Евгения Черноусова
Я буду надеяться на чудо

Никуда не денешься, придется ехать

Валька с Толиком прятались под лестницей. Сегодня они от нечего делать соревновались в меткости. Получилась ничья: одно стекло в подвальном окне разбил Валька, другое Толик. Трус Толик уверял, что Валька виноват больше, потому что разбил нижнее стекло, а оно больше. Их застукала дворничиха тетя Настя и уже нажаловалась Толиковой маме тетке Наташке. А тетка Наташка обещала все сказать Валькиной маме. И ребята решили посидеть под лестницей, пока мамы перестанут сердиться.

– Ребята! – раздался громкий шепот Валерки. – Тетя Лена идет!

– Отойди, – зашипели на него оба.

Дверь подъезда была открыта и придавлена к стене кирпичом. Из-под лестницы было видно крыльцо, одна из скамеек у крыльца и часть детской площадки с песочницей, качелями и шведской стенкой. Дом их старый, небольшой, который год сноса ожидает. Вот и детская площадка старая, и скамейка. На скамейке сидели две бабушки и четвертый муж Люсипы дядя Андрей, который глядел за своим сыном Егоркой, ковырявшимся в песке. Рядом с дядей Андреем уселся и Валерка.

– Ленка! – завопила тетка Наташка. – Ты своего хулигана окороти! Это что же творится, приехали тут в столицу из деревни, вселились в чужую квартиру неизвестно по какому праву, и еще гадят! Чему твой байстрюк моего сына учит! Лимита чертова! Нарожают уродов черт-те от кого!

По лестнице быстро спустилась Люсипа, но, выглянув, тут же укрылась за дверью. Шедшая за ней тетя Вера спросила: «Ты чё?» и получила ответ: «Блин, Валентина Карловна». Валька приуныл. Мама немного посердится и перестанет, а бабушка теперь весь вечер будет зудеть. И Люсипа не заступится за него, потому что боится бабушки не меньше чем Валька.

Тем временем тетка Наташка продолжала орать. И перешла уже на такие слова, которые Валька еще с садика знал, но говорить вслух решался только в чисто мужской компании: за них мама его не только бы отругала, но, пожалуй, и побила бы. Вот это тетка зря, мама и ее побить может.

– Ах, простите, – каким-то особенно вредным голосом перебила ее мама. – Несчастная я мать! Говорила я этому ребенку: водись только с детьми из интеллигентных семей. Вот Сергеевы: потомственные москвичи, мать – образец изящества и культуры: одета всегда идеально, речь как у филолога, манеры как у графини. И родила не от святого духа, а от законного супруга. Тоже из графьёв, черного слова не скажет, всё только «Pardon» и «Merci». И парфюм у него прям из Парижа. Недаром она мужа из мордовского Версаля выписала. А ребенок! Отличник учебы, задачки по математике как орешки щелкает, с гувернантками иностранные языки изучает. И еще юный друг милиции… то есть полиции. А Валька такой идеал с пути истинного сбивает!

Валька прыснул. Толик показал ему кулак. А что, правда, смешно. Толика на лето оставили по математике и по английскому. И на учет его поставили в комиссии по делам несовершеннолетних, когда взрослые ребята киоск «Роспечати» ломали, а он на стрёме стоял.

Люсипа все-таки не выдержала. Засмеялась тонким голоском и вышла на крыльцо. Услышав материн смех, Егорка завизжал, подражая ей. Смех Егорки оказался таким заразительным, что не выдержали и бабушки. Улыбнулся сыну даже молчаливый дядя Андрей.

Как ни странно, тетка Наташка замолчала. Наверное, не поняла, что мама сказала.

Мама с бабушкой поднялись на крыльцо, и мальчишки затаились. Тихим голосом мама что-то спросила у Люсипы, та стала отвечать, но вдруг мама перебила ее:

– Эй, злоумышленники, вылезайте! Валька, кому говорю, нечего под лестницей пыль собирать.

Валька вздохнул и вылез. Вслед за ним вышел и Толик. Люсипа подмигнула Вальке и, вынув из кармана фартука пакет, сунула им с Толиком по коржику. Толик тут же впился в него зубами. Валька знал, что Толику сегодня вряд ли доведется есть, поэтому свой коржик тоже отдал ему, хоть и жалко было: у Люсипы они всегда вкусные.

– Пошли к нам, Толик, обедать, – сказала мама.

– Нет, я домой, – вздохнул Толик и поплелся во двор.

Со двора послышался плач Егорки. Люсипа бросилась к нему, а Шпильманы стали подниматься по лестнице на свой четвертый этаж. Бабушка молчала, но как только они зашли в квартиру, начала:

– Ну вот что, Елена…

– Валька, поставь суп разогреваться, – перебила ее мама. – Ма, ты с нами пообедаешь?

Бабушка промолчала. «Ой, сейчас начнется!» – подумал Валька, зажигая газ. В это время зазвонил телефон. Он поспешно схватил трубку:

– Здравствуйте, тетя Люся! Дома! Сейчас! – и, передавая матери трубку, поспешно пояснил для бабушки, услышав ее любимое «это переходит все границы!» – Люсява!

У мамы две самые лучшие подруги, и обе тети Люси. Когда-то они все трое учились в инязе, но тетя Люся Могалькова ушла с первого курса и уже лет двадцать работала парикмахером. А тетя Люся Павлова, как и мама, работала переводчицей. Чтобы их не путать, за глаза одну звали Люсипой, а другую Люсявой. Люсипа на кличку не обижалась, и сама, когда звонила, говорила Вальке: «Это я, Люсипа!». Эту кличку ей придумал Валька, когда был совсем маленький. У мамы есть любимая песня, называется «романс». Когда они с тетей Люсей пели «По широкому полю вдогонку мы пустили горячих коней», Валька им всегда завидовал: такие уже немолодые и толстые, а скакали верхом! Один раз, когда он болел и капризничал, мама стала эту песню ему петь. Там в конце такие слова:

Не заманишь Лисиппу в неволю,

И, пришпорив гнедого коня,

По бескрайнему пыльному полю

Унесется она от меня.

Валька, с досадой отвернувшись к стенке, огорченно пробурчал: «Ну, хоть раз бы ты ее обогнала!». «Кого?» –удивилась мама. «Ну, эту Люсипу, тетю Люсю. Она же даже толще тебя!» Как мама смеялась! Потом она объяснила, что это песня вовсе не про нее и тетю Люсю. Она называется «Амазонка», это такие женщины-воины. А Лисиппа – это царица амазонок. Потом она рассказала это тете Люсе, и они опять смеялись. И мама с тех пор зовет тетю Люсю Люсипой. А другую тетю Люсю, чтобы не обидно было, стала звать Люсявой. Кажется, ее на работе тоже так зовут. Вот с этой тетей Люсей мама сейчас говорила о каком-то срочном переводе:

– Технический? Нет, Люсь, тут я пас! Художественный, культурологический, исторический текст – милое дело. А тут наворотишь, деньгам не рада будешь. Нет, Люсь, никак. Все понимаю, и деньги нужны, но… нет, извини! Пока!

– Что, «голый кондуктор бежит под вагоном»? – спросил Валька со знанием дела.

– Да, пролетела мимо денег, – с сожалением вздохнула мама.

И тут бабушку прорвало! Как мама воспитывает ребенка! Он называет кличками взрослых людей, водится с малолетними преступниками, дебилами! Бьет стекла! А лексикон! И мать, вместо того, чтобы учить сына приличиям, говорит всякое… непотребство!

– Ба, это же цитата! Из фантастики! Это неправильный перевод технического текста! Надо «оголенный проводник электрического тока проходит под тележкой крана».

– Вот! Твоё воспитание! Он еще меня учить будет!

– Ма, мне подработать надо. Вот тебе возможность выплеснуть все твои нерастраченные педагогические знания. Возьми Вальку к себе или переезжай ко мне. Я месяц помотаюсь с иностранными группами по городам Золотого кольца и прочим злачным местам России и заработаю ребенку на одежду и витамины… и себе на шубу. А ты за это время выправишь все мои педагогические огрехи, и к сентябрю я получу образцово-показательного сына. Он будет говорить по-французски и дружить только с аристократами и не будет вмешиваться во взрослые разговоры. Идет?

Валька чуть не взвыл. Такого коварства он от мамы не ожидал! Это же концлагерь! Мама сама с бабушкой и часа продержаться не может, Валька сам слышал, как она это Люсипе говорила!

– Нет уж, моя милая. Я тебя воспитала, дала тебе образование. Будь добра, своего сына воспитывай сама.

Валька перевел дух.

– Ба, а как ты маме образование дала? Ты ее иностранным языкам учила?

– Нет, сынок, она мне не мешала их учить. Так и дала. Ладно, не отвлекайся. Ты слышал, что я сказала? Итак, твой выбор! Или в лагерь, или к бабушке!

– Ну, мам!

– Елена, я всё сказала! Свои проблемы решай сама!

– А я и решаю. Слава богу, бабушки – не мамы, их много. Валька, думай, и до вечера реши: в Сходню или в Утятин.

– А дома остаться нельзя?

– Одному? Ты сегодня на пол дня остался, и меня уже с оркестром встречают.

Валька понял, что дома остаться не удастся.

