Александр Левиц
Мой холодный Эрих. Книга первая

 Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью

 Курение вредит вашему здоровью

Глава 1

Дверь открывается и входит он, наш новый учитель истории. Входит и озаряет нас всех своей ослепительной улыбкой, как будто давно мечтал с нами познакомиться, и вот этот счастливый момент наступил.

– Здравствуйте, девушки! – говорит он.

– Здрасте, – вяло отвечаем мы.

Энтузиазма в нас никакого, все мы учимся в закрытой женской исправительно-дисциплинарной школе-интернате, всем нам от восемнадцати до двадцати трех. Здесь мы учимся и работаем, исправляемся и перевоспитываемся, получаем профессию…

Новый преподаватель подходит к учительскому столу и вываливает на него всё, что принес с собой: книги, пособия, ежедневники. Ежедневники сразу видно, что дорогие – тесненная кожа, прошивка, заклепки – все дела. Складывает макулатуру и прислоняется к столу задом, смотрит на нас, а мы на него. Изучаем друг друга. Он молодой, на вид около тридцати лет (в интернате всем преподавательшам глубоко за пятьдесят). Высокий, мускулистый, заметно, что занимается спортом, белая дорогая рубашка закатана на локтях, черный жакет, черные отутюженные брюки со стрелочкой, дорогие ботинки, начищенные до блеска. Всё аккуратно, строго, аж сверкает весь. Улыбается, слегка наклонив голову, но прядь немного длинных белобрысых волос не слетает с макушки, лежит, словно приклеенная.

– Я полагаю нужно встать, чтобы поприветствовать учителя, – его голос холодный властный, вроде и говорит негромко, но сила чувствуется.

Нехотя выползаем из-за парт, отодвигаем и гремим стульями. Хоть нас и немного – два ряда по четыре парты – шестнадцать девок всего, а грохочем так, словно нас все тридцать два, как в моей старой обычной школе. И я ещё сижу на первой, прямо напротив учительского стола, как примерная ученица. Посадили. Возражать нельзя. Тут всё нельзя.

– Хорошо, – кивает он, – садитесь.

С таким же грохотом падаем обратно, прижимаем свои пятые точки к сидушкам.

– Меня зовут Эрих Орестович, – представляется он.

Я падаю на парту и начинаю ржать.

– Что смешного? – удивленно спрашивает он.

– Орех Орехович? – переспрашиваю я, будто не расслышала.

– Эрих Орестович, – спокойно повторяет он.

– Вас тоже назвали Орехом в честь вашего папы? – невинным голосом спрашиваю я и смотрю в его безмятежные глаза. Хочется его довести, чтобы он сбежал от нас побыстрее в своем до неприличия приличном костюме.

По классу проходит хохоток. И я ещё шире улыбаюсь, люблю в классах устраивать клоунаду.

– А тебя как зовут? – интересуется он.

– Карина Александровна, – важно отвечаю я.

– Как торжественно, – усмехается он. Крутанулся на пол-оборота, взял со стола один из своих ежедневников и опять поворачивается к нам. Опускает голову, распаковывает талмуд, который по итогу оказывается планшетом, открывает файл классного журнала и пробегает по списку: – Зверева? – Поднимает на меня глаза, я киваю.

Конечно, Зверева, в нашей группе больше нет Карин.

– Да, Зверева, мне уже успели многое рассказать о тебе, – вздыхает он.

Усмехаюсь, чуть склоняю голову и поднимаю брови. Да-да, все верно – доводить учителей – мой конек.

– Я понимаю, вы все считаете, что уже выросли из школьных парт, но такова программа социального проекта по перевоспитанию. Вы должны изучать общеобразовательные предметы, – начинает он. – Итак, что вы проходили по истории?

– Фигню всякую, Орех Орехович, – выкрикиваю я, и весь класс начинает ржать.

– Эрих Орестович, – не повышая голоса поправляет он.

– Орех Орехович, – повторяю я ему назло и дерзко смотрю в его глаза.

– Та-а-ак, – он смотрит в планшет.

– Ся-я-ак, – передразниваю я.

– Новая тема: «Иван Грозный».

Он встает, подходит к доске, пишет новую тему, даты жизни и смерти Великого Князя, и абсолютно спокойно начинает излагать материал, никак на меня не реагируя. Рассказывает о покорении Казанского, Астраханского и Сибирских ханств, выписывая некоторые моменты на доску.

– Прошу, записывайте за мной в тетрадь.

Конечно, мы всё записываем в тетрадь. Учебников для нас нет, и программа не как в общеобразовательных школах. Хотя, фиг знает, конечно, я же доучилась только до девятого.

Некоторое время я просто сижу, подперев кулаком подбородок, вполуха слушая его, рисую в тетради всяческие узоры, потом мне становится скучно, и я оборачиваюсь ко второй парте и начинаю болтать с Маринкой.

– Зверева, повернись, – велит он.

Пропускаю его приказ мимо ушей

– Ладно, – он со стуком кладет мел в желобок и громко командует: – Зверева, встать!

Немного усмехаюсь и встаю.

– Ну встала, и че, Орех Орехович? – насмешливо говорю я.

По классу разливается громкий смех.

– Эрих Орестович, – поправляет он, и по его скулам начинают ходить желваки.

Ага, скоро я добьюсь своей цели, и он вылетит от нас прочь.

– Раздевайся, – неожиданно говорит он.

– В смысле? – не понимаю я.

– В прямом, – поясняет он, садясь на стул. – Одежда – это привилегия, а ты за плохое поведение её лишаешься. Снимай всё, – и внимательно смотрит на меня холодными глазами.

– Да в смысле, Орех Орехович? – офигиваю я.

– Эрих Орестович, – также спокойно поправляет он.

– Я не буду раздеваться.

