# Раубриттер I. Prudentia

Константин Сергеевич Соловьёв

Сильный повелевает слабым – так устроен мир. Бесправный крестьянин трепещет перед жадным бароном. Барон дрожит перед всесильным герцогом. Герцог заискивает перед императором. И даже император не чувствует себя в безопасности, ведь где-то высоко, сквозь выжженное радиацией небо, вниз посматривает Господь со своими ангелами… И неважно, что барон носит моторизированную экзо-броню, а герцог латает слабую плоть генетическими снадобьями. Главный закон мира всегда неизменен. Сильный будет повелевать слабым. Во веки веков.

Гримберт, маркграф Туринский, самоуверенно полагает, что в силах управлять этим законом. Талантливый интриган и манипулятор, уверен, что хорошо знает людей и стоит в шаге от осуществления своего давнего замысла. Настолько, что совсем не задумывается о том, что будет, если он, допустил ошибку, впервые недооценив врага.

Боевая антиутопия, меха с роботами-рыцарями и славными героями, которые не прочь захватить власть или пройти тяжелый путь исправления совершенных ошибок.

Prudentia – первая книга трилогии Раубриттер.

> Всем людям нужно благоразумие, но особенно облеченным почестями и властью, чтобы, увлекаясь бременем власти, как бы каким стремлением беспорядочных вод, не свергнуться в пропасть.

> Святой Иоанн Златоуст

© Соловьев К.С., текст, 2022

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2022

## Часть первая

Дым был густой и жирный, как наваристая похлебка. Он расползался по полю тяжелыми антрацитовыми волнами, сквозь которые Гримберт видел лишь силуэт вражеского рыцаря, тяжелый и угловатый, точно сложенный из пригнанных друг к другу гранитных булыжников.

Рыцарь двигался встречным курсом и выглядел обманчиво неуклюжим, точно большая механическая кукла, приводимая в действие взведенной пружиной, но Гримберт знал, что эта игрушка может быть смертельно опасной.

Могла бы быть – если бы ею управляла воля, более искушенная в боевых действиях.

Гримберт улыбнулся.

Вражеский рыцарь совершил ошибку, отстрелив на подходе дымовые шашки. Возможно, в этом был бы резон, если бы ему противостоял противник равного класса, но если он полагал, что в силах дымовой завесой помешать «Золотому Туру», то допустил серьезную ошибку – в инфракрасном спектре его собственный корпус выглядел четко очерченным, точно мишень на полигоне. Не промахнется даже слепой пастух из древней дедушкиной аркебузы.

«Золотой Тур», как и его хозяин, тоже ощущал приближение противника. Его вычислительные центры и сенсоры работали в штатном режиме, анализируя бесчисленное множество факторов и преобразуя их в лаконичные строки данных на визоре пилота. Как и полагается боевой машине, устроенной несравненно более сложно, чем человек, «Тур» делал это быстро и бесстрастно, с холодной машинной четкостью, но Гримберту казалось, что он ощущает в гуле разогревающегося реактора зловещую ноту, похожую на скрип выползающего из ножен лезвия.

«Золотой Тур» ждал этого боя. Ждал возможности стряхнуть с себя сонное оцепенение, как сбросил часом ранее брезентовый чехол, реактор его равномерно гудел, напитывая огромное стальное тело энергией. Энергией, которая через несколько секунд обрушится на ковыляющего встречным курсом противника, почти беззвучно вминающего в землю обломки валунов и сметающего небольшие деревца.

Никчемный болван. Своей дымовой завесой он ничего не выгадал, лишь ослепил сам себя. Может, кто-то и простил бы ему эту ошибку, посчитав зазорным ею воспользоваться. Но только не Гримберт.

Дистанция определена. Маневр сближения задан. Баллистические вычислители уже просчитали траекторию выстрела и обозначили ее как несомненно успешную. Едва ли этот бой затянется более чем на несколько минут.