– Тогда в Утятин… Там хоть спать после обеда не заставят и хором петь…

– Ладно, сынок, не обижайся. Еще спасибо мне скажешь. Бабушка и кормить тебя будет не чета мне. Помнишь ее пирожки? А рыбу в кляре? А квас? И на речке будешь купаться, и на озеро ходить рыбачить. А дядя Гена тебя раков ловить научит. Знаешь, как раков ловят? Ночью с фонарем! Ты же любил ездить в Утятин! Помнишь, как ты плакал и просил меня оставить у бабушки?

– Я маленький был… и вообще, мы же с тобой вместе ездили. А теперь ты меня одного отправляешь.

– Валь, я тебе обещаю, что заработаю отгулов и на неделю приеду. Ты думаешь, мне самой на родину не хочется? Но надо же деньги зарабатывать. И отпуск я уже использовала, когда бабушка болела. Ладно, все, давай вещички собирать.

– А удочку взять можно?

– Только без удилища.

Бабушка слушала их, поджав губы. Потом сказала:

– Ну вот, сама с теткой договорилась, а матери нервы треплешь.

– Ой, правда, я же в Утятин не позвонила! Вдруг бабушка больная или уехала куда!

– Так ты и за нее как за меня решила? Эгоистка!

– Не эгоистка. Просто знаю, что мама Лена и меня, и Вальку очень любит и примет с радостью.

– Это что, намек, что я вас не люблю?

– Может, и любишь, но как-то… отстраненно, – роясь в сумке, ответила ей мама. – Не прикладывая рук. Внушением на расстоянии. Критикой без личного примера. Продолжить?

– И это говорит мне родная дочь! Я на тебя молодость свою потратила! Я замуж не вышла, чтобы тебя отчим не обижал!

– И как бы он меня обидел, если я жила в Утятине, а ты в Москве? А в Утятине у меня были любящие родители, бабушка и братья. Такую ораву не обидишь. Спокойно могла выйти хоть за Синюю Бороду.

Валька задумался, кто бы победил, Синяя Борода или бабушка. Представить бабушку, ноющую: «Анна, сестрица Анна» он не мог. А вот ухватить за бороду и потащить по асфальту – это запросто. Да еще и ругая его на все корки при этом, как она сейчас маму ругает. И мама вон стоит вся красная. Да, бабушку не переорать.

Кажется, последнюю фразу он произнес вслух, потому что обе они враз замолчали, повернувшись к нему. Валька испугался.

– Валя, ты что? – спросила мама.

– Вот! Твое воспитание! Мало того, что дочь хамит, так еще и внук родной ни в грош не ставит! Ноги моей здесь не будет!

С треском захлопнулась входная дверь. Мама дернулась было бежать за бабушкой, но махнула рукой.

– Ну, и что это было? Действительно охамел!

Пискнул дверной звонок. Мама испуганно охнула:

– Не доругалась! – и побежала открывать дверь. Но это была Люсипа.

– Я услышала, как дверь хрястнула, гляжу, Валентина Карловна летит. Что-то быстро она от вас отстала.

– Сынок озверел. Мы ругаемся, а он говорит: «Бабушку не переорешь».

Люсипа захохотала:

– Устами младенца глаголет истина!

– Подожди ржать! Видишь, тут действительно меры принимать надо! Валя, как ты мог?

– Ну, ты сказала, что бабушка могла за Синюю Бороду замуж выйти. Я и подумал, что она бы не дала себя зарезать: за бороду схватила бы и по асфальту поволокла и еще ругала бы на все корки… как тебя. И нечаянно вслух это сказал. Мама, я, правда, не хотел!

– Лен, да брось ты малого ругать! Видишь, он расстроился! Он не хотел! Да и кто бы в здравом уме с Валентиной Карловной связался… – и тетя Люся захохотала.

Ободренный заступничеством Люсипы, Валька сказал:

– Ты сама не выносишь, когда бабушка тебя учит…

– Ты не прав, дружок, – поспешно перебила его Люсипа. – Годочков-то маме сколько? Ее уже учить поздно. А вот тебя еще учить и учить.

– Ладно, теть Люсь. Учите!

Мама с тетей Люсей переглянулись и захохотали.

– Ладно, Валька, – отсмеявшись, сказала мама. – Бабушке Лене, я надеюсь, ты хамить не будешь?

– Я не хамил! Я просто задумался… и сказал вслух то, что думал. А бабушка Лена добрая, про нее ничего такого не подумаешь.

– Дневник свой не забудь… мыслитель!

Дневник Валька решил вести с этого лета. В прошлом году им задали сочинение «Как я провел это лето». Столько всего было, а когда понадобилось, почему-то ничего не вспомнилось. И Валька уже две недели записывал вечером, что днем произошло. Вот и сегодня перед сном он записывал: «Мы с Толиком разбили стекло, я нахамил бабушке и теперь меня отправляют в Утятин. Никуда не денешься, придется ехать».

Я хочу, чтоб все друг друга понимали

– Инструменты в руки – и вперёд! Предстоит работа над ошибками, – скомандовала мама.

Это пришёл дядя Андрей. И они пошли вставлять подвальное стекло. Конечно, вставлял его дядя Андрей, Валька просто стоял у него над душой со штапиками в руках. Когда Валька в очередной раз вздохнул, тот оглянулся на него вопрошающе, мол, не пойти ли тебе домой.

– Педагогический момент, – пояснил ему Валька. – Вроде как я исправляю ошибки. А на самом деле отдуваетесь вы за меня.

Дядя Андрей хмыкнул и вернулся к работе. Вот так с ним всегда. Он и дома молчит. Говорит за двоих тётя Люся. «Не семья, а единство противоположностей без борьбы», – смеётся мама.

Утром, когда Шпильманы складывали сумки в багажник машины дяди Андрея, послышался звон, топот ног и ругань тёти Насти. Валька пробежался до угла и, вернувшись, сказал:

– Ну вот, стекло продержалось одну ночь.

Когда такси свернуло на Чирка, Валька сразу всё узнал и обрадовался. Вот и бабушкин дом, кирпичный, с высокими окнами. Деревянные некрашеные ворота, ветхий штакетник. Они вышли из машины, мама потянулась, вздохнула, огляделась вокруг и вдруг возмущенно спросила:

– А это что за монстр?

– Где? – но Валька уже понял, что она имеет в виду. За домом Шпильманов, там, где раньше стоял дом тети Аллы, возвышался кирпичный забор высотой метра три. А за ним высилась трехэтажная громада с башенками.

– Вот морды тюремные!

– Почему тюремные?

– Видишь забор? Они как привыкли к тюремным оградам, так иную архитектуру и не приемлют. Осталось на углах вышки с часовыми поставить и по ограде спираль Бруно пустить.

Мама открыла калитку и шагнула во двор. Он был пуст, только у крыльца сидел малыш и копался в песке. На скрип калитки он повернулся и уставился на них во все глаза.

– Никитка! – сказала мама и присела на корточки, бросив сумки. – Ты меня узнаешь? Валька, это твой брат двоюродный. Ты его, наверное, не видел?

– Видел, в коляске катал, – сказал Валька и протянул ему руку. – Здорово, братан! Меня Валька зовут.

– А я тетя Лена. Забыл меня?

На крыльцо выскочила бабушка и обняла Вальку. И сразу все стало привычным и родным. Он боялся, что отвык, а оказалось, что бабушка всё та же.

– И тётя Еня, и баба Еня, – сказал Никита и засмеялся.

– Я блины жарю. Думала, вы трехчасовым подъедете.

– А мы на такси.

– Ну ладно, я уже заканчиваю. Пошли в дом!

– А можно, я на речку сбегаю? Я только на минутку.

Бабушка с мамой ответили одновременно:

– Ладно!

– Нет!

Переглянулись, рассмеялись, и бабушка сказала:

– Сбегай на минутку, но не купайся. После обеда все вместе пойдем.

Валька пошел к воротам, но вслед ему донеслось жалобное:

– Вайка!

– Ладно, пошли! Только у бабушки отпросись!

Малыш встал и полез на крыльцо. Валька удивился: оказывается, он сидел не на песке, а на деревянной шахматной коробке.

– Ну, ты нежное создание, – сказал он вернувшемуся Никитке. Никитка ревел. – Что, не пускают?

– Ты что придумал, ребенку спать пора. Только расстроил его, – сказала вышедшая вслед за племянником мама.

– А вам только бы отказать! Ну, сходим на пять минуток и тут же вернемся.

– До мостков и обратно!

– Немножко постоять можно? Дайте маленькому ребенку камушки в воду побросать!

– Бросай, маленький ребенок, только никого не изувечь!

Валька взял брата за руку. Они перешли через дорогу и по тропинке стали спускаться к воде. Знакомые деревянные мостки под ивой, склоненной над водой. Если бы не Никитка, Валька, конечно, сейчас полез на иву и нырнул бы в Чирок непременно. Что делать, после обеда искупаемся! Сунул брату в руку камешек: на, брось в воду! Никита не добросил. «Ладно уж, пошли», – сказал Валька и ступил на мостки.

На мостках Никита присел на корточки и потянул руку к воде. «Но-но!» – прикрикнул Валька.

Послышался треск мотора. Со стороны озера из-за ив вылетела моторка и ткнулась в берег рядом с мостками.

– Это кто, Никита? А с кем ты? Неужто Валька?

– Вайка!