– А я и не спрашиваю: будешь ли ты. Это приказ, и ты знаешь, что будет за неподчинение.

Знаю, конечно. Неподчинению любому приказу – и всё, хана: прощай спецуха – привет, тюряга. А я боюсь туда попадать. Страшно. Уж лучше дисциплинарка. Фыркаю, но, что делать, подчиняюсь. Стаскиваю через голову коричневый свитер-балахон грубой вязки, у меня под ним спортивная майка. Поправляю взлохматившиеся волосы. Я ношу каре, но пряди уже порядочно отросли. Бросаю свитер на парту и с вызовом смотрю на Эриха. Может, он просто берет меня на понт? Ну куда раздеваться, хоть у нас в группе одни девки, но он же мужик. Это, в конце концов, неприлично.

– Дальше, – не унимается новый препод.

Фигасе у него методы. Класс притих, я спиной чувствую, как все офигели, ну а этот с нескрываемым любопытством пялится на меня. Знаю, что я красивая, но, блин, раздеваться тут, при неизвестном мне мужике, это ужасно.

– Может, не надо? – немного жалобно прошу я. Ладно, сдаю позиции, что уж говорить. Сбили спесь.

– Надо, – холодно отвечает он.

Расстегиваю ремень на джинсах, медленно выуживаю его из шлевок и кладу поверх свитера. Опять смотрю на него. Жду, что остановит.

– Продолжай, – он говорит спокойно, твердым властным голосом и я понимаю, что сейчас мне хана, заставит раздеваться полностью.

Стаскиваю кроссовки, снимаю носки и, демонстративно показывая ему их, бросаю на парту. Он улыбается уголком рта. Поеживаюсь, босиком на полу холодно.

– Продолжай.

Ну, джинсы и майку я точно снимать не намерена.

– Эрих Орестович, пожалуйста, – прогибаюсь я. Не смотрю на него, гляжу в пол.

– Выучила, как меня зовут? Какой прогресс, – ухмыляется он. – Но это не отменяет твоего наказания – продолжай.

– Эрих Орестович, пожалуйста, – говорю тихо, но достаточно громко, чтобы он услышал.

– Я жду.

Обхватываю себя за голые плечи.

– Эрих Орестович, – очень жалобно произношу.

– Хорошо, оставайся так, продолжаем урок, – он встает, подходит к доске и что-то пишет. – Избранная рада была упразднена в 1560 году…

Весь урок стою, не поднимая глаз. После моего публичного раздевания в классе воцаряется тишина, его слушают внимательно, записывают, и он спокойно рассказывает урок. Без свитера зябко, кожа покрывается пупырышками. Босиком на студеном полу холодно, переминаюсь с ноги на ногу и начинаю дрожать. Он замечает, что я мерзну.

– Можешь одеваться, – бросает мне.

Хватаю свитер, натягиваю на себя. Затем носки и кроссовки. Тут же раздается звонок. С облегчением выдыхаю – закончилось мое мучение.

– Все свободны, – говорит Эрих, отряхивая ладони от мела. – Зверева, задержись.

Девки с грохотом поднимаются со стульев и покидают класс. За последней захлопывается дверь, и Эрих задвигает защелку. От этого мне немного становится не по себе.

Он подходит ко мне и прислоняется к парте напротив.

– И вот что мне с тобой делать? – задает он этот вопрос в никуда.

Молчу, разглядываю свои руки, дергаю заусенец на пальце.

– Не дергай, – говорит он, – потом долго будет заживать.

Поднимаю на него глаза и упрямо глядя ему в лицо, засовываю палец в рот и дергаю зубами заусенец со всей силы до крови.

– Ну вот, что я говорил? Больно?

– Нет, – отмахиваюсь я. Беру с парты ремень и пытаюсь продеть его в шлевки, руки дрожат, и он никак не просовывается – вечная проблема. От этого неожиданно взрываюсь: – Зачем вы меня задерживаете в классе, Орех Орехович? Ну, не для того же, чтобы поговорить о моих заусенцах? Если собрались читать нотации – то читайте уже. И разойдемся.

Он вдруг рывком выхватывает ремень из моих рук, вцепляется в шею, бросает животом на парту и, стащив мои джинсы, начинает охаживать меня по заднице. Пытаюсь вырваться, но он слишком сильный. Офигиваю от того, что происходит. Так меня лупили только в детстве. Кто ж знал, что у него такие методы. Морщусь от боли, но молчу.

– Как меня зовут? – спрашивает он, делая паузу.

– Орех Орехович, – назло ему говорю я.

– Противная девчонка!

И бьет сильнее, ягодицы уже горят, от боли сами собой выкатываются слезы.

– Как меня зовут?

– Эрих Орестович, – выдавливаю я, но очень тихо.

– Громче, – властно требует он и бьет ещё раз.

– Эрих Орестович, – говорю я уже громко.

Он бросает ремень на парту и отходит от меня. Быстро выпрямляюсь и, украдкой смахивая слезы, натягиваю джинсы.

– Надеюсь, ты наконец-то смогла выучить, как меня зовут, и мы больше не будем к этому возвращаться?

Молчу.

Эрих снова берет ремень, складывает его пополам, и у меня от страха стынет сердце.

– Не слышу! – говорит он, со всей силы ударяя кожаной петлей ремня по парте.

– Д-да, – отвечаю чуть заикаясь.

– Хорошо, – кивает Эрих, бросая ремень.

Он подходит ко мне, и вдруг хватает меня за подбородок, поднимает голову, убирает с лица пряди, прилипшие к мокрым от слез щекам, и смотрит мне в глаза. Он, капец, какой высокий и сильный, а я мелкая, со мной легко такому справится. Зря я с ним связалась.

– Милая мордашка… но сколько шрамов, – прищелкивает Эрих языком.

