с ним это приключится. Сначала подумал, случайность это, обронил кто. Потом – заподозрил неладное.

А на следующий после смутных догадок день на рассвете услышал в шуме воды смех звонкий девичий. Голос узнал – Атнер этот голос до смерти не забудет, так и будет переливчатый голосок в душе звучать, околдовывать. Смекалки хватило и докумекать, что приходит Силемпи с монетами в полдень.

Что ж, Атнер надеялся, что сегодня полдень подходящий. Теперь, когда смог он раздобыть гребень, украденный у вутăши, у него хотя бы появилась достойная причина, чтобы снова с нею свидеться. Желание хоть мельком увидеть снова спасенную им девицу Атнер с трудом, но перестал отрицать.

Он сел на мостки, упер локти в колени, на воду уставился в ожидании. Над поблескивающей поверхностью посреди торчащих у берега стрел осоки сновали мушки, неторопливо облетала владения голубая, как ясное небо, стрекоза. Атнер отмахнулся от назойливого комара, норовившего сесть на нос, – и вздрогнул от всплеска.

Силемпи выглядывала из воды, положив локти на мостки. Черные локоны щупальцами расползлись вокруг нее, вся она Атнеру вмиг настоящим омутом показалась.

– Здравствуй, – вутăш хитро улыбнулась, рукой мокрую прядь со лба убрала. – Я уж боялась, не придешь.

– А должен был? – Атнер опешил, что и слова приветствия позабыл. Силемпи такой уверенностью светилась, что он и засомневался, вдруг под чарами какое обещание давал?

– А разве я тебе не по нраву пришлась? – в черных глазах Силемпи озорные духи плясали.

– А если не по нраву? – Атнер усмехнулся. Вот нежить прыткая, а прежде такой запуганной была!

– Женщине врать некрасиво, – Силемпи подтянулась на руках и села на край мостков. Длинные волосы облепили тело, как вторая кожа, подчеркнув девичьи изгибы. По всему видно было: знала Силемпи, что красавица, знала – и пользовалась беззастенчиво.

– То женщине, а ты у нас вутăш – дух речной.

– Так вутăши – еще и опасно, – звонко рассмеялась Силемпи. – Коль не нравлюсь я тебе, зачем пришел?

Атнер покачал головой: девица глядела на него с вызовом и нахальством, уверенная в своей правоте и его вранье.

Впрочем, так оно и было.

– Вещь одну отдать.

Силемпи вдруг резко замотала головой, обиженно надулась:

– Монеты забирай, это мой подарок. Негоже от подарков нос воротить!

– А разве я сказал, что это монеты? – передразнил ее Атнер и не без удовольствия заметил заинтересованный прищур черных глаз. Силемпи брови нахмурила, выжидательно уставилась, разрываемая страхом (чего же от человека ждать?) и любопытством.

Не стал Атнер ее долго мучить, вытащил из-за пазухи гребень золотой. По основанию гребня в причудливом узоре из металла рассыпались незнакомые Атнеру зеленые камни – граненые, сияющие под полуденным солнцем. Зубья у гребня волнами извивались, совсем как волосы у Силемпи.

Атнер голову поднял: Силемпи на свою потерю смотрела так растерянно, что он и испугался, что обидел ее. Но вот краешек губ приподнялся, глаза засияли, расцвела она вся – хотя думалось прежде Атнеру, что дальше и некуда хорошеть.

– Ты разыскал его для меня! – она ахнула, ладонь к губам приложила и, как внезапная волна, накрыла его объятиями. Дрожащей рукой приняла пропажу из ладони Атнера, заглянула в глаза ему – так близко и быстро, что он и сообразить не успел, что происходит. – Спасибо, век не забуду!

Силемпи схлынула так же, как и кинулась с объятиями, резко соскользнула с мостков в воду – и была такова.

Атнер же не торопился вскакивать: ему бы сердце колотящееся успокоить, пока рука сама тянется к месту на щеке, где вутăш легкий, как брызги воды, поцелуй оставила.

Просидел он, пораженный, с лучину на мостках, да пошел на мельницу. Работа ждала – да и лучшее это лекарство от раздрая на душе. Покоя в сердце и в разуме не предвиделось, в этом Атнер не сомневался, и, глядишь, к лучшему это – чаще трудом будет отвлекаться, больше до зимы сделать успеет.

В нехитрых предсказаниях своих Атнер не ошибся: появление новых монет и разговоры в полдень на мостках стали делом привычным. Силемпи уже не казалась ему ни загнанной нежитью, ни коварным порождением злых духов, призванным затуманить разум и утянуть на дно: она была улыбчивой и острой на язык девицей. Себе на уме.