– Здрасьте, Василий Тихоныч! – обрадовался старику Валька. – Вы меня с собой на рыбалку когда-нибудь возьмете на острова?

– Если бабушка разрешит. А здесь, и вправду, весь берег хрущи заняли. Одно слово, Хамские выселки. А давайте сейчас прокачу!

– Давайте!

Старик подхватил Никитку и посадил в лодку. Следом прыгнул в лодку Валька и уселся рядом с Никиткой. Тихоныч оттолкнулся от мостков и запустил мотор. Никитка, сидящий рядом с Валькой, полез к нему на колени, и Валька увидел, что он плачет. Обняв брата, Валька замахал старику рукой.

– Что? – выключив мотор, крикнул старик.

– Он боится.

– Я тусишка, – сказал Никита.

– И ничего не трусишка, ты просто маленький. Вырастешь, и будешь смелым.

– Ты чего испугался, малой?

– Тям шюмит…

На берегу их ждала мама.

– Лен, не сердись, я их покатать решил. А малой, вишь, испугался, даже описался.

– Да меня мама уже предупредила, что он у воды всегда штанишки намочит. Вот и пришла…

Переодетый Никитка взял Вальку за руку и пошел по тропинке. Когда они выбрались на тротуар, он вдруг руку бросил, закричал «Папа!» и побежал через дорогу. По противоположной стороне шел дядя Юра.

– Валь, приехал? – крикнул он Вальке, подхватывая сына. – А мама где?

Выбравшаяся на тротуар мама тоже кинулась к нему.

– Что малый, что старая, – кисло прокомментировал Валька. – Чешут через дорогу, не оглядываясь. Дело кончится ДТП.

– Какой сознательный, – протянул ему руку дядя Юра. – Здоров, племяш!

Валька пожал ему руку и некоторое время стоял, ожидая, когда на него обратят внимание. Но мама и дядя Юра стояли обнявшись и увлеченно разговаривали. Валька махнул рукой и пошел домой.

– А где все? – спросила бабушка.

– С дядей Юрой разговаривают.

Бабушка как-то грустно покивала и сказала:

– Не будем их ждать, давай обедать.

За обедом Валька рассказывал о школе, о дневнике, о Люсипе и её четвертом муже…

– Господи, почему ты его как царя порядковым номером именуешь? – смеялась бабушка.

– Потому что у нее первый и второй муж тоже Андреи были.

После обеда Валька сказал:

– Пойду, разгоню родственников…

Вышел за ворота. Взрослые все так же упоённо шептались, Никитка сопел, пытаясь отломать штакетину.

– Пойдем, братан, поедим, – громко сказал Валька.

– Кашку-малашку, – заулыбался малыш и ухватил его за руку.

Наблюдая, как Валька умывает, а потом кормит брата, бабушка удивлялась:

– Ты прямо как взрослый. Откуда такие навыки няньки?

– У Люсипы сыну полтора года. Они, когда ходят куда-то, меня за няньку оставляют. С Никитой легче, он сам есть умеет, только супом обливается. А Егорка только руками ест. А если ему вилку дать!

Никитка сосредоточенно гонял куски блина вилкой по тарелке. Потом жалобно сказал:

– Вайка, надень!

Валька наколол на вилку оставшиеся куски, сунул ее Никите и сказал:

– Пойдем к папе, а то заснешь сейчас!

Малыш стал засыпать прямо на ходу. Не дойдя до калитки, Валька взял его на руки, и Никита сразу уткнулся ему в плечо и засопел.

– Дядя Юра, Никита пообедал и уснул.

– Ой, Валька, я с тобой даже не поговорил, – переложив сына себе на плечо и закидывая ремень сумки на другое, сказал дядя. – Пошел я, до завтра!

– Мам, чего это вы? – спросил Валька, когда дядя Юра скрылся за поворотом.

– Ох, Валька, подрастешь…

– … поймешь! – с обидой закончил Валька.

– Я хотела сказать, может, и тогда не поймешь. Я-то не очень понимаю…

«Мы приехали в Утятин. Здесь здорово. Но искупаться не удалось, после обеда пошел дождь. Все немного странные, и бабушка, и дядя Юра. Мама говорит, подрастешь – поймешь. Я хочу, чтоб все друг друга понимали».

Хорошо, когда есть друзья

Утром мама уехала. Никиту сегодня к бабушке не привели, и она сказала:

– Я понимаю, ты рыбалкой бредишь. Пошли, приму у тебя зачет по плаванию.

– Это пожалуйста, но ведь если я буду рыбачить, то не полезу в воду рыбу распугивать!

– Пойдешь, допустим, далеко, по дороге искупаешься. Или на обратном пути…

– Это верно, – вынужден был согласиться Валька, и они спустились к реке.

– Зачет на твердую троечку, – сказала бабушка. – Мог бы в своем возрасте и получше плавать. У вас же в Москве бассейнов полно!

– Ага, особенно в нашем районе. И вода там противная, я от нее чешусь…

– А ты мыться не пробовал?

– Ну, баб!

Вытащив из сарая своё позапрошлогоднее удилище, Валька взял снасти и двинулся по берегу реки в сторону озера, иногда закидывая удочку. Дедушка Вася был прав, рыбачить было негде: весь берег Чирка был расчищен, напротив каждой новорусской усадьбы построены причалы, стояли катера и прогулочные лодки.

Бабушка говорила, что раньше берег Чирка был заросшим травой и ивами. Можно было сделать несколько шагов с тротуара и посидеть на травке. Сейчас вся береговая сторона улицы представляла собой сплошную кирпичную стену, за которой прятались угрюмые особняки. И ни деревца, ни играющих детей, ни выглядывающих на улицу через забор старушек. Даже противоположная сторона улицы со старыми домиками и старыми хозяевами приняла какой-то угрюмый вид.

Наконец Хамские выселки закончились, речной берег перешел в озерный. Здесь ивы затеняли склон, на илистом прибрежье густо росли камыши. Валька выбрал иву, похожую на ту, что росла напротив бабушкиного дома; ее ствол склонился над водой так, что, сев на него, можно было опустить ноги в воду. Он забросил удочку и почти сразу выдернул малюсенькую уклейку. Наконец-то! Снова забросил и уставился на поплавок. Больше не клевало. Валька вздохнул. В позапрошлом году у него тут был приятель, сын тёти Аллы Денис. Как бы хорошо сейчас было ходить на рыбалку вдвоем! Но соседи продали дом и уехали. На всей улице ни одного мальчишки его возраста, не считая хрущей! Хрущами в Утятине с незапамятных времен звали отдыхающих. Если во времена детства бабушки их не любили просто за то, что эти ребята были из Москвы и Ленинграда и перед местными выпендривались, то теперь сам Валька приехал из Москвы, но хрущом его никто не считал. Теперь так называли тех, кто скупал здесь землю и строил особняки, которые только летом заселялись, а в остальное время стояли пустыми, не считая охраны. И понятно, что эти приезжающие местным пацанам не компания.

Шаги. Кто-то шел среди ив по тропинке. Валька повернулся. Девчонка.

Шаги стихли. Если заведет разговор, придется уходить. Какая уж тут рыбалка! Но, постояв, она снова пошла, судя по шелесту травы, свернув с тропинки. Снова шелест, теперь бумаги. Повернулся, посмотрел. Девчонка сидела на стволе спиленной ивы и держала в руках большой блокнот и карандаш. Или рисует, или впечатления записывает. Снова уставился на поплавок. Издали послышались голоса. Что-то вещал визгливый голос, ей редкими фразами отвечал грубый низкий. Тетки. Теперь точно уходить придется. А они подошли к его иве, остановились и продолжили какой-то бессмысленный разговор о Никитичне, о сметане, о Витьке паскуде и прочей ерунде. Да как-громко-то! Валька смотал снасти и пошел по стволу к берегу. И встали так, что не слезть.

– Будьте добры, подвиньтесь, дайте слезть, – сказал он.

– Подождешь! – ответила та, что с низким голосом.

Оказалось, что на склоне в траве спал какой-то мужик. Он сел, зевнул, поглядел на них и сказал:

– Ты, парень, прыгай в воду. Тут неглубоко, по колено. Окатишь водичкой этих старых куриц, будут знать, как вредничать.

Тетки повернулись к мужику и начали ругаться на него, но от ивы не отступили. Прыгнуть что ли? Нет, бабушка за это будет ругать. Валька стоял, взрослые ругались, девчонка сидела. Потом она положила свой блокнот на ствол, сбежала к иве и зашлепала по воде, да так, что брызги полетели во все стороны. Тетки завизжали и отскочили. Валька спрыгнул на землю и сказал:

– Большое тебе спасибо!

– А что-сам-то?

– У моей бабушки в прошлом году инфаркт был. Мама велела не давать ей поднимать тяжести и не волновать. А эти пойдут жаловаться и такого наплетут…

– Ах ты, байстрюк, – заорала визгливая. – И мамаша твоя немецкое отродье! Нарожают уголовников!

Валька вспомнил эту тетку, она на Банной жила. А сын ее Сережка в тюрьме сидел, Денис про него рассказывал. Значение слова байстрюк он тоже знал. И еще он вспомнил, что мама тетке Наташке говорила. И сказал:

– Ах, простите, что я такой плохой по вашей тропинке прошел. Повезло вам с сыном, что родился не от святого духа, а от законного супруга! И сам юный друг полиции.