Да, сколько? Не так уж и много. На подбородке рваный и зашитый, это я в десять лет улетела со скейта. Много лет уж прошло – зажил, почти не видно его. Под правой бровью небольшой шрамик, это я в тринадцать упала на острый камень, когда с друзьями играла в футбол на пустыре. На лбу короткая тонкая черточка, едва заметная, это я даже не помню откуда.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать, – хмуро отвечаю на вопрос. Не хочу говорить с ним, но не повиноваться ему страшно.

– Надеюсь, ты усвоила урок и не доставишь мне больше проблем?

– Н-нет, – морщусь я.

– Хорошо, можешь идти, – разрешает он, отпуская меня.

Запихиваю тетрадку и ремень в рюкзак, пулей лечу к выходу, отодвигаю защелку и выскакиваю в коридор, хлопнув дверью, чтобы как можно быстрее отгородиться от него.

В коридоре пусто. Это был последний вечерний урок, все ушли смотреть фильм. В нашей дисциплинарке запрещены сотовые, интернет, телевизор, радио, только иногда для нас крутят кино в актовом зале. А это большое событие. Поэтому все и смылись.

Иду в туалет. Там, в потайном месте под потолком, лежат сигареты и зажигалка. Залажу ногами на бочок, хватаюсь за перегородку и подтягиваюсь, только так могу достать, мелкая потому что. Сигареты на месте, девчонки не всё выкурили. Зажигаю сигарету и кладу всё обратно. Спрыгиваю на пол, выхожу из кабинки и иду к окну, чуть приоткрываю створку. Свежий ветер врывается в помещение и обдувает мое мокрое горячее воспаленное лицо. Уже весна, а всё ещё холодно. Затягиваюсь. Прислоняюсь к подоконнику и морщусь, больно. Мощно он меня выдрал. До сих пор в себя прийти не могу от шока. Таким методом даже наши воспиталки не пользуются. Это что-то новенькое.

Докуриваю, выбрасываю чинарик в унитаз и смываю. В окно кидать нельзя, за окурки во дворе накажут всех. Жду, когда проветрится, потом захлопываю створку. Вытаскиваю из-за шкафчика баллончик с антитабачным освежителем. У нас тут много по школе тайников наделано с разными штуками. Разбрызгиваю на себя и немного вокруг, убираю обратно. Достаю из рюкзака карамельку, разворачиваю и засовываю в рот. Всё, от меня теперь не должно пахнуть.

Иду на спальный этаж, захожу в свою комнату. У нас нет двери. Сняли за плохое поведение. В комнате шесть кроватей: три у одной стены, три у другой. Головами к стене, ногами к проходу. Кровати узкие, твердые и неудобные. Шкафы вытянуты вдоль торцевой стены, напротив двух больших окон, столов нет, они в учебке.

В комнате никого. Подхожу к своему шкафчику, беру косметичку с шампунем, гелем и мочалкой, чистую одежду и иду в душ. Там тоже пусто. Хорошо, тихо. Спокойно моюсь. Никто не увидит следы от порки, и никто ничего не узнает. А то стыдно. От воды чуть пощипывает, морщусь. После душа надеваю худи и флисовые свободные штаны, которые клешом расширяются к низу, так я обычно хожу по интернату в свободное от учебы и работы время.

Вернувшись в комнату, падаю на кровать. Ничего не хочу. Даже в кино не иду, а там вроде два фильма сегодня должны были показывать. До и после ужина. А я и в столовку не пойду, аппетита совсем нет. Лежу на животе, голову закрыла капюшоном худи, так и засыпаю.

Просыпаюсь от того, что кто-то теребит мое плечо. Сонно поворачиваюсь – Эрих. Сидит на краю моей постели. Больше никого нет, видимо все ещё в актовом зале. Какого черта он делает в моей комнате? Вот его здесь только не хватало. И ещё, блин, как-то разыскал, где я сплю.

– Ты почему не идешь на ужин? – спрашивает он.

– Не хочу, – бормочу я.

– Нужно обязательно есть по расписанию, это полезно для желудка.

– Я не хочу, – огрызаюсь я и отворачиваюсь.

Он проводит рукой по моей спине и, дойдя до ягодиц слегка похлопывает. Даже через флисовые штаны его прикосновения неприятны, и к тому же больно – всё ещё горит и чешется. Морщусь.

– Болит? – участливо интересуется он, оттягивая сразу две резинки: штанов и трусиков, чтобы заглянуть туда.

– Нет, – вскрикиваю я, испугавшись его. Выворачиваюсь, натягиваю штаны и сажусь на подушку.

– Ты же понимаешь, что сама виновата? – говорит он.

Молчу. Не хочу с ним больше разговаривать.

– Я тебя высек, потому что ты очень дерзко себя вела, – поясняет он.

Молчу.

– Давай, поднимайся, идем на ужин.

Молчу. Не двигаюсь.

– Если ты сейчас выспишься, что ночью будешь делать?

Молчу.

– Когда тебе задает вопрос учитель нужно встать и ответить, – меняет он тон с участливого снова на холодный и властный.

Опускаю ноги на коврик, встаю, смотрю на него.

– Ночью буду развлекаться, – отвечаю ему.

– Понятно, – вздыхает он. – Идешь на ужин?

– Нет.

– Ладно.

Он встает и уходит. Я падаю обратно, но уже не могу уснуть. Просто лежу и наблюдаю, как постепенно темнеет за окном, и комната погружается в полумрак. В коридоре зажигают свет, и он падает ровным прямоугольником через дверной проем. Вскоре слышатся голоса – народ возвращается из кино.

До отбоя ничего не делаю. Уроки зубрить влом. Да и к тому же больно сидеть. Просто хожу и смотрю, кто чем занимается. С Маринкой ещё тайно сбегали покурить. Она спросила, как меня наказал новый препод, соврала, что просто отругал.