Беседовать с ней – интересно. Словно горячую картошку из рук в руки, кидаешь колкие слова без злого умысла и радуешься, если сумел оставить последнее слово за собой. Если не сумел – тоже радуешься, как победно она задирает нос и ускальзывает обратно на дно.

Разговоры становились все длиннее, все больше Силемпи проводила времени на берегу. Все чаще ее длинные волосы успевали обсохнуть и прекращали скрывать девичье тело. Смотреть на нее такую Атнеру было приятно, но нечестно. Вутăш наготы своей не смущалась, не замечала ее, казалось.

– Смотришь? – она задумчиво пропустила сухую уже прядку сквозь пальцы.

– Куда? – Атнер глаза отвел, на воду поглядел. По реке расходилась мелкая рябь, поблескивающая под полуденным солнцем.

– На меня.

И оборачиваться не пришлось, чувствовал Атнер хитрую улыбку. Казалось только, что Силемпи не видела.

– Красивая ты, – хмыкнул Атнер. – И без стыда совсем.

– Утопленники не стесняются. – Атнер обернулся: в голосе холод проскользнул. Силемпи придирчиво посмотрела на едва заметную чешуйку на запястье, на ней солнце блик оставило. – И вутăши, потому платьев и не держат.

– Так я тебе платье подарю, – Атнер гордо усмехнулся: какая мысль ему хорошая в голову пришла!

И тут же смущенно осекся: не ему она в голову пришла, а Силемпи его подвела к мысли этой. Может, и не первый день уже намекала, а он!..

– Так подари, – Силемпи рассмеялась, будто мысли прочитала, и текучим движением соскользнула в воду. – Только вышить я его сама хочу.

– Вышивать умеешь, значит? Может, и за хозяйством смотреть?

– Не безрукая чай, – Силемпи глаза закатила – и нырнула.

Исчезла она мигом, а Атнер остался на мостках, озадаченный, где бы платье к завтрему взять.

Выручила его тогда сестра, хоть головой и покачала, не услышав объяснений толковых. Нашлось у нее платье почти готовое, но не вышитое. Атнер едва ли счастью своему поверил, а наутро решился не только платье подарить.

Монет Силемпи приносила много, но тратить их у мельника рука не поднималась, чувствовал, что незаслуженные деньги, не трудом честным заработанные – так и лежала все растущая горстка в горшке за печью. Что делать с ними, Атнер долго голову ломал, а неделю назад догадался монисто сделать. К чему монисто вутăши, он не знал, но с платьем…

Подарки Силемпи в тот день приняла с неподдельным восторгом, светилась улыбкой не хуже солнышка, а после того, как вышивку закончила, все чаще стала выходить на берег. Сначала – с полудня и до вечера оставалась. Потом – с утра уже на берегу. Один раз – на лавке в доме мельника заночевала, да перед рассветом улизнула. Другой – осталась завтрак толковый сготовить. А затем – два дня в порядок дом приводила и не могла удержаться от восторга, пока пашалу[6] лепила. «Давно не хозяйничала», – пояснила тогда Силемпи.

А потом она осталась навсегда.

Не без сучка приняли в деревне прежде незнакомую девицу в качестве жены мельника, но с годами попривыкли. Судачить не перестали, конечно: то неодобрительно цокали, что коса чуть не до пят и непокрытая, то острому языку дивились. Но все же – примирились. Силемпи никуда уходить не собиралась – и соседям иного не оставалось.

Да и с годами Силемпи мягче стала. Мягкость эту Атнер быстро полюбил в ней, хоть и скучал порой по шутливым перепалкам, в которых все чаще проигрывал. Силемпи была словно река, которая в изменившихся берегах замедляла свой бег, разлилась по округе с тихими волнами взамен бурного потока на порогах. Беспокоило Атнера другое: вместе с мягкостью, спокойствием этим приходила к жене порой странная грусть.

Силемпи молчала в те дни, отвечала односложно и лишь по делу, остальные вопросы словно и не слышала и будто боялась чего-то – из дома ни ногой. Соседи обеспокоенно спрашивали, не заболела ли, а Атнер все не знал, как из милой правду выудить.

А потом тоска исчезала – и снова улыбалась Силемпи.

Однажды вечером она улыбнулась грустно, закуталась в кафтан, поежившись от ветра, и просто сказала:

– Боюсь, что уйти мне придется скоро, милый.

Будь вокруг гроза с молниями – Атнер бы и не заметил. Похолодел он от этих слов сильнее, чем от колючего осеннего ветра, согнувшего высокую траву почти к самой земле.