Собеседница с грубым голосом от неожиданности хихикнула, а визгливая после секундного замешательства бросилась на Вальку. Смеющийся мужик встал и заслонил от нее Вальку:

– Лёлька, не трогай мальца!

Она попыталась обойти мужика, и он сказал:

– Не успокоишься – в озеро окуну!

Неожиданно со склона быстрым шагом спустилась бабушка и спокойным голосом сказала:

– Здравствуйте. Что за шум тут? Лёля, ты что, решила подраться?

– Здрасьте, Елена Карловна, – робким почему-то голосом ответила ей визгливая тетка. – Вот… Виталька грозит в озеро окунуть.

Другая тетка отчего-то заторопилась:

– Лёль, пойду я, у меня мужик некормленый.

Подхватила с земли свою кошелку и поспешно ретировалась.

– А скажите-ка, земляки, мой внук вел себя неправильно? – спросила бабушка.

Тетка промолчала. Лохматый мужик Виталька сказал каким-то не своим голосом:

– Нормальный пацан. Бабушку любит.

Тетка развернулась и, пробормотав «Ой, у меня же коза тут привязана!», понеслась по тропинке вперед.

– Нет клева, Валентин? Завтра с утра попробуй. А сейчас, может, домой пойдем?

– Пойдем, ба.

– Анечка, ты не в нашу сторону? – обратилась бабушка к девчонке, которая вернулась к поваленному дереву и обувалась.

– Да мне все равно… давайте я с вами пойду, – смущенно сказала девчонка.

– Э… – сказал мужик Виталий.

– До свидания, – с нажимом произнесла бабушка.

– До свидания, тетя Лена, – тихо сказал он им уже в спину.

Валька опомнился. Он повернулся и сказал:

– Спасибо, дядя Виталий. До свидания.

– До свидания… Валентин, – так же тихо ответил ему мужик.

– Бабушка, ты за мной шпионила? – возмущенно прошептал Валька бабушке, когда они отошли от ивы шагов на десять.

– Ну, не шпионила, а контролировала, – с улыбкой ответила бабушка. – Ты вышел из дома в первый раз…

– Да я с Денисом всегда один гулял!

– Вдвоем. А сейчас ты был один. И народ у нас разный. Не только приезжие, но и свои стали… сам видишь. Кстати, познакомься со своей спасительницей. Аня Шеметова. А это мой внук Валька.

Валька от смущения протянул ей руку, как пацану. Но она в ответ тряханула ему руку, крепко сжав, так что он сказал: «Ого!»

– Я карате немного занималась, – пояснила Аня.

– Круто! – с нескрываемой завистью сказал Валька.

– А теперь давай пройдемся по твоему поведению…

– Бабушка, ну что я должен был сделать?

– Я скажу. Только, может быть, ты сначала мне скажешь, как нужно было поступить, если подумать?

– Ба, если подумать, надо было сразу прыгнуть в воду. Не стараться их забрызгать, но и не осторожничать. Но я тугодум! А когда люди подсказали, уже было как-то…

– А какое было бы продолжение, если бы рядом не было Анечки?

– Скорее всего, я бы подтолкнул их удочкой… чтобы на выглядеть собачкой, действующей по чужой подсказке.

Аня засмеялась:

– А что, на крючок их поймать – это не хуже, чем обрызгать!

– Слушай, а почему они на тебя орать не стали?

– Мой отец Лёлькиного Сережку посадил. Он раньше в полиции работал. А теперь адвокат.

– Повезло тебе! Бабушка, скажи, а как надо было поступить?

– За себя надо уметь постоять. Если люди хотят тебя унизить, приходится показывать зубы. Ты нашел один путь, как руками пробить путь для ног. А если языком?

Валька задумался. А Аня захохотала и сказала:

– Тетеньки, я, когда на дерево лезла, китайскую петарду уронила. Вот, прямо здесь, где вы стоите. Пожалуйста, потопчитесь тут, а то у меня босоножки дорогие!

Валька захохотал вслед за девочкой:

– Тетеньки, лезьте ко мне! Я здесь от бойцовской собаки прячусь!

– Нет, лучше сказать, что под деревом змея ползала!

Валька:

– Подайте, пожалуйста, крючки, я их на этом месте рассыпал, а то потом не соберешь, все будут у вас в подошвах!

– У меня тут червячки для наживочки! Хорошенькие такие, из навозной кучи накопала! Подставляйте руки, отсыплю!

– Спасибо, тетеньки, что плечи мне подставили! Очень удобно слезть, держась за них!

– Я на вашу кошелочку прыгну, ладно? Очень мягко мне будет!

Валька сказал:

– Сдаюсь! У Ани смекалка – с моей не сравнить!

– А как насчет хамства?

– Мои приколы грубее будут, – самокритично сказала Аня. – У Вальки «спасибо» да «пожалуйста», он стесняется сказать хамкам, что они хамки и самодуры.

– Это непедагогично, то, что я вам говорю, но иногда надо взрослым грубить. Тетки почувствовали… вернее, просчитали, что Валька не может быть хамом. Как ты думаешь, если на дереве сидел бы твой московский друг Толик, они загородили бы ему дорогу?

– Нет! Потому что у Толика на лбу написано, что он обругает их матом, прыгнет прямо им на головы, плюнет на них… или даже что-то похуже…

Аня прыснула:

– Это что-то похуже я хотела сразу предложить, но постеснялась.

– Ужасно! – весело сказала бабушка. – Ты, Анечка, даже хуже, чем я предполагала!

– Бабушка, ты меня пугаешь! – сказал Валька. – Ты всегда меня учила, что нельзя хамить старшим и надо делать добрые дела…

– Я от своих слов не отказываюсь. Но агрессии надо противостоять, – бабушка вздохнула. – Ладно, не думайте, что всё так уж плохо. Эта Лёлька, она же неплохая девчонка была. Ее красота погубила.

Аня с Валькой захохотали.

– Да, дети, вы не представляете себе, какой она была хорошенькой! Все мальчишки ходили за ней табуном. Вот и разбаловалась. Она недобрая была, над ними смеялась. А потом попался ей такой, который сам над ней посмеялся. И полетела жизнь под откос! Подробности вам ни к чему…

– Да знаем! Беспорядочные половые связи, курение, алкоголь, наркотики, – отбарабанила Аня.

– В точку! – не моргнув глазом, подтвердила бабушка. – Кроме наркотиков. А еще неуважение к закону. Воровство. Между делом она двух мальчишек родила. Старший погиб страшно, младшего при этом едва откачали. А мать в этом деле не без греха. Предупреждали ее. Впрочем, я не о том, просто жалко мне ее. А я о том, что в людях злобы больше стало. Но злоба – она от слабости. Поэтому направляется эта злоба на все хрупкое: красоту, интеллигентность, веру, нежность. Почувствовал хрупкость – и давай ее рушить. Им не задержать тебя хотелось, а пробить брешь в твоем воспитании, показать их превосходство и заставить тебя перейти на их язык, на котором они тебя всегда превзойдут. Их языку я вас небезуспешно сейчас обучала. Неправильно это, но боюсь я за вас. А как вспомню… Анечка знает, о чем я. Два года назад страшное дело у нас было…

– Катя?

– Да, Катя. Красивая девочка. Группа подонков забила ее. С тех пор думаю: а тому ли я детей своих учила? Сумеют ли они противостоять гнусному миру? Но, с другой стороны, если дитя твое эти мерзости творит, тогда и жить не стоит…

– Бабушка, не волнуйся! Бабушка, посиди.

– Ладно, Валька, не такая уж я больная. Сейчас посидим и полезем вверх, к улице.

По настоянию бабушки Аня осталась у них обедать. Бабушка даже позвонила Аниной маме и попросила ее разрешения задержаться дочери у них до вечера.

За обедом Аня сказала:

– А здорово ты отбрил эту Лёльку насчет законного супруга и юного друга полиции!

– Это не мои слова…

И Валька рассказал, как они с Толиком как маленькие тренировались в меткости на подвальных окнах, а потом прятались от гнева своих мам, о том, что тетка Наташка пыталась их общую вину свалить на него одного, а мама сказала ей про юного друга полиции.

– Ну, Ленка! – покачала головой бабушка.

Аня сказала:

– А ты молодец. Любой другой мальчишка изображал бы, что это он такой остроумный.

Валька засмущался, и, чтобы скрыть смущение, стал рассказывать о том, как сказал вслух то, что подумал.

– Надо контролировать себя, дружок, – сказала бабушка. – Так, поели, какие планы?

– Я бы еще порыбачил, только без твоего сопровождения, сказал Валька. – Ань, ты как?

– У меня удочки нет.

– Да не вопрос! Удилище сейчас или у дяди Гены, или у Василия Тихоновича возьму, а прочего добра у меня с избытком.

Он вышел во двор и крикнул:

– Дядя Гена!

Над забором возникла голова соседа. Узнав, что ребятам надо, сказал:

– Да забирай на все лето! Когда мне рыбачить, кормящему отцу!

Спустя пару минут в соседнем дворе раздался детский плач.

– Чую, Ритуська до удочки дорвалась, – сказала бабушка. – Аня, с полуторагодовалой девочкой договоришься?

– На пирожок поменяемся!

Аня завернула пирожок в салфетку, сунула в карман шорт и полезла через забор.