Отбой оглашается громким звонком. Переодеваемся в пижамы – футболка с шортами. Встаем спинами к изножьям своих кроватей. Ждем прихода Валентины Степановны – старшей воспитательницы. Такой порядок.

Она делает перекличку и визуально осматривает нас. Выговаривает, если были какие замечания за день, наказывает, если что. Обычно заставляет после отбоя мыть туалеты или на следующий день ставит дежурными по столовке, иногда лишает прогулки.

Сегодня Степановна приходит не одна, а с новым преподом. Но Эрих не входит, остается стоять в проеме, облокачивается об косяк, сложив руки на груди, и молча наблюдает за нами. Ежусь от того, что он присутствует на осмотре. Мне не по себе от его взгляда. Отворачиваюсь, не смотрю на него. Не обращаю вообще никакого внимания. Будто его тут нет. И как ему вообще можно входить в нашу спальню? Степановна заканчивает осмотр и произносит свою обычную фразу:

– Всем лечь, не разговаривать.

Ложимся, закутываемся в одеяло. Эрих вдруг оставляет свой пост в проеме двери и подходит к моей кровати. От страха у меня сжимается сердце.

– Зверева, как планируешь провести ночь – развлекаться или всё же спать? – насмешливо и в то же время с нешуточной угрозой в голосе произносит Эрих.

– Спать, – тихо отвечаю я, натягивая одеяло до самого подбородка.

– Надеюсь, что так и будет, – кивает он.

Отходит от моей кровати, щелкает выключателем, и комната погружается в темноту. Поворачиваюсь на бок, чуть ерзаю, болят высеченные ягодицы. Засыпаю.

Глава 2

Подъем тоже со звонком в шесть утра. Зеваю и не хотя выползаю из-под одеяла, валяться нельзя, накажут. Немного морщусь: ещё болит, но уже меньше.

Заправляем постели и выстраиваемся возле спинок кроватей на утреннюю перекличку. Ждем воспиталку. И опять Степановна приходит не одна, а с Эрихом. По спине пробегает холодок – не по мою ли душу явился? Эрих чисто выбритый, аккуратный, в свежей рубашке, с любопытством пялится на меня. Степановна заканчивает, и они оба уходят, Эрих так и не проронил ни слова.

Мы идем умываться и в столовку на завтрак. Всё делаем быстро и четко, времени на раскачку нет, график плотный, в семь уже нужно быть в цеху. В интернате свое производство – делаем каркасную и бескаркасную мягкую мебель. Кто-то из девчонок шьет чехлы, а другие их набивают. Мы делаем в основном бескаркасные модели, просто наполняем подушки-контейнеры гранулированным пенополистиролом или натягиваем чехлы на блоки из пенополиуретана. Каркасные диваны делают пацаны в соседнем таком же интернате, отделенным от нас высоким забором, а мы лишь пристреливаем обивку мебельными степлерами. Пашем до пол второго с перерывом на полчаса, чтобы пообедать. Потом немного отдыхаем, иногда гуляем, полдничаем и топаем на уроки. Учимся с трех почти до семи – пять уроков. Потом свободное время, прогулка и ещё домашку нужно сделать. В восемь ужин, в одиннадцать отбой. Так и живем. В выходные только не работаем, но в субботу с утра семь уроков.

Сегодня прихожу в класс раньше всех. Не знаю почему так сложилось. Кидаю на парту рюкзак. Первый урок – история… с Эрихом. Так и хочется смотаться, но нельзя. Смотрю на его место, и тут меня озаряет, как ему отомстить!

Подбегаю к столу, переворачиваю стул, скручиваю все болты и ставлю его обратно аккуратненько, чтобы он не развалился раньше времени. Довольная своей проделкой успеваю упасть на свое место, прежде чем появляются девчонки.

Эрих входит ровно со звонком, улыбается. Сегодня с портфелем. Кладет его на стол, бросая на меня мимолетный взгляд и усмехается уголком рта. От этого мне становится немного не по себе. Уже начинаю жалеть, что провернула эту штуку со стулом.

– Встаньте, пожалуйста, – велит Эрих.

И мы встаем.

– Садитесь.

И мы садимся.

Всё с грохотом, разумеется, как же иначе.

– У меня для вас хорошая новость, – объявляет он, складывая на груди руки и довольный улыбается. – С сегодняшнего дня я назначен вашим классным руководителем.

– Ого, – присвистывают несколько девчонок.

Им то, конечно, прикольно, они изголодались по парням, а тут красивый мужик появился. Я слышала, как они его обсуждали. Половина уж точно втюрилась в него. А для меня эта новость отнюдь не хорошая.

– Да, – усмехается Эрих. – И вскоре я займусь вплотную некоторыми из вас, кто отстает по успеваемости и срывает уроки, – говорит он и смотрит на меня в упор.

Пожимаю плечами, будто это не ко мне относится, хотя именно я та, кто постоянно срывает уроки и хамит учителям. Из-за меня даже однажды был большой скандал.

– Итак, – морщит лоб Эрих, заглядывая в свой планшет, – мы с вами проходим период Ивана Грозного. Вчера закончили на опричнине, сегодня начнем с похода на Новгород.

Он отходит от стола и фиксирует даты на доску. Переписываем. Эрих рассказывает, как брали город, какие репрессии и казни потом устроил царь. Мы слушаем в полной тишине, никто не перебивает, никто не смеется. Все помнят вчерашнее. Эрих иногда поглядывает на меня, но я как все – сижу тихо, слушаю внимательно, записываю аккуратненько. Примерная такая ученица, что аж самой противно.