Вражеский рыцарь постепенно увеличивал скорость. Если сперва он едва ковылял, то теперь стремительно двигался курсом на сближение, широко переставляя огромные стальные ноги и расшвыривая вокруг себя комья земли. Он не пытался совершать маневров уклонения, не менял курса, не замирал на месте, чтоб усложнить работу баллистическим вычислителям противника. Он просто приближался по кратчайшему расстоянию – огромный пятиметровый айсберг из бронированной стали, надеющийся сокрушить противника первым же лобовым столкновением.

Гримберт, хладнокровно наблюдавший за ним все это время, лишь презрительно фыркнул.

Чего еще ожидать от рыцарей с Запада с их архаичными представлениями о тактике? Привыкшие уповать не столько на маневр, сколько на сокрушительную мощь своих орудий, они в любом бою стремились резко сократить расстояние до противника, не считаясь с опасностью и не пытаясь хоть сколько-нибудь усовершенствовать те тактические наработки, которыми щеголяли еще их деды. Неудивительно, что это воинство, собранное по нитке со всей империи, с такой оскорбительной легкостью громят за морем сарацины…

Время.

Он заставил «Золотого Тура» шевельнуться, меняя позицию. Доспех отозвался на мысленный приказ мгновенно, без свойственного большим механизмам лязга, с одним лишь только гулом гидравлических сервоприводов. В его движениях была заключена необычайная мягкость, удивительная для стального существа, которое возвышалось над землей по меньшей мере на семь метров и весило почти двести имперских тонн. Может, его доспех и относился к категории сверхтяжелых, но, когда того требовали обстоятельства и воля хозяина, становился подвижным и стремительным, как куница, делаясь проклятием вражеских канониров. И чертовски неприятным сюрпризом для излишне самоуверенных рыцарей.

Шаг вправо. Зарядить орудия бронебойными. Пересчитать баллистическую траекторию.

Где-то в недрах «Тура» загудели орудийные элеваторы, поднимая из боеукладки снаряды. Три секунды – и сыто лязгнули орудийные затворы его двенадцатидюймовых орудий[1], изготовившись к стрельбе, зашипели, выравнивая давление, противооткатные демпферы.

Наблюдая за приближением противника, Гримберт не испытывал ни волнения, ни страха. Ничего того, что свойственно испытывать человеческому существу, запечатанному в футляр из бронированной стали внутри великана. Связанный с «Золотым Туром» невидимыми канатами нейросвязи, одними только мысленными приказами управляющий многотонной махиной, в этот миг он даже не воспринимал себя человеком. Скорее, невесомой пульсирующей искрой, укрытой в груди доспеха.

«Золотой Тур» был не куклой, которой он управлял. Сейчас он был его собственным телом. Неизъяснимо могущественным, наделенным силой, которая не снилась ни одному живому существу, силой, способной уничтожать города и проламывать скалы.

Если он что-то и ощущал в этот миг, наблюдая за приближением вражеского рыцаря, то только легкий мятный сквознячок, виляющий между тончайшими отростками души и похожий на сладкое опьянение, что приходит с первым глотком вина. Отчасти это ощущение было вызвано эйфорией от нейрокоммутации с доспехом, отчасти даровано возбуждающим коктейлем, впрыснутым в вены заботливым «Туром». Ничего особенного – трехпроцентный раствор флефедрона[2] с небольшими добавками экгонина[3], бензедрина и византийского гашиша. Подходящая смесь, чтобы держать себя в тонусе следующие полчаса, изгнав из сознания посторонние мысли и суету.

Многие рыцари, выступая в бой, оглушают себя лошадиными дозами дезоморфина, превращающими пилота в кровожадное, мечущееся внутри бронекапсулы существо, невосприимчивое ни к боли, ни к страху. Но сейчас Гримберт не собирался прибегать к такому сильному средству. Во-первых, бой был уже выигран – еще до того, как незадачливый противник отстрелил дымовые шашки. Во-вторых, половина дезоморфина, который можно приобрести здесь, вдалеке от столицы, синтезируется самоуверенными проходимцами, часто не принадлежащими даже к гильдии провизоров, зачастую прямо в грязных бочках из-под вина. Неудивительно, что оруженосцы, вскрыв рыцарскую бронекапсулу после боя, часто обнаруживают там вместо своего господина агонизирующее человекоподобное существо с разодранной грудью, порванными мышцами и лопнувшими глазами – следствие нечеловеческого приступа бешенства в сочетании с паникой в замкнутом пространстве.

