# Угол атаки

Мария Воронова

Судью Ирину Полякову вызвали в горком партии и дали четкое указание: пилотов, которые посадили неисправный самолет на воду и тем самым спасли пассажиров, признать виновными. Этого требует международная политика: если станет известно, что авария произошла не из-за разгильдяйства людей, а вследствие поломки конструкции воздушного судна, страны-партнеры одна за другой откажутся покупать самолеты этой марки. Что значит доброе имя двоих людей в сравнении с возможными проблемами родной страны? И в этот раз Ирина, кажется, согласна с этим утверждением. А потому готова сделать так, как от нее требуют. Просто ей некогда ознакомиться с материалами дела. Или все-таки не хочется? Наконец-то романы Марии Вороновой оценены по достоинству и выходят большими тиражами в новой серии «Суд сердца. Романы М. Вороновой»! Любовно-психологические романы с яркой детективной составляющей переносят читателей в ретро-времена: в 80-х годах 20 века молодая судья Ирина Полякова и два народных заседателя, которые каждый раз назначаются новые, вершат судьбы. Милосердие, беспристрастность, пытливый ум, а главное – та самая пресловутая женская логика, над которой принято насмехаться мужчинам, позволяет раскручивать такие дела, которые стандартными методами не решить. Описание быта того времени никого не оставит равнодушным, накал страстей, честь и достоинство, которые для героев М. Вороновой не пустые слова – всё это самой высшей пробы!

© М.В. Виноградова, текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *


## Предисловие

Несколько лет назад, собирая материалы для книги, я случайно узнала о посадке гражданского самолета на Неву. Интересно, что, прожив в Санкт-Петербурге почти пятьдесят лет, я никогда не слышала об этой истории.

Итак, 21 августа 1963 года самолет «Ту-124» с экипажем в составе командира воздушного судна (КВС) Виктора Яковлевича Мостового, второго пилота Василия Григорьевича Чеченева, штурмана Виктора Царева, бортмеханика Виктора Смирнова, бортрадиста Ивана Беремина, бортпроводников Александры Александровой и Виктора Харченко совершал рейс из Таллина в Москву. После взлета передняя нога шасси не убралась, и самолет был направлен на запасной аэродром в Ленинград для выполнения там посадки с неисправной передней ногой шасси. Пройдя контрольный пункт Кикерино, «Ту-124» продолжал полет в окрестностях аэропорта с целью выработки топлива до остатка, определенного для посадки с выпущенной передней ногой шасси. Через три часа полета остановился сначала левый, а потом и правый двигатели, запустить их вновь оказалось невозможно. Благодаря профессионализму и выдержке экипажа самолет благополучно совершил вынужденную посадку на Неву между Финляндским и Большеохтинским мостом. Подоспевшим к месту приводнения катером Северо-Западного речного пароходства (капитан Юрий Поршин) он был отбуксирован к берегу, эвакуированы находившиеся на борту пассажиры и экипаж. Погибших и пострадавших не было. В дальнейшем пилотов не наказали, но и не наградили, широкой огласки происшествие не получило. Одним из тех, кто встал на защиту командира воздушного судна, которого хотели отдать под суд, был известный писатель Василий Ардаматский. Его участие и активность спасенных пассажиров помогли экипажу избежать уголовного преследования и продолжить летную работу.

На меня эта история произвела очень сильное впечатление, я долго мечтала написать о ней и наконец решилась. Прежде всего хочу обратить внимание читателей, что это не хроника, а художественное произведение, написанное по мотивам тех событий. Время действия перенесено на двадцать лет вперед, допущены другие неточности, но главное, что члены экипажа «Ту-124» не являются прототипами персонажей этой повести.

> Мария Воронова

## Часть первая

Апрель

Весеннее солнце подмигивало в окно кабинета, по радио обещали благодать, и Ирине захотелось на дачу. Как там сейчас должно быть хорошо, светло и ясно, а от распускающихся листочков пахнет юностью и первой любовью… Строго взглянув на солнце, которое дразнило и звало на улицу, как подружка-хулиганка, она сказала:

– А Ира гулять не выйдет. У нее двое детей, которых в холодный дом тащить нельзя, а оставить не с кем.

Вечером она предложила Кириллу в выходные съездить на дачу самому или в компании Виктора Зейды, которому, кстати, будет где провести время со своей тайной возлюбленной Яной, но муж внезапно позвонил не закадычному другу, а Гортензии Андреевне, и та геройски согласилась посидеть с детьми, пока супруги не менее геройски готовят дачу к летнему сезону.

Ирина бросилась сразу и собираться, и готовить обед на выходные, и наводить порядок, чтобы Гортензия Андреевна не имела повода думать, будто она неидеальная хозяйка, и, как ни странно, преуспела по всем трем направлениям, после чего упала в кровать, как подкошенная, а в семь утра уже дремала в электричке, склонив голову на плечо мужа, широкое, но весьма жесткое и неудобное.

На даче зима только-только отступила, в канавах и в густой тени высоких елей еще лежали островки серого в черную крапинку снега, и новая трава еще не закрыла прошлогодней, а только пробивалась сквозь нее трогательными беззащитными иглами.

Войдя в темный стылый дом, Ирина зябко повела плечами и пожалела, что приехала, но Кирилл сразу затопил печку. Дрова, отсыревшие за зиму, долго не хотели разгораться, потрескивали и шипели, но вскоре огонь занялся, заговорил о чем-то быстро и убедительно, потянуло дымком, и сразу стало уютно и хорошо.

Ирина распахнула тяжелые занавески на окнах, вымыла полы и отнесла одеяла с подушками проветриться на солнцепеке. Немного подумала, не сделать ли того же с постельным бельем, которое, выстиранное и выглаженное осенью, после зимы все же отдавало немного затхлостью, но решила не халтурить, а как следует пройтись утюгом по простыням и пододеяльникам.

Ожидая, пока утюг разогреется до нужной температуры, Ирина вдруг подумала, что подготовка дома к дачному сезону ассоциировалась у нее с какой-то штурмовщиной, героическим и непосильным трудом на пределе всех сил человеческих, и теперь, когда выяснилось, что это не так, она чувствует себя виноватой. То ли лентяйкой, то ли полной дурой, не видящей фронта работ. Но раз уж серьезных дел больше нет и печка прогорит, как раз когда она догладит, надо мчаться домой, освобождать Гортензию Андреевну.

Впрочем, гладила она тщательно и не торопясь. Простыни были ветхие, без пяти минут тряпки, но старая учительница подарила им новую жизнь, виртуозно нашив заплаты на прорехи и самые истертые участки. От этого некоторые постельные принадлежности стали напоминать полотна приверженцев кубизма или политическую карту Африки, где многие границы представлены прямыми линиями, но спать на них удивительным образом оказалось приятно. Ирине совсем не хотелось разрушить творчество Гортензии Андреевны неосторожным движением утюга. Вот она и старалась.

Работа спорилась, печка хлопотливо шумела, зимняя стужа под утюгом испарялась без остатка, в магнитофоне на подоконнике задушевно пел Тото Кутуньо, Ирина вторила ему, пытаясь разгадать смысл песни на основании скудных знаний латыни, которые она получила в университете, и мысли в голове витали дачные, простенькие и ясные, как солнце за окном.

Между тем было чему ворваться в эту безмятежность… Например, предстоящий процесс, исход которого уже предрешен, хотя дело еще даже не передано в суд. Председатель ясно дал понять, что распишет его своему лучшему судье, то есть ей, Ирине Андреевне Поляковой. Во вторник после обеда они вместе едут на прием в горком партии, и, видимо, приговор действительно важен, раз партийная верхушка не ограничилась телефонной «указивкой», а снизошла до личной беседы.

Ах, хорошо бы в понедельник проснуться бессовестным и беспринципным человеком и без всяких терзаний провести процесс так, как того желает руководство… Сосредоточиться на доказательствах вины, а все, что свидетельствует в пользу невиновности, игнорировать или вообще признавать недопустимым доказательством, если факты слишком уж колют глаза. Все можно подверстать под обвинительный приговор, когда внутреннее убеждение тебе спустили сверху.

Честность и порядочность в такой ситуации тоже способны сыграть с судьей злую шутку. В диссидентском запале он, наоборот, может скептически воспринять доказательную базу, счесть ее недостаточно убедительной и оправдать подсудимого по принципу «назло маме отморожу уши». А ведь если партия требует наказать гражданина по всей строгости закона, это еще не гарантирует его невиновности.

Ирина тщательно, уголок к уголку, сложила последний пододеяльник и порадовалась, какая ровная получилась стопочка, не стыдно будет открыть шкаф при посторонних. И честно говоря, в выходной день хочется думать именно о такой вот ерунде, а не торговаться со своей совестью, тем более пока еще не знаешь ни сути, ни цены сделки.

А может, прибегнуть к испытанному и безотказному средству самозащиты – больничному листу? Участковая в детской поликлинике почти подруга, на Володю даст без звука. Ведь ребенок всю зиму ничем не болел, честно тянул лямку в ясельках и давно заслужил небольшую передышку.

Дней на десять затаиться, и все, гроза минует, ибо у власть имущих определенно где-то припекает. Провели расследование стахановскими методами, буквально на сверхзвуковой скорости, а передают вообще со световой. Так что точно не станут дожидаться, пока у ребенка судьи пройдет насморк.

Только Ирина прекрасно знала, что из суеверия не будет просить больничный на здорового ребенка. Поноет председателю суда Павлу Михайловичу, но если он не сжалится, то примет удар на себя.

А дальше как будет, так и будет, и нечего переживать о том, что еще не случилось! – от этой мысли в голове вдруг стало пусто и просто.

Ирина засмеялась и, в третий раз проверив, что утюг выключен, вышла во двор.

Кирилл, голый до пояса, вскапывал грядки.

Лопата, казалось, сама танцевала в его руках, и так выходило у него споро и красиво, что Ирина невольно загляделась и в конце концов удивилась, что этот молодой сильный мужик – ее муж.

Хотела сказать, что апрельское солнце коварное и надо надеть рубашку, чтобы не простудиться, но снова засмотрелась, как красиво мускулы Кирилла перекатываются под кожей в такт работе, и забыла.

Подойдя поближе, она увидела, что Кирилл копает слишком глубоко.

– Стой, стой, ты мне весь песок выворотил!

Вогнав лопату в землю, Кирилл нахмурился:

– В смысле?

– Разрушил весь тончайший плодородный слой. И так-то зона рискованного земледелия, а теперь ты с песком перемешал, вообще фиг что взойдет.

– Да?

Ирина отвела взгляд, досадуя на то, как она могла забыть фундаментальный принцип, что нельзя мужика ругать, когда он что-то делает по дому. Все, что муж совершает вне дивана, – идеально и восхитительно.

– Ладно, – Кирилл вновь взял лопату и примерился, – угол атаки дам поменьше.

Ирина приосанилась:

– Угол атаки – это угол между направлением вектора набегающего на тело потока и характерным продольным направлением, выбранным на теле.

– Ничего себе! – улыбнулся Кирилл. – Откуда такие познания?

– Читаю книги для процесса. Очень надеюсь, что не понадобится, но все равно читаю. И понимаю четыре слова из десяти, – нехотя призналась Ирина.

Она вернулась в дом и, пока на раскаленной оранжевой спирали электроплитки закипала вода для сосисок, порезала помидоры. Они были твердые, водянистые и ничем не пахли.

Сейчас они с Кириллом поедят, и можно ехать домой. Как раз успеют на трехчасовую электричку. Но муж вдруг, отфыркиваясь под рукомойником, сказал:

– Гортензия Андреевна с ночевкой подрядилась, так давай еще побудем! Мы так давно не оставались с тобой вдвоем!

Да, редко, а вернее сказать, никогда. Не было у них медового месяца, того глупого и блаженного коротенького периода свободы вдвоем, когда люди отвечают только за самих себя и друг за друга. Как ни грустно, а про них с Кириллом нельзя сказать, что они создали семью, нет, это он вошел в маленькую семью, состоявшую из Ирины и ее сына Егорки. Казалось бы, разница небольшая, но все же есть. С чем-то пришлось ему смириться, к чему-то приспособиться… Какие-то свои планы и желания оставить при себе, даже не озвучив. А Ирина до сегодняшнего дня как бы ценила, что он взял ее с ребенком, но при этом не задумывалась, чего он из-за этого лишился.

И она, уже открыв рот, чтобы напомнить, что дома их ждут не самые послушные в мире дети, с которыми тяжело справляться даже такому мощному педагогу, как Гортензия Андреевна, захлопнула его и кивнула, мол да, конечно, давай останемся.

После обеда Кирилл взял из сарая старое жестяное ведро с вмятиной на боку и выкатил Володину сидячую колясочку.

– Наверное, в этом году она уже не понадобится, – сказал он, устанавливая ведро на сиденье.

– Наверное, – вздохнула Ирина.

– Во всяком случае, надеюсь, Володя не узнает, что отец катается в его лимузине. Сгоняю быстренько на карьер, привезу тебе землички.

– Куда?

– На карьер.

– Далеко это?

– А ты не знаешь?

– Откуда? – Ирина засмеялась. – Из местных культурных точек мне известны только магазин, вокзал, аптека. Библиотека еще, но она в одном доме с магазином, так что не считается.

– Пойдем тогда со мной, покажу.

Через десять минут они оказались на опушке леса. Ноги пружинили на толстом ковре порыжевшей хвои, из-под которого тут и там выбивались наружу узловатые корни, про которые Ирина в детстве воображала, что это щупальца злых волшебников. Среди рыжих корабельных сосен было тихо, гулко и даже страшновато. Ветер слегка раскачивал верхушки, и шишки падали с веток почти беззвучно.

– Ну вот, – сказал Кирилл, когда они вышли на полянку, поросшую молодыми елочками и прутиками, в которых угадывались будущие березы.

– Это и есть твой карьер? – удивилась Ирина.

– Был.

Бросив коляску, Кирилл быстро обошел вокруг полянки.

– Эх, такая была мощная яма… Я тут все детство проиграл, столько замков песочных было построено и крепостей… – он сокрушенно покачал головой, – а рядом лежала непонятно зачем гора земли, откуда все дачники таскали.

– Вот и вытаскали. Ничего страшного, я потом на станции грунта куплю.

Кирилл сел у подножья сосны.

– Просто так странно вдруг стало, – сказал он тихо, – когда видишь, что в твоей песочнице вырос лес, очень остро сознаешь, что детство прошло очень давно.

Он прислонился к дереву и закрыл глаза, а Ирина провела ладонью по теплому шершавому стволу и вспомнила, как делала с отцом кораблики из кусочков такой сосновой коры. И все же ей не стало грустно, потому что проходит не только хорошее, но и плохое. Карьер стал полянкой, вожделенная куча земли разошлась по участкам, впиталась в почву и взошла ландышами, подснежниками и черникой.

Прямо перед ее глазами застыла капля смолы, так дерево залечивает свои раны.

Кирилл вдруг рывком притянул ее к себе.

Ирина обняла его, прижалась губами к сухим горячим губам и успела еще подумать, что если кто-то подойдет, то они ничего не услышат, но очень быстро это стало совершенно все равно.


18 марта

Ян Колдунов вошел в здание аэровокзала. Форма была выглажена без единой морщинки, как это умеет только мама, в дипломате бутылка умопомрачительно дорогого и дефицитного армянского коньяка соседствовала с маминым ванильным печеньем, а голова Яна Александровича была снаружи прекрасна, а внутри полна надежд и планов на будущее. Поймав свое отражение в стеклянной двери, Колдунов приосанился и улыбнулся от радости, как он хорош и впереди его ждет тоже только хорошее.

Он летел в Москву представляться генералу, старому, но не очень близкому товарищу отца. В этом году Ян заканчивал академию. Годы учебы он посвятил именно учебе, а не пьянкам и прочим интересным приключениям, как все нормальные люди, поэтому кафедра хирургии с удовольствием готова была его оставить у себя, но для этого требовалось окончить с золотой медалью, что, в свою очередь, было возможно только при наличии высокого покровителя. Много ребят поумнее Яна, до шестого курса не имевшие ни одного «хорошо» в зачетке, вдруг получали трояк на госэкзамене и благополучно отправлялись пасти белых медведей куда-нибудь на Новую Землю, а были и такие, что учились как все, ни шатко ни валко, а перед выпуском вдруг пересдавали какую-нибудь химию за первый курс и половину других предметов и внезапно выходили в медалисты. Поэтому Ян не удивился, когда завкафедрой прямо сказал ему, что коллектив примет его с радостью, но только если найдется кому замолвить за него словечко.

Папа по такому случаю спрятал гордость в карман и связался с однокашником, занимавшим теперь видный пост в Министерстве обороны. Тот выслушал благосклонно, но сказал, что должен знать, за кого просит, вот Ян и ехал с визитом, снаряженный самым лучшим коньяком, который только способна породить щедрая армянская земля. Папа предупредил, что Гришка, то есть, пардон, Григорий Семенович, мировой мужик и ни за что не откажет, а великосветская церемония затеяна лишь для того, чтобы посмотреть, что выросло из вредного голосистого младенца, в свое время обмочившего будущего генерала.

Предстоящая встреча приятно будоражила, но не страшила, в самом деле, не может же не понравиться такой великолепный парень, и сам по себе красивый, да еще и только что из маминых заботливых рук! Просто чудо, а не мужчина! Ян снова поймал свое отражение на стекле, чтобы окончательно в этом убедиться.

Колдунов зашел в туалет, причесался, еще раз проверил, что форма сидит отлично и все в ней строго по уставу, и вернулся в зал ожидания. Из буфета заманчиво пахло настоящим кофе и булочками, но не хотелось портить впечатление от маминого завтрака, и Ян, миновав ряд высоких одноногих столиков, прошел к панорамному окну, за которым было видно летное поле и где уже прижался носом к стеклу парнишка лет двенадцати. Ян встал рядом, слегка стыдясь своего детского любопытства, но что поделать, если он раньше никогда не летал самолетом… На поездах без конца катался, а по воздуху до сегодняшнего дня не довелось. Он бы и сейчас поехал железной дорогой, но родители пожалели. Слишком уж напряженный график. Ночь с пятницы на субботу в поезде из Ленинграда в Таллин, с субботы на воскресенье – из Таллина в Москву, а с воскресенья на понедельник – из Москвы обратно в Ленинград. «Пусть ребенок хоть одну ночку у родителей поспит», – сказала мама. Главное, что после ночи в поезде трудно сохранить хрустяще-крахмальный вид, как ни наводи накануне красоту, а заступаться за помятых и пожеванных парней не хочется даже самому снисходительному генералу. Вот папа и взял любимому сыну билет на самолет.

Летное поле походило на огромный асфальтовый стадион с непонятной разметкой. Самолет виднелся далеко, так что надпись «Аэрофлот» на борту расплывалась. Зато под самыми окнами стояли вертолеты с лопастями, уныло поникшими, как увядающие лепестки. По полю ехал львовский автобус цвета яичного желтка и сновали грузовички необычного вида. Особенно впечатлил Яна маленький трактор, тянущий вереницу тележек с сумками и чемоданами. Сам он летел без багажа, и это давало чувство легкости и свободы.

Тут в громкоговорителе раздался сигнал, женский голос очень любезным тоном произнес что-то на неизвестном языке, повторил на другом неизвестном, и Ян понял, что пора ему идти на регистрацию.

У стойки уже выстроилась очередь с паспортами и билетами наготове. Перед Яном оказалась настоящая монашка, и он никак не мог заставить себя не разглядывать ее. Конечно, он знал, что есть на свете верующие, церкви и служители культа, но все это существовало где-то за пределами его мира, и встретить в аэропорту монашку, собирающуюся лететь в самолете, как простая смертная, было очень странно. Ян ощущал себя примерно так же, как было с ним в глубоком детстве при виде Деда Мороза. Вроде бы ты и знаешь, что это твой настоящий дедушка, но в то же время и чувствуешь, что не все так просто и явно не обошлось без настоящего волшебства. Монашка была щупленькой остроносой женщиной, рыженькой, судя по одинокому локону, выбившемуся из-под тяжелой черной косынки, плотно охватывающей лицо. Ян вспомнил, что церковная одежда, кажется, называется облачением. А вот сумка у монахини оказалась самая прозаическая, синий параллелепипед из кожзама с белой оторочкой и белой же символикой Олимпиады-80 на боку, которая, впрочем, так стерлась от времени, что едва угадывалась. У него тоже была такая сумка, только коричневая и сохранилась гораздо лучше, потому что с формой носить ее было нельзя. «Ну да, я же в военную академию поступил, а не в монастырь», – подумал Ян и сам не понял, улыбнулся или поморщился. Впрочем, все неудобные мысли тотчас вылетели из головы при виде новых пассажиров. В очередь встали три женщины – старушка, дама средних лет и девушка, от красоты которой у Яна захватило дух. Такая она была глазастенькая, с носиком и ладной фигуркой, что Ян очень нескоро поглядел на ее спутниц. Он старался не пялиться ни на саму девушку, ни на старушку, совершенно очевидно, родную бабушку, и на среднюю, промежуточную женщину тоже старался не смотреть. Она была немножко другая, покрупнее и совсем некрасивая, и Ян сначала даже решил, что она не родственница, но женщина, поймав его взгляд, слегка улыбнулась, и фамильное сходство проявилось совершенно отчетливо. Девушка тоже бросила на него взгляд из-под длинных пушистых ресниц, и Ян приосанился, попытавшись изобразить равнодушного покорителя женских сердец, а сам помолился, чтобы девушка летела одна и в соседнем с ним кресле. Впрочем, он успеет подкатить и после посадки, главное, не потерять ее из виду. Отвезти в такси, куда ей надо, ну а если девушку встречают, то взять телефончик – дело трех минут.

Хмурая эстонка на регистрации работала быстро, и Ян всего пару раз успел перемигнуться с девушкой, как оказался в темном зале со смешным названием «накопитель».

Возле двустворчатых стеклянных дверей стоял львовский автобус, с мордой короткой и печальной, как у пекинеса, и прогревал мотор, готовясь везти пассажиров к самолету.

Подошла сотрудница аэропорта, держа за руку давешнего парнишку, рядом с которым Ян пялился на летное поле. Внимательно оглядев пассажиров, стюардесса остановила свой выбор на монашке, подошла к ней и сказала, что мальчик летит один и в Москве экипаж сдаст его с рук на руки матери, но во время полета хотелось бы, чтобы за ним приглядел кто-то из пассажиров.

Монашка с улыбкой кивнула, показав крупные выпирающие зубы, а Яну стало немного обидно. Не то чтобы он хотел возиться с ребенком, но все же почему на роль ответственного взрослого выбрали служительницу культа, погрязшую во мраке предрассудков, а не, например, молодого военного врача? Без пяти минут аспиранта кафедры хирургии, между прочим.

Вспомнив об этом, Ян блаженно зажмурился. Завтра же мировой мужик Григорий Семенович позвонит куда надо, и колесо закрутится. И никаких проблем, на кафедре он давно уже свой, знает и работу, и правила игры, его любят, ждут и с радостью примут в коллектив. Он ведь не какой-нибудь тупорылый сынок, ему даже ни одного экзамена пересдавать не придется, в зачетке сплошь «отлично». И после генеральского звонка портить ее уже не будут.

Оперирует он сейчас на уровне среднего ординатора с приличным стажем, а то и получше, это не его раздутое самомнение, а слова начальника кафедры. Способности к научной работе тоже присутствуют, что подтверждено многочисленными рефератами с высокими оценками и десятком публикаций в журналах. Кандидатскую он точно напишет, сомнений в этом нет, так что после аспирантуры останется на кафедре ассистентом, потом доцентом, а там, глядишь, и до профессора доживет. Докторскую точно надо попытаться защитить до сорока, хоть это и редко кому из хирургов удается. Но, черт возьми, когда твои природные дарования удачно сочетаются с трудолюбием, на жизненном пути попадается опытный и заботливый наставник и в нужный момент находится покровитель, то тут грех не преуспеть!

Ян представил себя лет через двадцать хозяином просторного кабинета со сводчатыми окнами. Вот он в накрахмаленном до хруста двубортном халате проводит занятие с курсантами, вот оперирует, вот ведет прием… А потом садится в черную «Волгу» и едет домой на улицу Салтыкова-Щедрина (ему всегда хотелось жить там в доме с эркерами и огромным фонарем в арке, ведущей во внутренний дворик).

Заодно представил, что женился на сегодняшней девушке и она ждет его дома среди всякой красоты и почему-то в шелковом кимоно. Наверное, у них есть дети, но они уже взрослые и выпорхнули из родительского гнезда. Может, сын в военном училище, а дочка замужем. Естественно, за хорошим человеком. А может, еще маленькая, живет с ними и просит собаку, и он соглашается, хотя и знает, что кормить и гулять придется самому, несмотря на все клятвы дочери.

Вот такая жизнь ждет его, успех и полная чаша, и нечего думать о каких-то досадных мелочах, как ты не думаешь о крохотном камешке в ботинке, догоняя уходящий поезд. Успеешь вытряхнуть, когда вскочишь в свой вагон и займешь свое место.

* * *

Иван Леонидов готовился к неприятному, но необходимому разговору, ибо прав отец – если промолчать, то бог знает сколько еще проходишь во вторых пилотах. У него формально высшее образование, обучение он прошел, налет часов достаточный, все есть, чтобы стать командиром воздушного судна, а карьера тормозится по прихоти старикашки, который то ли просто вредничает, то ли до пенсии хочет пролетать с надежным вторым. Конечно, Лев Михайлович Зайцев по прозвищу Трижды Зверь для пилота древнее древнего, и весь коллектив, затаив дыхание, ждет, когда он наконец не пройдет медкомиссию, но год за годом Зверь преодолевает этот барьер с завидной легкостью и остается в левом командирском кресле. Вот уж действительно отсыпал Бог здоровья – лопатой не убьешь. И давать дорогу молодым он явно не собирается, только беда в том, что и Леонидов из комсомольского возраста давно вышел. Еще пару лет, и вводить его командиром уже будет нецелесообразно. Что тогда? Бесславный закат, вот что. Есть вторые, которых все устраивает, летают, и ладно, но он, сын Героя Советского Союза Николая Леонидова, просто не имеет права довольствоваться малым и убаюкивать себя, принимая поражение за победу. Вчера отец рассказал, что вопрос о вводе Ивана командиром практически решен, единственная загвоздка в том, что Зайцев не дает рекомендацию, а его мнение в аэрофлоте имеет вес. «Я, конечно, буду работать над этим, – сказал отец, – но для начала ты сам с ним поговори, выясни, чем он недоволен, и поработай над собой. В конце концов, Лев Михайлович человек опытный и здравомыслящий, а я хочу по-настоящему гордиться своим сыном и быть уверенным, что он занимает высокий пост благодаря своим достижениям, а не по блату».