– А теперь я послушаю, как вы усвоили данный материал, – вдруг объявляет Эрих. – Зверева, встань и скажи мне…

Я встаю, а он садится…

Садится… и тут же под ним подкашивается стул, разлетаясь на части. Эрих падает смачно, с грохотом, неуклюже взмахивая руками, ударяется копчиком и затылком об пол. Жаль, что у меня нет телефона, сейчас бы я засняла всё это на камеру. Класс разрывается от хохота. Я делаю шаг к его столу, чтобы получше рассмотреть валяющегося Эриха. Он краснеет, его эта «приклеенная» прядь слетает с головы на лицо. Но Эрих быстро поднимается.

– Вы не ушиблись? – ехидно произношу я.

Эрих внимательно осматривает обломки стула и, по ходу, делает правильные выводы.

– Зверева, твоих рук дело? – спрашивает он.

– А почему сразу я? – возмущаюсь, пытаясь придать себе удивленный вид, но, как ни стараюсь, улыбка не сходит с моего лица.

– Подойди.

Я подхожу. Он разводит мои руки и начинает нагло шарить по моим карманам, находит болты и высыпает их на стол. Он что – ясновидящий? Или я тупая? Могла же просто скинуть их куда-нибудь.

– Давай теперь мне свой стул.

– А я на чем буду сидеть?

– Тебе не придется сидеть, – усмехается он. – Будешь весь урок стоять у стены.

Он отводит меня в конец класса, ставит лицом к стене.

– Итак, продолжим, – слышу позади себя его холодный голос.

И он ведет урок дальше, задает вопросы классу, что-то поясняет, даже шутит. А я стою, изучая трещины на старой штукатурке. Наконец звенит долгожданный звонок. Мы не переходим из класса в класс, как в обычной школе, занимаемся в одном.

– Все свободны, – объявляет Эрих, подходя ко мне и кладя руку на мое плечо. – Всем выйти на перемену и не входить до следующего урока.

Видимо всем, но не мне. Когда за последним учеником закрывается дверь, мне становится немного страшно. Теперь я боюсь оставаться с ним с глазу на глаз.

– Ну, я же предупреждал тебя, – вздыхает он, гладя меня по голове. – Ты с первого раза не понимаешь, что тебе говорят?

Холодок страха пробегает по моей спине. Я выворачиваюсь от его руки.

– Придешь ко мне в комнату за час до отбоя, – вдруг велит он, хватая меня за подбородок. Сильно сжимает, что я боюсь, что у меня треснет челюсть от его хватки. – Я живу в двадцать девятой. И не вздумай проигноривать мой приказ, иначе серьезно пожалеешь, – добавляет он, отпуская меня.

Молча киваю. От боли сводит челюсть.

На остальных уроках веду себя тихо, ни с кем не разговариваю, ни на кого не смотрю, голова опущена, все мысли только о том, что мне придется идти в комнату Эриха. Что там будет? Снова высечет или придумает что-то пострашнее?

Хочется, чтобы время замедлилось, но оно, как назло, начинает идти быстрее. Наконец, наступает час «х».

Захожу в коридор, где расположены комнаты учителей и воспитателей. Здесь тихо, на полу ковровая дорожка, по стенам картины в красивых золотистых рамках, двери хорошие, массивные, темно-красного оттенка. Его дверь последняя. Стучусь.

Он открывает не сразу, через время, когда я уже подумала, что его здесь нет, и собиралась поворачивать обратно. Шагов через дверь не услышала – или Эрих так тихо подкрался, или звукоизоляция хорошая.

– Входи.

Вхожу. В комнате у него клево. Широкая кровать, хороший письменный стол, кресла, большой телевизор. Между шкафами виднеется закуток, видимо там расположена ещё своя ванная. Он закрывает за мной дверь, от щелчка замка вздрагиваю.

– Снимай обувь, когда входишь ко мне, – велит он.

Скидываю кроссовки и прохожу вглубь комнаты. Пахнет новой дорогой мебелью и его туалетной водой. Набрызгался что ли перед моим приходом? Останавливаюсь. Топчусь на ковре. Опускаю голову и смотрю на свои ноги в белых носках.

– Что-то хочешь мне сказать? – спрашивает он, усаживаясь в кресло напротив меня. На колени он кладет длинную узкую стек-плетку с коротким ремешком на конце, и у меня опять холодок пробегает по спине.

Молчу.

– Я спросил: что-то хочешь мне сказать? – чуть повысив голос, снова повторяет он.

Вздрагиваю.

– Простите, – едва слышно бормочу я.

– Не слышу, говори громче! – велит он. – И непонятно, кому ты отвечаешь?

– Простите, Эрих Орестович, – говорю достаточно громко.

– За что я должен тебя прощать?

– За то, что я вынула болты из вашего стула.

– Зачем?

– Чтобы вы упали, Эрих Орестович.

Он некоторое время смотрит на меня изучающее, затем спрашивает:

– Тебе казалось, что это очень смешно, Зверева?

– Ну… не очень, – пожимаю плечами, стараясь сделать прискорбный вид, хотя это выходит с трудом, уж очень ржачно он грохнулся.

– Ты недостаточно хорошо усвоила прошлый мой урок?

Молчу.

– Раздевайся, – вдруг велит он.

– З-зачем? – испуганно смотрю на него.

– Доведем урок до конца. Тогда я тебя пожалел, но, видимо, ты не вынесла ничего из этого. Раздевайся!

– Не буду, – бурчу я.

– Я тогда сам раздену тебя и отведу в специнтернат для парней, – холодно объявляет он. – Или ты сомневаешься, что я могу это сделать?

Черт, а ведь может.

– Снимай кофту.

Судорожно сглатываю, стаскиваю худи и бросаю на постель.

– Дальше, – велит он. – Теперь штаны.

Отворачиваюсь от него, стаскиваю флисовые штаны. Остаюсь в майке и трусиках.

– Повернись ко мне.

Поворачиваюсь к нему, неловко обхватывая себя за плечи. Он внимательно рассматривает меня. Мне ужасно стыдно, краснею.