Валька вспрыгнул на чурбачок, облокотился на забор из бетонных плит, разделяющий соседские дворы, и засмеялся.

– Что там? – спросила бабушка.

– Танцуют!

Снова появилась над забором голова соседа. Он кивнул бабушке и перебросил удочку через забор:

– Находчивая у тебя подруга, Валька!

Выйдя за ворота, ребята остановились в раздумье: то ли идти берегом по задам Хамских выселок, то ли по улице дойти до проулка, который выводит к воде неподалеку от ивы, на которой так неудачно застрял утром Валька. Решили, что берегом все же лучше. Но, спустившись к воде, увидели, что Василий Тихонович заводит мотор на своей лодке и попросили подвезти их до ивы.

– Давайте я вас лучше на мысу за богадельней сброшу, – предложил дед. – Там клев лучше. А назад потом мимо кладбища к мосту выйдете.

Рыбалка удалась. Они натаскали десятка полтора карасиков, правда, таких мелких, что придется отдать их коту, но все-таки! Когда вышли к кладбищенской ограде, Аня поежилась:

– Нехорошее место.

– Обычное. Просто люди смерти боятся.

– Тут демон обитает.

– И ты веришь в эти сказки?

– Нет, конечно. Но все равно как-то не по себе.

Валька знал утятинскую легенду о том, что на кладбище живет демон, которого можно вызвать, разувшись и пройдясь босиком по кладбищенской земле. Якобы демон является не всем, а лишь отчаявшимся. Приходит он под личиной человека знакомого, но не самого близкого, и предлагает выполнить желание в обмен на душу. И находились простаки и двести лет назад, и сейчас, которые пытались демона вызвать. Когда несколько лет назад жёлтая пресса эту легенду обнародовала, такие простаки стали приезжать из других мест. Позапрошлым летом они с Денисом бегали на кладбище и наблюдали, как подъезжали эти простаки целыми автобусами, выворачивали свои карманы, освобождая их от денег, разувались и ходили по вершине кладбищенского холма. Насчёт денег – это ноу-хау нескольких жителей слободы Кладбищенские Кузнецы, которые подкинули эту придумку журналистам, и теперь имели свой маленький, но стабильный доход, подбирая мелочь с земли.

Перейдя по мосту через протоку, Аня с Валькой решили еще немного пройти берегом. С городской стороны берег озера был крутым. Над ними высилось бетонное здание гостиницы «Озерной». Пересекли пляж гостиницы и оказались на диком берегу, затененном ивами и заросшем камышом.

– Зря мы здесь пошли, – вздохнул Валька. – Это надо идти по воде, пока камыши не кончатся. А там уже по грудь, долго с удочкой не простоишь.

– Ладно, сейчас до Банной дойдем – и по ней к площади. Вон, уже баня видна.

Здание бывшей городской бани стояло почти на берегу. Теперь здесь была лодочная станция, а за ней – городской пляж. В это время улица была почти пустынна. Говорить было лень, шли молча. Вдруг из-за забора послышалось жалобное «Вайка!». Вцепившись в калитку, во дворе стоял Никитка.

– Это дяди Юры дом, – пояснил Валька. – А это мой двоюродный брат Никита. Как твоя фамилия? Пищалкин?

– Не Пищайкин, Петёв!

– А если Петров, то чего пищишь? Здрасьте, тетя Марина!

– Извел меня, ничего делать не дает! Гулять и гулять! – пожаловалась она. – Валь, а ты домой сейчас? Прихвати Никиту к бабушке. Скажи, я завтра с утра его заберу.

Она сбегала домой и надела на Никиту футболку.

– Лицо ему оботрите, – мрачно сказал Валька.

– Ой, господи, какой ты замурзанный! – воскликнула она и унесла сына в дом.

Выставив Никиту за калитку, она махнула рукой и вернулась в дом.

– Дай ипку! – потребовал он.

– Нельзя рыбку, – сказал Валька. – Вот, держись за ведро.

Аня взяла малыша за руку, другой он ухватился за ведро в руке брата, и она пошли вверх по улице. Но далеко не ушли. Через некоторое время Никита потребовал: «Пить!» – и потянулся к ведру.

– Нельзя, Никита, вода озерная, – сказал Валька. – Придется возвращаться.

– Заходите к нам попить, – раздался голос над ними.

Из-за забора выглядывала девочка, стоя на нижнем брусе и облокотившись на верхний брус калитки.

– Спасибо, не откажемся, – сказал Валька и первым зашел в чужой двор.

Так они познакомились с Анечкой Боевой, приехавшей в гости к прабабушке и бабушке и скучающей из-за того, что здесь не с кем играть.

– Это правда, на всю Банную один Сережка Кузнецов, и тот хулиган, – сказала Аня.

– Я уже с ним подралась, – показала царапину на предплечье девочка. И рассказала, что раньше она была здесь, но тогда была совсем маленькой («И всего-то два года назад», – фыркнула прабабушка). Что в прошлом году ездила в Англию, и там тоже было скучно, потому что языка не знала.

Попив, Никита сказал: «Спасибо» и взял Аню Боеву за руку: «Пойдем!» Все засмеялись.

– А правда, пойдем с нами, – предложила ей Аня Шеметова. – Валька тоже вчера приехал. И у них на Чирка тоже ребят нет. Вы не бойтесь, – это бабушкам. – Мы сейчас зайдем ко мне домой, кота рыбой покормим. А потом к Валькиной бабушке. А потом мы вместе до площади дойдем, и она к вам вернется.

– Шляпку надень, – сказала прабабушка.

– Ну, прабабушка!

– Сяпку! – сказал Никитка, и развернул свою кепку козырьком набок.

– Вот, Никита понимает, что без шапки головку напечет, – вынося из дома шляпку такой же нежной радужной расцветки, как и платье, сказала бабушка и одела ее внучке на голову.

– О-о! – воскликнул Никита и всплеснул руками.

– Никита понимает толк в женской красоте, – засмеялась Аня. – Но как же Вальке с Никитой нас различать, я ведь тоже Аня?

– Аня Боева в Англии была, будем звать ее по-английски Энн, – сказал Валька.

По дороге Аня вспомнила об утреннем происшествии и спросила:

– Валь, а почему эта тетка тебя барсуком назвала?

– Не барсук, а байстрюк, – засмеялся Валька. – Так называют тех, у кого отца нет.

– У меня отец из семьи ушел. Я тоже байстрюк?

– Нет, только те, у кого родители не поженились.

– Тогда я тоже байстрюк, – сказала Энн. – Мой папа погиб, когда меня еще на свете не было. И не был женат на моей маме.

– Ты это слово не повторяй, оно нехорошее, – сказал Валька.

– Нормальное слово. Чего ж тут обидного?

– Оно для мамы обидное. Ну, обзовут кого-нибудь, например, сукин сын. Ему-то плевать. Но они же говорят, что его мама – самка пса!

Встретились они и с хулиганом Сережкой. В проулке по дороге к Аниному дому он вертелся у машины, которую чинили мужики, и выдал дежурную дразнилку «тили-тили-тесто». Валька с Аней переглянулись и засмеялись.

– Энн, это тот Сережка, с которым ты подралась? – спросил Валька. – Ну, ясно. Скажу я тебе, брат Сережка, жениться нам с тобой рановато. Но лет через десять-двадцать вдруг соберемся. У меня много знакомых хороших девочек, есть из кого выбирать. А ты всех своих знакомых к тому времени переколотишь. Кто же за тебя пойдет?

– Придется выбирать из тех, кто похуже, – подхватила Аня. – Что-то типа вашей соседки тети Лёли.

– Без зубов, пьяная и матом ругается, – сказала Энн.

– Зато драться любит! – закончил Валька.

Мужики заржали. Выглянул из-под машины отец Сережки:

– Да, сынок, плохо мне на старости лет с такой невесткой придется. Ты уж, пожалуйста, хоть одну хорошую девочку непобитой оставь.

Когда они отошли от машины на почтительное расстояние, Валька сказал:

– Не так уж виноват этот Сережка. Папаша его гад. Вместо того, чтобы окоротить сына, ржет.

– Конечно, гад. Тетя Вера, Сережкина мать, от него ушла, потому что он ее ударил.

Вечером Валька записывал в дневник: «Аня очень умная. Конечно, она же старше! И находчивая, но немного грустная и не всегда добрая. Мне было стыдно неловко, когда она матери грубила. Наверное, из-за отца. Даже удивительно, что она захотела дружить с Энн. Энн еще маленькая, глупая простодушная, но добрая. Она Анину маму по руке погладила. Хорошо, когда есть друзья!»

На душе тяжело

Вечером договорились назавтра пройти по берегу озера от городского пляжа и дальше, пока не надоест. Встретиться решили на Банной. Валька сказал: «Все равно мне Никитку домой отводить». Аня возразила: «Но ведь тетя твоя обещала за ним зайти», на что у Вальки вырвалось: «Да фиг там!»

Утром пораньше выйти не удалось. Никитка долго сидел над кашей, размазывая ее по тарелке и что-то бормоча.

– Ты с кем разговариваешь? С кашей?

– Не мучайся, Валёк, иди на свою рыбалку. Марина его заберет.

– Ну да, заберет она. Я его сам отведу. А ты сегодня отдыхай. Ночью-то не спала.

– Спала я.