Иван собирался поговорить с Зайцевым вчера после рейса, но тот стремительно скрылся в командирском номере профилактория и не выходил на связь до самого утра. Для очистки совести Иван немножко послонялся под его дверью, но решил, что нарушать отдых пожилого человека – порядочное свинство, и лег спать, скорее довольный, чем раздосадованный отсрочкой. Утром он решил, что в предполетных хлопотах окошка точно не найдется, и воспрянул духом, что тяжелый разговор откладывается до следующей смены, но наземные службы аэропорта работали как швейцарские часы, и Леонидов, фантастически быстро пройдя медосмотр, метеорологов и службу организации перевозок, со всеми документами на рейс оказался в штурманской комнате на двадцать минут раньше срока. Лев Михайлович уже был там, пил кофе из бумажного стаканчика и читал вчерашнюю «Правду». Иван немного подождал, но штурман с бортинженером не торопились, видно, разговорились с приятелями. Повода промолчать, к сожалению, не нашлось.

– Разрешите обратиться?

– Слушаю тебя.

Дипломатия никогда не была сильной стороной Ивана, поэтому он сразу рубанул:

– Лев Михайлович, а почему вы не дали мне рекомендацию?

– Доложили-таки?

– Не в этом суть. Почему? Я хороший летчик, вы это знаете.

Зайцев кивнул, аккуратно сложил газету и молча уставился на Ивана из-под густых седых бровей. Леонидов поежился, но продолжал:

– Нареканий к моей работе нет, а что стаж маленький, так, простите, у меня восемь лет в морской авиации, и там я тоже был далеко не последний.

– Да?

– Да, Лев Михайлович! Любой вам скажет, что я летал отлично и опыт приобрел, знаете ли… Не в обиду гражданским пилотам будь сказано… И из штопора выводил, и на воду садился, и на лед.

– Я твоих заслуг не оспариваю, Иван Николаевич. – Зайцев допил кофе, смял стаканчик и с неохотой поднялся бросить его в корзину для бумаг. Леонидов тоже встал, отчасти из вежливости, а отчасти потому, что командир был очень маленького роста, а всегда приятно, когда начальство смотрит на тебя снизу вверх.

– Тогда в чем дело?

– Командир, Иван Николаевич, это не только мастерство, но и прежде всего ответственность, – Зайцев взмахнул бровями. – Ты должен думать не о высшем пилотаже, а о том, что у тебя полсотни жизней за плечами.

– Так я думаю.

– Ты обязан понять, что на борту существуешь не только ты, такой прекрасный, но экипаж и пассажиры, которые тоже люди и ничем не хуже тебя. Экипаж, Ваня, это не безликая обслуга твоего героизма, заруби себе на носу. У каждого характер, особенности, проблемы. Я вижу, что ты можешь пилотировать самолет, стоя раком на ушах, но это не штука. Штука, Ванечка, в том, чтобы сплотить людей так, чтобы они работали как один человек. Разумно, согласованно и в благоприятной обстановке. Одно то, что ты затеял этот разговор перед полетом, уже говорит о том, что ты не готов. Настоящий командир знает, как опасна конфликтная ситуация в воздухе…

– Я не конфликтую, просто спрашиваю в плане работы над собой, – быстро перебил Иван.

Зайцев покачал головой:

– Ответственность и уважение, ничего сложного. Какой ты командир воздушного судна, если своим кое-чем командовать не можешь?

Иван оторопел:

– Не понял?

Лев Михайлович стал с преувеличенным вниманием раскладывать на столе карту погоды.

– Все ты понял, – пробурчал он, – женатый человек, а к Наташе клинья подбиваешь.

– Лев Михайлович, клянусь, ничего не было!

– Сегодня не было, а завтра будет, на грех мастера нет. И что? Что это будет, экипаж или публичный дом на крыльях? Ты тени такого допускать не имеешь права! Это табу должно быть, и не только потому, что вы сотрудники, но и потому, что ты взрослый мужик, а она двадцатилетняя девчонка, в голове у которой… – тут Лев Михайлович замялся, – …в общем, черт знает, что в голове у двадцатилетних девочек, но точно не мозги. Это вот я тебе прямо гарантирую.

Иван пожал плечами.

– И еще у меня одна новость для тебя, – злорадно добавил Зайцев, – когда ты будешь командиром, то на бортпроводниц заглядываться тебе будет строжайше запрещено, зато в оба глаза придется смотреть, чтобы этого не делали члены экипажа. Как к дочкам придется тебе к ним относиться. Я понимаю, что для военного человека женщина – это прежде всего трофей, но в гражданской жизни другие порядки. Здесь она друг, товарищ и брат.

– Вы говорите, будто я пришел в аэрофлот не из Советской армии, а прямиком из Золотой Орды. Знаменосец Аттилы будто прямо. Политрук Чингисхана.

Зайцев хмыкнул:

– И все же привыкай, что на гражданке иначе. У вас главное – это любой ценой выполнить боевую задачу, ну а мы без героизма перевозим людей из пункта А в пункт Б. Ты вот рискнул и катапультировался, а мы должны сделать так, чтобы такой необходимости не возникло ни при каких обстоятельствах.

Иван, кажется, сообразил, почему Лев Михайлович против него предубежден.

– Постойте, так вы считаете, что я струсил? При первых признаках опасности бросил самолет? Но это не так. Катапультирование – это крайняя мера спасения жизни, когда все другие средства уже исчерпаны, и никто за это летчика не осуждает.

– Да господь с тобой…

– Оно потому и называется крайней мерой, что шанс выжить весьма скромный. Там идет такая перегрузка, что вам в страшном сне не снилась. Это, знаете, надо еще решиться на аварийное покидание самолета и доверить свою жизнь какой-то тряпочке, поэтому никто не настраивает летчика бороться за машину до последнего, наоборот. Все-таки человек – это человек, а самолет – железо, пусть и очень дорогое.

– Ваня, остановись. – мягко, но требовательно произнес Зайцев. – Я не сомневаюсь, что ты поступил тогда правильно, проблема в другом. Ты пока не понял, что больше катапульты у тебя нет.

Иван только руками развел. Похоже, в глазах старика он какой-то воздушный хулиган, который, дорвавшись до власти, немедленно начнет крутить мертвые петли с пассажирами на борту. А хуже всего, что Трижды Зверь, как все недалекие люди, считает себя крайне мудрым и проницательным, и если уж что-то втемяшилось ему в голову, то никакими силами не переубедишь.

В принципе, деда понять тоже можно, ведь он не знает специфики военной службы и считает, что Иван безответственно отнесся к полету, может, не проверил техническое состояние машины, может, пренебрег погодой, может, увлекся, проявил лишнее удальство и в результате угробил дорогую машину, ради выпуска которой советский народ годами горбатился, недоедал и вообще отказывал себе во всем. А Иван Леонидов бестрепетно отправил ее в болото легким движением руки. Жаль, конечно, уникальную технику, но военный человек мирится с такими потерями, потому что война – это вообще потери и разрушение. Люди тратят кучу времени и денег ради того, чтобы поднять в воздух истребитель, единственная цель которого – уничтожить за одну секунду другой истребитель, созданный другими людьми ценой огромных трудов и лишений. Безумие, если вдуматься, но военная служба устроена так, что размышлять на ней некогда и опасно. День забит под завязку, лишь бы только у офицера не образовалось тихой минутки, во время которой к нему вдруг снизошло бы понимание, какому чудовищному занятию он посвящает свою жизнь.

Зайцев вдруг пристально и сурово посмотрел на него, Иван буркнул «виноват» и обратился к полетной документации, хотя очень хотелось сказать, что нельзя ломать людям карьеру из-за своих замшелых предубеждений и стереотипов. Слова эти просто просились на язык, но, к счастью, в штурманской комнате появились остальные члены экипажа.

Бортинженер Павел Степанович был увлеченным лыжником, и встречный ветер с морозом совершенно стерли приметы времени с его лица. Обладателю этой задубевшей физиономии можно было дать и тридцать, и восемьдесят лет, и только по тому, что Зайцев общался с ним чуть более по-дружески, чем с другими членами экипажа, Иван догадывался, что истина ближе ко второй цифре. Штурман Гранкин только-только выпустился из института, а вдобавок был еще выше высокого Ивана, мелкий Зайцев рядом с ним смотрелся сущим гномом, поэтому молодой специалист вынужден был вести себя особенно скромно и услужливо, и личные качества его оставались пока загадкой.

Иван привычно заполнил лист с информацией о полете. Немного поспорили насчет количества топлива. Зайцев попросил накинуть лишнюю тонну, хотя в этом не было необходимости. Все в штатном режиме, никаких сюрпризов не предвидится. Правда, в Таллине ожидается дождь, но после того, как они покинут этот уютный город, а в конечном пункте маршрута погода звенит, так же как и на запасном аэродроме.

– Зачем? – пожал плечами Павел Степанович.

– Да вроде и незачем, – ответил ему Зайцев, – просто старая привычка, с Севера осталась. Там всегда надо иметь в виду, что запасной аэродром тоже закроют, а тебя погонят куда-то еще.

Вписали лишнюю тонну.

Закончив расчеты, Зайцев достал папиросы, чтобы как следует накуриться перед рейсом. По штурманской пополз горький и душный дымок, от которого Павел Степанович сразу начал демонстративно отмахиваться.

– Фу, Михалыч, гадость! Лучше бутылку водки выпей, чем кури.

– Тебе-то лучше.

– Правда, это ж смерть. Рак, давление, инфаркт!

– А водка прямо самый витамин.

– Тоже не панацея, конечно. Лучше не выбирать между двух зол, а избегать. Вот Иван Николаевич молодец, не курит и не пьет!

– И здоровеньким помрет, – улыбнулся Леонидов.

– Ну да. Я-то хоть выпью, так десяточку пробегу, а то и двадцатку дам, алкоголь-то весь и выйдет, а никотин куда ты денешь? Все в организме накапливается. Честно говоря, Михалыч, непонятно, как ты только медкомиссию проходишь, когда у тебя все сосуды забиты табаком?

Как только Зайцев брал в руки папиросу, бортинженер сразу заводил лекцию о вреде курения, но за время работы Ивана в экипаже ситуация не сдвинулась с мертвой точки. Лев Михайлович не пытался бросить, а Павел Степанович – понять, что проповедь его тщетна.

– В этот раз по самой кромке прошел, – Зайцев глубоко и со вкусом затянулся, – по лезвию бритвы, а на следующий год, наверное, уже не стану. Хватит. Уходить надо вовремя. А то будет как в анекдоте, когда старый пилот запрашивает разрешение на вылет, штурман говорит, ты что, какой взлетать, видимость сто метров, а пилот отвечает, так а я дальше и не вижу.

Иван со штурманом вежливо посмеялись бородатой шутке.

– Пора мне на заслуженный отдых, пора.

Зайцев сделал паузу, видимо, ожидая возражений, но их не последовало, тогда он выдохнул очередную порцию горького дыма и продолжал:

– Да, решено, вот только Ивана Николаевича до ума доведу, и все, на волю. Он пусть тут вами командует, а я дачу дострою наконец.

Леонидов заставил себя улыбнуться. До ума доведу, надо же… Будто он желторотик неотесанный, салага, а не боевой офицер. Но именно потому, что он боевой офицер, он промолчит.


Апрель

В кабинетах горкома сидели те же люди, и если в соответствии с указаниями руководства мышление у них стало новое, то на обстановке это никак не отразилось.

В приемной оказалось несколько мужчин в костюмах, до странности похожих друг на друга, и Ирина со вздохом села в уголочке. Партийные руководители и хорошенькие девочки знают главный принцип: хочешь набить себе цену – заставляй ждать.

Жаль только, что сегодня она не одна, а с Павлом Михайловичем, поэтому неудобно доставать из сумки книжку, придется рассматривать копию картины Айвазовского «Девятый вал», висящую над столом секретарши. Вообще говоря, картина о могуществе стихии и покорности судьбе – странный выбор для коммунистического учреждения.

Председатель суда выпрямился, сцепил руки в замок, похоже, волновался, а Ирине даже думать не хотелось, что ждет ее за массивными дубовыми дверями.

Если честно, то вообще ни о чем не хотелось думать. Вдруг остро и явственно вспомнилось, как Кирилл обнимал ее в лесу, и по телу разлилось приятное тепло. Заниматься любовью на природе глупо, но в тот раз им было удивительно, космически хорошо вместе. И сейчас хотелось домой, печь пирог для мужа и детей, обнимать их и любить, а не тратить время на пустопорожние разговоры с сильными мира сего.

А ведь можно просидеть в очереди и до глубокого вечера, черт его знает, какие тут порядки. Коммунисты бдят о счастье трудового народа неусыпно, в том числе и после окончания рабочего дня. Кирилл заберет Володю из яселек, в этом на него можно положиться, но завтра ему в первую смену, вставать в пять утра, и хорошо бы лечь пораньше, а не нянчить ребенка, пока жена порхает по высоким кабинетам! Черт возьми, у нее муж работает как вол, чтобы семья ни в чем не нуждалась, так редкие минуты отдыха имеет право тратить на свой диплом, который у него есть шанс защитить в этом году. Призрачный, но есть. Ирина вздохнула. У нее самой-то все в порядке, высшее образование, умеренно успешная карьера, интересная и ответственная работа. Чем из этого набора она поступилась ради семейной жизни? То-то и оно, что ничем, а вот Кирилл… До женитьбы это был рабочий высочайшей квалификации, перспективный студент филфака и талантливый поэт-песенник (хотя у них в рок-клубе это называется иначе). Теперь, по сути, остался только рабочий, вкалывающий на износ, остальные ипостаси растаяли, утекли по безжалостной реке времени. И как бы Ирина тут ни при чем, со своими друзьями-музыкантами он не тусуется якобы потому, что повзрослел, стихи писать как бы надоело, а высшее образование вроде тоже сделалось ни к чему, ибо зачем идти в школу на девяносто рублей, когда кузнецом поднимаешь по пятьсот и больше?

Официально это его собственный свободный выбор, а по сути что? Если бы он женился не на женщине с ребенком, а на молодой девочке, которой не надо стремительно рожать, потому что сроки поджимают? Сейчас точно был бы с дипломом, а в своей рокерской тусовке считался бы не одним из, а отцом-основателем на уровне если не Маркса, то Энгельса уж точно.

Кирилл многим пожертвовал ради семьи, и позор, что она этого раньше не замечала. Считала, что настрадалась достаточно и поэтому заслужила счастье, но Кирилл вообще-то не виноват в ее разводе. И к тому, что она путалась с женатым мужиком и попивала, тоже он не причастен. А расплачивается…

Ирина вздохнула, но странным образом хорошее настроение не пропало от этой грустной мысли. Всегда лучше, когда видишь ситуацию так, как есть на самом деле, а не через кривое стекло самолюбования и жалости к себе. Сразу проявляются пути выхода из кризиса. Например, можно в эти выходные уехать с детьми на дачу, а Кирилла оставить, пусть дописывает диплом в тишине и покое. А если он вместо этого устроит дикую пьянку с Зейдой и Женей Горьковым, то тоже ничего.

Тут секретарша неожиданно пригласила их войти, и Ирина вскочила, не веря своей удаче.

Она уже бывала в этом кабинете несколько лет назад, когда судила секретаря комсомольской организации, и с тех пор хозяин стал еще больше похож на красную звезду кругленьким торсом и короткими толстенькими конечностями. Некоторые друзья Ирины, недолюбливавшие советский строй, утверждали, что в целях спасения страны всех партийных бюрократов необходимо вешать на фонарях. Так вот если бы им удалось претворить в жизнь свои кровожадные замыслы, то конкретно с этим бюрократом у них все равно бы ничего не вышло. Человек с шеей, заметно превосходящей по диаметру голову, неминуемо выскользнет из петли.

– О, проходите, проходите, – радушно улыбаясь, чиновник выкатился из-за стола, пожал руку Павлу Михайловичу, а Ирину галантно взял под локоток и повел к кожаному диванчику, стоящему возле окна. Рука у него была теплая и приятная, – давненько мы с вами не виделись, Ирина Андреевна.

– Да, давно, – кивнула Ирина, с некоторым опозданием вспомнив, что тогда ее просили вынести обвинительный приговор, а она поступила наоборот, и сейчас, возможно, настало время расплатиться за своеволие.

– Надеюсь, я тогда вам помог.

– Да, спасибо. – Ирина села и поправила юбку так, чтобы закрывала коленки.

– Ну что вы, это наша работа, – хозяин пододвинул кресло так, чтобы сесть напротив, а Павлу Михайловичу предложил место рядом с Ириной, – рад, что сумел убедить вас, что истинный комсомолец не может быть преступником, и мы избежали чудовищной судебной ошибки.

Кажется, Ирине не удалось скрыть охватившего ее ужаса, ведь она четко помнила, как этот человек требовал от нее обвинительного приговора. Она снова разгладила юбку.

– Ах, Ирина Андреевна, смотрю я на вас и удивляюсь, почему вы еще не на партийной работе? Студентка, комсомолка, спортсменка, наконец, просто красавица, и никакого роста… – он засмеялся. – А, Павел Михайлович? Почему зажимаете таких сотрудников? Активнее надо выдвигать достойных людей, нам нужны сейчас новые энергичные кадры! Впрочем, прошу прощения, это не к вам вопрос, а к руководителю вашей партийной организации. Как так? Сама образцовый работник, муж – ударник коммунистического труда, и не охвачена общественной нагрузкой!

– Просто у меня маленькие дети, – зачем-то стала оправдываться Ирина.

– И в этом вы пример для советских женщин, – восхитился партиец, – которые, к счастью, имеют возможность совмещать воспитание потомства с активной трудовой и общественной жизнью!

«Да что ты говоришь!» – про себя ухмыльнулась Ирина, которую стало наконец восхищать столь вольное обхождение с реальностью.

Партиец вдруг вскочил, подбежал к селектору и потребовал у секретарши кофе. Видимо, они были достаточно важны, чтобы их угостить, но еще не доросли выбирать напиток себе по вкусу.

– Что ж, давайте к делу. – Хозяин снова сел и энергично ударил себя пухлым кулачком по коленке. – Вопрос непростой, Павел Михайлович…

– Да, с правовой точки зрения тут весьма тонкая грань, – подал голос председатель суда.

– Дорогие мои, у каждого из нас своя специальность и, соответственно, точка зрения. Правовая, медицинская, инженерная, и так далее. Но все мы, все до единого граждане нашей великой страны, прежде всего должны соблюдать интересы государства. Они на первом месте всегда и при любых обстоятельствах.

Ирина с Павлом Михайловичем синхронно кивнули.

– Ну вот именно. И мы, коммунисты, передовая сила нашего общества, обязаны понимать и блюсти государственные интересы, как никто другой.

Тут вошла секретарша и поставила на журнальный столик поднос с тремя крохотными чашками. Аромат, поднимавшийся от них, несколько сгладил тошноту от словоблудия хозяина кабинета.

Взяв чашку, Ирина с наслаждением вдохнула и сделала глоток. Бесподобно.

– Дорогая Ирина Андреевна, сейчас родина доверила вам отстаивать свою безопасность, и вы, как коммунистка, обязаны оправдать это доверие. Сегодня на чаше весов не судьба двух людей, а кое-что неизмеримо большее. И я прямо говорю вам – вы не имеете права на ошибку.

Ирина поставила чашку на поднос и потупилась под взглядом партийца, сделавшимся вдруг холодным и пронизывающим.

– Ирина Андреевна очень добросовестный судья и сама не дает себе такого права, – пришел на выручку Павел Михайлович.

– И нам это известно, иначе мы не облекли бы ее такой ответственностью. – Хозяин кабинета снова улыбался, как на свидании. – Мы не поручаем людям то, что им не по силам.

«Прямо как Господь Бог», – усмехнулась про себя Ирина и снова взялась за кофе. Когда еще придется отведать такого чуда…

– Но плохие бы мы были коммунисты, если бы, дав товарищу трудное задание, оставили его без помощи и поддержки, верно?

– Конечно, – кивнул Павел Михайлович, – не беспокойтесь, я буду всецело содействовать…

– Не сомневаюсь в этом, но и партийная организация не останется в стороне. Да, Ирочка? Вы уж простите, но я к вам по-стариковски… Вы ж мне в дочери годитесь. Так вот, Ирочка, скажу прямо, в данном случае государственные интересы требуют, чтобы вы вынесли обвинительный приговор. Речь идет об укреплении международного престижа нашей страны и, больше того, о ее обороноспособности. Вам это понятно?

Оставалось только кивнуть.

– Вот и хорошо, Ирочка, вот и славно. Я знаю, что у вас доброе сердце, поэтому спешу обрадовать, что мы не настаиваем на суровом приговоре. Если вдруг у вас не возникнет внутреннего убеждения, то вы можете дать даже условно или как там у вас называется, когда нет лишения свободы. Но признать их виновными строго обязательно, от этого, Ирина Андреевна, зависит благополучие наших граждан. Вам понятно?

И снова оставалось только кивнуть. Хозяин кабинета встал, Ирина с Павлом Михайловичем тоже вскочили и направились к двери, но тут партиец окликнул Ирину и протянул ей белый прямоугольничек:

– Вот моя визитка, пожалуйста, если будут вопросы… Всегда помогу принять верное решение, ну и, кроме того, все мы люди, все мы человеки, так что если какие-нибудь бытовые мелочи помешают сосредоточиться на процессе, тоже звоните. Решим в секунду.

– Фууу… – выдохнула Ирина, когда они вышли на лестничную клетку, – как под гипнозом побывала.

– Да, без этого дара какой партработник, – улыбнулся Павел Михайлович.

– Зато кофе восхитительный.

– А давайте-ка я вас еще разок им угощу, пока мы тут. Не каждый день удается приобщиться к номенклатурным благам высшего уровня, так надо пользоваться.

Председатель суда уверенно провел Ирину по широким коридорам в небольшой уютный зальчик со столиками, накрытыми уютными скатерками в красно-белую клетку.

Не успели они устроиться возле окна, как к ним подошла симпатичная официантка в кружевной наколке. Удивившись такой скорости обслуживания, Ирина испугалась, что их сейчас вышвырнут отсюда, как самозванцев, но девушка с улыбкой протянула меню.

Ирина смешалась. Она почти не бывала в заведениях рангом выше пирожковой и толком не знала, как себя вести. Кто должен первым брать в руки меню и заказывать? Должна она сообщить, что выбрала, сразу официантке или сначала Павлу Михайловичу? И как рассчитываться? По идее, раз они с председателем не связаны романтическими отношениями, то он и платить за нее не должен, но вот интересно, на что он обидится – если она предложит разделить счет или если не предложит? И как делить, пополам или крохоборски высчитывать, кто что съел? И вообще, судя по блюдам, стоящим на соседних столах, здесь должно быть довольно дорого, а она сегодня разменяла единственную трешку, сдав полтинник на юбилей Табидзе. Мысли эти молнией пронеслись у Ирины в голове, и вдруг стало грустно, что, в сущности, она уже немолода и период красивой женской жизни с ресторанами и кавалерами для нее закончился, так и не начавшись. Невелика, конечно, потеря, но все-таки…

Павел Михайлович же чувствовал себя как рыба в воде. Он ласково спросил у официантки, чем она порекомендует ему угостить своего лучшего сотрудника, и, не глядя в меню, заказал две котлеты по-киевски, два салата из помидоров и – «разрешите, Ирочка, мне вас побаловать» – два бутерброда с черной икрой.

Ирина ужаснулась, какой удар это пиршество должно нанести кошельку председателя, но взглянула в меню и чуть не вскрикнула от удивления. Цены тут были точно такие же, как в рабочей столовой.

– Вот так, Ирочка, – засмеялся Павел Михайлович, когда официантка отошла, – даже не получится тут гусарским размахом произвести впечатление на хорошенькую женщину.

– Но икра… Все же это слишком.

– Ну хоть попробуете истинно русского деликатеса.

– А я ела, – Ирина улыбнулась приятному воспоминанию, – папа водил нас с сестрой в «Октябрьский» на выступление ансамбля Моисеева и в антракте купил нам по бутербродику. Как сейчас помню, кусочек булки, завиток масла, капля икры и долька лимона посередине. А вкус как-то не отложился в памяти. Впрочем, мы и не были гурманы. Папа любил всякое такое, знаете, ужасное, зельц, конфеты «Кавказские», селедочное масло. Одни раз, когда мы были маленькие, он нас накормил селедочным маслом и повез на троллейбусе к бабушке, которая жила на другом конце города. И то ли масло было просроченное, то ли детям просто нельзя его есть в таких количествах, но нам с сестрой поплохело ровно посреди дороги, нас высадили, и бедный папа оказался в незнакомой местности с двумя, извините за выражение, блюющими детьми.

Павел Михайлович сочувственно поцокал языком:

– И как ваш батюшка вышел из этого затруднительного положения?

– Представляете, помог совершенно незнакомый человек. Ехал себе мимо троллейбусной остановки на личном автомобиле, увидел, как дети надрываются над урной, и остановился.

– Да, времена меняются, – вздохнул председатель, – нынче девяносто девять из ста автомобилистов проедут мимо, и те же самые девяносто девять из ста растерянных отцов не сядут с детьми в машину к незнакомому человеку.

– И слава богу. Нам хоть поменьше работы будет.

Ирина улыбнулась. Память – коварная штука. Перед глазами совершенно ясно стояла бетонная урна с окурками, куда они с сестрой извергали селедочное масло, серебристая решетка радиатора, открытый папин портфель, который он поставил им с сестрой на колени, когда они сели в машину, со строгим указанием тошнить именно туда, а не на великолепные бархатные сиденья, сами сиденья восхитительного малинового цвета, а лицо человека, пришедшего на помощь, совершенно изгладилось из памяти. Вот так и делай добрые дела…

– Извините, что о таких вещах за столом, – спохватилась Ирина, – надеюсь, не испортила вам аппетита.

Павел Михайлович заметил, что в юности, работая следователем, столько всякого повидал, что теперь испортить ему аппетит практически нереально.

Официантка принесла икру в специальной посудке, похожей на очень маленькую чашку, соединенную с большим блюдцем, наполненным льдом. А когда она разложила приборы, Ирина поняла, что зря считала, будто умеет красиво и правильно есть. Многочисленные вилки и ножи представляли для нее настоящий ребус этикета.

– Не как в буфете «Октябрьского»? – ухмыльнулся Павел Михайлович.

Ирина покачала головой.

– А выступление-то вам понравилось?

– Думаю, что да, хотя мы сидели так далеко, что почти ничего не видели, но все равно поняли, какой это высочайший класс. Смешно, мы с сестрой потом подслушали, как папа говорил маме, что номер «Ночь на Лысой горе» настолько эротичный, что ему было неловко смотреть на сцену вместе с дочерьми, и долго сокрушались, как это мы увидели что-то интересное запретное и ничего не поняли.

От хороших воспоминаний Ирине стало весело, она залихватски намазала икру на булочку первым попавшимся ножиком и съела.

– Нет, это не селедочное масло, – сказала она, поймав выжидательный взгляд Павла Михайловича.