– Подойди ко мне.

Подхожу, хотя мне страшно, кошусь на его плетку.

– Сколько ты уже здесь?

– Год, – бормочу я.

– И не сделала никаких выводов? – цокает он языком. – Подними руки за голову.

Робко поднимаю руки и сцепляю пальцы за затылком. Стыдно до ужаса.

Он поднимает плетку и проводит ей по моим бедрам.

– Ты уже была с мужчиной? – спрашивает он.

– Н-е-ет, – дрожащим голосом отвечаю я.

– Серьезно? Девственница что ли? – не верит он, вскидывая вверх брови.

– Да, – киваю я.

– Неожиданно, – усмехается он. – И что теперь с тобой делать?

Дрожу, очень боюсь, что он полезет ко мне. Но он этого не делает.

– Но наказать же всё равно придется, раз ты слов не понимаешь, – говорит он.

– Эрих Орестович, я больше не буду, – тихо мямлю я.

– Повернись и локти на постель, – велит Эрих. – Живо! – рявкает он, видя, что я не тороплюсь исполнять его приказ. – А то я передумаю, и наказание будет уже другим. Тебе точно не понравится, – усмехаясь, добавляет он.

Страшно от его угрозы. Поворачиваюсь, нагибаюсь, кладу локти на его постель. Ноги начинают дрожать. Слышу, как он встает с кресла, подходит ко мне. Будто бы раздумывает, но потом всё же бьет плетью по моей заднице. Поутихшая было боль вспыхивает вновь. Тем более, что плетью ещё больнее, чем ремнем. А он бьет не слабо. Терплю, что есть силы, закусываю губу. Но потом всё же охаю от боли. Он прекращает.

– Можешь одеваться и идти.

Поднимаюсь и, не глядя на него, одеваюсь. Украдкой вытирая слезы. Топаю к двери.

– Спокойной ночи, Карина, – раздается за моей спиной его холодный голос.

Не понимаю к чему он мне это говорит. Молча надеваю кроссовки.

– Ты не думаешь, что тоже должна мне что-то сказать? – ледяным тоном осведомляется он. – Не выйдешь пока не скажешь.

– Что – не скажу? – Поднимаю на него заплаканное лицо. Он стоит, усмехаясь, поигрывая своей плеткой.

– Разве тебя не учили вежливости? – удивляется он.

Наконец до меня доходит.

– Спокойной ночи, Эрих Орестович, – тихо говорю ему.

И, несмотря больше на него, выскакиваю из его комнаты и бегом несусь прочь. В коридоре полупусто. Многие уже рассыпались по комнатам, но кто-то ещё не ушел. С интересом смотрят на меня, что у меня раскрасневшееся лицо. Капец, как стыдно.

После переклички ложусь сразу набок, ягодицы болят, всё там распухло, по любому, до крови выпорол. Но что поделать, терплю и стараюсь поскорее уснуть.

Глава 3

Сегодня нет урока истории и для меня это праздник. Не видеть Эриха, не чувствовать запаха его противного одеколона или туалетной воды, не знаю, чем он там надушивается, не слышать его холодного властного голоса – это просто счастье. Но он всё равно тут, ходим по одним и тем же коридорам, едим в одной и той же столовке.

На завтрак сажусь отдельно от всех, за пустой столик. Сижу с краю, это мое самое любимое место, не люблю быть зажатой. Девчонки видят, что я не в духе и не лезут ко мне. Только одна подсаживается, но на другой конец длинного стола, подальше от меня.

– Приятного аппетита, Зверева, – говорит Эрих, проходя мимо меня. Задерживается, ждет.

– Приятного аппетита, Эрих Орестович, – тяну я, не поднимая на него глаз. Вот привязался.

И сразу как-то этот самый аппетит пропадает. Больше вожу по тарелке ложкой, чем ем. Он уходит и садится за учительский стол, но лицом ко мне, время от времени бросает на меня взгляд. Не выдерживаю, хватаю тарелку, отношу к мойкам и выбегаю.

Спокойно выдыхаю, когда идем в цех. Тут точно его не увижу. Не придет сюда в своем щегольском наряде. Здесь пыль, повсюду летают гранулы пенополистирола, как ни убирайся. Мы ходим в рабочих комбинезонах. Потом переодеваемся на занятия в чистое. Вспоминаю, как он вчера хлестал меня плеткой, и от этого бегут мурашки по спине.

В обед выбираю место так, чтобы быть спиной к учительским столам, и ещё залажу в серединку между девчонками, мне ужасно дискомфортно, но это лучше, чем видеть Эриха. Он молча проходит мимо. Тот же трюк проделываю на полдник и ужин.

На переменах специально не выхожу из класса, чтобы ненароком опять с ним не встретиться, но после занятий в коридоре всё же на него натыкаюсь. Как будто он меня специально подкарауливал. Хочу быстро прошмыгнуть мимо, но он останавливает.

– Зверева, подойди.

Подхожу, не смотрю на него, изучаю царапины на подоконнике. Опять чувствую его противный запах туалетной воды.

– Крепко болит? – спрашивает он и, не дождавшись от меня ответа, предлагает: – После ужина приходи в мою комнату, я облегчу твою боль.

Я киваю, хотя сейчас уже знаю, что не пойду к нему. Что означает – облегчу твою боль? Страшно. Он отпускает меня, и я бегу в комнату.

Перед самым отбоем в комнате никого нет, лежу в кровати на животе и, болтая ногами, читаю потрепанную книжонку: детектив. Уроки я сделала частично, только самые важные, насколько смогла высидеть, попка адски болит.

Он подходит незаметно, по крайней мере я его не услышала, садится на край моей кровати и кладет руку мне на ягодицы. Хорошо, что я в флисовых штанах.

– Почему ты не пришла ко мне?