В-третьих… Гримберт почувствовал на губах вкус улыбки, оттененный лунным привкусом флефедрона. В-третьих, он собирался сохранить ясную голову, чтоб в полной мере насладиться этим боем.

* * *

Щелчок радиостанции нарушил этот сладостный транс, охватывающий его в бою, вырвал из душевного сосредоточения, заставив душу встрепенуться на своем месте.

– Мессир… – Шелест помех в эфире мог скрыть свойственный юности тембр, но не озабоченность в голосе. – Позвольте заметить, противник уже в ста туазах[4] от вас и уже выходит в зону уверенного поражения. Если через двадцать секунд вы не…

Дьявол. Гримберт терпеть не мог, когда кто-то вмешивался в бой. В его бой.

– В ста туазах? – Он скрипнул зубами. – Черт тебя подери, Гунтерих, почему мой кутильер изъясняется как деревенский козопас? Если тебе не терпится испортить мне настроение перед боем, мог бы, по крайней мере, воспользоваться имперской системой мер!

«Зря сорвался», – подумал он мгновением позже. Турин, веками являвший собой восточную крепостную башню франкской империи, никогда не пользовался привилегиями вольного города, однако в наследство от своей бурной истории сохранил собственную систему мер, так не похожую на грубые и строгие имперские обозначения. Редко кто из его рыцарей считал зазорным измерять расстояние в туазах, вержах, перчах или лигах, глупо ждать от оруженосца точности в подобных материях…

– Сто девяносто пять метров, мессир.

Гримберт улыбнулся онемевшими из-за нейрокоммутации с доспехом губами.

Неплохо. Может, Гунтерих и юн, но у него есть все качества, которые необходимы хорошему оруженосцу, а прежде всего – ясная голова. Можно от рождения обладать острым глазом, превосходящим даже баллистические дальномеры, или чертовски развитым тактическим чутьем, но это не сделает тебя хорошим рыцарем. А вот умение легко управлять собственными мыслями…

– Так-то лучше.

– Я лишь хотел сказать, что он подходит к рубежу, на котором его орудия могут представлять опасность для «Тура». Возможно, вам стоит…

– Прибереги свои советы для слепых! – огрызнулся Гримберт. – Или я велю хорошенько тебя выпороть за то, что мешаешь своему сеньору вести бой!

Сто восемьдесят метров.

Радиостанция покорно замолчала, выдав напоследок еще один всплеск помех.

Оценивая показания дальномеров и баллистических вычислителей, Гримберт даже ощутил короткий приступ сожаления. Мальчишка, конечно, нетерпелив, как и полагается мальчишкам, наблюдающим за рыцарским поединком, но, в сущности, он был прав. Как ни глуп был приближающийся в клочьях густого дыма вражеский рыцарь, он представлял собой опасность, которую не стоило недооценивать.

Сто шестьдесят метров.

Недооценка противника погубила больше тщательно просчитанных планов, чем самые непредсказуемые факторы. Гримберт знал это, поэтому старался устранить ее в зачатке. Может, поэтому погрешности в его планах составляли допустимую и крайне незначительную величину.

Сто тридцать метров.

«Пожалуй, надо начинать, – шепнул он мысленно «Золотому Туру». – Невежливо будет заставлять этого самоуверенного кретина ждать излишне долго, иначе он, чего доброго, заскучает. А я не хочу возиться с ним до обеда».

«Свет!» – мысленно приказал он. Секундой позже закрепленные на плечах «Золотого Тура» прожектора обрушили на поле боя поток инфракрасного излучения, пронизывавшего густой дым, словно стилеты – набитую пухом подушку. Теперь Гримберт видел противника не смазанным силуэтом, а огромным пятном желто-красного спектра, от пылающего багрянца до стылого янтаря.