– А вы привыкайте, Ирина Андреевна, привыкайте. Возможно, скоро будете сюда частенько заглядывать.

– Да не дай бог!

Председатель выпрямился, давая понять, что шутки кончились:

– Ирина Андреевна, дорогая, как вы думаете, почему я именно вам поручаю это дело? Зная вашу принципиальность и порядочность, нагружаю именно вас, хотя мог бы расписать Долгачеву, который ради карьеры засудит родную мать и глазом не моргнет?

Ирина пожала плечами:

– Действительно… Не хочу хвастаться своей принципиальностью, но в коллективе есть более подходящие кандидатуры для осуществления телефонного права. Меня-то зачем каждый раз ломать?

– Я ведь не вечен, Ирочка.

– Павел Михайлович…

– Знаю, знаю, всех вас переживу, но не забывайте, кроме естественных причин я могу получить повышение.

– А…

– Тсс! Боюсь сглазить, а то чем похвалишься, без того и останешься. Ничего еще не решено.

– Молчу-молчу.

– Но если все получится, то я хотел бы видеть на своем месте именно вас, Ирина Андреевна.

Ирина сглотнула и схватила стакан с водой. После рождения Володи она оставила всякие амбиции и не думала, что слегка приоткрывшаяся перспектива вызовет в душе такое сильное волнение, сравнимое разве что с первым поцелуем. Даже руки задрожали, фу, противно.

Сделав несколько глотков, и с неудовольствием заметив, что губы оставили след помады на тонком стекле, Ирина приказала себе не обольщаться, не надеяться, но в то же время и не сдаваться заранее. Будет действовать по методу Карлсона: спокойствие, только спокойствие.

Павел Михайлович наблюдал за ней с тихой и мудрой улыбкой на устах.

– Да, Ирочка, именно вашу кандидатуру я рекомендовал для рассмотрения в вышестоящих инстанциях и поручаю вам это дело, чтобы вы продемонстрировали свое умение мыслить не только тактически, но и стратегически, видеть ситуацию в целом и под правильным углом, поскольку эти качества совершенно необходимы для руководителя высокого ранга.

– А приверженность интересам правосудия?

– О, тут вы себя зарекомендовали безупречно.

– А сейчас, значит, должна показать, что могу плясать под чужую дудочку…

Павел Михайлович протестующе поднял ладонь:

– Нет, Ира, прислушавшись к указанию руководства в этом процессе, вы продемонстрируете всего лишь то, что со своего нового высокого места будете видеть всю панораму, которая вам откроется, и принимать решения после комплексного анализа обстановки.

«Я не хочу этого места и не расстроюсь, когда ничего не получится», – прошептала про себя Ирина, а вслух произнесла:

– Когда указание спущено сверху, тратить силы на комплексный анализ уже лишнее и вообще вредно для психики.

– Ах, Ира, Ира… Все-таки вы еще совсем девочка… – Павел Михайлович вздохнул с некоторой театральностью. – Впрочем, с детским бесом бунтарства трудно расставаться, когда живешь в обществе, где привыкли все дихотомировать. Хорошие красные, плохие белые, добрые и щедрые коммунисты, злые и скупые капиталисты. Бороться – хорошо, пресмыкаться – плохо, ну и так далее. Но беда в том, что у всего есть не только положительный или отрицательный заряд, но и коэффициент. Не всегда легко понять, где добро, а где зло, а вдобавок жизнь течет, меняется, что хорошо сегодня, оборачивается катастрофой завтра, и ужас в том, что никогда это не предугадать. Идеальных решений не бывает, Ирина Андреевна, это вам скажет любой руководитель.

– Но есть какие-то основополагающие принципы…

– Да, конечно. Но так мало в нашей жизни такого, про которое можно сказать, как в фильме «Чужие письма»: «Нельзя, и все!» Принципы – вещь хорошая, мерило нравственности человека, но, к большому сожалению, нужно видеть не только мерку, но и то, что собираешься ею измерять. Самая лучшая рулетка покажет неверный результат в руках косого и безрукого строителя.

Ирина поморщилась:

– Извините, но это демагогия.

Официантка принесла им котлеты. Глядя на золотистый цилиндрик рядом с аккуратным холмиком картофельного пюре, на верхушке которого в ямке, как в кратере, блестела лужица растопленного масла, а по краям зеленела россыпь зеленого горошка, Ирина сообразила, что если все сложится удачно, то она будет питаться такой роскошью уже не как бедная родственница и чернавка, а на вполне законном основании. Не ко всем, но кое к каким номенклатурным благам доступ получит. Французские духи так точно будет покупать не у спекулянтов, а в спецмагазине по спеццене, а горошек и майонез дома будет не только в виде двух неприкосновенных банок в глубине холодильника, НЗ на Новый год и день рождения. Пожалуйста, хоть каждый день заходи в распределитель да бери… Всего-то надо показать свою преданность государственным интересам.

– Чтобы не быть голословным, – азартно заметил Павел Михайлович, проглотив кусок котлетки, – давайте вспомним хрестоматийный спор Жеглова и Шарапова про кошелек. Вроде бы нельзя подкидывать улики, верно?

Ирина кивнула.

– Кирпича отпустили, на следующий день он ворует новый кошелек, и семья погибает от голода. И сколько еще пострадает семей, прежде чем его поймают с поличным? Может, стоило чуть-чуть нарушить закон ради жизни честных граждан?

Ирина пожала плечами. Председатель продолжил:

– Ну вот, мы решили, что можно слегка смухлевать ради великой цели, подбросили злодею теперь уже не кошелек, а нож, чтобы изобличить его в убийстве, в котором он точно, сто процентов, по нашему мнению, виноват. Расстреляли бедолагу, а через год выяснилось, что он ни при чем. Кровь на наших руках, так, значит, нельзя превышать свои полномочия?

– Значит, нельзя.

Павел Михайлович покачал головой:

– Увы, Ира, нет тут готового ответа. Нет. Каждый раз приходится заново решать.

– В этом и состоит моя работа, – буркнула Ирина, страдая, что котлета оказалась умопомрачительно вкусной, и сама она такую приготовить не в силах, как бы ни старалась.

– Даже заповеди те же возьмите. – Видно, Павел Михайлович много об этом думал и теперь рад был оказии высказаться. – Не убий, например, тут уж какие толкования могут быть?

– Со смягчающими и с отягчающими, а больше никакие.

– А если, например, изобретателя атомной бомбы? Пока он еще ничего не придумал, я имею в виду. Что гуманнее – задушить его в колыбельке или допустить Хиросиму и Нагасаки?

– Страшно вас слушать, честное слово, – Ирина улыбнулась.

– Нет, правда, если бы, например, изобрели машину времени… Что достойнее, взять на себя грех детоубийства и спасти миллионы жизней или остаться чистеньким, но за счет гибели двух городов?

Ирину осенило:

– Вы фантастику, что ли, читаете? Братьев Стругацких?

– Почитываю, – потупился председатель.

– Тогда учтите, что, если бы из-за вас не изобрели атомную бомбу, давно бы уже началась третья мировая война, и народу погибло бы не меньше, чем от ядерного взрыва.

– Ну вот, Ирочка! Теперь я вижу, что вы меня понимаете! – просиял Павел Михайлович.

Погоняв горошек по тарелке, Ирина отложила мельхиоровую вилку с булавовидной узорчатой ручкой и длинными зубцами, такую красивую, что мучительно хотелось ее украсть, и заставила себя взглянуть в глаза председателю:

– Простите, я была так ошеломлена, что не поблагодарила вас за доверие. Надеюсь, что смогу оправдать и не приумножить, конечно, но хотя бы сохранить ваши достижения. Не уронить, так сказать… Черт, как фальшиво звучит, но, надеюсь, вы меня поняли.

– Конечно, дорогая моя, конечно. Вы будете прекрасным руководителем, даже лучшим, чем я, только помните, что человек никогда не может сделать идеально, зато хорошо – почти всегда.

Ирина смущенно потупилась, она не привыкла к искренним похвалам. И все же последний раз надо попытаться:

– А никому другому точно нельзя поручить это дело?

– Почему, можно. Только тогда наши с вами карьеры накроются медным тазом. Ну, кажется, теперь я вам аппетит испортил. Вы мне своими рассказами не смогли, а я… Эх, где мое воспитание, я ведь знал, что за едой даму надо развлекать легкой светской беседой, и только после кофе приступать к рабочим вопросам.

Председатель расплатился с внезапно материализовавшейся возле него официанткой, помог Ирине встать, и они не спеша направились в гардероб. Павел Михайлович повел ее в другую сторону, и Ирина решила, что он заблудился в коридорах власти, но, оказывается, он устремился к небольшому залу, где, скрытый от нескромных взглядов, располагался книжный киоск. Дрожа от вожделения, Ирина припала к прилавку, с ходу схватила «Винни-Пуха» и «Мы на острове Сальт-Крока», но вспомнила, что в кошельке два пятьдесят, и чуть не разрыдалась от досады. Правда, Павел Михайлович тут же ссудил ей пятерку, как книголюб книголюбу, и на улицу они вышли изрядно отягощенные буржуазной литературой.

– Ира, я знаю ваше недоверие к партийной болтовне, но в этот раз старый дурак дело говорил, – негромко произнес председатель, пока они не спеша шли к его автомобилю, – действительно речь идет о международном престиже Советского Союза.

– Не понимаю, как два разгильдяя могут угрожать репутации нашей могучей державы.

– А вот изучите дело повнимательнее, поймете. Враг вступает в город, пленных не щадя, оттого что в кузнице не было гвоздя. Известен вам такой стих?

Ирина кивнула. Так хорошо на улице… Небо высокое, синее и теплое, как бывает только в апреле, деревья покрыты легкой дымкой едва распустившейся листвы, но в воздухе сквозь выхлопные газы уже угадывается будущий аромат сирени…

– Слушайте, – спохватилась она, – а может, мы зря волнуемся? Дело вообще точно передадут в суд?

– Теперь уже точно. По секрету скажу вам, что Макаров хотел прекратить за отсутствием состава преступления.

– Правда?

– Да, Федор Константинович уперся и ни в какую. Если бы не он, дело давно бы уже у вас на столе лежало.

– Вот видите!

– Слушайте, Ира, как вы думаете, насколько важен обвинительный приговор, если Макарова перевели в Москву на должность, которой он давно добивался, лишь бы только дело оказалось в суде?

– Да, наверное, просто совпало, – предположила Ирина. – За строптивость у нас обычно снимают, а не поощряют.

– Ну, Макаров – это не мы с вами, он волк матерый, с таким драться страшновато, – засмеялся Павел Михайлович, – правда, интересный парень, все ему на пользу идет, просто удивительно. Вы его не забывайте и, кстати, ему о себе тоже не давайте забыть. Когда вступите в должность, очень пригодится, что он вам обязан.

Ирина сказала, что учтет.

Когда они были шагах в пятидесяти от машины, Павел Михайлович вдруг остановился:

– А теперь, Ирина Андреевна, давайте отбросим демагогию и, как истинные марксисты, обратимся к реальности, данной нам в ощущениях. А она такова, что родине нужен этот приговор, и родина его добьется. – Он взял Ирину за локоть и заглянул в глаза: – Оправданием вы только дадите этим людям ложную надежду, а себя лишите всех шансов на блестящее будущее. Все. Больше ничего не получите. Этих гавриков пересудят, а вас в лучшем случае до пенсии оставят на нынешней должности, и то если очень повезет.

– Просто очень тяжело входить в процесс с готовым приговором, – попыталась объяснить Ирина. – Я, наоборот, стараюсь привести себя в состояние чистого листа, а тут…

Председатель вздохнул:

– Понимаю вас. Ладно, откровенность за откровенность. Лично я ставлю интересы государства выше интересов двух его отдельных граждан, это раз. По моему глубокому убеждению, они виновны, это два. Но я поручил это дело не Долгачеву, с которым, как вы правильно заметили, мне не пришлось бы разводить душеспасительных бесед, ибо он тут же в холуйском рвении впаял бы им на всю катушку, глазом не моргнув. Нет, я поручил его вам, потому что знаю, что вы будете судить максимально справедливо даже в таких несправедливых условиях. Помните, что у вас всегда есть возможность дать ниже нижнего. И вообще, Ирочка, самое плохое дело надо поручать самому хорошему человеку, вот вам еще одно мое важное наставление на будущее.

Ирина неохотно кивнула, досадуя, что удары судьбы так и не смогли выбить из нее остатки совести.

Они сели в машину. Откинувшись на мягкое сиденье, Ирина вдруг сообразила, что к осени это может быть уже ее служебный автомобиль. Немножко больше гибкости – и дело в шляпе.

– Знаете что, Ирина Андреевна? – вдруг воскликнул председатель с оживлением, показавшимся Ирине фальшивым. – Помнится, у вас накопилось несколько отгулов… Не хотите ли воспользоваться?

Ирина отказалась. Отгулы были ее аварийным запасом времени на случай внезапных семейных проблем.

– Нет, правда… Процесс в любом случае предстоит сложный, потребует от вас колоссального напряжения, а сами знаете, чтобы хорошо поработать, следует хорошо отдохнуть. Как раз перед майскими возьмите три дня, и выйдет целая неделя, почти каникулы.

Идея вдруг показалась заманчивой. В самом деле, погода стоит восхитительная, почему бы не вывезти детей на дачу? Дом готов, а на три дня она Егора в школе отпросит.

Сыновья подышат свежим воздухом, а она на природе спокойненько поразмыслит над открывшимися перспективами, почитает… Только что купленные книги манят со страшной силой, но придется изучать материалы по процессу.

Павел Михайлович прав, уклоняться нельзя. У нее, по крайней мере, хватит самообладания дать ниже нижнего, а не на всю катушку.

Только подойдя к дому, Ирина внезапно сообразила, что надо посоветоваться с мужем перед таким ответственным шагом, как переход на руководящую работу.


18 марта

Лев Михайлович славился на весь аэрофлот не только богатырским здоровьем, но и педантизмом. Руководство летной эксплуатации и прочие инструкции он знал наизусть и неукоснительно выполнял, никогда не перепоручая второму пилоту даже самой незначительной задачи, если она была прописана в его командирских обязанностях. Вот и сегодня он занял свое место в кабине только после того, как вместе с Иваном тщательно осмотрел самолет на предмет исправности. Иван задержался, чтобы попросить у Наташи воды, хотя пить ему совсем не хотелось. Просто улыбнуться, прикоснуться к руке, почувствовать юношеское замирание сердца. Всего лишь секунда, и ничего больше. Хотелось верить, что Наташа не понимает его чувств или хотя бы не придает им значения, но Иван знал, что это, скорее всего, не так. Иногда он позволял себе чуть-чуть помечтать, как бы у них сложилось, будь он свободен. Радостная жизнь с радостной девушкой, лето, легкий стук каблучков, качели, крепкие здоровые дети… Тряхнув головой, чтобы отогнать заманчивые видения, Иван вошел в кабину и занял опостылевшее правое кресло второго пилота.

Лев Михайлович провел краткую предполетную подготовку в кабине, в сотый раз повторив то, что экипажу было прекрасно известно, ведь маршрут летаный-перелетаный.

Зайцев сообщил, что пилотировать будет сам, но Иван и так уже понял, что из-за неприятного разговора в штурманской сегодня его дело правое – не мешать левому. И очень может быть, не только сегодня, вредный старикашка надолго произвел его в пассажиры, чтобы он постоял в углу и подумал над своим поведением.

«Ничего, потерплю, поскучаю час с небольшим, и домой», – подбодрил себя Иван, хотя дома тоже не ждало его ничего особенно хорошего.

Он будто занял не свой эшелон, жил чужую судьбу. Его настоящая жизнь была совсем другая, счастливая, солнечная и удачная, к ней он упорно шел, набирал высоту, но где-то дал закритический угол атаки и свалился в штопор.

Он всегда знал, что будет летчиком, и дело было даже не в желании и мечте, просто он таким родился, как рождаются мальчиками и девочками. Может, и хотелось бы стать кем-то другим, но никак.

Отец, бывший летчиком во время войны, всячески поддерживал его, помогал с алгеброй, геометрией и физикой – предметами, необходимыми для поступления в военное училище, в которых Иван соображал на четверку с минусом, а вернее сказать, на троечку. Зато по части физкультуры помогать не пришлось – Иван истово занимался легкой атлетикой, однажды даже взял серебро на первенстве города, и, наверное, мог бы добиться больших результатов, но тогда спорт занял бы всю его жизнь, как у одноклассника-фигуриста, который, бедняга, появлялся в школе от случая к случаю, а в эти редкие моменты, кажется, не вполне понимал, где находится и чего от него хотят. Зато стал олимпийским чемпионом.

К выпускному классу многие пересматривают свои жизненные ценности, соображают, что романтику на хлеб не намажешь, и выбирают прозаические, но денежные и спокойные профессии. Иван держался. Ежедневные пробежки чередовались с занятиями у репетиторов, и усердие дало свои плоды: Иван поступил в Харьковское высшее военное авиационное училище.

Честно говоря, поддерживали его только родители и лучший друг папы Станислав Петрович Горяинов. Остальные родственники и знакомые в один голос пели о жуткой дедовщине, казарме и муштре, которые ждут его в училище, о невыносимых нагрузках и голодном пайке, о дикостях жизни в гарнизоне, о тупости военных и еще о многом подобном, так что, кажется, без внимания не остался ни один стереотип. Иван, конечно, не верил, но предполагал, что будет нелегко, поэтому весь первый год в училище ему казалось, что его щадят по сравнению с остальными курсантами, дают более легкие задания, чем всем остальным. Даже точные науки сделались какими-то менее точными, потому что Иван вдруг стал их понимать.

Тогда он был счастлив, как, наверное, любой человек, когда приходит к выводу, что он на верном пути и хватит сил пройти этот путь до конца.

После первого курса Иван вернулся на каникулы домой, и отец сказал, что пора начать думать о женитьбе, то есть подыскивать подходящую девушку, которая станет надежной спутницей жизни и боевой подругой.

Иван пожал плечами. Намек отца был тонок, но прозрачен, он сразу уловил, какая девушка имеется в виду, и делать ее своей боевой подругой категорически не желал.

В школе в него были влюблены почти все девчонки из класса, и из параллельного, и из младших, наверное, тоже. Мама жаловалась на неисправность телефонной линии, мол, звонят, а в трубке тишина, но Иван знал, что не в линии тут дело. Комсорг Кирка Смирнова краснела и бледнела, требуя от него две копейки на уплату членских взносов, отличница Катя Гречкина из всего класса давала списать только ему, в общем, Иван как сыр в масле катался в фокусе женского внимания. Самому ему нравилась девчонка из параллельного, первая красавица школы Таня Сологубова. У нее были такие точеные икры, что глаз не оторвать, ну и все остальное тоже не подкачало. Густые волнистые волосы, пухлые губки и, главное, ясные глаза, сверкающие радостью, покорили Иваново сердце. Удивительно, как это так, десять лет ходит в школу какая-то Танька с бантиками, и наплевать на нее, но вдруг она распускает косу, и тебе свет без нее не мил. Ну как не мил… Нормальный свет, но с ней интереснее.

Где-то недельку Иван барражировал вокруг своего объекта, не из робости, а потому что влюбленному полагается страдать, но тут в школе устроили праздничный вечер по случаю Нового года. Иван пригласил Таню на медленный танец, и все сладилось.

Через несколько дней они уже занимались разными глупостями у Таньки дома. Сначала немножко, потом чуть побольше, а вскоре и на полную катушку. Он не был у нее первым. Хмурясь и морщась изо всех сил, чтобы выдавить из себя слезу, Таня призналась, что любила одного человека больше жизни, сразу после школы они собирались пожениться, но он погиб в автокатастрофе. Иван видел, что она сочиняет, но ему нравилось в Таньке даже это наивное вранье. Какая разница, было и было.

С ней было радостно и весело, Таня не страдала манией величия, как другие красавицы, Иван до сих пор вспоминал их встречи как лучшее, что у него когда-нибудь было с женщиной. Он опасался, что ближе к выпускным экзаменам Таня начнет окучивать его на предмет женитьбы, как минимум станет уговаривать остаться в Ленинграде, но Сологубова в очередной раз удивила, заявив, что разлука для любви как ветер для костра, сильную раздувает, а слабую гасит, поэтому сейчас они ничего друг другу не должны, а там будет видно. Услышав это, Иван прямо сам захотел остаться и променять мечту на женщину, но вовремя одумался.

Они переписывались, в редкие увольнительные Иван шел на почту и звонил Тане, и говорили они не о любви, а о всякой ерунде. Он хотел позвать ее на присягу как невесту, но у него денег на билет не было, а Таня с мамой считали каждую копейку. А главное, его родители на дух не переносили Таню, и очень сомнительно, что промолчали бы, увидев ее на присяге сына. Танька была «девочка из неполной семьи, мать, гм-гм, легкого поведения, кого она могла воспитать? Только такую же, гм-гм, сынок, да ты посмотри на нее, какой взгляд, мне уже все ясно. Нет, я ни за что не допущу, чтобы мы с ними породнились!».

В такие минуты Иван вспоминал, что не был у Тани первым, но досада эта быстро проходила, потому что он скучал по ней, а когда приехал на каникулы, то все стало неважным, лишь бы только поскорее обнять Таню.

Он проводил с Таней каждую свободную минуту, но так и не представил родителям и не сказал, где пропадает, ограничившись туманным «с друзьями».

В будние дни они падали с Таней в кровать, как только ее мама уходила на работу, а в выходные ездили куда-нибудь на природу, искали там укромный уголок.

В то же время на горизонте стал чаще маячить Станислав Петрович со своей дочкой Лизочкой. Если Иван считался поздним ребенком, то Лиза, будучи младше его на два года, смотрелась настоящей внучкой своих родителей. Семьи дружили крепко, часто обменивались визитами, и Иван всю жизнь страдал от необходимости играть с Лизой. С этой неуклюжей и слабосильной девчонкой нельзя было заняться ничем интересным, ни побегать, ни полазать по деревьям. Приходилось сидеть и разговаривать. Родители утверждали, будто Лиза необыкновенно умная и эрудированная для своих лет, ну а Ивану казалось, что она просто сумасшедшая. Бредит какими-то книжками, стихами, в общем, дура.

Мама Лизы Тамара Борисовна когда-то, наверное, была очень красива, но Лизе от нее не передалось ни точеного профиля, ни тонкой кости. Проще говоря, она была откровенно страшная, с фигурой, как мешок картошки, и с картофельным же носом. Иван иногда даже прикидывал на себя, каково это – жить такой уродиной, очень ужасно или привыкаешь?

В выпускном классе Иван стал увиливать от светских раутов, но отец быстро его разоблачил. Сказал, что нельзя игнорировать людей, которые любят тебя как родного сына, и Иван покорился. Станислав Петрович действительно относился к нему очень хорошо.

Слава богу, теперь их с Лизой уже не отправляли играть, они сидели за общим столом, как взрослые, но Иван все равно довольно быстро понял, что Лиза в него влюблена.

Существует миф, что мужчины грубые, примитивные и ненаблюдательные создания и до упора не понимают, что нравятся женщине, но это правда, только когда им очень не хочется этого понять. На самом деле ловят вибрации ничуть не хуже тонких и чувствительных женщин.

Ивану было несложно раз в две-три недели изобразить из себя туповатого и недалекого парня, но в глубине души немножко он стыдился, что заставляет Лизу страдать. А с другой стороны, не он, так другой, ведь ни один нормальный человек не ответит этой дуре взаимностью.

Между встречами Иван о ней забывал, а уехав в училище, совершенно выкинул из головы. Но вот прошел год, и Лиза опять нарисовалась на пороге, краснея и бледнея ничуть не хуже, чем раньше. И точно такая же страшная.

Что ж, он отбывал повинность и мчался к Таньке.

В этот раз они снова решили расстаться на год без обязательств и посмотреть, что будет. Единственной уступкой свободе стала Танина фотография, которую он теперь хранил у сердца. И часто доставал, смотрел, скучал. Иногда думал, что надо позвонить родителям и сказать, что Таня – его девушка, но все откладывал, потом решил, что о таких важных вещах надо сообщать лично, а не по телефону. А когда приехал в отпуск, то сначала не хотел омрачать радость встречи, а потом Таня сказала, что они все равно не поженятся, пока он не закончит училище, а она – университет, так незачем и родителей напрасно расстраивать. Сейчас она легкомысленная студентка, гордиться нечем, но если Иван представит ее солидной школьной учительницей, то начнется совсем другой разговор.

В этом году Лиза готовилась поступать, поэтому они, к счастью, почти не виделись. Лишь однажды поехали на дачу к Горяиновым. Папа вел свою машину, а Ивана Станислав Петрович попросил сесть за руль своей, потому что сам якобы не любил водить, но, кажется, просто хотел сделать приятное крестнику.

Иван немного волновался, потому что закончил автошколу в шестнадцать, и с тех пор порулить удавалось нечасто, но быстро все вспомнил и довез семейство без приключений.

Радио в машине не работало, и Станислав Петрович вдруг сказал: «Давайте споем» – и затянул грустную казачью песню, тут же сам себя оборвал, мол, хватит тоску наводить, давай, Лиза, что-то повеселее. Она негромко запела про крылатые качели, и у нее оказался такой чистый голос, что Иван не удержался, подхватил, сначала тоже тихо, а потом громче, и Лиза прибавила. Вдруг стало хорошо, не так, как с Таней, но все равно хорошо и спокойно, и верилось, что действительно впереди только небо, ветер и радость.

Он даже скорость прибавил чуть больше дозволенной, но Станислав Петрович предупреждающе кашлянул, и Иван снова пустил его «Волгу» бодрым пенсионерским галопом.

Бывает иногда, незначительные моменты запечатлеваются в памяти ярче, чем важные события. Почему Ивану запомнилось, как они, доехав до дачи, остановились возле ворот и Лиза вышла из машины их открыть? Сидя за рулем, он смотрел, как она возится с замком, и вдруг Тамара Борисовна с усмешкой заметила: «Само изящество». Что-то царапнуло Ивана по сердцу, то ли жалость, то ли сочувствие, он и сам не понял.

После этой поездки папа прямо заговорил с ним о женитьбе на Лизе. Хорошая девочка, родители наши лучшие друзья, мы давно как родственники, так пора и официально породниться. Это будет жена – настоящий крепкий тыл, а не то что какая-нибудь свиристелка, у которой на уме только зарплату мужа растранжирить да глазки построить его боевым товарищам. Девочка умная, порядочная, учится в медицинском институте, значит, найдет работу в любой дыре, куда его засунут служить. Дело не в деньгах, просто безделье – мать всех пороков. Иван отшутился, мол, Лиза еще маленькая для замужества, но папа вдруг плотно прикрыл дверь и понизил голос:

– А ты не зевай, ведь оглянуться не успеешь, такие ухажеры набегут…

Иван расхохотался.

– А ничего смешного, – оборвал отец, – при таком отце она в девках точно не засидится.

– Рад это слышать.

