Юлиан Климович
Город, в котором солнце светит только ночью

I

Холодный ветер с Большой Невки кидает в лицо мокрый снег. Хочется побыстрее проскочить пустынную площадь, предваряющую въезд на Гренадерский мост. Я иду пить пиво со своим старым другом. Накануне мы договорились на компромиссный вариант: сегодня я еду к нему на “Выборгскую” и мы забираемся в одну из многочисленных пирожковых, гнездящихся на первых этажах тамошних офисных центров, а в следующий раз он едет ко мне на Просвет. Вообще от станции метро “Выборгская” до шалмана, где мы встречаемся, совсем недалеко, каких-то пятнадцать минут ходьбы, но сейчас, в конце декабря, этот путь кажется бесконечным.

Воскресенье, двенадцать часов дня. Сумеречный свет нехотя показывает окружающий мир. Сквозь снег все кажется расплывчатым и нечетким. Редкие прохожие, втянув головы в плечи, спешат добраться до заветных дверей, за которыми их ждет тепло. Большинство питейных заведений закрыты, что и не удивительно, ведь этот район всегда считался малозаселенным. Небольшое количество жилых домов слабо разбавляет плотную конгломерацию офисно-промышленных зданий и сооружений. С дореволюционных времен здесь остались две православные церкви, остальные разрушили в советское время. Сейчас обе действуют. В одной, видимо, недавно закончилась служба, несколько мужиков пятясь и истово крестясь, вывалились из высокой двери. Последний раз освятив себя крестным знамением, они надели шапки и как все прочие случайные прохожие, втянув головы в плечи, засеменили в сторону ближайшего открытого шалмана. Мне уже совсем не хотелось идти пить пиво. Я настолько замерз, что представлял себе только горячий душ и несколько рюмок водки с соленым огурцом, но тут в ухе раздался сигнал входящего звонка. Смартфон голосом популярной ведущей новостей сообщил, что звонит Вадька и поинтересовался вывести ли видеозвонок на очки, или ограничиться аудиозвонком. “Выведи на очки”, – приказал я электронному помощнику и остановился, чтобы не упасть на неровном тротуаре покрытом мокрым снегом напоминающем сейчас больше скользкую массу наподобие сливочного масла. Снег налипал на внешнюю поверхность очков отчего я начал плохо видеть окружающий мир. “После сеанса сниму, все равно толку никакого. Как лучше пройти я уже понял”. Зеленая полупрозрачная схема маршрута от метро до пирожковой исчезла, и на линзах появилось жизнерадостное Вадькино лицо. Я поднял левую руку со смарт-часами ближе к лицу, чтобы он меня тоже увидел. Вадька снял свои очки, положил их на стол, переключил камеру на внешнюю и теперь весело смотрел на меня сверху вниз.

– Привет! Ты где запропастился? – Он протянул куда-то вправо руку и как фокусник достает кролика из шляпы, вытащил кружку пива. – Как видишь я уже начал. – Вадька сделал глоток, сладко зажмурился. – Жигулевское, – удовлетворенно констатировал он, и в подтверждение покивал себе.

– Привет. Я уже близко. Через пять минут буду, – ответил я и отключился.

Стоять на ветру в пяти минутах от шалмана и разговаривать о пиве, было бы верхом глупости с моей стороны.

Парочка пирожковых светилась окнами. В той что подальше сидел Вадька. Дверь открылась с тугим сопротивлением, прикрепленный над ней колокольчик коротко звякнул. Ворвавшийся со мной снег жадно влетел, и, упав на пол, тут же растаял. “ И зачем тебе это было нужно?” – подумал я обращаясь к снегу, взглянув на мокрые пятна.

– Старик, иди сюда, – поднялся из-за стола мне навстречу Вадька.

Мы обнялись.

– Сколько мы уже не виделись? – Вадька, держа меня за плечи, отодвинулся назад и стал оценивающе рассматривать.

– Лет пять-шесть, однако, – поддерживая его шутейный настрой, ответил я.

– Сколько лет, сколько зим…

– Да, однако много прошло и зим, и лет, – опять подтвердил я. – Ладно, хорош кривляться, давай пиво пить, – прервал я наконец его приветственное вступление.