В инфракрасном освещении не было видно сварных швов и герба, зато прочие детали читались отчетливо, как книга. Тяжелая кираса лионского образца, усиленная в районе нагрудника несколькими бронепластинами, наплечники, кажущиеся огромными, как купола собора, и поверх всего – хищно вращающаяся на плечах башня в виде шлема-армета.

И вся эта груда металла размером с трехэтажный дом уверенно перла вперед. Валуны, которые оказывались под ее лапами, лопались или уходили в землю, как марципаны в непропеченное тесто. Орудия беспокойно ворочались в своих спонсонах, пытаясь отыскать цель, недостаточно благоразумную, чтобы убраться подальше. Огнем своих пятидюймовок[5], смертоносных на близкой дистанции, такой растерзал бы в считаные секунды полк легкой пехоты или даже сотню аркебузиров, но сегодня ему предстояло встретиться с противником другого класса.

Сто двадцать.

Вот-вот выйдет из-под дымовой завесы.

«Доспех, и верно, лионский», – отметил Гримберт почти равнодушно, наблюдая за тем, как стремительно сокращается расстояние между машинами. Устаревший, но определенно не старый. Однако тот, кто занимался его модернизацией, судя по всему, ни черта не смыслил в доспехах подобного типа. Стремясь усилить лобовую броню дополнительными пластинами наваренной стали, он не учел слабую гидравлическую систему, характерную для многих мастеров Лиона. И так несовершенная, оснащенная плунжерами устаревшего образца, эту дополнительную нагрузку она приняла в ущерб динамическим характеристикам, снизив и без того не выдающуюся подвижность. Даже сквозь разделяющее их расстояние было заметно, что стальной великан заметно подволакивал правую ногу, оставляя на земле глубокий перепаханный пунктир.

Как там его зовут? Гримберт заставил «Тура» вывести сигнатуру вражеского рыцаря и едва подавил злой, царапающий губы смешок. «Полуночный Гром»? Чего-то подобного и следовало ожидать. Истина, подтвержденная бесчисленным множеством совпадений, – чем громче название доспеха, тем больше пустого пространства в голове у его владельца.

Тупица. Гримберт осклабился, ощущая, как по зудящим от флефедрона венам бежит клокочущая от предвкушения боя кровь, горячая и густая, как доброе старое вино. Что ж, он в достаточной степени наказал себя, выйдя на бой против «Золотого Тура». Осталось только закончить надлежащим образом этот никчемный ритуал.

– Вперед. – Гримберт не отказал себе в удовольствии произнести это вслух. – Давай проучим этого недоумка.

* * *

«Золотому Туру» не надо было отдавать команду вступить в бой, он чувствовал мысли Гримберта и мгновенно пробудился, отчего легкая дрожь превратилась в грозный механический гул. В этом гуле Гримберт ощутил очень многое. Яростный жар реактора, спрятанного в бронированном торсе, шипение гидравлики в стальных суставах, клекот механических поршней и даже скрип броневых плит.

«Тур» стремился в бой, почти копая землю копытом, точно боевой бык с Туринского герба, он жаждал обжигающей схватки и грохота боя и негодовал оттого, что стоит без дела. Созданный для битвы механизм исполинской мощи, он не знал того, что хорошо знал его хозяин. Очень важно выбрать момент для удара.

Выбравшись из облака дыма, «Полуночный Гром» резко сменил курс. Может, его хозяин был не так и глуп. А может, наконец сообразил, что сближение с «Золотым Туром», доспехом куда более тяжелого класса, не сулит ему ничего доброго. Но если он думал, что этот запоздалый маневр может что-то изменить в схватке, то был еще глупее, чем предполагал Гримберт.

«Тур» шевельнулся ему навстречу, подминая под себя деревца и кочки удивительно мягко для махины весом в четыре тысячи восемь квинталов[6]. Баллистический вычислитель взял на себя основную работу, исчертив весь окружающий мир мягким кружевом расчетных траекторий. В их безукоризненности Гримберт не сомневался, как и в способности «Тура» мгновенно провести все вычисления.

– Орудие один – огонь!