– Не мил я тебе больше, похоже, а милым зовешь, – качнул головой Атнер, едва ли свой голос слыша.

Силемпи беззвучно усмехнулась: Атнеру и смотреть не нужно было на нее, так хорошо знал.

– Не дождешься ты того дня, когда немил мне станешь.

– Почему же? – подыграл ее шутке Атнер, не желая задавать нужные вопросы.

– Люди столько не живут.

Они оба выдавили по улыбке и бросили взгляд на неспокойную ныне речку. Волны расходились под порывами ветра, осока клонилась к воде.

– Тогда почему? – прервал затянувшееся на пару щепок молчание Атнер. Погода негодовала; осень в этом году выдалась холодная, дождливая и хмурая: как утром встаешь – так мигом в серый и тоскливый день окунешься, хорошо, если не хлещет как из ведра.

Силемпи вздохнула тяжело, невесело. Тихо совсем, но Атнер и сквозь ветер услышал.

– Вода зовет меня. Не первый год обратно требует, – губы у нее скривились, черные глаза заблестели. – Я держусь пока, мне здесь хорошо, с вами, но чувствую, что скоро… – Силемпи покачала головой, шмыгнула носом.

Атнер молча обнял ее, пытаясь укрыть от ветра. Будто и ветер в сговоре с рекой, будто может он подхватить Силемпи и унести от него в тот же миг. Силемпи в плечо ему лбом уткнулась, молча пальцами в рукав вцепилась, словно того же самого боялась.

– Не грусти обо мне сильно, Атнер. Я где-то рядом буду, хоть выйти к тебе и не смогу уже. Сбереги только все, что вместе сделали.

– Сберегу, – сказал он твердо, а поцелуй на макушке мягкий оставил.

Река той осенью вышла из берегов, а потом – быстро наступили морозы, сковав воду льдом, и Силемпи выдохнула.

* * *

По песчаному пляжу бегали с визгом дети: один заводила додумался поливать товарищей из пластикового ведерка водой, и теперь у воды происходила нешуточная баталия. Похоже, кому-то прилетело лопаткой, поднялся детский плач, прибежали несколько женщин – разнимать своих чад.

Силемпи поглядывала на берег издали, из-за буйков, чтобы ни один человек не заметил, что она не заурядная купальщица, решившая пощекотать нервы заплывом подальше в Волгу в последние теплые деньки этого лета.

Вутăш в столь людное место привело любопытство, но не к людям в целом, отнюдь. Она всем сердцем надеялась увидеть здесь конкретных людей и молила всех духов разом о том, чтобы они не передумали. В это шебутное время планы у людей так легко срывались, и чудом подслушанный в прошлый раз на пляже разговор не служил гарантией, что они действительно придут.

Сощурившись, Силемпи снова оглядела разрозненную толпу на берегу и наконец заметила тугие черные косички, бьющие по спине девчонку лет десяти.

Пришли.

Той осенью Силемпи не ушла, продержалась до заморозков, но потом пришла весна. Лед пошел трещинами, показалась черная вода, и потеряла она рассудок. Вышла к реке и без памяти обернулась течением подводным, второй раз утопленницей став.

Не сразу смогла она в памяти свою прежнюю жизнь воскресить, но так отчаянно цеплялась за воспоминания, как вода утекавшие, что успела еще на семью посмотреть, на Атнера своего.

Время уносило людей бурным потоком, и Силемпи оставалось только наблюдать за их уходом – издалека, посреди волн прячась, но хоть так.

Девчонка с толстыми косичками с помощью матери стянула ситцевый сарафан и в аляповатом купальнике с рыбками подбежала к кромке воды. Остановилась, едва ноги намочила, пятки в песок провалились. Заглянула в воду черными глазами – на миг замерла испуганно, что-то почуяв.

Силемпи напряглась. Вода звала девочку к себе – несильно, просто приглашала, но вутăш не в первый раз боялась, что однажды зов воды станет настойчивым, беспрекословным и беспощадно заберет кого-то из ее детей к себе.

И не в последний раз. Оттого Силемпи и не спускала с них взгляда у воды, оттого и молчаливой тенью оберегала всех своих детей, надеясь помешать воде забрать их.

Сильнее всего Силемпи боялась, что однажды шыв амăшĕ все же возьмет верх и украдет кого-то: эту ли девочку, ее ли мать, тетю или будущих дочь или сына – на дно, навеки заперев в подводном царстве. Вутăш гнала эти мысли, успокаивала себя тем, что столько поколений сменилось, столько крови намешалось, что уже и не найти концов, – но всегда видела в толпе тех, кого могла назвать своими детьми. Чуяла их безошибочно. А значит, чуяла их и вода.