Зная Вадьку со студенческой скамьи, я мог смело остановить его выступление на полуслове не боясь, что он обидится. Его внешний вид резко контрастировал с характером. Будучи высоким, и физически развитым, с низким командным голосом и резкими чертами лица, нрав он имел легкий и отходчивый. Он мог менять свое мнение по ходу беседы раз по десять, в зависимости от продолжительности разговора. Но это не было конформизмом в чистом виде, просто он с готовностью шел за умозаключениями собеседника, находя в них внутреннюю логику даже тогда, когда сам собеседник уже терял нить рассуждений и запутывался. Это походило на прогулку заблудившегося отца с пятилетним сыном. На самом деле это говорило только об одном: ему совершенно не интересны те темы, о которых рассуждают с умным видом его друзья и приятели, а интересно живое человеческое общение. Ради общения он мог поддерживать любые темы разговора, и это становилось совершенно понятно, когда речь заходила об операторской работе. Тогда Вадька превращался в жесткого бескомпромиссного знатока, со своим мнением, которого уже невозможно остановить и переубедить. Он начинал доказывать, рассказывать про экспрессию,  композицию, освещение и еще бог знает о чем. Собеседнику оставалось в свою очередь только слушать и поддакивать, как только что Вадька слушал и поддакивал на темы, далекие от его сознания. Немало объективов, цифровых и антикварных аналоговых камер с кучей всевозможных характеристик хранилось у него дома. Обо всем этом он рассказывал с такой любовью, что я никогда не понимал, что для него кинокамера: жена, религия, или что-то среднее.

– Как дела? – Вадька поднял кружку пива и в несколько глотков осушил ее.

– Отлично. Как тут наливают пиво?

– Любезный, – громко обратился он к продавцу, стоящему за стойкой, – дай четыре кружечки “жигулевского”.

– И воблы штучки четыре, – добавил я.

Округлый розовощекий мужик с окладистой бородой, проигнорировав мою просьбу, лениво подошел к пивной колонке и стал наполнять пивные кружки. Его отягощение от работы, казалось, передалось струе пива, которая, пенясь тонкой ниткой, нехотя изливалась из блестящего крана. Снег продолжал свои бессмысленные наскоки на обширное, от пола до потолка, грязноватое стекло, отделяющее нас от Большого Сампсониевского.

– Ну, рассказывай, как у тебя дела? – Вадька сел за столик, крепко взялся за кружку и уставился на меня. – Чего молчишь? Рассказывай. – Прихлебнув, он посмотрел на меня вопросительно-поощеряюще.

– Все нормально, если не считать, что Мишку забирают в армию.

– Но говорят же, что это хорошо, отдать жизнь за Родину, – Вадька ухмыльнулся, – но сразу серьезно добавил, – извини, дурацкая шутка.

– Говорят, в Москве кур доят, – ответил я зло.

– Ладно, Михалыч, ты, шуток не понимаешь? Я же извинился.

– Таких не понимаю. Мне совершенно непонятно зачем отдавать жизнь за какую-то эфемерную “Родину”. Тем более в молодости. Молодые должны строить дома своим семьям, рожать детей, а не гореть в ржавых танках, не тонуть в развороченных допотопных подводных лодках, не запускать протекающие гептилом ракеты.

– Но ты же знаешь, что чем раньше ты отправишься на Небеса, тем быстрее ты сможешь помогать оставшимся здесь.

– Ты-то хотя бы не повторяй этот агитационный бред.

– Слушай, может он и агитационный, но ведь не бред же. Культ предков существовал везде и всегда, поэтому доля правды в этом есть.

– Не знаю я ни о какой “доле” пока нет фактов, подтвержденных научно, – парировал я.  – Но и потом, каким потомкам будет помогать с небес, не дай Бог, мой Мишка, у которого сейчас и девушки-то нет?

– Вам будет.

– Вадька, ты дурак?

– Ладно, извини, правда что-то не выспался сегодня, голова дурная. – Вадька смущенно хлебнул из кружки.

Бармен крикнул мне забрать пиво. Я поднялся и взял четыре выставленные кружки. Воблы мужик так и не дал, хотя в меню она обозначалась в самом начале.

– Вобла где? – тяжело спросил я.

– Кончилась, – лаконично ответил он и отвернулся к узкой длинной печке, на которой обычно жарят пирожки, и стал скребком отдирать подгоревшие куски теста.

– Тогда вычеркни из меню, – не унимался я.

Спина мужика красноречиво говорила куда мне идти. Я не на шутку рассердился и хотел уже запустить в него этим долбанным меню, но подскочивший Вадька перехватил у меня пару кружек и подтолкнул в сторону столика.

– Не связывайся, что ты в самом деле завелся, – проговорил он присев на свое место.