– А то я не видел. Этот спиногрыз три раза просыпался. Еще спасибо, я догадался его с собой положить, а то меня из пушки не разбудишь.

– Кто звонил тебе? Девочки?

– Нет, мама. Вставила мне фитиля.

– За что?

– За то, что я Никитку на ночь забрал.

– А ты зачем рассказывал?

– А что мне, обманывать? Она велела сказать тете Марине, чтобы на ночь забирала сына домой. Хватит того, что ты днем пупочишь его пятнадцать килограмм.

– Ладно, не ругайся.

Бабушка даже не особенно ему возражала, так ей было плохо. Валька засомневался, стоит ли ему уходить надолго. Но она сказала, что часов после одиннадцати приляжет, и внуки наконец-то выкатились за калитку.

Возле калитки Боевых хитрый Никитка остановился:

– А пить? Эня!

– Перебьешься, дом рядом.

Валька поставил удочку за забор, взял брата под мышку, и понес к дому.

Тетя Марина удивилась их приходу:

– Я же сказала, что зайду за ним!

– Бабушка плохо себя чувствует. Ей надо отдохнуть.

– А… что с ней?

– Сердце у нее больное! Спать ей надо ночью! А Никитка, вы же знаете, часто просыпается. Пусть дома ночует!

– Вайка, моя масына!

– Играй, играй!

Валька погладил брата по голове и выбежал на улицу.

Они шли берегом, иногда останавливаясь и забрасывая удочки. Энн от рыбалки сразу отказалась: «Не люблю я!» Когда Валька с Аней рыбачили, она усаживалась на песок и копалась в нем. При этом она что-то тихо бормотала. Валька посмеялся:

– Ты как Никитка. Он сегодня с утра с кашей разговаривал, как ты с песком.

Энн ответила без обиды:

– Это я о дедушке думаю. Я запоминаю, что ему рассказывать об Утятине.

Когда сели перекусить тем, что взяли в дорогу, Аня спросила:

– А правда, что у вас в семье хранится Кольцо Всевластия?

– «Хоббит» – это сказка. Я книжку не читала, а кино смотрела. Про кольцо, наверное, Сережка тебе сказал? Он и меня спрашивал.

– Так это правда?

– Нет, конечно! Кольцо есть, старинное, дорогое, но не волшебное.

– А может, ты просто не знаешь?

– Как же не знать, если проверила. Я, когда маленькая была, тоже думала, что оно волшебное, а мама говорила «Глупости!» и мне кольцо не давала. Когда бабушка Люба заболела, я сильно плакала. И тогда мама мне дала колечко поносить, чтобы я не плакала. Я убежала к дедушке и просила колечко, чтобы бабушка не болела. Но она все равно умерла.

– Может быть, ты просто не умеешь им пользоваться?

– А мама? Если бы оно помогало, она бы его попросила.

Аня заметно скисла. А у Вальки окончательно испортилось настроение. Он все удивлялся, почему Аня приняла маленькую Энн в свою компанию, и решил, что Энн ей понравилась, как и ему. А Аня просто хотела о каком-то кольце узнать.

– Если бы такое кольцо существовало, на нем бы защита стояла, – сказал он девочкам. – Сами подумайте, попади Кольцо Всевластия в руки дураку или злодею, что бы они натворили?

– А может, оно умное и различает, кому помогать, а кого послать, – сказала Аня. – Кто его кроме мамы и тебя в руках держал?

– Один раз дедушка Ефрем его у мамы купил, но потом вернул, – стала вспоминать Энн. – Нет, до него еще несколько раз воры похищали. Но потом его полиция маме возвращала. Еще здесь в Утятине сын тети Лёли его у Сашеньки отобрал. Это сестра моя двоюродная. Еще Ирочка с ним играла в Петербурге. Это тоже сестра, только очень дальняя.

– Сергей тети Лелин тоже в руках держал?

– Нет, брат его, который умер. А Сергей тогда маленьким был, он Сашеньку из дома с кольцом выманил.

– Нет, это кольцо не всевластья, а несчастья, – засмеялся Валька. – Один умер, другой в тюрьму попал. Ты, Энн, лучше его не трогай.

– Есть такая легенда, что кольцо должно быть в семье. А если оно к чужому попадает, то он умирает.

– То есть если я его в руки возьму, то помру? – уточнила Аня.

– Нет, конечно. Когда моя мама приедет, мы ее попросим, и она даст тебе его поносить. Если у тебя нет злого умысла, зачем ему тебя убивать?

– Значит, кольцо все-таки волшебное?

– Мама сказала, оно такое, каким мы его хотим видеть. Ты сам совершаешь чудеса, с кольцом или без кольца. Хочешь зла другим – сам его получишь. Хочешь кому-то помочь – оно тебе поможет.

– А что ж оно тебе не помогло с твоей бабушкой?

– Значит, оно не всесильное.

– Аня, а если бы у тебя было волшебное кольцо, что бы ты пожелала? – спросил Валька.

Аня только хмыкнула.

– А ты? – спросила Вальку Энн.

– Больше всего на свете я хочу, чтобы бабушка выздоровела.

Аня опять хмыкнула. Валька обозлился:

– Видно, у тебя большая скамейка запасных!

– Что?

Валька сдержался и промолчал. Энн погладила его по руке и спросила:

– Она сильно болеет? Я вижу, ты сегодня расстроенный. Зачем тогда с нами пошел? И ни разу не позвонил…

– Она сказала, что поспит. И я Катю попросил к ней заглядывать. А после обеда мы с дядей Геной будем забор демонтировать.

– Валь, а что ты про скамейку сказал?

– Был один случай. Когда у бабушки инфаркт случился, мама поехала за ней ухаживать. А я у Люсипы жил, это мамина подруга. Она хорошая, но я все равно по маме скучал. Когда она вернулась, мы всё разговаривали, разговаривали. А потом пришли Люсипа и Люсява… это еще одна подруга. Говорят, мы будем чай пить, а ты, Валька, спать ложись. Мне не хотелось, но что делать…ушел в комнату. Они на кухне разговаривали, а я не спал. И рассказала Люсява, как ездила она к отцу…

Валька вздохнул. Разве поймут девчонки?

– Договаривай, раз начал, – сказала Аня.

Валька еще раз вздохнул. Люсява посуше Люсипы будет. А тут она заплакала, когда стала рассказывать, как пришли сыновья брата к деду с ночевкой, она уложила их на диван, а сама легла на пол. А старший, Володька, ей говорит: «Ты, тетя Люся, так не лежи, ты мне так приснилась. Мне приснилось, что вы все умерли: дедушка, мама, ты и тетя Галя. И лежите здесь у дедушки в доме. Я испугался и пошел с Сашкой домой. А там из окна мама машет рукой. Я Сашке говорю, что это не она, а он вырвался и к ней убежал. Я испугался и проснулся. Гляжу, мама лежит на диване. Я ее стал трясти: мама, ты живая? А она как стала на меня ругаться! А я как обрадовался!». Люсипа спрашивает «И что?» А Люсява отвечает: вот и мои братец с женой то же самое спросили, когда я на них набросилась. Фрейда читайте, сухари! Ребенок себя в угол загоняет. Он боится, что с мамой что-нибудь случится, и размышляет, кому он будет нужен, если без матери останется. Их он с матерью во сне и умертвил: дед и тетки родные. Заметьте, там нет отца-пьяницы и дядек, неплохих, но в своих семьях не главных. А мама в окне, которая не мама, это любимая фраза моего братца: «Что я, бабу себе не найду?» Сашка маленький, он эту бабу станет мамой звать, а Володьке куда?

Подруги, обдумывая сказанное, пригорюнились. А потом мама сказала: «Люсь, у твоего племянника неплохая скамейка запасных: дед, две тетки. А если что-нибудь со мной случится, никому кроме мамы Лены мой Валька не нужен».

– То есть тебе не бабушку, а себя жалко? – ехидно спросила Аня.

– Мне всех жалко. Бабушку я очень люблю. Маму, между прочим, тоже. У нее поддержка – одна бабушка и больше никто. Я-то еще несовершеннолетний.

– У тебя же еще одна бабушка есть в Москве.

– Мне кажется, не очень она нас любит, – осторожно выразился Валька. – То есть она по-своему любит… но не очень сильно.

– Но если с мамой твоей что-нибудь случится, она ведь тебя заберет?

Валька подумал немножко и уверенно сказал:

– Нет. Устроит в престижный детский дом и будет говорить: я даю тебе элитное образование!

Энн опять что-то забормотала с закрытыми глазами.

– Энн, ты что?

– Я молюсь за свою скамейку запасных. И за твою тоже.

Больше они не разговаривали. Быстро пошли назад, уже не останавливаясь, чтобы забросить удочку. Когда вышли на пляж, Аня прервала молчание:

– Валь, а если тебя твой отец отыщет, ты его простишь?

– Не за что мне его прощать. Мама сказала, мое рождение он не планировал.

Аня вспылила:

– Ну почему, почему? Он, значит, тебе ничего не должен?

– Конечно.

– Мой планировал, однако бросил меня. Какая разница?

– Разница огромная. Он тебя любит. Скажешь, нет?

– Но он меня бросил!

– Неправда. Он ушел от твоей мамы, но продолжает вас любить. Он дает деньги, интересуется, как вы живете. Я вас не видел вместе, но ты наверняка ему грубишь. Разве нет?

– Естественно!