– Послушай, сын, – отец прошелся по комнате, заложив руки за спину, что у него всегда служило признаком серьезного настроя, – ты взрослый мужчина, так давай поговорим с тобой как мужик с мужиком.

– Давай.

Отец сел рядом с Иваном и похлопал его по коленке:

– Нелегко мне тебе это говорить, но правила жизни изменились. Где-то мы что-то просмотрели, проморгали… Как-то отделилась жизнь от наших принципов, как творог от сыворотки. В общем, сейчас одних личных качеств недостаточно.

– Мне пока хватает, – приосанился Иван.

– Ванечка, я вижу, как упорно ты стремишься к цели, но ведь из пункта А в пункт Б можно дойти пешком, а можно долететь на самолете. Так вот, Ванечка, Станислав Петрович – это твой самолет. Естественно, если ты станешь его зятем.

Иван пожал плечами. Авиация – искусство без дураков, если ты не умеешь летать, то в воздухе тебя никакой блат не спасет. И стратегическое мышление тоже тебе никто по блату в голову не вложит, умственные способности, как и триппер, по телефону не передаются. Нет, оборона страны слишком серьезное дело, ее доверяют самым достойным.

Отец заговорил о том, как после войны мечтал летать, но последствия тяжелого ранения не позволили ему подняться в воздух, и пришлось идти по партийной линии.

– Я честно работал на благо страны и людей, и теперь, оглядываясь назад, отчетливо вижу, что мне есть чем гордиться, но мечтал-то я о небе… – отец вздохнул, – но ничего, как поет Высоцкий, «я успеваю улыбнуться, я видел, кто придет за мной». Когда я думаю, что ты осуществишь мою мечту и станешь выдающимся летчиком, то понимаю, что жизнь в самом деле была прожита не зря. Я верю, что при жизни буду гордиться своим сыном и после моей смерти ты не бросишь тень на нашу славную фамилию.

Иван подумал, что женитьба по расчету – сомнительный повод для гордости, но решил не углубляться в демагогию, ведь, в сущности, отец дело говорил. Да, двигают достойных, но среди достойных при прочих равных выбирают зятя Станислава Петровича.

Не обошлось и без хрестоматийного «любовь не вздохи на скамейке». Отец сказал, что это не просто стих, а самая что ни на есть правда, которую, увы, пьяное от гормонов молодое существо знать не хочет. В юности человек жаждет красоты и восторгов, только годы идут, и все это рассеивается, как дым, оставляя после себя тягостное похмелье. Любовь – это не чувство, а труд, и много приходится сделать и вытерпеть, прежде чем стать счастливой парой, но оно того стоит. «И если уж мы с тобой говорим откровенно, сын, то в плане постели все женщины, в сущности, одинаковы, с ними тепло и мягко, а свет можно и не включать».

Иван поморщился. Да-да, спокойствие и надежность, но разве надо ради этого отказываться от первой любви, радостной и немного безумной? Глупости, чушь и даже – тсс! – разврат, но вдруг без этого и настоящей любви не получается? Вдруг эти эфемерные пустячки, испаряющиеся без следа с наступлением зрелости, являются фундаментом той солидной и основательной любви, к которой его призывают?

Иван точно знал, что хочет быть с красивой, веселой и энергичной Таней, а жениться на унылой Лизе совершенно не хочет. Абсолютно не желает, пусть бы у нее даже было десять таких отцов, как Станислав Петрович. Он будет жить честно и по любви, достойно, без всяких компромиссов. Не предаст свое сердце ради карьеры.

И в то же время Иван с ужасом понимал, что его тянет сделать именно то, чего не хочется. Выбрать трудный путь, что ли, смело шагнуть навстречу испытаниям, Иван и сам не понимал, откуда берутся эти мысли.

В октябре мама заболела и слегла. Ивану до самого конца не открыли истинного положения, наверное, боялись, что он сорвется, бросит учебу или запьет. «Все хорошо, хорошо, иду на поправку», – говорила мама по телефону, но когда он приехал на зимние каникулы, то едва успел проститься.

После похорон он был как в тумане, целыми днями сидел в комнате родителей, пытаясь понять, что теперь это комната отца и мама никогда сюда не вернется.

Однажды пришла Лиза, принесла какую-то еду. Иван, сидя в темноте на полу возле опустевшей маминой постели, слышал, как они с отцом шушукаются в коридоре, потом папа сказал: «Лиза, дочка, хоть ты поговори с ним, а то парень совсем расклеился».

Иван хотел закричать, что не надо с ним ни о чем разговаривать, но Лиза осторожно вошла и молча уселась рядом с ним. Побыла минут десять, поднялась и ушла, так и не сказав ни слова.

Потом они с отцом ели Лизины котлеты, и папа сказал, что Лиза ухаживала за мамой, как родная дочь, он даже не ожидал от девушки такого внимания и милосердия.

Вернувшись в училище, Иван немного отошел. Когда день расписан по минутам, печаль не утихает, но перестает терзать сердце. И чувство вины, крепко сдавившее его после похорон, здесь немного отпустило. Ведь мама не говорила о болезни и не звала приехать именно потому, что хотела гордиться сыном-летчиком, значит, ему надо усердно заниматься, чтобы оправдать мамины ожидания. Вот и все. Что толку сидеть и страдать, от этого точно ничего не изменится. О Тане он старался не думать. Таня – радость, веселье, а ему пока этого нельзя.

В марте он получил от отца длинное письмо, в котором тот сообщал, что Станислав Петрович с женой погибли в автокатастрофе. Встречный грузовик потерял управление, а шофер служебной машины не сумел отвернуть. Иван как-то не воспринял смерть близких друзей семьи, но когда пытался представить, каково теперь Лизе, ему делалось почти физически нехорошо. Он сам чуть с ума не сошел после смерти мамы, а она потеряла сразу обоих родителей и к тому же девушка.

В первую же увольнительную Иван отправился на переговорный пункт. Ноги не несли, он не знал, что скажет, и вообще нужен ли ей его звонок, и находил кучу доводов, чтоб его не делать, но все же за шкирку втащил себя в телефонную будку, надеясь, что девушки не окажется дома. Но Лиза взяла трубку после первого гудка, ровным голосом поблагодарила его за внимание, сказала, что держится и беспокоиться о ней не нужно. «Ну и слава богу», – подумал Иван, буркнул какую-то глупость, разъединился, с чувством выполненного долга нашарил в кармане новую пятнадцатикопеечную монетку и набрал Танькин номер.

Иван знал, что отец помогает осиротевшей девушке, а сам он, в свою очередь, ничего ей не обещал, и знаменитая фраза из «Маленького принца» к нему неприменима. Да, он в долгу у нее, что ухаживала за его мамой, и обязательно поможет ей, когда понадобится, но и все. Он не виноват, что Лиза влюбилась в него, ведь он никак ее не завлекал, наоборот, старался не смотреть в ее сторону! Да и вообще это дело прошлое, потеря матери и отца наверняка убила в ней все детские чувства. И перед ее покойными родителями у него тоже нет никаких обязательств, он никогда даже не намекал Станиславу Петровичу, что хотел бы жениться на его дочери, а если отцы между собой договаривались об этом браке, то он тут ни при чем. Совесть его чиста как снег. Рассудком он это понимал, а сердцем чувствовал себя примерно так, будто изнасиловал Лизу, обрюхатил и бросил.

Говорят, что любимый человек – это тот, с кем ты хочешь состариться. Естественно, Иван хотел состариться с бодрой и энергичной Танькой, а не сидеть возле Лизы, размышляя о бренности бытия и силе искусства. Это было ясно как день.

Приехав домой на каникулы, Иван твердо решил сделать Тане предложение, но в первую встречу промолчал, сам не зная почему. Промолчал и на следующий день, а на третьем свидании Таня со смехом призналась, что ее зовет замуж один серьезный человек. Дважды она уже отказывала, но он очень настойчив. Возможно, это была провокация, возможно, нет, просто Иван вдруг с ужасающей ясностью понял, что это неважно. Он как первый раз, будто во вспышке белого холодного света увидел Танькину комнату, обои в цветочек, трещину штукатурки на потолке, похожую на реку Нил, книжную полку со статуэтками и флакончиками духов, расставленными в строгом, известном одной лишь Тане порядке, и понял, что это чужое. И женщина, лежащая рядом с ним в кровати, тоже чужая, не плохая, не хорошая, а просто не его. Тогда он сказал «зовут – выходи», оделся и ушел.

Дойдя до метро, он из автомата позвонил Лизе, просто чтобы выразить свое почтение. Давно надо было это сделать, но Иван все откладывал. Незнакомый женский голос сказал ему, что Лиза здесь больше не живет, и понеслись короткие гудки.

«Неужели вышла замуж?» – подумал Иван с облегчением, но вечером отец рассказал, что после смерти родителей дела Лизы совсем расстроились. Незадолго до аварии Станислав Петрович закрутил какую-то мутную аферу, чтобы выбить для Лизы отдельную квартиру, в результате она оказалась прописана в общежитии своего мединститута, и, видимо, Горяинов на своем посту нажил больше врагов, чем друзей, потому что сироту грабили хоть и строго по закону, но с каким-то остервенением. Дача – служебная, квартира – тоже, а вы, девушка, где прописаны? В общежитии? Вот и следуйте туда. Хорошо хоть койку выделили, а то пришлось бы Лизе в машине ночевать, единственном наследстве родителей. Отец пытался защитить девушку, подключил все свои связи, но безуспешно.

Узнав об этом, Иван растерялся. Да, он ни в чем не виноват и ничего не должен, но сколько ни уговаривал себя, а в душе поселилось какое-то вязкое томительное чувство. Последний раз он испытывал подобное в шестом классе, когда отец водил его в музей Вооруженных сил. Тогда Иван увидел стенд с двумя фотографиями: на одной было изображено несколько мужчин, они стояли кругом и, казалось, дружески беседовали. Вокруг них простиралось пшеничное поле, солнце светило с ясного неба, колосья чуть пригибались, значит, дул небольшой ветерок. От снимка веяло миром и покоем, но, приглядевшись, можно было заметить, что мужчины одеты в немецкую форму, и только один – в брезентовый комбинезон. На втором снимке этот человек был один, крупным планом. Он стоял, глядя куда-то вдаль серьезно, но спокойно. Ветерок трепал его волосы, светлые, как пшеница, и по фотографии никак нельзя было понять, что она запечатлела последние минуты жизни этого человека и человек об этом знал. На стенде было написано, что это фотографии политрука, расстрелянного немцами в августе сорок первого. Имя его осталось неизвестным.

Иван знал, что такое была война для советского народа, но из музея тогда вышел как больной. Само его тело будто противилось тому, чтобы жить в мире, где возможны такие вещи. Где зло делается буднично и спокойно ясным летним днем, просто потому, что так положено.

Тогда он несколько дней ходил сам не свой, а потом как-то притерпелся, забыл, рана затянулась, и мир снова сделался хорошим, правильным и радостным местом.

Сейчас он снова увидел, что это не так, и, что еще хуже, понял, что зло не снаружи, а внутри человека, и в нем тоже оно есть, раз он не хочет выручить девушку из беды.

Следующим вечером Иван поехал в общежитие с тягостной мыслью, что хоть человек и сам делает свою судьбу, бросает ей вызов и преодолевает все препятствия, но есть высшие силы, которым приходится покоряться, несмотря на то что их, может быть, даже и не существует.

Пришлось долго ждать в грязноватом вестибюле, пока Лизу позовут. Иван заглядывался на хорошеньких студенток, и только обрадовался, что Лизы нет дома, а значит, не судьба, как она вышла к нему в синем платье в белый горошек и улыбнулась так, что Ивана проняло.

Они вышли на улицу, и не успели завернуть за угол, как Иван обнял ее и поцеловал, просто чтобы нельзя уже было передумать. Губы Лизы были нежные и неловкие.

Отец сказал: «Что ж, сын, это достойный поступок, я горжусь тобой», и все было решено. Свадьбу решили делать скромную, все же слишком мало времени прошло после смерти родителей. Регистрация в районном загсе, небольшой банкет у них дома да медовая неделька там же, благодаря тому что отец поехал погостить у фронтового приятеля на даче. Ивана такой сдержанный церемониал устраивал на сто процентов, но было немного неловко перед Лизой, которая, наверное, с детства мечтала о белом платье с фатой, цветах, «Волге» с обручальными кольцами на капоте и прочей дребедени. И можно было бы ей это устроить, во всяком случае, расписаться не в загсе, а во Дворце бракосочетаний. Да, там надо ждать три месяца, но у него есть обратный билет, а по военно-перевозочным документам обязаны зарегистрировать досрочно. И машину можно нанять, и всякое такое, но отец сказал, что не стоит размениваться на всякую мишуру. Они с мамой вообще расписались по дороге на работу, и ничего, жили душа в душу, а другие закатывают пиры на весь мир, едут в свадебное путешествие в Сочи, а через год разводятся.

У Лизы даже платье было не белое, а кремовое, чтобы потом носить по торжественным случаям.

Когда гости ушли, отец, прочувствованно благословив обоих, тоже отбыл к своему приятелю, они с Лизой остались одни, и только теперь Иван с пугающей ясностью понял, что ему предстоит. С Танькой секс был приятным и радостным занятием, веселой игрой, в которую оба играли на равных с одинаковым удовольствием. Сейчас его ждало что-то совершенно другое.

Он старался быть ласковым и пылким, но Лиза даже не разделась перед ним, так и осталась в ночной рубашке с оборочками. Она очень смущалась, он тоже робел, боялся ее потрогать в нужных местах, не сумел подготовить и от этого сделал, кажется, очень больно.


Потом он сидел в кухне и ждал, пока Лиза уберет следы своей невинности. Наверное, надо было как-то ее утешить, что-то сказать важное и хорошее, но на сердце было пусто, а фальшь она поймет. Он слышал шелест перестилаемых простыней, торопливые, какие-то виноватые шаги Лизы, шум воды в душе, и тосковал, будто сам потерял девственность. Он хотел вернуться в кровать и притвориться, будто уснул, но тут Лиза вышла из ванной, встала у него за спиной и положила руки ему на плечи. И случился один из редких моментов в человеческой жизни, когда по-настоящему понимаешь, что ты не один. Не сам по себе, не просто всплеск, а короткая нота вечной мелодии. Иван прижался щекой к Лизиной ладони, почувствовал твердую выпуклость новенького обручального кольца, понял, что сделал плохо, но правильно, и успокоился.

Лиза заикнулась о том, чтобы перевестись в Харьковский мединститут, но Иван не видел в этом смысла, ведь ему остался последний год, а там неизвестно, куда пошлют. На девяносто девять процентов туда, откуда до ближайшего института три дня на оленях. Так что какой смысл переводиться на год, а потом остаться одной в чужом городе? Пусть уж доучивается под крылышком отца, а он поскучает на казарменном положении, ничего, для военного человека это дело привычное.

Иван был рад, что исполнил свой долг и женился, но в то же время совсем не грустил по Лизе. Он звонил ей, с удовольствием читал ее письма, неожиданно остроумные и веселые, и даже отвечал на них, хотя в жизни не писал ничего длиннее новогодних открыток, но не скучал по ней так, как муж должен скучать по жене. Стыдно сказать, он Танькину фотографию не смог выбросить, вот как мало тосковал по Лизе.

Детей он теоретически хотел, но на практике всячески старался отодвинуть радостный момент отцовства, благо Таня вымуштровала его в этом плане на «отлично». Только после зимних каникул выяснилось, что в лучшем случае на троечку, потому что Лиза забеременела, несмотря на все его старания. Он удивился, как такое могло произойти, а потом вспомнил, что в день встречи с женой после пятимесячного воздержания действительно мало о чем думал.

Иван не обрадовался и не огорчился, просто стало ясно, что брак этот настоящий и нельзя будет после нескольких лет раздельной жизни безболезненно свести его на нет.

После училища он получил направление на Дальний Восток. Лизе осталось учиться три года, но когда подошло время декрета, она прилетела к нему как жена декабриста и, как истинная аристократка, оказалась не приспособлена к жизни в офицерской общаге. Она не умела готовить и стирать и трудно находила общий язык с другими женами. Иван не упрекал ее, но видел, что она тяготится сложным бытом, общей кухней, туалетом и душевой в конце коридора, стиркой по расписанию, комнатой, в которой две составленные вместе железные койки занимали почти все свободное место. Лиза тоже не жаловалась, как подобает жене военного, стойко переносила тяготы и лишения, но давалось ей это тяжелее, чем другим девчонкам, выскочившим замуж из сельских домов или густонаселенных коммуналок.

Стасик родился в срок, вроде бы все прошло без проблем и осложнений, Иван, как положено, проставился товарищам, втиснул в комнату детскую кроватку, для чего пришлось подарить соседям обеденный стол, и стал ждать, когда его накроет волна отцовской любви.

Только ничего в его душе не перевернулось, когда он взял на руки перевязанный голубой ленточкой кулек. Просто появился маленький человечек, о котором он должен заботиться, вот и все, и никакой эйфории.

Стасик много плакал по ночам, Иван не высыпался и последними словами клял себя за то, что злится на ни в чем не повинного ребенка. Ему говорили, что это газики и тут ничего не поделаешь, надо просто перетерпеть это сложное время, потом предстоит взять еще один рубеж под названием «зубки», ну а после с каждым днем будет становиться все радостнее и интереснее. Первые шаги, первое слово, а там оглянуться не успеют, как поведут сына в первый класс. Что ж, Иван терпел, и пока Лиза по ночам укачивала сына, он представлял себе радостные картины, как играет в футбол с повзрослевшим Стасиком, как учит плавать, как ведет его на аэродром и показывает, на каких папка летает мощных истребителях.

Только ничего этого не сбылось, в три месяца Стасик тяжело заболел пневмонией. Потребовалась госпитализация, и несколько дней врачи не ручались за его жизнь, потом вроде обошлось, Иван вздохнул с облегчением, но не успел сын выписаться из больницы, как у него началась кишечная инфекция, а следом снова простуда. Лиза осунулась, почернела, взгляд сделался тяжелым и настороженным. Она будто толкала время вперед, чтобы приблизить выздоровление сына, а в те редкие дни, когда он был в порядке, наоборот, пыталась затормозить, остановить часы, чтобы не наступал новый день с новой болезнью.

Ребенок хныкал, обессиленный температурой, а Иван не понимал, как может быть, что он сидит рядом, крепкий мужик, и ничего не в силах сделать для родного сына. Сколько ни качай на руках, ни обнимай, ни целуй, а здоровья своего не передашь и болезни на себя не примешь. Это казалось чудовищной несправедливостью.

Вскоре стало ясно, что если они не хотят погубить ребенка, то надо везти его домой, в Москву, к хорошим врачам и в нормальный климат.

Лиза уехала, а он остался служить. Можно было попросить перевод, и его рапорт наверняка удовлетворили бы, но участковая уверяла, что «к трем годам малыш перерастет, выправится», да и Лизе все равно надо закончить институт. Стоит ли бросать службу, которая ему нравится и где открываются очень хорошие перспективы, только чтобы не разлучаться на годик-другой?

Иван не скучал по семье. Лучше знать, что они благополучны вдали, чем страдают рядом с ним.

Правда, в Москве Стасик все равно болел, так что Лизе пришлось взять новую академку.

Так прошло два года. Стасик пошел без него, и первое слово сына Иван тоже не слышал, и не носил его на руках, и не обтирал водой с уксусом, когда температура поднималась слишком высоко, и, наверное, поэтому, приезжая в отпуск, каждый раз с трудом привыкал к мысли, что этот бледненький щуплый мальчик – его сын. Лиза, как все матери больных детей, совсем переселилась в ребенка. Все остальное было либо неважно, либо стыдно. Она совсем махнула на себя рукой, располнела, расползлась, а в постели следила только за тем, чтобы не забеременеть, потому что с таким здоровьем Стасика заводить второго ребенка невозможно.

По ночам Иван иногда просыпался, с тоской понимал, что жить в подвешенном состоянии неправильно и нельзя. Что ненормально, когда дед замещает отца, пока тот болтается на другой стороне планеты. В войну разлуки неизбежны, но в мирное время семья должна быть вместе. Думал, но ничего не делал, надеясь, что жизнь сама расставит все по своим местам. Так оно в конце концов и случилось.

Ивану пришлось катапультироваться из самолета. В результате он заработал компрессионный перелом двух последних грудных позвонков, то есть легко отделался, ведь катапультирование примерно так же безопасно для жизни, как русская рулетка. По обломкам самолета установили, что виной была техническая неисправность, а он проявил выдержку и мужество, но все равно небо для него закрылось. Ни один врач в здравом уме больше не пустит его за штурвал истребителя.

Пришлось месяц лежать в госпитале, где все лечение состояло в строгом постельном режиме и фанерном щите, подложенном под комковатый матрас. Болея впервые в жизни, Иван тосковал и стыдился своей немощи и надеялся только на то, что раз ему плохо, то, может, Стасику выйдет послабление по части болячек. Вдруг он остро и совершенно по-детски заскучал по Лизе, захотел, чтобы она прилетела, кормила его с ложечки и читала вслух свои любимые книжки. Но жена, конечно, не могла оставить ребенка, тем более что Иван наврал по телефону, будто у него нет серьезных повреждений.

Еще два месяца ушло на увольнение, и в июле он прилетел в Москву гражданским человеком.

Иван слегка растерялся от неожиданной свободы, но отец быстро привел его в чувство, отчеканив: «Соберись, Ваня! Я должен гордиться своим сыном, а не стыдиться его!»

При выписке врачи сказали, что после формирования костной мозоли он будет ничем не хуже здорового, главное – это создание мышечного корсета, поэтому Иван все лето плавал в любом пригодном для этого водоеме и делал упражнения на мышцы спины, а к осени без особых трудностей прошел медкомиссию и поехал в Ленинград переучиваться на гражданские самолеты. Снова жил отдельно от семьи, но приезжал домой на выходные.

Отучился год, и тут отец напряг все свои связи, чтобы его зачислили в авиаотряд Домодедово, а не отправили снова бог знает куда. Иван понимал, что так лучше для семьи, хотя бог знает где он давно бы стал командиром воздушного судна, а тут уже третий год летает вторым.

Странным образом, зажив вместе, как семья, они с Лизой еще больше отдалились друг от друга. Раньше хоть писали письма и разговаривали по телефону, а теперь и этого не стало. Спали вместе, да, и он был с женой каждую ночь, которую проводил дома, наверстывал долгое соломенное вдовство, но это был именно что секс, а не соитие с любимой женщиной. Тепло и мягко, а свет можно не включать.

Стасика, который, преодолев трехлетний рубеж, не перерос свои болезни, Иван очень жалел, но не любил так, как отец должен любить сына. Ребенок дичился его, а Иван робел и не знал, что сказать мальчику, который в шесть лет уже читает Дюма и Жюля Верна, но ни разу не гонял с пацанами в футбол и не лазал по деревьям. Если в других городах выпадало между рейсами свободное время, Иван первым делом несся в книжный магазин, вдруг выбросили что-то интересное для Стасика. Почему-то особенно много хороших книг продавалось в Кишиневе, например, там он купил сборник Даррелла, в который сын на целую неделю погрузился, как подводная лодка в океан.

Ивану нравилось, когда Стасик радуется, но в то же время он понимал, что расслабляет и разнеживает сына, тогда как для воспитания мужчины необходима твердость. Нельзя потакать ребенку, прощать ему оплошности, даже если у него не все в порядке со здоровьем. «Ты не добрый, а добренький, – выговаривал Ивану отец, – идешь на поводу у собственной сентиментальности, а в результате в атмосфере вседозволенности кто у нас вырастет? Инфантильный эгоист, чудовище!»

В сущности, дед заменил Стасику вечно отсутствующего папу, и Иван теперь мог претендовать разве что на роль старшего брата.

Отец говорил, что Стасик болеет оттого, что Лиза слишком с ним цацкается, изнежила ребенка, вот на него и садится любая болячка.

«Парня надо закалять, а не пичкать лекарствами!» – провозглашал отец, и Иван был с ним полностью согласен. Его самого отец в четыре года приучил обливаться ледяной водой, так что теперь не плеснуть на себя утром тазик холодной воды было все равно что не почистить зубы, и в результате он до сих пор не знал, что такое грипп и простуда.

«Я сделаю из тебя богатыря!» – обещал отец Стасику, но после двух дней осторожного обтирания холодным махровым полотенцем будущий богатырь обвесился соплями и три дня лежал с температурой под сорок.

Прогулки, спорт, все не шло на пользу. Даже во время безусловно безопасных оздоровительных занятий лечебной физкультурой в поликлинике под присмотром врача Стасик ухитрился подхватить мононуклеоз.

На этой почве между отцом и Лизой, прежде души не чаявшими друг в друге, возникла некоторая напряженность. Лиза просила его оставить Стасика в покое, а отец отвечал, рад бы, но ради ребенка ни за что этого не сделает. Он понимает, что она мать и волнуется, но мужик должен расти мужиком, а не кисейной барышней.

Зимой Стасик почти месяц не болел, и отец решил, что надо научить его кататься на коньках. Лизе затея эта явно пришлась не по вкусу, но сын загорелся идеей, он как раз читал книжку про голландских детей-конькобежцев. Иван был выходной, поэтому послушно завел «Волгу» тестя, единственное приданое жены, и повез семью на каток. Лиза не умела стоять на коньках, а Иван вдруг вспомнил детство и взял в прокате бегаши. С наслаждением сделал круг, разогнавшись возле хоккеистов и погасив скорость там, где плескалась малышня и где папа пытался научить кататься Стасика. Учеба эта состояла в том, что папа отпихивал ребенка от бортика и кричал: «Поймай движение, поймай! Главное – поймать движение, и ты поедешь!»

Стасик с обреченным видом отпускал бортик, откатывался и немедленно шлепался на пятую точку, папа с возгласом «экий ты неуклюжий!» поднимал его, и все начиналось снова. Иван заметил, что отец дает слишком расплывчатые инструкции, но папа сказал, что все нормально, тело должно подсказать, вот сам Иван сразу заскользил, как только его поставили на коньки.

Лиза сказала, что хватит, пора домой, и Иван расстроился, что сын уйдет с катка с горьким чувством поражения, но тут немолодая пара, степенно катившая под ручку, вдруг остановилась возле них.

– А ну-ка дай сюда, – женщина деловито сдернула шарф с шеи Ивана, прежде чем он успел что-то возразить, и продела его под мышки Стасику на манер постромков. – Так, теперь давай потихонечку шагай.

Сначала Стасик болтался на шарфе, как марионетка, но вскоре его движения сделались более осознанными, женщина стала потихоньку опускать руку.

– Так и на велосипеде легко научить, – заметил ее муж, тихонько катившийся рядом с Иваном, – только у меня уже нет сил за великом бежать, старость, что вы хотите.

Через полчаса шарф вернули владельцу – Стасик ехал сам, пусть неловко и неуклюже, но равновесие держать научился.