– Я не понимаю почему мой сын должен идти воевать и отдавать если не жизнь, то здоровье за страну, в которой такие вот уроды совершенно спокойно живут, занимаются бизнесом и не думают ни за какую родину воевать, тем более погибать? Ответь мне пожалуйста.

– Михалыч, понимаешь, – проникновенно начал Вадька, – пропаганда сильна тем, что она массова и тотальна. Дело не в твоем Мишке, и не в нас с тобой, дело в устройстве общества. Оно таково, что требует жертвоприношений. Одни страны развиваются, увеличивая интеллектуальный потенциал, а другие пытаются остановить время, наращивая военный. У нас все строится на силе, ты же знаешь.

– Капитан очевидность, – я в несколько больших глотков осушил кружку. – Ты лучше скажи что делать, куда бежать?

– Ну сейчас много людей желающих отдать жизнь за Родину, недостатка пока нет, поэтому попробуй устроить Мишку в универ, только там есть военная кафедра. Закончит универ, пять лет оттрубит где-нибудь на восточной границе старлеем и свободен. На войну на Кавказ не отправят, а с Китаем у нас мир да любовь, дальше Уральских гор они уже не попрут, им еще лет сто переваривать, то что они под шумок отхватили. Сам посуди: наши восточные территории, вся Средняя Азия, – Вадька загибал пальцы, подсчитывая количество государств и их частей захваченных Китаем в ходе “Великого расширения Поднебесной”, – им еще осваивать и ассимилировать их. Они же никуда не торопятся. Поэтому лучший вариант для Мишки – это универ, – подбил итог Вадька.

– Наверное, ты прав. – Вывод был совершенно очевидным, но я хотел, чтобы Вадька сам его произнес, тогда у меня получится задать ему главный вопрос напрямую, ради которого я и затеял встречу со старым другом. – Твоя Маринка поможет при поступлении? – Я с надеждой смотрю на Вадьку. Его жена работает на истфаке универа и имеет знакомства с разными людьми.

– Поможем, чем сможем, Михалыч, – он кивнул, – не переживай, придумаем что-нибудь, главное пусть школу хорошо закончит. Он у тебя ведь отличник?

– Почти что.

– Вот и хорошо, – констатировал Вадька. – А ты помнишь…, – завел он свои обычные разговоры про светлое студенческое прошлое.

II

На обратном пути я решил сделать небольшой крюк и зашел в церковь на углу улицы Смолячкова и Большого Сампсониевского проспекта. В церкви поставил свечку Николаю Угоднику за поступление сына в университет. Вторую свечку, поставил, как принято, за упокой умерших родителей, бабушек-дедушек. Огромный позолоченный крест с распятым Богом отражал множество маленьких огоньков от поставленных перед ним свечей. Возле креста толпились прихожане. В других пределах людей почти не было. С тех пор как в стране в рамках традиционного православия развился культ умерших, многое изменилось. Согласно верованиям, после смерти души наших ближайших родственников остаются среди нас и помогают в земной жизни. Через несколько лет культ принял гипертрофированные формы. Безработица и непрерывные локальные конфликты сделали свое дело: народу стало проще отдать жизнь на поле боя, веря, что после смерти они смогут помочь своим родным, чем тянуть лямку беспросветной земной жизни. Люди массово стали замечать знаки присутствия душ умерших рядом. Любые удачи и неудачи начали списывать на результат действия усопших. Погибшие в результате каких-либо военных действий стали считаться более могущественными, чем те, кто ушел по естественной причине, причем души павших с оружием в руках считаются самыми могущественными. Наша история верований сделала странную петлю, вернувшись к варяжской версии почитания войны. Теперь везде говорили о воинской доблести. В школах устроили уголки воинской славы, в которых рассказывалось о выпускниках этих школ, сложивших голову за Родину. Надо сказать, что большинство людей истово верит во все это. Я тоже, но есть огромное “но”, я считаю, что созидание – правильный путь. Как ни парадоксально, я уверен, что война удел если не трусов, так людей без выдержки, тех, кому не хватает мужества жить в серой рутине будней до предсказуемо бесславной кончины в домашней постели с застиранным бельем и продавленным матрасом при участии, в лучшем случае, одного-двух детей, в худшем, в полном одиночестве за линялой ширмой дома престарелых. Так у нас нынче в Святой Руси обычно заканчивается тяжелый земной путь большинства народонаселения.