Резко дергаюсь, оборачиваюсь, вижу его и пытаюсь вскочить на пол.

– Не вставай, – велит он, прижимая мою спину к кровати, – я хочу смазать твои ягодицы, только и всего. Они же болят у тебя.

– Не надо, – изворачиваюсь я и сажусь на подушку, – ничего у меня уже не болит.

– От моих ударов так просто всё не проходит. Ложись обратно или пойдешь в мою комнату. Ну же… Хочешь в мою комнату?

Тяжело вздыхаю, поворачиваюсь и вытягиваюсь на животе, не хочу идти в его комнату, ни за что. Там мало ли что может случится, а тут, авось, пронесет. Не успеваю сама стянуть штаны, как Эрих стаскивает их с меня вместе с трусиками. Жмурюсь, хочется заплакать от того, что он видит мои голые ягодицы.

Чувствую, как холодный гель капает на мою кожу. И Эрих начинает растирать его. Руки у него нежные, горячие. Впервые так прикасаются ко мне. Ощущаю не только его сильные длинные пальцы, но и край манжеты его рубашки, от чего щекотно. Сердце начинает учащенно стучать. От геля, и правда, легче, не так горит. Когда Эрих заканчивает, он сам натягивает на меня трусики со штанами.

– Сколько можно тебе говорить, что мои приказы должны выполнятся неукоснительно? – грозно спрашивает Эрих и тут же шлепает меня ладонью. Вздрагиваю. Только что полечил и снова бьет. – Если я говорю тебе, что нужно зайти ко мне, то что следует делать? – интересуется он, похлопывая меня по спине.

– Прийти к вам в комнату, – тихо отвечаю я.

– Правильно, – довольным тоном говорит он.

Слышу, как он поднимается с моей постели. Я лежу, не двигаюсь, глубоко и часто дышу.

– Спокойной ночи, Карина, – раздается сверху его холодный голос.

– Спокойной ночи, Эрих Орестович, – глухо отвечаю в подушку.

Он уходит, а я так и лежу. До отбоя остаются считанные минуты.

Утром совершенно не хочется вставать. Сегодня последним уроком история. Настроение сразу в ноль. Весь день как на иголках, постоянно бегаю курить, скоро мне, наверно, предъявят за исчезнувшие сигареты, да пофиг, это меня хоть как-то успокаивает.

Он заходит опять со звонком, и у меня мгновенно всё замирает внутри. Но он не обращает на меня внимание, рассказывает дальше про русско-крымскую войну. Я сижу тихо, как мышь, не смотрю на него, делаю вид, что записываю.

Потом Эрих присаживается на край своего стола и обращается к классу:

– А теперь я хочу проверить, как вы усвоили материал. Я буду задавать вам вопросы, а вы отвечайте. Можете с места. Не бойтесь, никаких оценок. Только пятерки тем, кто хорошо ответит. Итак, первый вопрос: сколько лет было Ивану Грозному, когда он взошел на трон? Кто помнит?

И он задает вопросы, кто-то выкрикивает ответы, он поправляет, если что-то неверно, улыбается, шутит, такой весь добренький, свой в доску. Девки ржут вместе с ним. В общем, все в хорошем настроении, кроме меня. Я не участвую. Лежу, опираясь головой на руку, и смотрю в сторону окна, жду конца урока. Со звонком оживаю, встаю, бросаю тетрадку в рюкзак.

– Всё – урок окончен, вы все большие молодцы, – Эрих поднимается и идет к выходу, – все свободны. Зверева, задержись.

– Что? – оторопело на него смотрю.

Народ выходит, и он захлопывает за ними дверь, с этим хлопком, как мне кажется, мое сердце ухает куда-то вниз. Он щелкает задвижкой, и мне опять становится страшно.

– Я же ничего не сделала, – не понимаю я.

– Вот именно, что ничего, – отвечает он и идет ко мне.

– Не понимаю – в чем я виновата? – осторожно его спрашиваю.

– Сегодня все занимались на уроке, кроме тебя. Каждый ответил что-нибудь, каждый старался. Все они получат «отлично» за сегодняшний урок, а ты – «два».

Отворачиваю голову, прикусываю губу. Эрих проводит рукой по моим волосам, касается моего уха, щеки, вновь ощущаю запах его туалетной воды. Вдруг он хватает меня за свитер, притягивает к себе и принюхивается.

– Ты курила? – грозно спрашивает он.

– Нет, – вру я.

Он отвешивает мне подзатыльник. Больно, морщусь.

– Ты разве не понимаешь, что курить вредно? Если ещё раз унюхаю, пожалеешь, – с нешуточной угрозой в голосе заявляет он, и у меня всё холодеет внутри. – И за вранье получишь.

Эрих садится на стул, хватает меня за руку, дергает, и я как-то вдруг уже лежу у него на коленях вниз головой. Судорожно сглатываю. Наверное, опять высечет. А главное – ведь ни за что.

Зажмуриваюсь, слышу, как звякает застежка, когда он отстегивает пряжку своего ремня. Сердце в страхе замирает.

Вдруг его карман начинает гудеть… Он достает телефон и кому-то отвечает, поглаживая мою спину.

– Да, конечно, вылетаю завтра ночью, отель забронирован… – Эрих поднимает меня со своих колен и тихонько говорит мне, кивая на свой стол: Принеси мне ежедневник и ручку. – И потом снова в трубку: – Сейчас запишу…

Топаю к его столу, беру ежедневник и ручку, возвращаюсь, подаю ему. Он что-то записывает в нем, затем откладывает ручку, тянется ко мне и, не прекращая разговора обнимает меня и гладит. Морщусь и отворачиваюсь. Сердце начинает бешено стучать.

– Я выступаю спикером в первый же день с утра, – говорит он своему собеседнику, – эта большая честь для меня, я столько лет к этому шел. Погоди минутку, – он прикрывает трубку рукой и бросает мне: – Свободна, Зверева, топай из класса, после ужина зайдешь ко мне, – и снова возвращается к тому человеку.