И вутăш точно знала: вода всегда заберет свое.

Ольга Раудина. «Белые цветы»

Её шаги он слышит ещё до того, как она появляется на пороге. Мягкие, будто плывёт по воздуху, осторожные: наступишь не туда – и сгинешь. Шаги под шелест белой ткани. Ткань струится, пропитывается пылью деревянного пола, скрывает под длинными рукавами тонкие запястья.

Ткань должна была быть красной.

* * *

Я нашёл её в лесу, когда первый раз пошёл один искать ягоды, грибы, а лучше след кабана или хотя бы зайца. Крапива кусала коленки, сухая трава предательски хрустела под ступнями. Несмотря на жар и палящее солнце, здесь ещё было прохладно, пахло сырыми листьями и мокрой землёй. Я представлял, как возвращаюсь домой с добычей. Ноги вели меня сами. Знакомый лес редко заводил в чужие чащи.

Но вдруг поставил подножку – корень, уродливо высунувший из-под земли свой хребет. Перед глазами мелькнули редкие кусты и улетели вверх. Тело падало вниз. Я уже видел, как выкачусь в ягодный ковёр, а липкий сладкий сок окрасит в алый руки и останется несмываемыми пятнами на одежде.

Я выкатился прямо к её ногам, исцарапанным, прикрытым подолом с оборванными краями. Рубаха была старая, желтоватая, в свежих розовых разводах. Девочка – чумазая и спокойная, в облаке спутанных каштановых волос. Она смотрела на меня часто моргая, а потом протянула на крохотной ладони спелую ягоду.

– Кто ты?

Звук моего голоса как будто её обрадовал. Она изогнула брови, чуть наклонилась вперёд и приоткрыла рот. На губах блестел земляничный сок. И на щеках. И на тонких пальцах, которыми она вдруг больно ткнула меня в лоб.

– А ты кто? Живой!

Я потёр лоб. На ладони остался липкий красный сок.

* * *

Тонкой свечой она вырастает на пороге. Белая ткань собрана тесьмой на груди, расшита золотыми нитками на лифе, спущена волнами от пояса по круглым бёдрам к маленьким ступням. В прорезях длинных рукавов, сливающихся с подолом в волны белых складок, иногда мелькают покрытые мурашками запястья. Ей холодно. Ей больно. Ей страшно. Может быть, первый раз в жизни.

Мне тоже страшно.

* * *

Бабушка принялась ругать меня сразу, едва мы переступили порог. Мама бросилась искать чистую рубашку, растерянный отец – во двор, топить баню и приводить мысли в порядок. А бабушка тут же выскочила в сени, зацепив меня под мышку, и принялась разъярённо шептать. Я долго не мог разобрать слов в горячем и быстром потоке. Морщился от кислого дыхания, от её хватки, настолько сильной и цепкой, что ломкие ногти впились в моё плечо. Мучительно соображал: в чём провинился, какую беду навлёк на наш род?

Мне запомнился только конец бабушкиной речи – и то лишь потому, что я разозлился. Я чувствовал себя героем и спасителем. А бабушка сказала, что я зря забрал девочку из леса.

Мне было семь. Я не знал ещё, что её внезапная злость – форма жалости, а за тихим горячим шёпотом прячутся слёзы.

Теперь я вырос. Я различаю гнев и страх. Я знаю, что бабушка желала добра; что мама перешивала свои сохранённые на память в обход запретам девичьи рубахи; что отец со двора прямо в самую чащу увёл козлёнка. Детёныш жалобно блеял, когда его отрывали от матери. Совсем ещё маленький, не поживший и месяца, но упёртый. Отец заколол его на земляничной поляне и три ночи без сна сидел на крыльце: боялся, что духи придут за девочкой.

Но девочка осталась. Получила две рубахи, плетёные лапоточки, одну из материных лент и имя, совсем ей не подходящее. Оно звучало слишком наивно и просто, слишком обычно для дочери леса. Поэтому я зову её Ярой. Просто Ярой.

Когда я первый раз произнёс это, она постучала по моему лбу костяшками пальцев, а потом привыкла.

* * *

Я повторяю имя снова и снова. Громко, мысленно. Слова царапают горло, рвутся с приоткрытых губ, и приходится сжать челюсти, чтобы молчать.

Яра, прошу, вернись домой.