III

– Давно меня ждешь? – я зябко поежился, зайдя с Невского в фойе станции метро “Маяковская”.

Люди забегали с улицы, отряхивали с себя и зонтов мокрый снег, рылись в  карманах в поисках карточек для проезда. Кто-то снимал шапку, кто-то перчатки, кто-то клал их в карман, кто-то в сумку, кто-то протирал заснеженные линзы смарт-очков, кто-то сразу начинал копаться в смартфоне. Людской поток втягивался на бегущие вниз дорожки эскалаторов, теплый воздух живенько поднимался навстречу, шевеля волосы мужчин и платки женщин.

– Давно, минут двадцать уже. Звонила раз десять, но телефон у тебя отключен. Миш, так нельзя это ты должен ждать, а я опаздывать.

– Так почему же ты не опаздываешь?

Лена нахмурилась. Поняв, что перегнул палку, я стал оправдываться.

– Ленок, просто мать задержала, поэтому и опоздал, на зарядку не обратил внимания, вот телефон и сел. Прости пожалуйста, – я упал на одно колено, правую руку прижал к сердцу в знак глубочайшего раскаяния, вторую просяще протянул к ней. Лена засмеялась и в ответ подала мне руку для поцелуя. Нежно взяв, я начал целовать ее длинные красивые пальцы. Она одернула руку и покраснела, быстро огляделась по сторонам. Проходящий мимо парень улыбнулся и подмигнул нам в знак одобрения. Мы засмеялись, но Лена тут же посерьезнела, и, потянув к себе, заставила меня подняться. Заглянула в глаза.

– Нам надо скорее пожениться. Если тебя заберут в армию, то должен обязательно остаться ребенок.

– Я не пойду в армию.

– Но всех берут. Некоторые не возвращаются.

– Зачем тебе ребенок без отца? Если меня все-таки заберут и я, не дай бог, не вернусь, то ты не сможешь второй раз выйти замуж с ребенком. Сейчас ведь много матерей-одиночек.

– Ты будешь нам помогать даже когда…

– Лен, я не хочу ни на какую войну, я хочу быть с тобой.

– Каждый мужчина должен отдать долг Родине. Миша, не мы это  придумали, не нам и отменять.

– Что за долг, откуда он взялся? Я ни у кого взаймы ничего не брал. Отец с матерью платят за все дополнительные предметы, без которых не поступить ни в один из трех гребанных институтов. Лен, я хочу просто жить и работать и ни от кого не зависеть…

– Мишенька, давай не будем ссориться. – Лена взяла меня под руку. – Пойдем скорее, а то опоздаем.

Мы шли в клуб “Соловецкий монах” на концерт православной рок-группы. В последнее время рок-группы стали очень популярны среди старших школьников. Ренессанс этого старого музыкального течения в России произошел как бы в противовес расцвета mindpower music на “загнивающем” Западе. MPM, как его все кратко называют, абсолютно новое направление создания музыки группой людей, которое возникло благодаря  технологической возможности формирования мелодики, ритма, тембра и т.д. путем дистанционного считывания и суммирования ментального представления участвующих о звучании композиции. Это акт совместного творчества, когда музыка каждого складывается, входит в резонанс с другими, оформляясь в уникальное звучание. У нас это направление сразу же окрестили “музыкой бездуховной псевдодемократии”. В нашей Суверенной сети администраторы пристально следят за появлением записей с МРМ, и сразу удаляют все, что с ней связано. Но даже в нашей СС можно найти лазейки, через которые я несколько раз добирался до записей с таких концертов, хотя в основном мы все достаем через друзей. Самые лучшие концерты, естественно, становятся самыми популярными, мне везет – я нахожу отличные вещи. Но Лене нравится древняя дичь в виде православного рока. На концерте мы должны встретиться с нашими одноклассниками, которые любят тусоваться на такого рода мероприятиях. Некоторые из них также как и я серьезно увлекаются mindpower music. На наших смартфонах лежат десятки часов этой музыки. На самом деле, это целая субкультура, с помощью которой мы узнаем про актуальные течения молодежной жизни за границей. Правда из-за технологической разницы многое нам не доступно. MPM – это только малая часть всего того интересного, что сегодня есть на Западе. Конечно, мы обмениваемся, обсуждаем, не афишируя увлечение ни в школе, ни дома, но главная ценность МРМ – это соучастие в создании музыки. Несколько месяцев назад я увлекся идеей устроения MPM-квартирников. Сколотил костяк из трех школьных друзей, также бредящих mindpower music. Через нашего одноклассника, папу которого часто выпускают за границу, мы достали необходимое оборудование. Это было самое простое и дешевое оборудование для начинающих. Программное обеспечение на границе удалили таможенники, поэтому нам пришлось его долго искать через разных знакомых. Репетируем пока вчетвером и у нас плоховато получается, но это только начало. Главное нам удалось открыть форточку, через которую можно видеть мир и теперь мы имеем возможность дышать воздухом свободы, как бы патетически это не звучало.