Всю неделю Стасик бредил катком, но в субботу у него начался кашель, а в воскресенье поднялась температура, и стало ясно, что никуда они не пойдут.

Стасик плакал, дед требовал от него утереть слезы и быть мужчиной, Лиза что-то ответила невпопад, и, как это часто бывает, нечаянная оговорка переросла в тяжелую ссору, когда все друг на друга страшно обижены, но никто не знает, из-за чего.

Отец никогда не скандалил. Сколько жил, Иван не помнил, чтобы папа вышел из себя, накричал на него или оскорбил дурным словом. Наоборот, когда Ивану случалось где-нибудь накуролесить, отец замолкал, лицо его леденело, и сын будто переставал для него существовать до тех пор, пока Иван не осознавал свою вину и не просил прощения. Становиться невидимкой бывало очень страшно, и Иван изо всех сил старался не разочаровывать отца, ну а если уж случалось, то как можно быстрее бежал извиняться и каяться, хоть порой и не чувствовал себя виноватым.

Ну он, понятно, был юный лоботряс, иначе не воспитаешь, но зачем подвергать Лизу пытке бойкотом, когда она и так измотана болезнями Стасика и своей из-за этого растянувшейся учебой (в прошлом году она с грехом пополам все же получила диплом, и теперь училась в ординатуре, где ее уже начали шпынять за бесконечные больничные)? Ивану казалось, что тут отец поступает слишком жестко, папа, в свою очередь, был недоволен, что Иван запустил совершенно воспитание ребенка, который уже вертит родителями как хочет и в грош никого не ставит. При этом Иван позволяет своей жене хамить человеку, который изо всех сил пытался заменить ей родного отца.

Немножко побегав между двух огней, Иван вдруг совершенно отчетливо понял, что он в этой семье лишний. Настолько лишний, что даже в ссоре не понимает, на чью сторону встать.

Плохой сын отцу, плохой отец сыну, да и, строго говоря, не муж своей жене, ну а как еще назвать, если она еле терпит твои ласки и радуется, когда ты уходишь в долгий рейс.

Жизнь повернула не туда, и хуже всего, что Иван никак не мог понять, где же он потерял ориентировку и сбился с курса. Когда ушел от Таньки, ослепленный первобытным ужасом самца перед браком? Когда жалость и непонятное чувство вины привели его к Лизе? Но больше всего Иван корил себя за то, что катапультировался, ведь был шанс дотянуть до реки и приводниться. Шанс небольшой, но реальный, и следовало им воспользоваться, сохранил бы и родине дорогую машину, и позвоночник любимому себе. Только Иван знал, что вода мягкая и приятная дома в тазике, а когда на нее падаешь на огромной скорости, то она просто разрывает самолет. Опыт приводнения у него был, но при хорошей погоде и на исправной машине, а тут он решил, что ситуация не позволяет. Короче говоря, струсил, поторопился, потерял хладнокровие, вот и результат.

В одну из особенно горьких минут он обнаружил, что ножки у бортпроводницы Наташи в точности как у Таньки. Ну а там уж присмотрелся.

На лицо Наташа была средненькая, ничего особенного, разве что улыбка хороша, зато фигурка – прелесть. Легкая, точеная, и двигалась Наташа, будто танцевала, стремительно и плавно. Аккуратист Лев Михайлович любил придраться к внешнему виду своего экипажа: то не пострижен, то ботинки не до зеркального блеска начищены, но и он при виде Наташи склонялся в немом восхищении, такая она была ладненькая, костюмчик без единой складочки, гладкая прическа, волосок к волоску, на белых перчатках – ни пятнышка.

Поговаривали, что жизнь у нее не слишком легкая, она старшая из троих детей в семье, где отец горький пьяница, но сама Наташа никогда не жаловалась, наоборот, излучала радость.

Иван ничего дурного не имел в виду, просто грелся в лучах обаяния молодой женщины, но однажды все изменилось. При сильном ветре переходя летное поле, он поймал соринку в глаз и не сумел проморгаться. Наташа усадила его на стул возле окна и уголком носового платка извлекла соринку, для чего ей пришлось довольно сильно прислониться к Ивану. Наверное, в реальности Наташа лишь слегка его коснулась, но Иван очень отчетливо ощутил тело молодой женщины.

От ее близости он почувствовал то же, что и старый пень, когда из него по весне начинают прорастать побеги (кажется, что-то подобное они учили в школе на уроке литературы про Андрея Болконского и дуб, хотя Иван не мог поручиться за точность своих воспоминаний).

На следующую ночь она приснилась ему, и с тех пор Иван изредка позволял себе размечтаться и представить будущее с Наташей. Красивая молодая жена родит ему здоровых ребятишек… Мечтал и знал, что ничего из этого не сбудется.

Хорошее это было чувство, наверное, то же самое он бы испытал в юности, если бы Танька тогда не ответила ему взаимностью.

Иногда приходила острая и болезненная мысль, что можно по-настоящему начать все заново, а не только в мечтах, но Иван знал золотое правило при потере ориентировки – пока не установил свое местоположение, не меняй курса.

* * *

– Любопытно, – засмеялся Павел Степанович, – только сейчас сообразил, что командир у нас Лев, а твоя фамилия Леонидов, что значит «подобный льву» или «сын льва». Символично?

– Очень, – буркнул Иван.

– Все, товарищи, хватит балагурить, занимаем исполнительный старт. Второй пилот готов?

– Готов. – Иван поставил ноги на педали.

* * *

Юра Окунев выходил в первый самостоятельный рейс и страшно волновался. Начальник отряда признал его годным к самостоятельной работе, но легко управлять судном, когда за спиной у тебя старший товарищ, в любую минуту готовый подсказать и поправить, и совсем другое дело, когда ты в рубке один.

Еще бы хоть месяцок поплавать стажером, ведь после зимы он наверняка забыл половину того, что усвоил в предыдущую навигацию…

Юра просился на борт к опытным капитанам, но начальник отряда был неумолим. «Ты теперь в штате, и никто за тебя твои вахты тянуть не будет», – отрезал он.

Капитаны говорили, что он слишком робкий, поэтому девушки его не любят, а за глаза наверняка называли «ссыклом» или еще похуже, однокурсники давно были уже старые морские волки, а Юра все лепился под крыло к старшим. Да, теорию он знает и на практике отработал, но вдруг нештатная ситуация? Без опыта он не сумеет среагировать и погубит технику или, того хуже, людей. Юра был уверен, что попадет на большое судно и впереди много лет работы под началом опытных речников, так что он успеет набраться опыта, но распределили сменным капитаном на буксир, и вот пожалуйста, ты царь и бог.

Проснувшись в шесть утра, Юра с ненавистью посмотрел в безоблачное небо. Радио тут же пообещало тепло до плюс пятнадцати, ясно и безветренно.

Тяжело вздохнув, Юра убрал звук. Он-то хотел услышать новости про цунами или надвигающийся смерч, и десятибалльный шторм тоже подошел бы, все что угодно, лишь бы не выходить в рейс. Юра снова выглянул в окно, за которым стремительно светлело, а ветки деревьев стояли неподвижно, будто нарисованные. Нет, милостей от природы сегодня ждать не приходилось, и он открыл холодильник.

Мама не прониклась важностью события, даже не встала приготовить сыну завтрак перед первым самостоятельным рейсом. Вчера вечером сказала только: «Конечно, ты справишься, сынок, ни секунды в этом не сомневаюсь», поцеловала его и ушла спать. Вот и все родительское напутствие.

Достав с полочки бутылку ацидофилина, Юра снял фиолетовую крышечку из фольги и хотел наполнить кружку, но густая белая масса не шла. Он как следует потряс бутылку, хлопнул по донышку, и ацидофилин, немного подумав, вдруг разом вылетел из бутылки, забрызгав стол и Юрино лицо.

День начинался с неудачи, но делать нечего, Юра убрал лужу, выпил то, что попало в кружку, закусил бубликом и поехал на работу.

Похоже, вид у него был бледный, потому что капитан Букреев, с которым Юра столкнулся на пороге конторы, получив приказ-задание, вдруг изо всех сил хлопнул его по плечу и приказал не дрейфить.

– Ты посмотри, погода шепчет, полный штиль, – Букреев широко обвел рукой горизонт с таким гордым видом, словно сам был творцом этой тихой и безмятежной красоты, – настоящий подарок судьбы, ведь такие дни выпадают раз-два за навигацию.

– Это да, – кисло согласился Юра.

– Ну-ка, что там у тебя? – Букреев быстро посмотрел в его бумаги: – Отвести плоты в Гавань и назад? Сказка, а не задание.

– Ну а вдруг?

– Вдруг бывает только сам знаешь что! Юра-Юра! Погода – идеал, фарватер – сказка, экипаж – мечта… Уж такие тепличные условия подобрали тебе для первого рейса, что лучше не бывает, а ты все недоволен. Не стыдно?

– А вдруг нештатная ситуация?

– Юра, угомонись. Все будет в абажуре.

– Откуда вы знаете?

– Да ты сам подумай, что с тобой случиться-то может? Нештатная ситуация вызывается чрезвычайными обстоятельствами, а сегодня неоткуда им взяться. Разве что вы всем экипажем нажретесь до потери пульса, да и то… – Букреев махнул рукой. – На такой тихой воде и мертвый благополучно доберется. В общем, Юра, не дрейфь, голова у тебя на месте, матчасть ты знаешь, все будет в порядке.

Юра отправился на буксир, слегка успокоенный. Может, и вправду все будет хорошо, ведь не зря природа расщедрилась на солнечный и безветренный день, которые так редки в Ленинграде? В его распоряжении новый буксир, а не какое-то ржавое корыто, и экипаж состоит из серьезных и надежных людей.

Матрос Михеич вообще легенда, успел еще юнгой повоевать, и Юре казалось диким, как это он, салага желторотая, будет приказывать столь заслуженному человеку, который в миллион раз лучше его знает, как управлять судном.

Моторист Петя вроде бы ровесник, но от этого не легче. Они одногодки, одинаковые парни, так с какой радости Петя должен подчиняться и уважать Юру? Субординация субординацией, диплом дипломом, но чем Юра может в реальности подкрепить свое превосходство? Тем, что знает навигацию? Хорошо, а Петька знает работу машинного отделения, и дальше что?

Вот не захотят Михеич и Петя сегодня работать, сядут с удочками на корме, и все. И что он тогда будет делать? На горло брать?

Впрочем, волновался Юра напрасно, команда встретила его вполне дружелюбно.

Поели пирожков от жены Михеича, которую тот называл «моя половина», и заняли рабочие места.

Слушая, как после его команды «мотор!» деловито и ровно застучали двигатели, Юра решил, что Букреев прав, все пройдет в штатном режиме, он спокойно выполнит задание и к семи вечера будет уже дома.

* * *

Просьбу Яна высшие силы удовлетворили лишь наполовину. Она действительно оказалась в соседнем с ним кресле, но не сама девушка, а ее бабушка. Колдунов немножко расстроился, а потом решил, что так тоже неплохо, главное, во время полета произвести на старушку хорошее впечатление, тогда она с удовольствием даст ему девушкин телефончик. В рамках этой стратегии Ян уступил ей место возле иллюминатора, хотя ему, впервые летевшему, очень хотелось посмотреть, как оно все происходит. Закинув вещи своей дамы на полочку, он удостоился благосклонной улыбки и понял, что дело идет на лад. В его же ряду через проход кресла занимали монашка и мальчик. Тот, ясное дело, сразу уселся у окошка и приклеился лицом к иллюминатору.

Низкорослая монашка не доставала до полки, и Ян протянул руку к ее сумке:

– Давайте помогу… – Тут он смешался, не зная, как обратиться к духовному лицу, и неловко закончил: – Товарищ.

– Спасибо, товарищ, – улыбнулась она, передав ему свою «Олимпиаду-80» и черную болоньевую куртку.

Ян сел. Стюардесса, не такая красивая, как внучка его соседки, но тоже очень ничего, объяснила правила безопасности, которые Ян слушал невнимательно, поэтому не сумел застегнуть ремень с первого раза. Старушка помогла ему с ловкостью, изобличающей опытную пассажирку.

Когда стюардесса раздала леденцы, Колдунов вкратце объяснил соседке, почему при взлете закладывает уши и как конфетки от этого помогают. Старушка ответила любезной улыбкой и быстро достала из сумочки голубенькую книжку «Нового мира». Ян намек понял и решил не форсировать события. Он откинулся на высокую спинку сиденья, вытянул ноги, насколько позволяло пространство, и стал ждать новых впечатлений, но самолет все не двигался, и внимание Яна невольно съехало на повседневные и не самые приятные мысли, на тот самый камешек в ботинке, который некогда вытряхивать на пути к цели.

Есть специальности, в которых путь до мастерства очень долог, ибо гениальность не заменяет в них практики и опыта, и хирургия относится к их числу. Следовательно, чем раньше начнешь и чем больше будешь заниматься, тем скорее станешь хорошим специалистом. Следуя этой максиме, Ян с первого курса стал ходить на дежурства, сначала в академию, а потом в городскую больницу, где у кафедры была клиническая база. Его рвение довольно быстро заметил доцент Князев, приблизил к себе, так что Ян буквально сделался его тенью. Ассистировал, писал истории и эпикризы, и к концу второго курса сделал свой первый аппендицит. Дальше пошло интереснее и веселее, Князев был человек не жадный, давал оперировать все, только работай. Он очень доходчиво умел объяснить, показать остроумный прием, вообще охотно делился секретами мастерства, при этом не обижался, если Ян ходил набираться опыта и к другим преподавателям. В общем, мечта, а не наставник.

Поглощенный работой, Ян очень нескоро заметил, что Князев щедр на операции, только если пациент – простой человек. Тогда он разрешал Яну оперировать даже такие сложные случаи, к которым Колдунов сам чувствовал, что не готов. Например, однажды Князев отправил его на тупую травму живота вместе с таким же неофитом, только не с третьего, а со второго курса, напутствовав, что, мол, пора тебе учиться принимать самостоятельные решения. Ян воспринял это как акт высочайшего доверия и не подумал, что Князеву просто лень подниматься с дивана из-за какого-то бича.

Тогда пришлось выполнить спленэктомию и ушить рану печени, и, успешно это проделав, Ян впервые почувствовал себя настоящим хирургом. А дальше понеслось – резекции желудка, тонкой кишки, толстой кишки, аппендэктомии, которые Ян к концу года бросил считать, и прочее и прочее… Но если поступал человек высокопоставленный, солидный или кто-то из членов его семьи, Князев сам принимался за дело, даже если там требовалось только подуть на больное место.

Яна, воспитанного в принципах равенства и братства, это немножко покоробило, но он быстро убедил себя, что иначе нельзя. Если большой начальник узнает, что его столь значимая для родины и партии жизнь доверена курсанту, то может и взбеситься, отчего пострадает вся кафедра. А лечить обычных людей Князев поручает Яну не потому, что ему на них плевать, нет, просто он доверяет своему ученику как самому себе.

Князев был идеальный наставник, но все же иногда Яну хотелось, чтобы он относился к простым пациентам чуть внимательнее. Потом это прошло.

Мастерство Яна крепло, и Князев решил проверить его на способность к научной работе. Ян сидел в архивах и библиотеках, научился создавать массивы данных и обрабатывать их, открыл наконец методичку по статистике, что согласно учебному плану должен был сделать два года назад, и неожиданно для себя самого увлекся. До этого он был уверен, что ничего интереснее, чем стоять у операционного стола, в жизни быть не может, а оказалось, что обобщать и анализировать данные тоже весьма увлекательно. Размышлять над всякими этическими нюансами стало некогда.

Этой осенью Колдунов на дежурстве делал обход послеоперационных больных и обнаружил, что у одного пациента наложена колостома, хотя, по мнению Яна, там имелись все показания для первичного анастомоза. Он еще раз пролистал историю, ответа не нашел и спросил у Князева, досадуя, что упустил какое-то важное обстоятельство или забыл противопоказание.

Доцент засмеялся, мол, состояние не позволяет.

– Как? – удивился Ян. – Он же по плану, обследованный, тяжелых сопутствующих заболеваний нет…

– Говорю же, состояние неудовлетворительное. Ну со-сто-я-ни-е, – произнес Князев по слогам и подмигнул.

Колдунов нахмурился, решив, что доцента веселит его глупость и недогадливость.

– Ладно, пойдем, – сжалился Князев, – все равно этот разговор с тобой давно назрел.

Он провел Яна к себе в кабинет, плотно прикрыл дверь, позвонил по местному в приемник предупредить, по какому номеру искать дежурного хирурга, и, улыбаясь, достал из шкафа бутылку такой красоты, какой Ян даже на картинке не видел. Тяжелые хрустальные рюмки с серебряным донышком глухо стукнули о столешницу, Князев налил в них до половины темной, как осенний вечер, жидкости, и запахло чем-то тонким и чужим.

– Виски требует другой посуды, ну да ладно, мы с тобой сан фасон. – Отсалютовав, Князев осушил свою рюмку. Ян чуть пригубил, помня, что впереди у него непростая ночь.

Доцент вопросительно приподнял бровь.

– У меня дежурство, мало ли что…

– Ах, Ян, как ты еще молод и невинен, – Князев утер воображаемую слезу. – Вот смотрю я на тебя и думаю: неужели двадцать лет назад я был точно таким же? Будто вчера, но разок моргнул, и вот я уже пожилой циничный дядечка, и знаешь что? Мне не жаль, потому что всему свое время.

Ян потупился, а Князев откинулся на спинку своего рабочего кресла, сладко потянулся и достал из ящика стола пачку «Мальборо». Этой диковинкой Колдунов угостился с удовольствием.

– Так вот ты прав, мой дорогой друг, медицинских противопоказаний там не было. – Князев подвинул Яну тяжелую пепельницу зеленого стекла.

– Тогда я не понимаю, вы же сами оперировали, – оторопел Ян. В принципе, при определении плана операции оценивается не только состояние больного, но и так называемая ручная умелость хирурга. Если врач не уверен в своих силах, то он имеет право выбрать вариант попроще, зато с гарантией, что у больного не разовьются осложнения. Но ведь Князев виртуоз, он накладывает анастомозы как мало кто. – Что же помешало?

– Вот такая бумажка. – Доцент достал откуда-то четвертной билет и помахал перед носом Яна. – Точнее, ее отсутствие в моем кармане.

– В смысле взятка?

– Я не должностное лицо, так что взятка не считается, – скороговоркой произнес Князев и спрятал деньги, – считается благодарность.

– Но ведь это неправильно… – Ян осекся.

– Понимаю тебя и не сержусь за благородное негодование. Только знаешь что, идеалы – это как аппендикс. Лучше удалить при первых признаках воспаления и в молодом возрасте, чем дожидаться перитонита. Вот смотри, двадцать пять рублей сумма, конечно, не маленькая, но и не запредельная. Дыру в семейном бюджете точно не пробьет.

– Ну да, верно.

– И тем не менее дядечка ее пожалел. Посчитал, что мой труд этого не стоит, ну и о’кей, насколько он меня оценил, настолько я ему и сделал. И даже больше. От рака я его избавил, а дальше с какой стати я должен за просто так стараться, время тратить, глаза ломать, потом еще волноваться, состоится анастомоз или нет?

– Но ведь мы всегда должны исходить из интересов больного, – промямлил Ян, – делать все возможное.

– Ах, ну конечно! Ян, ты такой хороший мальчик, что, ей-богу, даже жалко тебя портить. Но когда товарищ тонет в розовых соплях гуманизма, я обязан протянуть руку помощи, – Князев рассмеялся. – Янчик, дорогой, запомни раз и навсегда, что если ты сам о себе не позаботишься, то этого не сделает никто. Больше того, если человек не умеет заботиться о себе, у него не будет сил позаботиться ни о ком другом. Такова, мой друг, безжалостная реальность.

– Но все же мне кажется, что так неправильно… Медицина у нас бесплатная, и надо делать, как лучше для больного. Это наш долг, – буркнул Ян, чувствуя, как фальшиво и напыщенно звучат его слова.

Но Князев снова не обиделся:

– Янчик, существуют должностные обязанности, их и вправду следует выполнять неукоснительно, а милосердие и сострадание являются твоими сугубо личными качествами, которые ты волен проявлять по собственному желанию. Еще раз повторяю, от рака я его избавил, и избавил добросовестно. Не тяп-ляп, поверь, постарался в лучшем виде. Ну а реконструктивный этап – уж извини. Я ему все объяснил, он пожалел денег, а я, вот незадача, сегодня был не в милосердном настроении. Что ж, теперь пусть побегает годик с колостомой, потом поищет дурачка, который ему бесплатно восстановит. Найдет, его счастье. Кстати, если речь зашла о милосердии, то так для него будет даже лучше. Получится по передовой методике секонд-лук: сделают заодно ревизию, посмотрят, если вдруг увидят мелкие метастазики, то уберут. Сплошная польза. Ну что, убедил я тебя?

– Никак нет.

На лице Князева появилось выражение «случай трудный, но не безнадежный».

– Дорогой Ян, Гиппократ тобой гордится, в этом нет сомнений, но как насчет богини справедливости, каюсь, серый, не помню имени? Ведь своими идеями ты ее уже до инфаркта довел!

– Почему?

– Ну смотри, ты выдающийся хирург, да-да, не скромничай, уже выдающийся, а после ординатуры станешь вообще гений. Представь, ты оперируешь по три резекции кишки в неделю и условный Иванов столько же. Только ты делаешь красиво, в пределах здоровых тканей, единым блоком с лимфоузлами, и накладываешь анастомоз, а Иванов жамкает кишку, отчего опухолевые клетки выстреливают в общий кровоток и радостно метастазируют, лимфодиссекцией вообще не занимается и завершает операцию колостомой, потому что знает, что все анастомозы у него разваливаются. Результаты разные, а зарплату получаете вы совершенно одинаково. Нравится такое?

– Но это дело руководителя – не допускать до стола таких Ивановых.

– Верно. Но других-то он где возьмет, если зарплату доктор получит в любом случае, а сверх нее ничего не дадут, как ни старайся? Не знаешь? Воооот! – Князев многозначительно поднял палец, как на лекции, когда хотел подчеркнуть что-то важное. – Таких идеалистов, как ты, мало, и хватает вас, прямо скажем, ненадолго. Обычно до женитьбы, максимум до прибавления семейства. Нет, Янчик, поверь старому человеку, одной духовной пищей долго не протянешь. Сейчас вот деятели искусств ополчились на принцип «ты мне – я тебе», из кожи вон лезут, стараются его опровергнуть, будто не знают, что это единственный принцип, который реально работает в нашем несовершенном мире. И гораздо лучше, мой милый, если ты это поймешь сейчас, а не в тридцать лет, когда все твои поезда уже уйдут.

Тут, к счастью, позвонили из приемника, и тягостный разговор прервался, но пищу для размышлений Ян против своей воли получил, и пришлось ее переваривать. Конечно, врач – особая профессия, можно сказать, призвание, он, как чекист, должен обладать горячим сердцем, холодной головой и обязательно чистыми руками. Черт возьми, он шел в профессию не заколачивать деньгу, не за длинным рублем, а с чистой мечтой помогать людям, делать все возможное, чтобы они были здоровы, недаром, равнодушный к художественной литературе, в школе до дыр зачитал книжку Лучосина про врачей «Человек должен жить». И нигде там не было сказано, что человек должен еще и платить за это.

Только как осуждать Князева, наставника, передавшего ему свой опыт, возившегося с ним, хотя это не входило в его обязанности и никак не оплачивалось? Он рисковал ради Яна, потому что когда курсант допускает ошибку, отвечает за нее преподаватель. Князев никогда не произносил пафосных речей, не поминал Гиппократа всуе, между тем много раз доказывал делами свою самоотверженность. Именно он прооперировал больного сифилисом, несмотря на серьезный риск заразиться, и в тюремную больницу ездил, когда заключенному требовалась сложная операция, хотя там его ничем не могли наградить, кроме стафилококка и туберкулезной палочки. И да, он скидывает простых больных на курсантов, но в тяжелых ситуациях никогда не увиливает, как, например, тот же начальник кафедры. Нет, Князев вовсе не такой шкурник, как хотел представить себя Яну.

Да и вообще, легко быть принципиальным и осуждать людей, когда ты молод, мало что знаешь о жизни и никогда не принимал ответственных решений.

Ближе к зиме Князев сообщил Яну, что кафедра готова его оставить. Ян заикнулся о воинском долге, мол, не хочет уклоняться и прятаться за спинами товарищей. Доцент посмотрел на него как на любимого сына-идиота и заметил, что Гиппократ в экстазе, но богиня справедливости окончательно впала в кому. Ян учился как проклятый, пока его сокурсники пьянствовали и развратничали, в профессиональном плане он на три головы их выше, а распределяться должен на равных, очень интересно! Ян поедет пропивать свои уникальные знания и умения в медицинский пункт полка, а его однокашник-дуболом, из всего курса академии вынесший только, что в норме паховый канал есть, а бедренного нет, отправится в госпиталь, где по мере сил будет увеличивать санитарные потери Советской армии.

И Ян поверил, что не только заслужил место на кафедре, но и принесет гораздо больше пользы людям, если останется. Он имеет право занять достойное место, ну а отсюда было уже недалеко и до вывода, что кто лучше работает, тот должен лучше получать. Князев говорил, что в нормальных обществах зарплата человека определяется его незаменимостью, ведь копать канаву может каждый, а хороший хирург – один на миллион. Все это были правильные речи, но Ян предпочел бы хорошо зарабатывать официальным путем, без вымогательства, которое претило ему.

Колдунов был не так наивен, как думал о нем Князев, и заметил, что после того, как он второй раз выразил свое отвращение к поборам, тема аспирантуры заглохла. Понятно почему. Хочешь играть – играй по правилам. Система благодарностей сформировалась на кафедре давно, как говорил Князев, не нами началось, не нами и кончится, честный человек нужен тут, как бельмо на глазу, тем более что один подвижник на кафедре уже имелся и не слишком вдохновлял на повторение своей судьбы.

Ассистент Понятовский был худым желчным дедом, больше похожим на лифтера, чем на кандидата медицинских наук, и Ян очень удивился, узнав, что он учился вместе с начальником кафедры, который выглядел лет на двадцать моложе. Понятовского давно оттеснили от стола в плановой операционной, и он на дежурствах пробавлялся, чем бог пошлет. Лекции читать ему тоже не полагалось по ассистентскому статусу, группы для занятий расписывали по минимуму, статьи дед писал только в соавторстве, в общем, классический неудачник и научный балласт.