– Это неестественно, но обычно. Вот представь, через несколько лет вы выйдете с сестрой замуж.

– Я не выйду замуж!

– Выйдешь, все выходят. И мама ваша останется одна. Ты зайдешь к ней узнать, как она живет, а она тебе скажет: чего приперлась, ты меня бросила!

– Мама так не скажет.

– Правильно, не скажет. Потому что любит тебя.

– Да что ты понимаешь!

– Может, и не понимаю. Но верю умным людям: любить – значит прощать.

– Он сейчас любит новую жену и новую дочь.

– Он разрывается между вами. Я представляю, если бы мама с бабушкой стали меня дергать: бабушка что ей тяжело одной жить, и чтобы я в Утятине остался, а мама что пора в Москву ехать, и она без меня тоже не может. Но они не будут мне нервы мотать, они обе меня любят.

Аня топнула босой ногой и побежала вперед. Энн дернулась за ней: «Аня!», а Валька придержал ее за руку и сказал:

– Не надо. Пусть она подумает.

– О чем?

– О папе с мамой.

Открывая свою калитку, Энн спросила:

– Валь, а можно я приду к вам помогать забор ломать?

– Это мужская работа.

– Но доски я же могу таскать…

– Ладно, приходи.

Аня и Энн пришли вместе. Валька только вздохнул: эта малявка наверняка еще и уговаривала Аню прийти сюда. Дядя Гена с сомнением поглядел на помощниц и предложил:

– Девчонки, может, вы мою жену смените и с Ритуськой в няньках посидите?

– А фигушки! – орудуя гвоздодером, пропыхтела Аня.

– А ты?

– Ну, если надо, – вздохнула Энн. – Куда идти?

Через пять минут появилась Катя в рабочей одежде:

– Валька, какие подруги у тебя! Я думала, таких в Утятине нет!

– Каких таких?

– Добрых, дружок. Все подростки психованные и эгоистичные от избытка гормонов, а твои девочки с малышами имеют терпение обращаться. Ген, сейчас еще Лидочка придет.

– Ну, конец работе! Вместо дела хи-хи и ха-ха.

Пришла подруга Кати Лидочка, действительно, очень легкомысленная особа. Зато привела с собой двух парней, Ромку и Женьку, которые играючи сняли ворота с петель. Привез железные ворота и секции для огораживания палисадника Ромкин отец дядя Валера и тоже включился в работу. Проезжал мимо отец Ани Иван Иванович, поставил машину к дому дяди Гены и стал копать канаву под фундамент ограды. Вышел из дома сильно пьяный Василий Тихонович, за ним шла, причитая, его жена тетя Люда. Василию Тихоновичу вручили лопату и поставили копать канаву навстречу Ивану Ивановичу, тетя Люда стала таскать доски в сарай. В общем, было очень весело. Когда бабушка проснулась и вышла из дома, новые ворота уже стояли, а мужики заканчивали опалубку под фундамент ограды. Только тут дядя Гена спохватился:

– Как там нянька наша? Мы тут развлекаемся, а она с этой хулиганкой столько времени.

– Ой, и моя Танюшка тоже голоса не подает, – воскликнула Лидочка.

– Бабы, вы что, ей двух девчонок навязали? – дядя Гена в сердцах бросил лопату и пошел к дому.

Катя с Лидой переглянулись и двинулись за ним. Все вернулись очень нескоро.

– Что там? – спросила Елена Карловна.

– Очень много я теперь о своих жизненных ошибках узнал, – преувеличенно серьезно сказал дядя Гена. – Мне нужен другой психотип жены.

– Повтори, Геночка, не поняла.

Дядя Гена достал из кармана листок, развернул его и сказал:

– Вот, записал. Я, Елена Карловна, женился на сенсорно-логическом экстраверте. И дочь у меня такая же. А надо было мне искать сенсорно-логического интроверта.

– Теперь то же самое, но по-русски, – засмеялась бабушка.

– Наша ученая няня Анечка использует в работе знание психотипов. Девчонки последние сорок минут сидят на песке и занимаются самым обычным для них делом: Танечка строит замок из песка, а Риточка его разрушает. Анечка говорит, что первой сдастся все-таки Рита, потому что созидание осмыслено, а разрушение бесплодно. Я бы тоже на дочь не поставил, у нее уже нижняя губа обвисает.

– Нет, ты мне насчет типов скажи.

– Сейчас скажу, я долго заучивал. Сенсорно-логический экстраверт – это типа военачальник: победа любой ценой, не выносит подчинения. Чем не Катя? А сенсорно-логический интроверт – это типа мастер. Надо будет Никитке подсказать, чтобы не повторял моих ошибок. Пусть женится на Танюшке.

– Ох, Геночка, – засмеялась Елена Карловна. – Когда будешь учить моего младшего внука, как жену выбирать, не забудь его предупредить, что этот военный психотип сам решает, за кого замуж выходить. И мнение жениха никакого значения не имеет.

– Йес! – захохотала Катя.

– И это все тебе Анечка рассказала? Ничего себе! – сказал Иван Иванович.

– У нее мама психолог, – пояснила уязвленная Аня.

– Ну, у Вальки вон мама переводчик. А спроси у него, как по-английски чего сказать, так он не лучше меня справится, не в обиду ему будь сказано, – откликнулся дядя Гена.

– Это точно! – засмеялся абсолютно не обидевшийся Валька. – Но важнее этой психологической мути, что наша Энн людей любит и жалеет. А потому понимает.

– А ты, Валька, у нас тоже не дурак, – потрепал его по голове дядя Гена. – Айда все к мосткам, обмоемся.

Валька на речке не задержался. Просто окунулся, смыл с себя пыль. Может, Энн хочет искупаться? Неудобно перед ней, они все вместе, а она одна детей караулит. Выбравшись на тротуар, он увидел знакомую фигуру. Высокая сутулая женщина катила коляску в сторону Хамских выселок.

– Елена Игнатьевна!

Она не обернулась. Валька кинулся за ней следом. Когда он догнал ее, она нехотя остановилась:

– Здравствуй, Валентин. Давно гостишь? Ты извини, я домой спешу, пора внука укладывать.

Валька растерялся. Как же так, почему она у них ни разу не была, он же несколько дней гостит. Она лучшая подруга бабушки! Они друг друга «одногоршочными» называют, еще с детского сада дружат. Валька машинально глянул в сторону дома и увидел, как вышла из новых ворот бабушка, увидела его с Еленой Игнатьевной и сразу скрылась.

– Как же так, да что же это… – растерянно пробормотал он.

– Валь, – положила ему руку на плечо Елена Игнатьевна. – Не бери в голову. Проводи меня немножко. Я тебя два года не видела, ты совсем большой стал. А похож ты… нет, не в Шпильманов!

– А я в кого, в биологического отца? – с вызовом спросил Валька.

– Скорее, в деда. На Юрку Петрова ты похож, каким я его по школе помню.

– А на кого же тогда мама похожа? Она ни на бабушек, ни на меня не похожа.

– Лена на своего деда, на Карла Ивановича похожа. Не фыркай, ты его только по портрету знаешь, который с него уже в старости Алексюта писал. А ты зайди в музей и посмотри ранние работы Алексюты. Там есть картина «Комсомольское собрание». Он на ней крайний справа, перьевой ручкой пишет. Да, еще есть этюд «Туман на озере». Дореволюционная работа. Там родители Карла Ивановича, Иван Карлович и Пелагея Кузьминична.

– Ничего себе, немецкие имена!

– Иван Карлович по родителям с обеих сторон немец, но женат был на русской, Лыкова она была в девичестве.

– Как это вы всех знаете?

– Я все-таки в музее работала.

– Какой бойкий мальчик, – обратил внимание на внука Елены Игнатьевны Валька. – Это Зоин?

– Да, – тон ее опять стал холодным.

– Совсем не похож. Она такая красивая… была. Нет, вы не подумайте, он симпатичный, но совсем другой…

– Я ничего такого не подумала. Ты извини, нам действительно пора. Но ты заходи ко мне, я рада буду.

– До свидания, – сказал он ей вслед.

Валька так задумался, что чуть не прошел мимо дома Васильевых. И прошел бы, но его окликнул Иван Иванович, стоящий на противоположном тротуаре в том месте, где начиналась тропинка к реке.

– Валентин, – сказал он, ероша свои мокрые после купанья волосы. – Ты, я вижу, неглупый малый. Поэтому я тебя попрошу: не задавай вопросов. Бабушка твоя – очень хороший человек. Но она пережила тяжелый удар. Знать тебе подробности ни к чему. Тем более, окружающим. Не буди лихо, пока тихо! И всё. Ты куда сейчас?

– Энн надо сменить.

– Вон Таисия Андреевна, Лидочкина бабушка. Попросим ее.

– Рита спит крепко, – успокоила она Ивана Ивановича. – Вот, креслом загородим, чтобы не упала, и всё.

Взяла правнучку на руки и понесла домой.

После ужина Иван Иванович сказал:

– Я девочек по домам развезу.

– Я пешком прогуляюсь, – дернула плечом Аня.

– Как хочешь. Анечка, поехали?

Энн растерялась. Она переводила взгляд с Ани на Вальку, потом на Ивана Ивановича и не могла решить, как ей быть.

– Энн, поезжай, бабушки тебя заждались. А я Аню провожу, – сказал Валька.