– Лен, я уже оглох от грохота, давай двигаться домой, – предложил я допив пиво из картонного стакана.

– Мишуля, самый драйв пошел, – обидчиво надула губы Лена. – И ребята еще не собираются уходить.

– Как хочешь, а я двинул в сторону дома.

Бросив свой стаканчик под ноги, где уже лежал ковер из смятых и затоптанных стаканов, на прощание я пожал всем руки и попытался поцеловать Лену в губы, но она отвернулась. Опять обиделась. Лена очень красивая девчонка, но неизбалованная и не капризная, видимо, потому что из многодетной семьи. Это она просто сейчас так мстила за мое опоздание. Все верно, я опоздал, но нельзя же за это вечно мной понукать. Я два часа честно делал вид, что тащусь от концерта. Моя епитимья выполнена, грех искуплен, теперь можно и домой. Виталька и Леха тоже собрались ехать со мной. Мы уже выходили из зала, когда нас догнала Лена.

– Стой! Я с тобой поеду.

Уже без тени обиды или чего-то подобного из женского арсенала, она взяла меня под руку, и мы пошли к гардеробу. Леха пальцами нащелкивал какой-то ритм и неслышно подпевал себе. Долговязый, как всегда улыбающийся, Леха  шел впереди своей обычной размашистой походкой. Его удивительная способность постоянно находиться в хорошем расположении духа, не опускать свой чуть вздернутый нос и никогда не проваливаться в бездну уныния, всецело искупала запах его грязных носков, который начинал атаковать, как только он снимал обувь, что являлось следствием абсолютного Лехиного безразличия к физической составляющей его сущности.

– Леха, че ты там изображаешь? – Виталька шел рядом и смотрел как Леха ногами и руками орекструет какую-то мелодию.

– Все путем, Вит, он генерит вектор, – успокоил я, и приобнял Лену. – Леха еще прославит нас и весь наш город. После ухода в небытие “Ленинградского рок-клуба” здесь совершенно потеряли способность создавать музыкальные смыслы.

– Господи, как пафосно, Миш, – фыркнула Лена.

Она надела беличью шубку. В противовес западным технологиям в “наших палестинах” вошла в моду одежда из натурального меха. Всевозможные белки, лисы и волки служили отличной сырьевой базой для скорняков-модельеров. “Возврат к корням” популяризировался в СС и по телевизору. Провинциальная молодежь с удовольствием носила косоворотки, сарафаны, полушубки. Но дальше этого мода нигде не пошла. В Москве и Питере оказались востребованы вообще только женские шубы.

Попрощавшись с ребятами возле Просвета, мы с Леной пошли к ее дому.

– О чем ты думаешь? – тихо спросила Лена.

– Так ни о чем.

На самом деле я мучился вопросом как и где устроить квартирник. Наш первый с ребятами квартирник. Лене не очень нравится мое увлечение, поэтому я не люблю с ней делиться планами, которые касаются нашей MPM-группы.

– Врешь, опять про группу свою думаешь, – Лена природной женской проницательностью считала меня на раз-два. – Зря вы это затеяли, Миш. Я слышала, что за это отправляют в трудовые лагеря, а семью подвергают общественному порицанию. А из трудлагов, ты же знаешь, мало кто возвращается.

Лена вдруг заплакала, трогательно вытирая слезы ладошкой. Она сразу стала похожа на маленькую беззащитную девочку.

– Что ты, Лен, – я притянул ее к себе, и стал целовать.

IV

– Где ты шляешься? – Отец рвал и метал. – Ты пил?

Он подошел, и заглядывая в глаза, потребовал дыхнуть на него. Я дыхнул. Сжав кулаки, отец в упор смотрел на меня и тяжело дышал.

– Ты знаешь, что на южной границе начался конфликт с Кавказским эмиратом? Знаешь, что теперь всех гребут на фронт? Знаешь, что тебе туда прямая дорога, если не поступишь в институт с военной кафедрой? Ты, дурак, единственный наш ребенок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.