Когда Ян Колдунов только пришел на кафедру и Князев еще не взял его под свое крыло, была возможность прилепиться к Понятовскому, но Яну по неопытности показалось, что дед оперирует слишком просто, не изящно, кроме того, он, спокойный и вежливый с бригадой, вдруг обложил Яна в три этажа, когда тот что-то спросил у него по ходу операции. Но Яну-то откуда было знать, что дед не любит, когда его отвлекают? В общем, юный интеллигент Колдунов обиделся, а кроме того, импозантный Князев внушал больше доверия, чем расхристанный Понятовский, и он попросился к доценту. Лишь много позже Ян сумел по достоинству оценить простую манеру старого доктора и понял, что это и есть истинная виртуозность. Никаких финтифлюшек, никаких лишних движений, Понятовский сам называл свою манеру «по-рабоче-крестьянски», однако ни разу ничего у него не нагноилось, не развалилось, и довольно часто его навещали пациенты, которых он оперировал по поводу рака двадцать и даже двадцать пять лет назад, поразительная выживаемость! А какой у него был сверхъестественный нюх на гнойники! Даже Князев в трудных случаях говорил: «Позови дедулю, если он не найдет, значит, ничего и нет».

Почему же такой одаренный человек пропал втуне? Ян долго был уверен, что причина стандартная – алкоголизм, но с течением времени стало ясно, что Понятовский равнодушен к спиртному. Не было у него и всепоглощающего хобби, как у доцента с кафедры терапии Гаккеля, который упоенно писал книжки, а медициной занимался по остаточному принципу.

Ян не особенно ломал голову над этой загадкой, но после разговора с Князевым задумался и пришел к неожиданному выводу. Понятовский не состоялся, потому что был классический «светя другим, сгораю сам». Князев рассказывал, что когда Понятовский служил на Севере, его жене, работавшей педиатром, благодарные пациенты вручили круг колбасы, и Понятовский так разгневался, что в пургу поперся эту колбасу возвращать, а на обратном пути чуть не замерз насмерть. С тех пор его взгляды на подношения не изменились, он даже бутылки от благодарных больных не принимал, что, конечно, было уже явным перебором по части благородства. Интересы больного являлись для него непреложным законом, ради них можно было поставить в дурацкое положение профессора на обходе, если он, по мнению Понятовского, ошибался в диагнозе или предлагал неверное лечение. Можно было остаться после работы ассистировать на сложной экстренной операции, по сути, сделать все самому, а на утренней конференции скромно промолчать, пока оператор рапортует о своих великих достижениях. Главное, пациент спасен, а остальное неважно.

Начальник кафедры был вполовину не такой хороший оператор и на девяносто процентов хуже как клиницист, а его докторская диссертация представляла собой набор общеизвестных фактов, перемешанных с бессмысленной статистикой по ионному составу желчи. Как преподаватель он был неплох, но, в сущности, лекции его представляли собой выразительный и артистичный пересказ учебника.

Тем не менее он считался светилом, под его именем издавались монографии и учебные пособия, попасть к нему на прием и тем более на операцию возможно было только по страшному блату, меж тем Понятовский мирно отправлялся в приемник и пользовал там алкашей, которые даже не подозревали, с каким прекрасным специалистом имеют дело.

Почему серость вознеслась, а талант остался невостребованным? Начальник кафедры был не блатной, он сам пробил себе дорогу. Немножко подольстился к прежнему профессору, чуть подольше задержался у постели высокопоставленного больного, тут промолчал, там уступил, где-то услужил научному руководителю, и вот он уже перспективный молодой кандидат наук, и звание внеочередное прилетело. И вот он в ближнем кругу, свой, в системе… С ним проще, потому что он такой же, как все, с такими же слабостями, а не психопат Понятовский, от сияния нимба которого глаза режет и от которого не знаешь что ждать.

Теперь Яну предстоял выбор: делать нормальную карьеру, становиться хирургом с именем или так всю жизнь и пробегать в сандалиях между приемником и комнатой дежурного врача.

Деньги и чины, конечно, тлен, главное – пациенты, но ведь начальник кафедры имеет гораздо больше возможностей помогать людям, чем простой врач. С научной работой тоже не все просто. Кандидатскую ты защитишь без проблем, ну а докторская уже потребует вложений, превосходящих твою зарплату, или очень лояльного отношения руководства, которое не заслужишь, если станешь мозолить людям глаза своей принципиальностью и честностью.

Ян понял, что жизнь есть жизнь, а человек есть человек, и ничего тут не поделаешь. Да, при коммунизме ситуация изменится, специалистов будут оценивать исключительно по их трудолюбию и мастерству, ну а покамест надо мириться с некоторыми пережитками прошлого. Например, с тем, что своя рубашка пока еще ближе к телу.

Князев правильно говорит, что он поступил в военно-медицинскую академию, а не в монастырь, и схиму тут принимать необязательно. Он женится, пойдут дети, заботиться о которых будет его обязанностью, и, конечно, ему захочется, чтобы они были сыты, хорошо одеты и жили в благоустроенной квартире, а не в коммуналке друг у друга на голове и с соседом-туберкулезником в придачу.

На зимних каникулах Ян поговорил об этом с родителями, и мама сказала, что сомнения делают ему честь, но, по большому счету, мужчина, который твердо стоит на ногах, хорошо делает свое дело, при этом блюдет свои интересы и обеспечивает семью, приносит обществу больше пользы, чем идеалист, с горящими глазами спасающий всех, кто подвернется под руку.

Папа признался, что сам берет конверты и ничуть по этому поводу не переживает, потому что взамен дарит людям здоровье, которое дороже любых денег, а потом засмеялся, мол, какая ирония, ведь если бы не эти конвертики, то Ян не поступил бы в академию и сейчас не задавался вопросом, можно брать деньги с больных или нет.

Стало ясно, что это не позорно и не стыдно, а неотъемлемый атрибут профессии вроде посещения морга. По первости Ян тосковал от вида мертвых тел, изучать на них методики операций казалось святотатством, но вскоре освоился и работал совершенно спокойно, будто это были муляжи, а не люди.

Так что и в ситуации столь сложного выбора все потихоньку образовалось. Папа тогда прокатился вместе с Яном до Ленинграда, наведался к Князеву, о чем-то переговорил, и доцент вернул Яну свое расположение. Вскоре Князев доверил ему присутствовать при разговоре с пациентом, что можно сделать как положено, а можно – хорошо, а через две недели Ян уже сам вел такой разговор. Было неловко и стыдно, но Ян знал, что привыкнет.

И привык. Ведь это необходимая цена успеха. А если иногда кольнет, так не страшно, это значит, что совесть еще жива. Он выбрал правильную дорогу, и не надо бояться, что после сегодняшнего визита к папиному товарищу с нее будет уже не свернуть.

* * *

Взяв по совету Павла Михайловича отгулы, Ирина провела чудесную неделю с детьми на даче. Поселок стоял пустой, друзья Егора остались в городе, поэтому бедному ребенку пришлось играть с младшим братом, а Ирина тем временем копалась в земле с удовольствием, удивлявшим ее саму. Засадив дежурную грядку зеленью и морковкой, она не успокоилась, а сходила в пристанционный магазинчик за цветочными семенами и разбила две клумбы по сторонам от крыльца, любовно выложив периметр камешками и осколками кирпича, подобранными на дороге. Эти шедевры ландшафтного искусства выглядели довольно хило, но сердце Ирины переполнялось гордостью, когда после обеда она садилась на ступеньки с кружкой кофе и созерцала плоды своих трудов. Володя спал, Егор читал купленные в горкоме книжки, а она так и сидела в покое и безмыслии. Материалы к предстоящему процессу лежали нетронутыми. Каждое утро Ирина подкрадывалась к стопке книг, открывала верхнюю, видела нагромождение формул и отскакивала, будто кошка, попробовавшая лапкой воду. Сразу находились срочные дела по дому, а потом она как бы забывала, а вечером голова уже не работает, лучше завтра с утра на свежий мозг. Но наступало утро и цикл повторялся.

Ирина утешала себя тем, что передача в суд – дело не быстрое. Пока напишется обвинительное заключение, пока ознакомят с делом подсудимых, пока то-се… Интересы государства, конечно, превыше всего, но родную волокиту никто еще не отменял. Дней десять у нее еще есть в запасе, а то и больше.

В общем-то, это далеко не первый случай в ее практике, когда начальство склоняет к вынесению нужного приговора. И с Кириллом так было, и с Еремеевым, и кинорежиссера прогрессивное человечество требовало оправдать… Да что там, однажды она сама оправдала виновную ради общественных интересов, безо всякого давления сверху. Всякое бывало, но раньше председатель суда и партийное руководство хотя бы делали вид, что убеждены в справедливости того решения, к которому ее вынуждают, и придавали своему давлению форму отеческого наставления. Сейчас они впервые отбросили всякий политес. Когда партия прикажет, «есть!» должен ответить не только комсомол, но и народный суд и все остальные, ибо КПСС – руководящая и направляющая сила.

С такой позицией страшно подумать, как проведено следствие. Теперь понятно, почему они за месяц управились, хотя обычно расследования катастроф тянутся годами. Тяп-ляп, формальная одна экспертиза, формальная другая, и готово. Следственный эксперимент – зачем? Очные ставки? Да господи, обвиняемые умные люди, давно сговорились между собой, смысл время тратить, расшатывать их показания? Когда судья свой человек, к чему стараться? Так, для солидности протоколов в дело напихаем, хотя с тем же успехом можно сложить бумажный самолетик и запустить судье на стол. Информации примерно столько же.

Интересно, сумеет ли она по ходу процесса сформировать у себя внутреннее убеждение о виновности подсудимых или придется накрутить формальностей вокруг пустоты? Хоть решение принято в самых верхах, но ясность бы не помешала, ведь в определении наказания ей предоставлена полная свобода. Пожалуйста, хоть пятнадцать суток дай или штраф по три рубля с носа, главное, официально подтверди, что виноваты люди, а не техника.

Новый перспективный ближнемагистральный самолет, востребованный как для перевозок пассажиров, так и в военных целях. Производство таких машин ставится на поток, а главное, заключаются крупные контракты с зарубежными партнерами на поставку этой модели.

И эти самые зарубежные партнеры могут насторожиться, когда узнают, что один из самолетов, которыми они хотели оснастить свой авиапарк, потратив на это дело кругленькую сумму в валюте, потерпел аварию из-за технической неисправности. А вдруг это не просто техник гайку недокрутил, а конструктивная ошибка? Могут тогда разорвать контракт и, того хуже, на уровне правительства обидеться, что Советский Союз пытается подсунуть им непроверенную и опасную технику.

Нет, во избежание международных конфликтов необходимо списать аварию на человеческий фактор. А конструкторское бюро, где проектировали этот самолет, в любом случае участвовало в расследовании, там десять раз проверят и перепроверят все расчеты, и если надо, внесут коррективы.

Две человеческих судьбы – цена очень большая, но не запредельная, когда речь идет о стабильности международной обстановки. Звучит ужасно, но это так. Можно ругать советскую власть, но что СССР – оплот мира, этого не отнимешь. Мы сохраняем мир на планете, и если подумать, какой ценой это дается, то две загубленные карьеры уже не кажутся каким-то ужасом. Ирина вспомнила, как в детстве до онемения боялась атомной бомбы. Иногда ночью просыпалась и представляла, что будет, если бомба прилетит прямо сейчас. Успеет она что-то понять или умрет сразу, и будет ли больно? Лет в семь Ирина впервые увидела ядерный взрыв в кинохронике и ходила под впечатлением целый месяц, а то и дольше. Да что там, даже сейчас передергивает от одного воспоминания.

Ирина довольно долго считала, что атомная и нейтронная бомба – это синонимы, но папа доходчиво объяснил ей разницу с помощью анекдота: «Вот я сел за стол, порезал колбаски, налил себе стаканчик, и тут бац! Нейтронная бомба! Все… Стакан стоит, а меня нет».

Папа думал повеселить дочку, но Ирина расплакалась так, что до вечера не могли ее успокоить.

В школе она рисовала антивоенные плакаты, мастерила поделки для ярмарок солидарности, писала письма пионерам из других стран, словом, вносила свой вклад в борьбу за мир, и это была единственная общественная работа, которая не казалась ей напрасной.

Ведь слова «лишь бы не было войны» – это не пустая банальность. Да, иногда этот лозунг используют неправедно, лицемерно, но слова не перестают быть верными от неверного употребления. Это правда, что надо делать все, идти на любые жертвы, лишь бы только сохранить мирное небо над головой.

И сейчас, кажется, жители Земли наконец начинают это понимать, торжествует политика разрядки, холодная война близится к завершению, и кажется, что мир во всем мире – не утопическая мечта.

Даст бог, Егору с Володей приведется жить в мире и безопасности и по ночам не будет у них сжиматься сердце от мыслей о ядерной угрозе.

Советский Союз налаживает отношения с США и с другими странами капиталистического блока, это огромный шаг вперед, но наивно думать, будто за рубежом все нас обожают и радуются сотрудничеству двух великих держав. Найдутся реакционные силы, готовые раздуть конфликт из любого, самого незначительного факта.

Нельзя давать им в руки оружие.

Ирина вдруг подумала, что жизнь налаживается по-настоящему. Светлое будущее перестало быть чем-то сказочным, вроде христианского рая. Нет, вот оно, на пороге. Гонка вооружений прекратится, освободившиеся средства пойдут на нужды народа, а новая внутренняя политика нового генсека приведет к их справедливому распределению. Не сразу, не завтра, но еще на ее веку жизнь сделается свободной и изобильной.

Благодаря антиалкогольной кампании нация протрезвеет, а когда отвалится паразит под названием КПСС с ее руководящей ролью, то пройдет и холуйство, и необходимость выносить «нужные» приговоры тоже отпадет за ненадобностью.

Эх… Ирина сделает все как надо, и не из шкурных карьерных интересов, а потому, что так необходимо для страны. Это ее долг. Только хорошо бы все-таки понять реальную степень вины несчастных жертвенных агнцев на алтарь мира во всем мире. Ведь можно дать им условно, а можно впаять и по трешке на нос с возмещением ущерба, если они действительно грубо нарушили технику безопасности.

Кирилл хотел приехать на дачу сразу после первомайской демонстрации, от участия в которой, будучи ударником труда, не имел права уклоняться, но Ирина посоветовала ему пропьянствовать Первомай в кругу друзей, как все нормальные люди. Она все-таки чувствовала себя немного виноватой за то, что ей предложили повышение, и хоть Кирилл отнесся к новости очень спокойно, Ирина хотела лишний раз подчеркнуть, что, даже заняв высокий пост, в семье она сталинизм разводить не собирается.

Договорились, что муж заберет Ирину и детей с дачи второго числа, ближе к вечеру.

В душе воцарилось удивительное спокойствие, ощущение, новое для Ирины. Всегда где-то в закоулках сознания скребли кошки беспричинной тревоги, и даже если все шло хорошо, Ирина находила о чем переживать. Например, о том, что все идет слишком хорошо, а значит, скоро будет плохо. И еще в сто раз хуже, если не поволноваться об этом заранее, авансом.

А здесь, на даче, это вдруг пропало, будто занозу вынули. Ирина жила сегодняшней минутой.

Утром второго мая, когда она мыла посуду после завтрака, в дверь вдруг постучался Степан Сергеевич, единственный обладатель телефона в дачном поселке.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, все в порядке! – закричал он вместо приветствия. – Просто вашего мужа забирают на военные сборы. Он сказал, если будете перезванивать, то прямо сейчас.

Оставив Володю на попечении Егора, Ирина побежала следом за Степаном Сергеевичем к нему домой, благо он жил на этой же улице.

– А я как раз вспомнил, что ни разу не был на сборах после армии, – засмеялся Кирилл в трубке, – и вот пожалуйста, вызвали. Ты уж извини, что не приеду. Одна доберешься или Женю попросить, чтобы съездил за тобой?

– Нет-нет! – закричала Ирина. – Не беспокойся, мы спокойно доедем на электричке. А тебя надолго забирают?

– Понятия не имею. Но я сообщу, как только будет ясность.

– А почему в выходной?

– Да бог его знает, – засмеялся Кирилл. – Наверное, легче людей дома найти. Не волнуйся, Ирочка. Если что, мастер тебе передаст мою получку, я ему позвонил.

– Кирюш, ты об этом не переживай, главное, береги себя.

Кирилл фыркнул:

– Да что там со мной случиться-то может? Это же армия! Поели-поспали, в тетрадки записали. Самое страшное, потолстею. Ну все, Ирочка, мне пора. Целую тебя.

– И я тебя.

Поблагодарив хозяина, Ирина вернулась домой.

Что ж, дело житейское. Ее папе тоже периодически звонил из военкомата, как он говорил, металлический голос, и на следующий день отец, взяв кружку-ложку и смену белья, отправлялся на сборный пункт, а вечером возвращался домой.

Резервистов выкликают с большим запасом, учитывая, что половина не придет, отбирают сколько надо, а излишек отправляют по домам. Но папа был постарше и с плохим зрением, а Кирилл – кровь с молоком, такого молодца не отпустят. С тех пор как он отслужил срочную, техника шагнула вперед, наверное, ему пора пройти что-то вроде курсов повышения квалификации. Обычно, насколько Ирине было известно, такие сборы длятся месяц. Что ж, время летит быстро.

Вернувшись, она сообщила Егору, что теперь он главный мужчина в доме, пока отец на военных сборах, и стала укладывать вещи в сумки, чтобы успеть на дневную электричку, в которой народу всегда меньше, чем вечером.

Это ей страшно от мысли, чтобы спать в одной комнате с чужими людьми, вскакивать по свистку и бежать на зарядку, а для Кирилла сборы, наверное, что-то вроде смены в пионерском лагере. Пусть окунется в юность, а она тут справится. Конечно, придется каждый день сломя голову мчаться домой, чтобы забрать Володю из яселек, но что поделать… Будет планировать рабочий день так, чтобы не задерживаться, а если Кирилл не вернется до начала процесса над авиаторами, то попросит Гортензию Андреевну подстраховать. Старушка трепетно относится к воинскому долгу и с радостью выручит жену солдата.

В электричке народу действительно оказалось очень мало, Ирине удалось с комфортом сесть, и никто не тыкал ей под ноги корзинки и ящики с рассадой. Егор читал, Володя дремал у нее на руках, устав после перехода до станции, и Ирину тоже стало клонить в сон.

Она не слушала чужие разговоры, но сознание невольно отметило незнакомое слово «Чернобыль». Что это такое, рассеянно подумала Ирина и погрузилась в свои мысли.

О катастрофе она узнала только на следующее утро, придя на работу.

Страха не было. Ирина жалела погибших, до боли в сердце сочувствовала их близким, но истинных масштабов катастрофы она долго не понимала.

Коллеги обсуждали радиоактивные дожди, дозиметры, счетчики Гейгера, радиационный фон, повышенный на Петроградской стороне, Долгачев без конца рассказывал, что у его жены есть подруга-экскурсовод, которая как-то привела группу японцев на набережную, откуда они в страхе разбежались, потому что их портативные дозиметры зашкалили. Ирина решила, что он просто панику разводит, но многие коллеги всерьез собирались приобрести этот прибор, особенно после того, как пошли слухи, что радиоактивные осадки выпали и в Ленинградской области.

К концу недели из Киева прилетели Иванов с Табидзе, бывшие там на научно-практической конференции. Сказали, что в городе спокойно, паники нет, но жители очень злы на власти за то, что разрешили первомайскую демонстрацию, и вообще не объяснили ситуацию и не приказали людям оставаться дома, ведь стояла прекрасная погода, и дети дни напролет играли на улице, не подозревая, что подвергаются облучению.

Иванов с Табидзе тоже все праздники провели под открытым небом на даче у коллеги, но не грустили, ибо в аэропорту знающие люди их заверили, что полученная доза маленькая и на их мужской силе никак не отразится, а на остальное плевать.

Страшные слова «радиация», «лучевая болезнь», «радионуклиды» сначала шокировали, но быстро вошли в обиход и сделались привычны.

Ирина не боялась. Умом понимала, а сердцем пока не получалось осознать, что надежный и удобный мир, в котором она живет, в действительности очень хрупок и может исчезнуть от одного неосторожного движения.

Как-то Егор пришел из школы бледный и задумчивый и спросил, правда ли есть такое излучение, которое ты не чувствуешь, но потом быстро умираешь, и сердце Ирины сжалось. Неужели каждое поколение в детстве должно протравить душу страхом? В незапамятные времена это были голод, война, мор, а если все вдруг шло благополучно, детей пугали адскими муками. Родители Ирины до дрожи боялись вредителей и врагов народа, сама она – атомной бомбы, ее дети сейчас боятся радиации, а когда подрастут внуки, человечество изобретет еще что-нибудь смертоносное, и эта вечная эстафета ужаса никогда не прервется.

Она постаралась объяснить, что мир вообще место не слишком дружелюбное, но люди научились распознавать опасности и бороться с ними. Главное – сохранять присутствие духа и объективно оценивать обстановку. Любой опасности можно противостоять, если знаешь, как это делать, и видишь ситуацию, как она есть. Нужно помнить, что у страха глаза велики, и когда боишься котенка, то, убегая от него, угодишь в пасть льву. Ирина чувствовала, что не умеет найти подходящих слов, банальности «страшнее всего сам страх» и «чтобы победить, надо знать врага в лицо» Егор сто раз слышал в школе, и вообще о таких вещах с мальчиком должен говорить отец, поэтому она замолчала и просто крепко обняла сына.


18 марта

Вырулили на исполнительный старт. Лев Михайлович скомандовал «режим взлетный», бортинженер потянул ручку управления двигателями.

– Экипаж, взлетаем!

Самолет побежал по взлетной полосе.

– Скорость сто, – отсчитывал штурман, – сто шестьдесят… сто восемьдесят… Рубеж.

– Подъем. – Зайцев плавно взял штурвал на себя, и сквозь стекло кабины Иван увидел, как от самолета отделилась тень, прыгнула в сторону и исчезла. Ему всегда нравилось это мгновение.

Лев Михайлович скомандовал убрать шасси, Иван щелкнул переключателями.

Привычно загудел механизм, но не завершился характерным стуком. Так и есть. Индикатор носовой стойки продолжал гореть красным.

– Уборка механизации, – скомандовал Зайцев.

– Лев Михайлович, у нас передняя нога не убралась.

– Вижу. Бортинженер, будьте добры.

Павел Степанович, бормоча свое любимое «начинается утро в деревне» и преувеличенно кряхтя, опустился на колени и прильнул к смотровому окну в полу.

– Плохо дело, командир, – сказал он после долгой паузы. – Стойку заклинило на полдороге, и масло хлещет. Гидросистеме, похоже, каюк.

По лицу Зайцева пробежала тень, но, может быть, это Ивану просто показалось.

– Павел Степанович, поработаете с аварийной системой выпуска шасси?

Коротко кивнув, бортинженер начал открывать люк в полу, ведущий в отсек передней стойки.

Предприятие это было опасное и требовало большой физической силы, так что Иван подходил для него лучше, чем пожилой Павел Степанович, но сейчас не время было лезть со своей готовностью к подвигу.

– Так, ладно, пора на землю доложить. – Взглянув на часы, Зайцев заговорил в микрофон медленно и отчетливо, будто вел диктант в начальной школе: – Терплю бедствие, терплю бедствие, терплю бедствие. Аэрофлот три девять три, аэрофлот три девять три, аэрофлот три девять три.

– Аэрофлот три девять три, что у вас? – Тревога слышалась в голосе диспетчера даже сквозь помехи. В Таллине отлично знали, что Зайцев не станет зря паниковать.

– Заклинило переднюю ногу шасси. Время десять тридцать восемь, шесть километров от торца полосы. Пытаемся убрать вручную, готовим посадку.

– Понял вас. Докладывайте. Держите курс семьдесят восемь, высота двести.

– Курс семьдесят восемь, высота двести, – продублировал Лев Михайлович.

Иван посмотрел на приборную панель. Индикатор продолжал гореть.

– Ну что там у тебя, Степаныч? – спросил Зайцев, не оборачиваясь.

– Похоже, намертво заклинило. – Бортинженер на секунду высунулся и тут же нырнул обратно в отсек.

– Три девять три, что у вас?

– Без изменений.

– Три девять три, следуйте Пулково. Курс сто семь, занимайте эшелон четыре двести. – Теперь в голосе диспетчера Иван уловил облегчение, хотя, наверное, это ему просто показалось.

– Следую Пулково, курс сто семь, эшелон четыре двести.

Штурман Гранкин фыркнул:

– Вот жуки, погодой прикрылись и прогнали на запасной аэродром от греха подальше.

– Ладно тебе, – добродушно усмехнулся Зайцев, – сам видишь, тут ветер и дождь вот-вот польет, к тому же полоса короткая, а в Ленинграде по сводке благодать божья… Ну и посмотрим заодно культурную столицу, все равно нам так и так топливо вылетывать.

– В том числе и вашу лишнюю тонну, уважаемый Лев Михайлович, – пропыхтел Павел Степанович из своего укрытия.

Иван не успел даже удивиться наглости бортинженера, как Зайцев элегически заметил, что и вправду надо быть внимательнее к знакам судьбы. Всегда брал топлива с походом, никто не спорил, и ничего не происходило, а сегодня вдруг экипаж возразил, и нате пожалуйста.

Самолет вошел в густое серое облако. Иван усмехнулся. Верно поется, у природы нет плохой погоды, каждая погода благодать. Например, сегодня штормовое предупреждение позволило наземным службам аэропорта избежать возни с аварийной посадкой, а главное, разбирательств и наказаний, которые за ней обязательно последуют.

Павел Степанович, подтянувшись на руках, выбрался в кабину.

– Никак не идет.

Лев Михайлович вздохнул:

– Ну, как говорится, шо маемо, то маемо. Закрывай люк и занимай рабочее место, у тебя и тут дел полно, ведь на взлетном идем. Следи за двигателями.

Зайцев вызвал в кабину Наташу и, когда она вошла, сказал:

– Что ж, товарищи, давайте проведем небольшое производственное совещание. У нас на борту нештатная ситуация. Заклинило переднюю ногу шасси, в связи с чем нам предстоит совершить аварийную посадку в аэропорту Пулково. Погоду оттуда передали великолепную, ветер четыре метра, видимость восемь километров, нижний край не определен. Сотрудники Пулкова извещены, сейчас они готовят для нас полосу. Самолет у нас крепкий, новый, от жесткой посадки не развалится, а самое главное, что вы все отличные профессионалы и каждому из вас я доверяю как самому себе. Все пройдет благополучно.

Поймав взгляд Наташи, Иван улыбнулся, чтобы ее подбодрить. Она улыбнулась в ответ. На душе потеплело, и пришлось напомнить себе, что сейчас не время для романтики.

– Работаем в штатном режиме, – продолжал Лев Михайлович, – а самая трудная задача, как всегда, ложится на плечи бортпроводницы. Наташенька, предлагай пассажирам кофе, улыбайся, а сама смотри, чтобы все было готово для посадки в сложных условиях. Ручная кладь безопасно размещена, травмоопасные предметы убраны подальше от пассажиров. Ну, ты лучше меня знаешь. А главное, улыбайся и излучай радость и уверенность, как ты умеешь. Справишься, деточка?

– Конечно, Лев Михайлович.

– Я знаю, что могу на тебя положиться. Итак, товарищи, сохраняем спокойствие и действуем слаженно. Замечания, предложения? Нет? Тогда работаем.