– Я прекрасно дойду одна.

– Конечно, дойдешь. Но правила приличия требуют, чтобы джентльмен проводил даму.

Аня сверкнула на него глазами и полезла в машину. Иван Иванович подсадил Энн, подмигнул Вальке и уехал.

«Все так помогали бабушке, так хорошо относятся. Но на душе тяжело. У бабушки спрашивать нельзя, Иван Иванович сказал. Кажется, мои расспросы неумные. Поговорю с дядей Юрой».

Надеина поляна

С утра пришёл к бабушке краевед Денис. Он размахивал руками и орал от возмущения. Бабушка и посмеивалась над ним, и шикала, чтобы потише говорил, но расстроена была не меньше своего любимого ученика и единомышленника. Дело в том, что местные власти дали разрешение одному хрущу строиться на Надеиной поляне.

Что за поляна? Название Валька когда-то слышал, но ему казалось, что это где-то далеко, за какой-нибудь деревней.

– Это что? Урочище, заповедник?

– Это священное для утятинцев место, – ответил Денис. – На ней даже скотину никогда не пасли. Косить – косили, а гадить ни одна двуногая скотина не решалась.

– Священное-то, может, и не священное, – вздохнула бабушка. – Но чистое. Весь город туда ходил травы собирать: душицу, зверобой, чабрец, подорожник.

– А легенда о поляне? Это ведь действительная история – исцеление Якова Черемисинова.

– Что за история? – заинтересовался Валька.

– Я тебе потом расскажу, – пообещала бабушка.

– А что толку? У нас все эту историю знают, да выступить в защиту малой родины не хотят. Зарплата не позволяет, – опять заорал Денис.

Бабушка болезненно поморщилась. Валька понял, что краевед бросил камушек в огород дяди Юры. Он работал директором музея, и как муниципальный служащий против власти выступать не мог. А как краевед просто был обязан. Но Денис тоже хорош! Знает же, что бабушка тут ни при чём, но продолжает цеплять за больное.

– Вот что, Денис, – сказал Валька. – Шёл бы ты лесом… на свою поляну. У бабушки инфаркт был в прошлом году. И нечего ей нервы трепать.

– Ой, простите, погорячился, – сразу пошёл на попятную Денис. – Елена Карловна, не обижайтесь, вы же знаете, какой я тугодум. Сначала скажу, а потом обдумываю!

– Ладно, ребята, прекращаем общение, – устало сказала бабушка. – С «Губернским вестником» я свяжусь, материал надиктую. На митинг не пойду. Дело это важное, народ должен высказать своё мнение. Но я стоять долго не смогу.

– Ба, а мне можно?

– Конечно. Участие в таких акциях – это ответственное гражданское поведение. Составь мнение о важном для города решении и присоединись к одной из сторон…

– Ну, ясно к какой стороне!

– А ты не спеши. Решение должно быть осмысленным. Почитай публикации об этом, сходи на поляну, посмотри на неё с городской стороны… кстати, лучше всего смотреть из большого зала заседаний администрации. Когда первоцветы появляются, хочется Чирка цитировать: «За озером даль голубая…»

– Ага, наша администрация решила этот вид оживить, – подхватил Денис. – Чтобы не даль голубая, а ограда кирпичная.

– Да где же она, эта поляна?

– Напротив городского пляжа, на противоположном берегу озера. Переходишь дорогу от ворот старого кладбища – и вот она, улица Трудовая. Идёт параллельно берегу озера, пересекает лог, поднимается под углом на другую сторону лога и заканчивается домом Нади Кузнецовой. Вот за этим домом начинается Надеина поляна.

– В честь неё названа?

– Да нет. Но по одной её пращуре. Дом её, кстати, старше нашего будет. Наш в тридцатых годах XIX века выстроен, а Надин, скорее всего, ещё в XVIII. Ну, перестраивался, конечно.

Бабушка дала Вальке несколько папок и сказала:

– Разбирайся тут сам.

– Ба, можно, я во дворе сяду?

– Да ради бога. Только по ветру мои материалы не пусти.

Только он выложил папки на стол в тени у сарая, как пришли девочки. Узнав, чем он собирается заняться, Аня сморщила нос. А Энн сказала:

– Когда моя прабабушка услышала об этом строительстве, она заплакала. Так что я тоже на митинг пойду!

– Ладно, давайте по папке возьмём. А потом обменяемся. И чтобы лишнего другому читать не пришлось, в своей папке будем закладки делать, – согласилась Аня.

– Дело говоришь, – обрадовался Валька.

Все углубились в чтение. Но молчать долго не смогли. Первой засмеялась Аня:

– Ребята, послушайте: «Общество нашего села отличается кляузным характером. Особенно здесь не могут ужиться ни один псаломщик и ни один дьякон. Чуть что – сейчас у них уже и приговор готов на того или другого члена причта. ʺТы нам не нужен, – заявляют на сходе мужики, – а не уйдешь, так приговор на тебяʺ. Только один священник по какой-то случайности ещё уживается с ними…»

– Ань, не отвлекайся, а то мы вовек до конца не дойдём, – остановил её Валька. Но буквально через минуту фыркнул. – Ну, невозможно удержаться! «Губернские ведомости» за 1891 год: «Кстати, несколько слов о спорте другого рода, а именно летнем, велосипедном. До 1889 года велосипед здесь совсем не был известен, и очень немногие имели понятие об этой чрезвычайно практичной и полезной машине, доведённой теперь до большой степени совершенства. В мае того года появился первый велосипедист, крайне заинтересовавший публику, а простонародьем принятый чуть не за самого антихриста».

Наконец на историю Надеи наткнулась Энн.

– Вот! «Губернский листок» за 1905 г.: «Что писала наша пресса сто лет назад. Из «Неофициальной части «Епархиальных ведомостей». А дальше идут «Истории чудесных исцелений». Только, ребята, я с ятями так быстро читать не могу. «Жил в Утятине некий помещик Митрофан Ч.»…

– Черемисинов, – перебил её Валька.

– Ты уверен? – спросила Аня.

– Других помещиков с фамилией на «Ч» у нас не было. Дальше, Энн!

– «Стенали и соседи его, и рабы от крутого его нрава. В его имении Яблоневка…» Валь, где это?

– Нет такого села в нашем районе, – уверенно сказала Аня.

– После смерти Митрофана за деревней в народе закрепилось название Митрохино.

– И такого нет, – упёрлась Аня.

– Деревня Митрохино вымерла в 30-х годах прошлого века. Позднее там был посёлок кирпичного завода. Неофициальное название – «Пьяный угол». Тоже вымер. Сейчас за речкой Мгакой напротив второго кладбища только развалины остались.

Так, препираясь, они вычитали следующее.

Старший сын Митрофана Яков как-то вышел вечером прогуляться и получил удар камнем по спине. Целью злоумышленника, скорее всего, был не он, а Митрофан, которого все боялись и ненавидели. Но травмирован был сын, причём обнаружили его тело не сразу. В результате юноша оказался парализованным. Родители приглашали врачей, знахарок, но никто вылечить Якова не мог. А между тем в Кузнецах жила мещанская девица Надея, которая успешно лечила своих земляков травками и наложением рук. За ней тоже посылали, и неоднократно, но девица всякий раз отказывалась, говоря, что «чёрный барин» её дар «испоганит». Потом уже мать Якова перед ней на колени встала, и девица согласилась лечить юношу. Взяла с собой травы, в разное время собранные на поляне, и явилась в дом Черемисиновых. Она всего лишь примочки травяные делала на шею молодого барина, но уже на следующий день Яков начал двигаться, а через неделю встал. Далее произошло то, что целительница предрекала: «чёрный барин» с радости напился и над девицей надругался. Надея на следующий день бесстрашно явилась в барский дом и всей семье, сидящей за завтраком, объявила: дар мой теперь стал чёрным, как душа чёрного барина, и исцеление Якова Митрофановича – последний добрый мой поступок. А первое моё чёрное дело – истребление вашего рода. Предрекла она, что Митрофан в скором времени переживёт всю свою семью, кроме спасённого ею Якова. Но на Якове род их прервётся. На мольбы матери семейства ответила, что зла на неё не держит, поэтому милостиво позволит ей не пережить своих детей и умереть первой.

Так и случилось. За два года умерли все, кроме Митрофана и Якова. Яков разругался с отцом сразу и ушёл из дома. Вскоре он женился на падчерице князя Ишеева графине Августе фон Мантейфель, получил за ней в приданное имение Зосимки и в нём поселился. После смерти матери он с невестой приезжал к Надее и просил её проявить милосердие к его родне. Ничего хорошего от неё не добился, но спустя несколько месяцев взял в воспитанницы новорожденную дочь Надеи.

– Как это можно, дочь свою отдать, – возмутилась Энн.

– Маленькая ты ещё, Анютка, – сказала Аня. – Ты что, не понимаешь, кто отец этой дочери? Не могла Надея плод насилия любить!

– А может, наоборот, мать дочери хорошего желала, – возразил Валька. – Двести лет назад незаконнорождённых за людей не считали. А барская воспитанница – это рангом выше. Он растил её вместе со своей дочерью Августой и выдал замуж за священника Василия Ивановского, дав за ней достойное приданное. Семейство Ивановских было многодетным, и концу века фамилия эта стала часто встречаемой в Утятине, как в «Губернском листке» сказано.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.