Меня охватывает мимолетная радость, что я так неожиданно освободилась от него, пулей вылетаю из класса. В коридоре облегченно выдыхаю. Знаю, что это лишь небольшая отсрочка, что после ужина получу. И главное, ни за что, сейчас он просто так ко мне привязался. И никому не пожалуешься, могут за такое исключить, а там одна дорога – в тюрягу. Такое уже бывало с другими. А я не хочу так. Поэтому придется терпеть.

Иду на спальный этаж, переодеваюсь в худи и флисовые штаны. На ужине сажусь отдельно от всех, даже ещё спиной к учительским столам, вяло вожу ложкой по пюре, гоняя тефтели по тарелке. Аппетита совсем нет, несмотря на то, что пюрешка с мясным – это для нас редкость. Почему-то начинаю думать, что хочу вилку. Нам не дают вилок, только ложки, будто мы заколем друг друга этими самыми вилками.

Заканчиваю ужин рано, иду в свою комнату и падаю на кровать. Вскоре приходят остальные. Маринка с девчонками усаживаются на подоконник и начинают делать друг другу маникюр. Где-то достали новые лаки. Молча наблюдаю за ними. Вроде тоже хочу себе черный, но настроения делать нет. Ужасно тянет пойти покурить, но я терплю, боюсь, что Эрих унюхает, и мне влетит. Тру затылок, до сих пор ноет после его подзатыльника.

Время бежит быстро, надо топать к нему. Медленно поднимаюсь, напяливаю кроссовки, встаю и иду. Захожу в учительский коридор, и у меня внутри всё как будто обливается ледяной водой. Подхожу к его двери и пару раз стучу. Кажется, что с каждым ударом мое сердце сжимается в комочек.

На сей раз он открывает быстро, вхожу, он захлопывает дверь, щелкая замком.

– Ты совсем не торопилась, – говорит он.

– Извините, – тихо отвечаю я.

Сбрасываю кроссовки и прохожу в комнату. У него немного приоткрыто окно, дует прохладный ветер, шевелит бумаги на письменном столе. Ежусь.

Эрих садится в кресло. Я встаю напротив него, опускаю голову, опять разглядываю свои белые носочки, изредка посматривая на него. На журнальном столике рядом с ним початая бутылка шампанского и наполненный фужер, открытая коробка дорогих шоколадных конфет.

– Раздевайся, – велит он.

Берет фужер и начинает пить, смотря на меня поверх бокала.

– Не буду, – бурчу я.

– Ты до сих пор не усвоила, что мои приказы должны выполняться неукоснительно? – осведомляется он ледяным тоном. – Ты видно думаешь, что я пошутил на счет мужского специнтерната? Ну, если так хочешь, я поставлю тебя голой в спальню к парням на целую ночь, – спокойно говорит он, и его глаза сверкают.

Ведь так и сделает, чертов мучитель.

Глубоко вздыхаю, стягиваю худи и бросаю на его кровать, затем флисовые штаны. Остаюсь в майке и трусиках. Стыдливо прикрываюсь. Он хватает меня за руку и придвигает к себе. Касаюсь голой коленкой его штанины, и всё замирает у меня внутри, я уже не чувствую биения своего сердца.

– Я же велел всё снимать.

– Но, Эрих Орестович, – жалобно прошу я.

И так в нижнем белье перед ним стоять неприятно и стыдно, к тому же холодно, а если ещё и совсем раздеться… Даже подумать об этом немыслимо. Ветер, как назло, начинает дуть сильнее, кожа покрывается пупырышками, и я начинаю дрожать не только от холода, а больше от страха. Он ставит фужер на стол, хватает меня и усаживает к себе на колено. Опять вдыхаю аромат его туалетной воды. Он начинает целовать мое плечо. Вздрагиваю, сердце то замирает, то бешено колотится. Никто никогда не целовал меня, не прикасался горячими губами к моей обнаженной коже. Глаза увлажняются, и внезапно срывается слеза, катится по моей щеке.

– Взрослая же девица, а плачешь, как девочка, – даже с какой-то досадой говорит он, стирая своим большим пальцем слезу с моей щеки. От такого его прикосновения мне совсем не по себе. Эрих поднимает мою голову за подбородок и поворачивает к себе, встречаемся взглядами. – Красивые у тебя глаза, – констатирует он, – светлые, словно прозрачные, и ещё с необычным зеленоватым оттенком. И реснички длинные, черные. Повезло тебе с внешностью.

Молча всхлипываю. И без него знаю, что я красивая. Хочу сдержаться, но слезы опять выкатываются, он снова вытирает мне их.

– Хочешь шоколадную конфетку? – предлагает он, будто это должно как-то успокоить меня.

Я не ела шоколад лет сто, единственное, что нам доступно – это дешевые карамельки. Но я не хочу от него ничего, его шоколад мне противен, как и он сам. Я мотаю головой в знак отказа.

Эрих достает из коробки конфету и подносит к мои губам, улавливаю манящий запах шоколада, но не беру. Он всё же заставляет меня открыть рот и откусить. Жую. Шоколад очень вкусный, или потому что дорогой, или потому что я так давно его не ела.

– Запей, – подносит ко мне свой фужер с шампанским.

Терпеть не могу шампанское, оно кислое и противное, от него сводит желудок и ударяет в голову. Я отстраняюсь. Он шлепает меня по бедрам. Понимаю намек и припадаю губами к его фужеру, начинаю пить. Шампанское у него вкусное, сладкое, не сравнить с той дешевой кислятиной, что мне приходилось пробовать. Пока я пью, он гладит меня по спине, вновь прижимается горячими губами к моему обнаженному плечу. Дрожу.