– Может, пассажиров привязать? – спросил Иван. – Все-таки на взлетном идем.

– Ты прав, но, боюсь, люди устанут и не пристегнутся, когда это будет действительно необходимо.

Наташа вернулась в салон.

– Ну, ребятушки, с богом.

Иван посмотрел на Гранкина, тот спокойно выверял курс и вел переговоры со службой движения. По обветренной физиономии Павла Степановича трудно было что-то понять, но, кажется, он тоже не волновался, смотрел за двигателями. Всем нашлось занятие, один только Иван сидел сложа руки, но в аварийной ситуации главное – ничего не предпринимать без приказа командира.

– Лев Михайлович, из Таллина передают, что они нашли на полосе соединительный болт, – сказал Гранкин.

Лев Михайлович взмахнул бровями:

– Это многое объясняет, но нам уже вряд ли чем-нибудь поможет. Иван Николаевич, будь добр, выйди в салон, аккуратно погляди, не отвалилось ли от самолета чего-нибудь еще, а заодно проверь, как там Наташа справляется, и незаметно подбодри. Все-таки мы тут своим здоровым коллективом, а она с пассажирами одна.

Иван поднялся из кресла и отправился в салон.

Остановившись у двери кабины, он смотрел, как Наташа медленно идет по проходу, улыбаясь пассажирам, предлагает воду, а сама внимательно смотрит, хорошо ли их места оснащены для жесткой посадки. Иван медленно обвел глазами пассажиров. На первый взгляд все люди приличные, откровенно пьяных не заметно. Матерей с младенцами, слава богу, тоже нет. Теперь ему надо посмотреть на двигатели и консоли крыла, не вызывая у людей подозрений. Задача непростая, но, к счастью, возле нужного Ивану иллюминатора как раз сидел мальчик лет двенадцати. Иван с улыбкой наклонился к нему, спросил, нравится ли ему в самолете, позвал учиться на пилота, а сам тем временем поглядел в иллюминатор. С противоположной стороны сидели молодой военный и интеллигентная пожилая дама. Иван прикинул, какой бы повод заговорить с ними выглядел естественно, и не нашел ничего лучше, как спросить у дамы, новый ли у нее «Новый мир». Пилот-книголюб выглядел, конечно, глупо, но зато крыло он осмотреть успел.

Он прошел в камбуз, где Наташа как раз готовила пассажиру кофе. Увидев Ивана, она отставила поднос с чашкой. Иван осторожно погладил ее по плечу. Говорить ничего не решился, чтобы пассажиры случайно не услышали, только показал сложенные колечком большой и указательный пальцы, мол, все будет о’кей. Да и зачем говорить, Наташа не хуже его все понимает. Из-за заклинившей стойки шасси самолет придется сажать на брюхо. Маневр этот, конечно, опасный, но не смертельный. Главная угроза в том, что искры, образующиеся от трения самолета о бетон взлетно-посадочной полосы, могут воспламенить топливо, и тогда самолет вспыхнет как свечка и сгорит вместе с людьми. Чтобы этого точно не произошло, они сядут с пустыми баками и на аварийную грунтовую полосу, которую сейчас как раз готовят в Пулкове для их приема. Другие борты разворачивают на запасные аэродромы, в Пулково мчатся, гудя сиренами, пожарные машины и кареты «Скорой помощи», чтобы выстроиться в линию на ближайшем безопасном расстоянии от полосы. Руководитель полетов и диспетчеры работают с максимальной нагрузкой, сотни людей делают все возможное, лишь бы они сели благополучно. Бояться не нужно. И тут Иван поймал себя на мысли, что рад находиться в кресле второго пилота. Он не трус, но, черт побери, как хорошо, что жизнь Наташи сейчас находится в руках Зайцева, а не в его собственных…

– Я возьму для Льва Михайловича? – спросил он, протягивая руку к кофе. – А то он за всеми хлопотами так и не попил.

– Конечно. – Наташа бросила в фирменную пластмассовую чашку три кусочка сахара.

Иван вернулся в кабину.

– Все на месте, командир.

– А Наташа как?

– Отлично держится. Вот, просила вам передать.

– Спасибо. – Зайцев проглотил кофе одним глотком, как водку.

– Проходим Кикерино, – доложил штурман.

– Бортинженер, остаток топлива?

– Шесть с половиной тонн.

Зайцев нахмурился:

– Много. Я думал, больше спалим.

– Ну извините.

– Пора, наверное, объявить, что сядем в Ленинграде, – сказал Иван.

– Ну да, – поморщился Лев Михайлович, – пассажиры люди все культурные, опознают Эрмитаж с Петропавловкой, и кто знает, на какие мысли их это наведет.


Ян ожидал от полета более богатых ощущений, и был немного разочарован, что сразу после взлета перестаешь чувствовать скорость. Никакой романтики, просто сидишь в кресле, слушаешь ровный гул двигателей, и все. В автобусе и то интереснее.

Он осмотрелся. Соседка-старушка увлеченно читала «Новый мир», монашка тоже открыла какую-то маленькую книжицу в потрепанном темном переплете, наверное, молитвенник, а парнишка как приник к иллюминатору, так и сидел.

От скуки Ян поерзал в кресле, повертел в руках гигиенический пакет, прикидывая, выдержит ли он, если кто-то в самом деле воспользуется им по назначению, построил глазки стюардессе, которая ответила ему холодной и натянутой улыбкой. Ян расстроился. Он не имел в виду ничего такого, но привык, что девушки реагируют на его подкаты более радостно и живо.

Если бы он знал заранее, что летать в самолете так неинтересно, то взял бы книгу или журнал. А сейчас сиди как дурак, разговаривай со своей совестью… Впрочем, хорошее настроение вернулось к Яну довольно быстро. Все решено, и решено правильно, и нечего тут после драки кулаками махать.

Прикрыв глаза, Ян стал мысленно представлять себе предстоящую встречу с папиным товарищем, придумывать, что он скажет, как поздоровается, как будет отвечать на вопросы… Надо как следует подготовиться, чтобы не ударить в грязь лицом. Например, лучше неофициальное «добрый вечер» или, напротив, уставное «здравия желаю, товарищ генерал-майор»? Но ведь дома-то Григорий Семенович ходит без погон… Ну почти наверняка… Если вдруг его за эти дни повысили в звании, то Ян об этом не узнает, назовет великого полководца рангом ниже, и тогда все. Никакой коньяк не поможет. Кстати, о коньяке. Как говорилось в одном великом фильме, детям – мороженое, бабе – цветы. Не следует ли купить букет для генеральши? Ян нахмурился. Дело хорошее, но вдруг Григорий Семенович вдовец или в разводе, тогда получится неловко. Раз папа ничего по этому поводу не говорил, то не стоит проявлять инициативу, которая, как гласит армейская мудрость, бьет инициатора.

Стюардесса снова прошла по салону. Ян хотел попросить кофе, но постыдился своих барских замашек. В аэропорту попьет.

Тут включилась радиосвязь, и командир сообщил, что в связи с неблагоприятными метеоусловиями в Москве самолет совершит вынужденную посадку в аэропорту Пулково.

Вот тебе и на! От досады Ян чуть не выругался вслух. Это же надо, вдруг какой-то дождик перечеркнет все жизненные планы!

Он встал и подошел к стюардессе:

– А посадка надолго? У меня в Москве очень важная встреча, на которую нельзя опаздывать.

Она улыбнулась:

– Займите, пожалуйста, свое место. Сейчас я не могу дать вам достоверной информации.

Хмурясь, Ян сел. В душе кипела злость, то ли на аэрофлот с его дурацкими порядками, то ли на себя самого, то ли на папу, который не учел, что воздушное сообщение зависит от капризов погоды, то ли на эту самую погоду или даже на высшие силы, управляющие стихиями и решившие наслать шторм на столицу только ради того, чтобы лишить Яна Колдунова шанса на благополучную и интересную жизнь.

Да-да, он не приедет по не зависящим от него обстоятельствам, и папа сто раз извинится и объяснит своему товарищу, но это будет уже поздно. Генерал скажет, как султан из фильма про Аладдина: «Залез он или не залез, нас это уже не интересует. Если ему больше нравится целый горшок, чем полцарства, пусть лазает по горшкам».

Он нервничал еще больше оттого, что не знал, как полагается действовать в таких случаях. Экипаж с пассажирами пережидает непогоду и летит дальше? Или пассажиры ждут свободных мест на других рейсах? Или добираются до пункта назначения как хотят?

Только когда стюардесса подошла к нему, Ян обнаружил, что комкает в руках свой пакет с такой силой, что превратил его во что-то невразумительное.

– Я думаю, мы задержимся часа на полтора, – сказала девушка, – грозовой фронт быстро пройдет, и вы успеете на свою важную встречу.

Стюардесса улыбалась и внешне вела себя совершенно спокойно, но, когда она склонилась к нему, Ян почувствовал в ней сильнейшее напряжение. Было у него такое качество – угадывать состояние людей. Наверное, у девушки какая-то беда, а ей приходится изображать перед пассажирами радость и спокойствие. Держится из последних сил, а тут он со своими капризами.

Он потупился, как провинившийся ребенок. Нет, как они с отцом могли забыть, что самолет – не электричка, и выбрать столь ненадежный вид транспорта к самой важной встрече в его жизни! Вот уж правда, лучшее – враг хорошего. Поспал бы он в поезде, а утром привел себя в порядок в вокзальном туалете или в баню бы сходил. Раньше времени захотел приобщиться к шикарной жизни, получай теперь! Но, с другой стороны, не все потеряно. Час или два, как обещала стюардесса, у него в запасе есть, а то и три. И даже четыре. В конце концов, главное – доставить генералу коньяк и представиться, и чем короче будет его визит, тем лучше. Можно даже в квартиру не заходить. Он позвонит отцу из Пулкова, тот предупредит, что гость задерживается по не зависящим от него причинам… Все еще срастется, а трудности и препятствия для военного человека дело привычное.

И все равно обидно! А отвлечься нечем. Ян огляделся. Старушка увлеченно читала, то хмурясь, то улыбаясь, то поднимая брови – сочувствовала героям произведения, а монашка, убрав молитвенник, вдруг достала из сумки неожиданно яркое и пестрое вязание и принялась стремительно орудовать спицами. Парнишке рядом с ней, видимо, надоело созерцать облака, потому что он ерзал на сиденье, а когда встретился взглядом с Яном, показал ему язык. Колдунов в долгу не остался.

Мальчик засмеялся громко и так хорошо, что, кажется, все пассажиры переглянулись и улыбнулись друг другу.


– Снижайтесь высота пятьсот, курс сто тридцать пять, – прозвучало в наушниках.

Ивану показалось, что связь необычайно чистая, а голос диспетчера нарочито будничный.

– Аэрофлот три девять три, высота пятьсот, курс сто тридцать пять, – повторил Зайцев.

– Три девять три, готовы зайти на посадку?

– Аэрофлот три девять три, ответ отрицательный, – сказал Лев Михайлович. – Остаток топлива две четыреста.

– Три девять три, занимайте зону ожидания Ленинград три, следуйте высота пятьсот метров.

Продублировав указания диспетчера, Зайцев шумно вздохнул:

– Вот она, моя лишняя тонна… Что, бортинженер, сколько нам еще по коробочке гонять?

– Минимум четыре круга, командир.

– Что ж, будем культурно развиваться, – фыркнул Зайцев, – любоваться видами Северной столицы.

Иван выглянул. Город лежал внизу как на ладони, строгий и просторный, в сетке прямых, будто по линейке проложенных улиц и проспектов. Серая гладь Невы поблескивала на солнце, сверкали купола соборов, словом, дух захватывало от этой величественной красоты.

– С земли передали, что грунтовая полоса на ремонте. Придется садиться на бетон, и в свете новых обстоятельств дура эта, конечно, у нас болтается ни богу свечка, ни черту кочерга, – вздохнул Лев Михайлович. – Павел Степанович, если у тебя никаких более важных дел нет, может, попробуешь еще разок? Хоть куда-то ее сдвинь с мертвой точки.

– Разрешите мне, – вызвался Иван.

– Нет, Иван Николаевич, извини, если кто и может расклинить эту чертову ногу, то только наш бортинженер. А ты мне здесь нужен.

Павел Степанович нырнул в люк.

– Если установит ногу на замок выпущенного положения, считай, пронесло.

Иван кивнул. В сущности, любая посадка самолета – это падение, только с очень малой высоты. Можно упасть на шасси и покатиться или на брюхо и заскользить по полосе, а им предстоит падать на стальную конструкцию, которая при контакте с бетоном полосы поведет себя непредсказуемо. В идеале подломится, но совершенно не исключено, что выйдет в салон самолета и устроит там… мясорубку устроит, хоть думать об этом совершенно не хочется.

Раздался звон металла о металл.

– Алексей Васильевич, – обратился Зайцев к штурману, – я понимаю, что это в твои обязанности не входит, но не мог бы ты пройти в салон? Мы сейчас визуально летим…

– Но Лев Михайлович… – начал Гранкин.

– На второй круг заходим, так что дорогу уже знаем. Прошу тебя, пожалуйста, помоги Наташе. Если, не дай бог, начнется паника, она одна не сумеет утихомирить народ.

– Хорошо, Лев Михайлович.

Гранкин вышел, а Зайцев, не оборачиваясь, крикнул:

– Ну что там, Степаныч? Подается?

Бортинженер высунулся из люка:

– Ответ отрицательный. Говоря по-русски, Харитон, Ульяна, Иван краткий.

– Поднажмешь еще?

Павел Степанович молча нырнул обратно, и раздался стук металла о металл вперемежку с необходимыми в таких ситуациях словами.

– Иван Николаевич, когда начнем заходить на глиссаду, ты тоже отправишься в салон на подмогу ребятам. Я очень боюсь паники. Пассажиры начнут метаться по салону, нарушат центровку или просто покалечатся. Сам понимаешь, допустить этого нельзя.

Иван усмехнулся. Он понял – дело не в панике, просто Зайцев думает посадить самолет на основные стойки шасси: маневр, чуть более безопасный для пассажиров, зато почти стопроцентно смертельный для пилотов. При посадке самолет приземляется сначала на основные ноги, и Зайцев со своим колоссальным опытом сумеет чуть-чуть продлить время до того, как нос ударится о полосу и убьет его, тем самым слегка погасив скорость. А дальше останется положиться на судьбу, развалится самолет на куски или просто закрутится.

Никакой паники Лев Михайлович не боится, под ее предлогом он просто хочет удалить экипаж из кабины и спасти им жизнь. Что ж, можно сделать вид, будто не понял его планов, и отправляться на борьбу с воображаемой паникой. Интересно только, какой предлог Зайцев придумает для своего бортинженера.

– Хотите на основные ноги посадить? – спросил Иван, понизив голос.

Лев Михайлович усмехнулся:

– Догадался все-таки?

– Не бином Ньютона.

– Что думаешь?

– Явных преимуществ нет, но… – Иван замялся, не зная, как поделикатнее сказать человеку, что он этого маневра не переживет.

– Но-но… Просто на брюхо я сажал бы без вопросов, но у нас-то стойка торчит, и с размаху плюхнуться на нее вообще-то так себе идея.

– В любом случае я свое рабочее место не покину.

Зайцев улыбнулся:

– Не дури, Ваня. Ты молодой, вся жизнь впереди.

– Это неважно.

– Прекрати, пожалуйста! Папа пожил, стихи на музыку положил… Все нормально, бессмысленные жертвы никому не нужны. Как и лишний вес в кабине, между прочим.

Иван покачал головой:

– Ответ отрицательный.

– Ты что, негодяй, думаешь, я не сумею посадить самолет?

– Никак нет, Лев Михайлович. Просто подстрахую.

Зайцев фыркнул:

– От чего ты меня страховать собрался? Чтоб я в ад случайно не попал?

– Так точно. – Иван крепче взялся за штурвал.

Из люка по-прежнему слышались удары и брань Павла Степановича, судя по всему, дела у него шли не очень хорошо, механизм распора отказывался повиноваться.

Страха не было, только досада оттого, что придется умереть из-за какой-то ничтожной заевшей железки.

Подумалось, что Зайцев, наверное, страшно хочет покурить, но не считает возможным в таких сложных условиях передать управление второму пилоту хотя бы на десять минут. Что ж, на его месте Иван поступил бы так же.

Завершалась первая коробочка. Лев Михайлович потребовал показания топливомеров. Заглянув на стол бортинженера, Иван обнаружил, что в баках остается та самая командирская тонна и еще шестьсот килограммов. Слишком много для безопасной посадки, значит, придется заходить на второй круг, а судя по темпу расхода топлива, и на третий. Иван радовался отсрочке, но в то же время и хотел, чтобы все уже случилось.

– Высота пятьсот, курс семьдесят четыре, – продублировал Зайцев команду диспетчера и улыбнулся, – ничего, Ваня, пройдем ниже нижнего и сядем нежнее нежного.

– Так точно, Лев Михайлович.

– Слушай, – вдруг засмеялся командир, – а я как раз на днях читал внуку «Денискины рассказы», там парень угнал мопед и не знал, как остановиться. Нарезал круги по двору, а ребята ему кричали: «Езди, пока бензин не кончится». Мы сейчас в точно такой же ситуации.

– Да уж.

– Ты подумай, сплошные знаки судьбы. Рассказик этот, потом вы про лишнюю тонну вдруг спросили… В книге, кстати, все благополучно кончилось.

Иван кивнул, пытаясь вспомнить, читал ли он когда-нибудь вслух своему сыну. Когда он воссоединился с семьей, Стасик уже вовсю читал самостоятельно, а до этого… Нет, кажется, нет, а теперь уже и не придется…


Стюардесса объявила, что нужно пристегнуть ремни, привести спинки кресел в вертикальное положение, убрать столик и убедиться, что ручная кладь находится под спинкой впереди стоящего кресла.

Когда она подошла к ним проверить, все ли требования выполнены, Ян почувствовал, что девушка держится из последних сил. Наверное, у нее случилось что-то по-настоящему плохое. Он хотел помочь, но не знал как.

Стюардесса попросила у старушки убрать журнал, а монашку заставила сложить вязание в сумку.

Вслед за ней шел молодой высокий летчик, он проверял багажные полки. Набравшись храбрости, Ян спросил, есть ли у него шанс сегодня попасть в Москву до девяти вечера.

– Все будет зависеть от погодных условий, – отчеканил летчик.

Ян вздохнул. Надежда на блестящее будущее снова потускнела.

Монашка вдруг приказала своему соседу поменяться с ней местами.

– Ты на взлете в окошко посмотрел, а на посадке я посмотрю, мне кажется, это справедливо, – сказала она мягко.

Ян вознегодовал, с трудом представляя себе меру отчаяния, затопившего сейчас душу ребенка. Не дать парню посмотреть посадку, это же иезуитство настоящее! «Торквемада бы тобой гордился!» – прошипел он себе под нос.

Мальчик определенно пришел в ярость, но пересел, даже позволил монашке проверить его ремень безопасности и затянуть потуже. Поймав его сердитый взгляд, Ян сочувственно покачал головой, мол, да, дружище, согласен, наглость несусветная, но что поделать, мы мужчины, должны уступать.

В иллюминаторе светило такое ясное и спокойное солнце, что не верилось, что где-то сейчас идет гроза. Наверное, единственная туча в северном полушарии специально против ветра полетела в Шереметьево, чтобы Ян не попал к генералу. Что поделаешь, такая судьба у него строптивая, вечно ставит какие-нибудь препятствия. Правда, до сих пор Ян их преодолевал, так что справится и сейчас. Впадать в отчаяние раньше времени точно не стоит.

Он прикрыл глаза и вдруг понял, что обстановка изменилась. Как-то иначе загудели двигатели, а разговоры в салоне стихли и повисла та самая тишина, которую можно резать ножом.

Ян поморщился, убеждая себя, что ему показалось, просто он слишком волнуется насчет встречи с Григорием Семеновичем, вот и мерещится всякая чушь. Он осмотрелся. Старушка, поймав его взгляд, любезно улыбнулась.

Все в порядке, и нечего поддаваться эмоциям.

За годы учебы в академии Ян понял, что обладает одним важным для врача качеством – он умеет чувствовать людей. Это было не самоуверенное «я тебя насквозь вижу», нет, просто он улавливал, что человек переживает, хорошо ему или не очень, доверяет он тебе или боится. Ян не был настолько самонадеян, чтобы слепо доверять своей интуиции, но вообще она редко подводила. И еще одно качество у него было – чутье на смерть. Он соображал, что больной нуждается в немедленной помощи, часто до того, как это становилось очевидно. Когда же при клиническом разборе его спрашивали, как он понял, что у пациента началось кровотечение из язвы желудка еще до первой рвоты кофейной гущей, Ян только руками разводил. Он действительно не знал, какой именно симптом привлек его внимание, просто будто кто-то отвесил ему пинка, когда он проходил мимо койки этого больного.

Сейчас это чутье противно шевельнулось, но Ян решил, что в небе оно работает неправильно.

Внезапно самолет тряхнуло, как на ухабе, и Ян вдруг понял, почему монашка поменялась местами с ребенком. Не хотела она смотреть в окно, просто во время аварийной посадки у тех, кто сидит в проходе, больше шансов выбраться из самолета живыми.

– Давайте поменяемся? – предложил он своей соседке.

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, спасибо.

– На всякий…

Старушка улыбнулась и приложила палец к губам.


– Какой город все-таки, глядел бы не нагляделся, – протянул Зайцев.

Иван кивнул и посмотрел вниз. С такой малой высоты он только людей не различал, а автобусы и машины было видно отлично. Вот полетела зеленая стрела электрички, а вот не спеша огибает город длинная гусеница товарняка… Стоящие поодаль трубы ТЭЦ выпускают дым, густой и курчавый как овечья шерсть, и он плывет вверх спокойно и величаво. Безветрие, ясный день, который в Северной столице выпадает раз-два за год. Солнце, бьющее в глаза здесь, на земле ласково заглядывает в окна, зовет на улицу… Кипит жизнь и радость, а он через полчаса перестанет быть частью этой радости. Как произойдет этот переход от жизни к смерти? Успеет ли он что-то почувствовать?

– Как будет, так и будет, – оборвал он себя.

Вдруг самолет качнуло, и загорелась лампочка отказа левого двигателя.

– Степаныч, вылезай, – крикнул Зайцев, но бортинженер уже и без команды спешил к своему рабочему месту.

– Аэрофлот три девять три, отказ левого двигателя, прошу заход по прямой, – сказал Зайцев в микрофон.

– Три девять три, заход по прямой разрешаю.

– Ну, ребята… – закусив губу, Лев Михайлович повернул штурвал влево.

Бортинженер пытался завести двигатель, тот вышел на режим, но тут же заглох, и больше уже не реагировал.

– Ничего, ничего, на одном посадим.

Только Лев Михайлович успел это сказать, как самолет снова качнуло, и тишина ударила по ушам. Отказал второй двигатель.

Вот и все, понял Иван.

– Ну что, на речку? – сказал Зайцев буднично.

– На речку.

Промелькнуло воспоминание, обрывистый берег с нависающими корнями узловатой березы, узкая полоска песка, камыши у берега и длинные дощатые мостки, теплые от солнца, по которым так здорово было разбежаться и нырнуть рыбкой или солдатиком, стараясь войти в воду как можно тише, без брызг. Родители, Лиза в сарафанчике… Может быть, эта секунда и станет его раем, растянувшись в вечности?

Иван тряхнул головой. Для них все кончено, но расслабляться рано. Надо утопить самолет в Неве, чтобы избежать гибели жителей города.

– Вань, ты же приводнялся? – вдруг спросил Зайцев.

– Так точно.

– Бери управление, сажай. Главное, не суетись, сейчас все время – твое.

– Принял. Оповестите кабинный экипаж.

Иван убрал закрылки и чуть потянул штурвал на себя. Время распухло, растянулось, как будто из него надули воздушный шарик. Казалось, час прошел, прежде чем они стукнулись о поверхность реки, и стекла кабины с шумом захлестнуло водой. Он едва успел подумать, что ошибся по тангажу, и сейчас они уйдут на дно, как вода схлынула, и он увидел перед собой каменную опору. Она стремительно увеличивалась и неслась Ивану прямо в лицо, так что как под микроскопом был виден каждый камень высокой гранитной башни и переплетение чугунной арки.

– Мост, сука.

– Сука мост, – подтвердил Лев Михайлович.

– Эх, тормоза бы…

– Сгруппируемся, мужики.

Иван положил руки на приборную панель и пригнул голову, понимая, что это не спасет, когда они со всей дури вмажутся в каменную опору. Зато если Гранкин в салоне не растеряется и нормально организует эвакуацию, то пассажиры останутся живы.


Самолет падал. В иллюминаторе по-прежнему было безмятежное синее небо, но Ян чувствовал, как они быстро неслись к земле. Он сжался, ожидая удара, после которого мир исчезнет. Тьма и чернота, а из того, что он себе сегодня навоображал, ничего не сбудется. Он не поселится в доме с эркерами, и не станет профессором, и никогда не наденет накрахмаленный двубортный халат. Через несколько минут судебные медики будут искать его тело среди обломков, а он ничем не сможет им помочь.

Вчера они с отцом ходили в парикмахерскую к его любимому мастеру. Мартин Иванович побрил его опасной бритвой, отчего щеки сделались гладкими, как у ребенка, а потом постриг тщательно, волосок к волоску, и они вместе с папой долго восхищались, какой Ян красавец, а с идеальной стрижкой Мартина Ивановича вообще глаз от него не оторвать, и как жаль, что он уедет из Таллина в Ленинград, где таких мастеров нет, и там быстро обрастет.

«Теперь, похоже, не обрастет», – подумал Ян с какой-то непонятной веселостью. Встретившись взглядом с парнишкой, он увидел, что зрачки того расползаются, как чернильные пятна, и нашел в себе силы улыбнуться и подмигнуть. Мол, ничего страшного, так и надо. Мальчик попытался улыбнуться в ответ, но вышло не очень. Монашка взяла парнишку за руку, а Ян вдруг почувствовал на своей руке прикосновение сухой старческой ладони.

Стюардесса приказала сгруппироваться, и Ян послушно уткнулся лицом в скрещенные руки, понимая, что это простая формальность.

– Не волнуйся, – сказала старушка.

– А как вашу внучку зовут? – спросил Ян.

– Олечка.

– Дай бог ей… – Он замялся, не зная, что еще полагается сказать в таких случаях и можно ли помолиться, чтобы мама с папой пережили его смерть, и вообще все было хорошо у тех, кто остается.

Раздался сильный удар, Ян зажмурился, вонзил ногти в ладони, готовясь к боли, но прошла секунда, потом вторая, а потом стало ясно, что он жив.