* * *

Мама принялась воспитывать лесную девочку. Вместе они готовили, убирали, а по вечерам пытались заплетать косы. Яра училась быстро. Всему, кроме перетягивания волос тугими жгутами алой ленты. Этим – и только этим – она злила маму. А ещё злила соседей, потому что быстро работала, ходила простоволосой, собирала больше ягод и грибов, чем кто-либо в деревне. Злила соседских детей, потому что не хотела с ними играть. Злила меня, потому что часто била глиняную посуду, первой находила заячьи следы и всегда меня защищала. Даже когда я выпил кувшин молока, своровав у собственной семьи.

Яра сказала, что разлила. Случайно. Ненароком. Наказывайте, раз заслужила.

В тот вечер я, обиженный, сидел на крыльце, строгал деревяшку и чувствовал себя разбойником – сильным, свободным, взрослым и никому не нужным. Ненужным, а значит находящимся не на своём месте. И решил уйти. Собрать котомку, уйти в лес, скитаться, потом поймать лешего или, может, чужака. Привести в деревню: вот, пожалуйста, это я его поймал, а вы сидели со своим молоком.

Я услышал босоногое шлёпанье по деревянному полу. Появилась Яра. Одёргивая рубаху, села рядом на крыльцо и молча протянула веточку земляники.

* * *

Белая ткань соскальзывает с последней ступеньки. Голые ступни касаются земли – ещё тёплой, шершавой, но теперь чужой. Она уже отпустила свою дочь, – намного раньше, чем её отпустили мы.

Я старательно прячу взгляд, но всё же выхватываю слепящий белый подол. Смотрю на него искоса, будто бы неохотно, чувствую, как в каждой частичке тела расцветает трескучее пламя, как оно собирается в круг и разгорается сотнями солнц. Смотрю на крошечные пальцы, выскальзывающие из-под подола на несколько мгновений. На бёдра, скрытые сарафаном, на слишком тонкую талию. На грудь, на открытые, в обход обычаев и традиций, ключицы и плечи.

* * *

Бабушка умирала медленно и тихо. Мы сидели у её кровати по очереди, забывая на время о домашних делах. После отца приходила мама, после матери – Яра, а потом я. Когда я зашёл в дом в последний вечер, сухая рука с обвисшей складками кожей покоилась на голове Яры, низко склонившейся над впалой грудью.

Знакомый горячий шёпот:

– Красивая выросла наша девочка, правда? Тощая только, не откормили.

Я подошёл ближе. В полумраке комнаты бабушкино лицо было совсем серым и неподвижным. Она лежала под полупрозрачной синей простынёй, под которой тёмным силуэтом вырисовывался её скелет – всё, что осталось от некогда сильного тучного тела.

Бабушка впервые назвала Яру по имени и попросила её принести воды. Я успел заметить, какими прозрачными и влажными стали зелёные глаза Яры, когда она уходила. Без её жёлтого сарафана в комнате стало совсем бесцветно и пусто.

– Она красивая, наша Яра. Красота погубит её. Красота всегда губит.

Бабушка умерла ночью, во сне, не выпуская из холодной мягкой ладони земляничные листья.

* * *

Первый цветок расцветает в каштановых волосах Яры. Розовый цветок сереборника от князька, скалящего зубы в противной улыбке. Он сватался к Яре прошлой весной, но получил отказ, который не принял. Он продолжил преследовать её, караулил в поле и у колодца. А потом его сбросила лошадь. Ускакала в деревню, оставив хозяина одного в лесу, неприветливом и чужом, до самой полуночи. Когда он вернулся, то объявил Яру колдуньей. Она только рассмеялась, выйдя на крыльцо с ушатом помоев.

– Сереборник колется, олух. А ты приколол его к самой щеке.

* * *

Когда объявили сбор на капище, я не думал, что это серьёзно. Пошёл туда с поля, в мокрой рубахе – думал, быстро вернусь домой. Когда сказали, что пробуждается Змей, я не поверил. Когда начали называть имена, прислушался. Когда назвали Яру – даже не по имени, просто указали на семью, – я понял, что всё пропало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Атăл – чувашское название Волги.

Вернуться

2

Вутăш – дух воды в чувашской мифологии. На рассвете и в полдень они выходят на берег в облике черноволосых девушек и расчесывают пряди золотым гребнем.

Вернуться

3

Шыв амăшĕ – Мать воды, хозяйка одного из первоэлементов – воды в чувашской мифологии.

Вернуться

4

Турă – единый бог в чувашской мифологии. Волков, согласно поверьям, называли божьими собаками.

Вернуться

5

Ăрăмăç – в чувашской мифологии это человек, обладающий магическими силами, мудрец, знахарь, ворожей. Буквальный перевод – «добродетель».

Вернуться

6

Пашалу – традиционная чувашская лепешка.

Вернуться