* * *

Юра немного успокоился. Погода стояла отличная, полный штиль, движение по реке было довольно вялым, ведь навигация только-только началась, и в этом году необычайно рано, поэтому многие суда еще не вышли на линию. Не путались под ногами экскурсионные пароходики, не проносились гордо «метеоры», поднимая волну. Свободно и спокойно было на Неве. Плоты вели себя прилично, не собирались рассыпаться и затонуть, и команда не проявляла признаков того, что собирается поднять мятеж и вздернуть на рее своего незадачливого капитана.

Действительно, что может случиться в такой денек?

Когда прошли мимо нарядного красно-белого здания Двенадцати коллегий, Юра пригорюнился. Он год за годом штурмовал эту цитадель науки, но безуспешно. После школы подал на исторический, получил двойку и загремел в армию. Вернулся, снова подал, на этот раз недобрал баллов и пошел в речное училище, получил профессию, но история все равно манила. Если внимательно всматриваться в глубину веков, то стереотипы размываются, картинка становится все менее ясной и все более захватывающей, так что голова кружится.

После армии Юра подавал сразу на заочное отделение, но и там проваливался два года подряд. Скоро лето, и надо решить, подавать документы в этом году, тратить все свободное время на подготовку к экзаменам или смириться, что высшее образование ему не по зубам, и остаться простым любителем истории. Взять хоть его собственного дедушку. Человек нигде не учился, только в гимназии еще до революции, а знает столько, что любого профессора за пояс заткнет. По индуизму, пожалуйста, хоть завтра может лекции читать, и никто ничего не заподозрит. Хотя там, конечно, сам черт ногу сломит, мало того что куча богов, они все еще друг в друга перерождаются…

В принципе, работа у Юры интересная, зарплата будет побольше, чем у историка, так зачем суетиться? Книги и так можно читать. Девушки, конечно, больше любят, когда у парня высшее образование… Нет, не все, далеко не все, но с теми, которым все равно, ему самому скучно.

Эх, какой-то он неудалой уродился. Для капитана не хватает силы духа, а для историка – мозгов, и куда деваться, если нет поблизости Изумрудного города, сходить за смелостью и умом.

Или провернуть такую полукапитуляцию и подать в педагогический? Говорят, там парней берут охотно, а кто после армии, тех вообще с руками отрывают. Юра понимал, что образование там ничуть не хуже, но почему-то манил его именно университет. Он хотел не преподавать, а изучать предмет, сидеть в архивах, сопоставлять источники, участвовать в раскопках…

Он загадал, что если сегодняшний рейс пройдет успешно, без происшествий, то в этом году он отнесет документы в универ, а если нет, то смирится с педагогическим. Или вообще откажется от мечты, не он первый, не он последний.

Здание Двенадцати коллегий осталось далеко за кормой, а вместе с ним и мысли о будущем.

Подошел Михеич и, щурясь, задрал лицо к солнцу.

– Мартовский загар самый лучший, – наставительно заметил он, с хрустом потянулся, подмигнул Юре и негромко запел: – В Багдаде все спокойно, спокойно, спокойно…

– Тьфу-тьфу, – перебил Юра, а сам подумал, что и вправду все в порядке, полмаршрута прошли и ничего не случилось, так что и дальше пойдет без сучка и задоринки.

Он повел катер между опорами моста. Юре нравились такие моменты, под мостом будто крадешься по средневековому туннелю навстречу неизвестности. Волна гулко и таинственно плещет о гранитные плиты, а ты исчезаешь и появляешься снова, может быть, уже немножко другим. Юра улыбнулся и загляделся на каменный свод, где отражались солнечные зайчики от волн, и казалось, что по мосту течет особая тайная река света, видимая только морякам.

Под мостом звуки воспринимаются немного иначе, но гул, который вдруг уловило ухо Юры, был ни на что не похож.

– Что за звук, Михеич?

Матрос прислушался и пожал плечами.

– Пес его знает…

Выйдя из-под моста, они сразу увидели самолет, летящий, как показалось Юре, прямо над водой.

– Низко летит – к дождю, – хмыкнул Михеич, – кино, наверное, снимают.

– Наверное.

Юра рассеянно смотрел, как стальная птица приближается, делаясь все больше и больше, так что ему показалось, будто она задевает брюхом электрические провода на мосту Александра Невского. Почему-то сделалось страшно.

– Могли бы предупредить плавсостав, что будут съемки.

– Ой, кто мы такие…

Михеич не успел договорить. Самолет миновал мост, и только Юра решил, что сейчас он резко взмоет ввысь и исчезнет в небе, как нос, на котором он с удивительной ясностью разглядел голубой серп и молот, коснулся Невы, взметнув высокие водяные крылья. Несколько мгновений из-за столба воды ничего не было видно, а потом Юра увидел, что самолет стремительно скользит мимо них прямо к Большеохтинскому мосту.

Через несколько секунд их ощутимо качнуло на поднятой волне, бегущей к берегу.

Юра вцепился в штурвал, уперся ногами в палубу и стиснул зубы изо всех сил, хоть и понимал, что это никак не поможет самолету затормозить. Но вот скорость стала падать, и самолет остановился метрах в пятидесяти от опор моста.

– Во дают! – восхитился Михеич.

– Давайте подойдем.

– Зачем? Люди кино снимают.

Юра нахмурился. Да, это единственное разумное объяснение произошедшему, но управление речного транспорта должно было предупредить о таких масштабных и опасных съемках, и те бы запретили движение судов в этом районе. Ведь они едва разошлись, сто метров сюда, сто туда, и самолет сел бы прямо им на головы.

– Подойдем, – повторил он.

– Юр, да ты что, зачем? Люди знают, что делают, с какой стати мы встревать-то будем?

Действительно, если это съемки, то киношники над ними в лучшем случае посмеются, а скорее всего, обложат в три погибели, что лезут не в свое дело, а вдогонку напишут докладную начальству, что у них служат идиоты, которые не умеют оценить обстановку, суются не в свое дело и портят дорогостоящие уникальные дубли.

Юра сглотнул.

– Идем себе и идем, – сказал Михеич, – не наше дело.

– Александр Иванович, подойдем, – сказал Юра, не без труда вспомнив настоящее имя своего матроса, – отвяжите плоты и приготовьте спасательные средства.

– Да ну…

– Александр Иванович!

Тот пошел на корму, бормоча что-то на тему «молодые – борзые», а Юра, добавив ходу, за полминуты добрался до носа самолета, который мирно покачивался на спокойной воде и выглядел бы как «метеор», если бы не широко распластанные по реке крылья.

– Помощь нужна? – крикнул Юра в мегафон, как ему показалось, жалким голосом.

Стекло кабины бликовало на солнце, и он с трудом различал за ним человеческие лица. Несколько секунд ничего не происходило, и Юра испугался, что напрасно пожертвовал плотами, которые далеко не факт что получится догнать, и поставил себя в дурацкое положение. Он даже успел покраснеть от смущения, представив, как съемочная группа сейчас смеется над наивным дурачком, но тут раздался звон стекла. Летчик разбивал окно кабины красным цилиндром огнетушителя. Аккуратно высадив все осколки, он высунулся наружу. Седой дед с бровями, Юра и не думал, что такие древние люди могут летать.

– Не помешает, – сказал дед дружелюбно.

– Есть у вас, за что конец зацепить? – крикнул Михеич, появившийся возле Юры со стопкой спасательных жилетов в руках.

– За раму пойдет?

– Пойдет, ловите. – Бросив жилеты на палубу, Михеич метнул свернутый бухтой канат прямо в руку деду. Тот поймал, разбил второе стекло и привязал к металлической раме между окнами.

– Два раза обмотай, балда! – крикнул Михеич, с отвращением глядя, как неумело летчик вяжет узел.

Юра подтянул самолет к берегу, и дотолкал носом так, чтобы концом крыла пришвартовать к сходу с набережной. Там уже столпились люди, стояли у самой кромки воды.

Открылся люк над крылом, и появился сначала высокий парень в летной форме, а вслед за ним такая девушка, что у Юры захватило дух. Только неимоверным усилием воли он смог оторвать взгляд от ее точеных икр и сосредоточиться на спасательной операции.

Стюардесса с летчиком стали выводить пассажиров. Люди выходили по одному, жмурясь, будто из темноты, балансируя, проходили по крылу, а там их уже подхватывали люди на набережной. Михеич с Петей стояли в спасательных жилетах, в любую минуту готовые прыгнуть в воду, если кто-то соскользнет.

Юра удивился, как спокойно и буднично все себя ведут. Даже выходящие из самолета женщины не плакали.

Люди на набережной снимали с себя куртки, накидывали пассажирам на плечи, стюардесса неожиданно суровым басом кричала: «Товарищи пассажиры, не расходитесь! Держитесь экипажа!» – и нравилась Юре еще больше.

Наконец из люка вылез дед и еще один летчик, статный красавец, сильно похожий на Алена Делона. Юра вздохнул и понял, что просить телефончик у стюардессы в данной ситуации не только технически невозможно, но и бесполезно. Разве девушка рядом с таким великолепным мужиком взглянет на занюханного капитана буксира, метр в прыжке и пятьдесят кило веснушек?

– Все эвакуированы? – спросил Юра, когда они сошли на берег.

Красавец пересчитал пассажиров и крикнул, что да, все.

– Ну что, пошли плоты догонять? – спросил Михеич.

Юра вздохнул, начиная соображать, что перед ним сейчас замаячила реальная перспектива сесть в тюрьму за разбазаривание народного имущества, или как там это называется.

– Где их теперь искать?

– Ничего, капитан, Нева большая, но и плоты не иголка. Найдем.

«Найдем, – подумал Юра, выводя буксир на курс по течению. Михеич с биноклем перевесился через фальшборт и выглядел как классическая носовая фигура. – Интересно только, как все это теперь в судовой журнал записать, чтобы не выглядело приступом белой горячки. И еще непонятно, как быть с моим зароком? Ведь не скажешь, что без происшествий, но и что неуспешно, тоже не скажешь. Куда идти-то теперь, в универ или в пед?»

Он нахмурился, пытаясь разгадать ребус от судьбы, но тут перед мысленным взором предстала стюардесса и прогнала все тревоги. И потому, что красивая, и потому, что по сравнению с тем, что ей сегодня пришлось пережить, его проблемы – суета сует и ничего больше.

* * *

Ян вышел последним из пассажиров, сразу перед пилотами.

Как только стюардесса с летчиком открыли аварийный выход, Ян назвался врачом и предложил помощь. Вместе с еще одним молодым пассажиром, имени которого Ян так и не спросил, они помогали людям выйти на крыло, где летчик провожал их до набережной, а там уже их встречали подбежавшие ленинградцы.

Уже на берегу, когда какой-то могучий усатый дядечка накинул на него свое драповое пальто, в котором Ян почувствовал себя, будто в юрте, он сообразил, что сжимает в руке ручку своего дипломата. Не помнил о нем, а перед выходом машинально захватил, надо же… Вот что значит сила внушения, ведь папа, вручая коньяк, сугубо наставлял сына на дорожку: «Можешь проворонить все что угодно, только не это!»

Как-то отстраненно, будто не о себе самом, он отметил, что во время перехода по крылу набрал полные ботинки ледяной воды, но тут же перестал чувствовать холод. Подойдя к стюардессе, он повторил, что врач и готов оказать помощь, но тут с крыла на берег прыгнул пилот и, отмахиваясь от протянутых рук, зычно приказал пассажирам построиться так, как они сидели в самолете.

Ян послушно встал рядом со своей дамой.

– Каждый видит своего соседа по креслу? Поднимите руку, кто не видит? Проведем перекличку. Товарищи, не галдите, соблюдайте тишину! Итак, Борисенко!

– Тут.

Ян усмехнулся, увидев, как дрогнуло лицо летчика. Судя по выправке и голосу, он бывший военный, для которого отклик «тут» все равно что железом по стеклу.

– Товарищи пассажиры, сейчас мы с вами организованной колонной проследуем общественным транспортом в аэропорт, откуда вы сможете продолжить свой маршрут на ближайших рейсах.

Ян огляделся. Вот виднеется нарядное здание Смольного собора, высокое, легкое, будто девушки обнялись и тянутся к небу. От него до госпиталя рукой подать, а там по улице Салтыкова-Щедрина пробежаться до Литейного, через мост, и вот он уже дома.

Ведь общественным транспортом до Пулково добираться часа два, а там не факт, что найдутся места на ближайших самолетах. К чему суетиться, мерзнуть в мокрых ботинках, если всего сорок минут быстрого хода отделяют его от уютной койки и шерстяных носков? Ну и от винного магазина, само собой, надо же отпраздновать чудесное спасение, а падение самолета – не аргумент, чтобы папа простил выдержанный коньяк любимому сыну.

Но, наверное, нельзя нарушать отчетность летчикам, и пассажирам в дороге еще может потребоваться медицинская помощь. Даже почти наверняка, поправил себя Ян, чувствуя, как его под чужим пальто начинает колотить противной мелкой дрожью.

Завывая сиреной, подлетел желто-синий уазик.

Ян впервые в жизни видел на лицах милиционеров изумление и растерянность.

– Давайте я вас отвезу в аэропорт на автобусе, – предложил смуглый парень лет двадцати, – все равно у меня пассажиры разбежались. Пойдемте.

Стюардесса повела их к сиротливо стоящему на набережной желтому «Икарусу» и стала рассаживать в том же порядке, как они сидели в самолете. Шофер выставил на лобовом стекле табличку «В парк».

Маленький пожилой летчик тем временем объяснялся с милиционерами, что это была вынужденная посадка, а не акт вандализма или что похуже, и просил их как можно скорее сообщить в службу управления полетами Пулково.

– Нет, ну надо же, – фыркнул милиционер, – у нас дежурный решил, дети балуются или психи обострились, так, говорит, проверьте на всякий случай сигнал, а тут такое… Не волнуйтесь, товарищи, сейчас по рации передадим и до аэропорта вас с ветерком проводим. А ты, парень, – милиционер обратился к молодому человеку с фотоаппаратом в руках, – если хочешь сохранить кадры для истории, топай отсюда поскорее, сейчас наши коллеги подъедут, начнут у граждан пленки засвечивать.

Ян сел рядом со старушкой, как в самолете. Не спрашивая разрешения, взял ее за руку и посчитал пульс. Сильной тахикардии нет, уже хорошо.

Пожилой летчик прошел из конца в конец, пересчитывая пассажиров. Остановившись возле монашки, он подмигнул:

– Ну что, сестра, Господь нас спас?

– Если и Господь, то вашими руками.

– Вот еще кого надо поблагодарить, нашего помощника! – Старик наклонился к мальчишке: – Без тебя мы бы не справились, ты молодец!

– Я же ничего не делал… – потупился паренек.

Летчик фыркнул:

– Здрасьте! Ничего не делал! Ты не испугался, не поддался панике и выполнял свои обязанности! Чего еще-то? Ты вел себя как настоящий герой, вот подрастешь, приходи в отряд, нам такие крепкие парни нужны! – Он быстро отстегнул от кителя какой-то значок и вручил его мальчику.

Стюардесса подозвала Яна к сиденьям для инвалидов и пассажиров с детьми, где расположились пилоты, и объявила, что на борту врач.

– Товарищи, если у вас есть жалобы или вопросы, немедленно обращайтесь, – громко сказал Ян, глядя в глаза нахохлившимся пассажирам и понимая, что их спокойствие – штука обманчивая, сейчас им всем нехорошо и в ближайшее время будет только хуже. Какой бы ты ни был сильный и волевой, физиологию никто еще не отменял. Гормоны стресса обратно в надпочечники не засунешь, они должны отработать свою программу. И, в общем-то, для организма было бы полезнее, если бы они совершили марш-бросок до Пулкова, а не ехали в комфортабельном автобусе.

– Сейчас я попрошу вас разуться, – продолжал Ян, вспоминая, что вроде бы на курсе психологии, внимательно изучать которую он считал ниже своего хирургического достоинства, ему преподавали, что человека, перенесшего сильнейший шок, надо отвлекать простыми, понятными и полезными делами. – Снимите ботинки и носки и разотрите ступни вот этим.

С этими словами Ян достал из дипломата бутылку и протянул сидящим впереди пассажирам:

– Пожалуйста, растирайте и передайте по рядам, а потом укройте ноги куртками.

– Обалдел, медицина? – фыркнул жилистый летчик с обветренным лицом, чем-то похожий на Понятовского. – Растирать, ишь, придумал!

Пассажиры-мужчины засмеялись, стали цитировать фильм «Операция „Ы“», но дисциплинированно передавали бутылку, отлив немного себе на ладони.

Монашка положила пятки ребенка себе на колени и терла их с такой силой, будто хотела разжечь костер.

Ян тоже снял ботинки с носками, закатал промокшие обшлага брюк и подумал, что в таком виде он генералу вряд ли понравится.

Конечно, от простуды это вряд ли спасет, тем более что в аэропорту придется снова надевать мокрую обувь, но резкий запах коньяка прояснит голову и хоть немного снимет нервное напряжение. Понюхать что-то необычное при стрессе даже полезнее, чем выпить рюмку.

Милиционеры на своем «уазике» ехали впереди с сиреной, так что до аэропорта добрались, как показалось Яну, минут за пять.

Сотрудники аэропорта встретили их буквально как правительственную делегацию, хотели отвести в зал ожидания, но почти все пассажиры бросились к ряду междугородних телефонов.

Ян тоже ринулся звонить родителям, и только монашка вместе с пожилой парой пошли в зал. Наверное, у них не было близких, которые за них волнуются.

Спокойнее было бы поговорить с папой, но он ушел на работу, и, услышав в трубке мамин голос, Ян замялся, не зная, как поделикатнее объяснить человеку, что ты жив и здоров, если он и так в этом уверен.

Как мог осторожно подбирая слова, Ян сказал, что пришлось сесть в Ленинграде из-за плохой погоды, но с ним все в порядке.

– Но ты же успеешь к генералу?

– Постараюсь, – заверил Ян, думая: «Ох, не о том ты сейчас волнуешься, мама!»

– Если вдруг начнется волокита, не высиживай! Купи билет на ближайший самолет!

– Хорошо, мама.

– Даже пусть самый дорогой, не жадничай, деньги я тебе вышлю.

– Ладно.

– За любую цену, сынок! Когда решается твоя судьба, не время экономить.

Повесив трубку, Ян с любопытством огляделся. Он шесть лет прожил в Ленинграде, а побывать в аэропорту так и не довелось. Только когда ездил на экскурсию в Пушкин, видел издали легкое здание аэровокзала, известное в народе как «пять стаканов», и все.

Что ж, не такая старинная красота, как на Витебском вокзале, но тоже очень впечатляюще.

Вверху огромного табло вылетов часы показывали без двадцати три, а рейсов на Москву было заявлено аж пять, и ближайший через сорок минут. Очень может быть, что на нем найдется местечко, ведь сотрудники аэропорта, встречая их, обещали как можно скорее отправить несчастных пассажиров в пункт назначения.

Купив в киоске сухие носки, Ян вошел в зал, где женщина средних лет и того сурового вида, какой бывает только у билетных кассиров, разложив по столу бумаги, распределяла пассажиров по свободным местам.

– Давайте пропустим доктора, – вдруг сказала монашка, – он торопится.

Люди, обступившие стол, вдруг расступились:

– Конечно, доктор, идите!

Ян смутился:

– Ну что вы, не надо.

– Вы же говорили, что у вас очень важная встреча, – монашка легонько подтолкнула его к столу, – а нам лишний час погоды не сделает.

– Нет-нет, дамы вперед… Ой, то есть извините, сестра.

– Ничего страшного. – Она засмеялась.

– Проходите, доктор, проходите, – Пассажиры улыбались ему. Среди них были разные люди, но каждый имел больше прав улететь вперед него, молодого здорового мужика. И каждый же был готов пропустить его просто потому, что он торопится и ему нужнее. А в углу зала лежит настоящая гора из курток и пальто, которые люди сняли с себя, чтобы согреть терпящих бедствие.

Ян сглотнул, чувствуя, что еще немного, и напряжение выйдет с недостойными мужчины слезами.

– Товарищи, не волнуйтесь, я все равно уже опоздал, – сказал он хрипло, отступая в угол зала, – спешить некуда.

Устроившись на последнем ряду кресел, Ян переодел носки, но это не очень помогло. Ботинки мало того что были мокрыми, ледяными и склизкими, как несвежие покойники, так еще и вид приобрели примерно такой же. Про брюки и говорить нечего. Идеальные мамины стрелки исчезли, а к тому же он еще умудрился в автобусе прислониться к мазуту или к чему-то подобному, и на штанине остался длинный черный след. Показываться в таком виде генералу может только мазохист или самоубийца.

Кто-то предложил обменяться телефонами. Ян немедленно записал координаты старушки и для конспирации той самой пожилой пары, которой было некому звонить. Хотел взять еще номер мальчика, но того сотрудники аэропорта уже увели в самолет, чтобы доставить матери до того, как та начнет волноваться по-настоящему. Сам Ян тоже оставил телефон вахты общежития, сказал суровой женщине-кассиру, что никуда не полетит, потому что уже дома, попрощался с товарищами по несчастью и направился к выходу.

Около телефонов было пусто, и Ян, встав под смешную пластиковую полусферу, бывшую здесь вместо полноценной будки и наводившую не на самые приличные ассоциации, бросил в прорезь автомата пятнадцатикопеечную монетку и набрал номер Григория Семеновича, который папа заставил его выучить наизусть и который, как ни странно, после всех потрясений не выветрился у него из головы.

Трубку взял сам генерал.

– Ян? Ну где ты, мы тебя уже ждем, – сказал он весело.

– Извините, пожалуйста, но у меня не получится сегодня к вам приехать.

– Что такое?

– Прилетел немножко не туда. – Ян понимал, что говорит, как пьяный, но ничего не мог с собой поделать, – на запасной аэродром.

– Не понял.

– Понимаете, вынужденная посадка… Метеоусловия, то-се.

– Ян, на улице прекрасная погода.

– Так точно, товарищ генерал. Ну вот случайно сели в Ленинграде, а самое страшное, коньяк пропал.

– И пропал он, похоже, внутри твоего организма.

– Нет, снаружи.

– Ну что ж, – процедил генерал после долгой паузы, – как хочешь. В конце концов, насильно в рай не тянут.

– Да, – засмеялся Ян, – теперь я это точно знаю.

* * *

Предаваться радости было рано, ибо процедура прежде всего. Как только они вошли в здание аэропорта, руководитель службы полетов направил экипаж к врачу, где у них не только проверили состояние, но и провели освидетельствование на алкоголь.

Наташу девочки-стюардессы забрали к себе, чтобы привести в порядок и отправить домой первым рейсом, а им, летному экипажу, придется задержаться.

Павел Степанович уже где-то выяснил, что ждут только представителя партийной организации, чтобы начать снимать стружку с проштрафившегося экипажа.

В том, что накажут, Иван не сомневался ни секунды. Не потому, что чувствовал свою вину, а просто порядок такой. Еще когда служил, твердо усвоил, что лучшее поощрение для офицера – это снятие ранее наложенного взыскания. А лучшая награда – когда тебя не наказали за то, в чем ты не виноват.

Руководитель полетов отвел их к себе в кабинет, поставил чайник, кто-то принес бутерброды, кто-то поделился обувью, словом, приняли их очень радушно и тепло, особенно если учесть, какие проблемы они создали этим людям своей аварийной посадкой. Что ж, Ленинград особый город…

– Отдохните немного, – сказал руководитель полетов, – попейте чайку, а потом спокойно рапорта напишем.

Зайцев подошел к приставному столику с телефонами:

– Я домой позвоню?

Руководитель полетов кивнул на плоский желтый аппарат с черным диском.

– Алло, любимая, – заговорил Лев Михайлович, повернувшись к ним спиной, – не волнуйся, у нас тут небольшая вынужденная посадка. Со мной все в порядке… Нет, сегодня, скорее всего, не приеду… Да, разбор, ты знаешь… А ты как? Давление?.. Ты полежи тогда сегодня, почитай… Главное, не волнуйся… Ну все, целую тебя.

Ивану стало неловко, будто он случайно оказался свидетелем чего-то очень личного, сокровенного.

Он тоже попросился позвонить. Трубку взял отец.

– Папа, позови Лизу, пожалуйста.

– Она в булочную пошла. А что случилось?

– У нас вынужденная посадка в Пулково. Все обошлось, но домой я сегодня не приеду.

– Вот как? Вынужденная посадка? – голос отца был полон иронии, но Иван не сразу сообразил, что он имеет в виду, и повторил, что сели в Ленинграде из-за погоды.

– Я вижу в окно, из-за какой погоды вы сели. Смотри, сын, у нас в семье сроду этой гадости не было!

– Чего не было, пап? Летных происшествий?

– Не остри!

– Да я правду говорю!

«Ну почти», – мысленно уточнил Иван.

– Сын, я не собираюсь ничего с тобой обсуждать и твоей жене скажу, как ты просишь, но ты учти, что я в семье не потерплю разврата!

Иван с досадой положил трубку.

Руководитель полетов уговаривал их пить чай и класть побольше сахару, чтобы восполнить энергию. Зайцев для приличия сделал пару глотков, но тут же достал свои папиросы. Хозяин кабинета поднес огоньку, Лев Михайлович прикурил и затянулся чуть не до самых пяток, и – о чудо! – когда помещение наполнилось горьким табачным духом, бортинженер не произнес ни слова против.

– Удивительные пассажиры нам сегодня достались, – задумчиво произнес Зайцев, – просто удивительные! Спокойствие и взаимовыручка перед лицом опасности, настоящие советские люди.

Руководитель полетов вышел под предлогом того, что раздобудет что-нибудь поесть, но Иван понял, что таким образом он дает экипажу возможность договориться перед тем, как аэрофлотские начальники разведут их по разным комнатам и начнут выпытывать подробности летного происшествия.

Иван приготовился выслушать версию командира, чтобы в дальнейшем повторять ее во всех инстанциях, но Зайцев сказал, что нет ничего лучше правды, тем более что в данном случае им стыдиться нечего, они действовали строго по инструкции, а если сговорятся и заранее согласуют, что говорить, то это как раз и будет выглядеть как ложь. Дальше он посадил их со штурманом заполнять полетные документы, которые Иван опрометчиво захватил из кабины, за что теперь клял себя последними словами. Нет бы сообразить, что самолет в ближайшие часы утонет и якобы забытые в суматохе эвакуации бумаги невозможно будет прочитать! Это в судовой журнал записи вносятся карандашом, чтобы не размыло при контакте с водой, а в самолете такая предосторожность не предусмотрена. А когда документ нечитабелен, поди докажи, что он не был заполнен идеально. Эх, раз в жизни выпал шанс, а он не воспользовался…

## Часть вторая

Май

После Дня Победы дело пилотов наконец передали в суд, положив конец чаяниям Ирины, что обойдется, и она займет должность, не вступая в сделку с совестью.

Похоже, авиаторы действительно виновны, но суть не в этом, а в том, что она в принципе согласилась вынести нужный приговор. Важно, что она готова прогибаться под ситуацию, а не кто какую технику безопасности нарушил.