Внутри многотонной стальной скорлупы выстрел орудий чувствуется ударом под дых, который ощущается даже сквозь мягкое сопротивление амортизирующей сети. Автоматика на мгновенье отключила часть сенсоров, чтоб не оглушить хозяина, но Гримберт все равно содрогнулся, когда двенадцатидюймовый левый ствол «Тура» выдохнул из себя ослепительно яркий язык пламени. Этот грохот наполнил душу упоительным ощущением – будто ударили литавры императорского оркестра, возвещая начало увертюры.

Только это чувство было еще слаще, еще чище.

«Полуночный Гром» содрогнулся от этого попадания. Он не остановился – кинетической энергии удара было недостаточно, чтоб погасить момент инерции его большого стального тела, – но Гримберт видел, как вражеского рыцаря едва не развернуло вокруг своей оси. Еще одно подтверждение тому, что его правая нога плохо держит нагрузку. Кто бы ни сидел в кабине «Полуночного Грома», он совершил ошибку. Не тогда, когда отстрелил дымовые шашки, и не тогда, когда выбрал курс атаки. Ошибка была совершена куда раньше. Самую крупную свою ошибку он совершил, когда решил сойтись в бою с маркграфом Туринским.

– Осторожно, мессир!

«Полуночный Гром», возможно, был не таким уж олухом, по крайней мере, он быстро оправился от попадания. Орудия главного калибра еще молчали, выискивая свою цель, а батареи автоматических пушек уже зашлись металлическим лаем, слепо перепахивая землю, точно титаническим плугом. Направление его баллистический вычислитель определил верно, но опоздал приблизительно на полторы секунды – «Золотой Тур», мягко покачиваясь, уже обходил его с правого фланга, стремительно сокращая дистанцию.

– Орудие два – огонь!

«Полуночный Гром» зашатался, получив с близкой дистанции еще одно попадание, на этот раз прямо в шлем. Гул над полем разнесся такой, будто монахи всего герцогства одновременно ударили в свои колокола. Гримберт не без злорадства увидел черную закопченную отметину на несколько дюймов ниже вражеского армета. Он понадеялся, что этой встряски было достаточно, чтобы рыцарь внутри своей бронекапсулы выблевал свой обед.

Гримберт не позволял «Туру» стоять на месте. Два градуса правее. Два градуса левее. Резкая остановка. Задний ход. Разворот на двадцать семь градусов. Тангаж десять. Выстрел. Обратный разворот. Полный ход.

Есть люди, которые сравнивают поединок рыцарей со схваткой на мечах, есть те, кто считает его танцем. И тех, и тех Гримберт в глубине души считал идиотами, годными лишь чистить графские конюшни. Для него самого поединок был выверенной тактической схемой, прекрасной в своем несимметричном совершенстве. Сложной пространственной формулой, свитой из великого множества показателей, формулой, которая может быть как грозной и запутанной, так и дьявольски изящной.

Три градуса левее. Короткая остановка. Сдвоенный залп.

Маневр уклонения. Резкий разворот вправо – двенадцать градусов.

Пригнуться. Выстрел.

«Полуночный Гром» отчаянно полосовал пространство вокруг себя автоматическими пушками, пытаясь нащупать «Тура», и даже в механическом лязге казенников ощущалось отчаянье. «Уже понял, – с удовлетворением отметил Гримберт, разворачивая тяжелую послушную машину для нового захода. – Уже осознал, с кем связался. Но сдаваться, конечно, не будет. И хорошо».

Схватка быстро превратилась в избиение. Гримберту больше не требовались инфракрасные прожектора, чтобы видеть, как пошатывается «Полуночный Гром» – судя по всему, сотрясения от множественных попаданий было достаточно, чтоб забарахлили гироскопы. А может, стала сдавать и без того перегруженная гидравлическая система. Гримберту не нужны были детали, ему нужна была победа. И он знал, что получит ее.

«Тур» по широкой спирали обходил вражеского рыцаря, обрушивая на него методичные залпы бортовых орудий. Гримберт сознательно не пускал в дело малый калибр и лайтеры, тем унизительнее будет проигрыш для противника. Унижая слугу, унижаешь и его хозяина. Вот почему отчаянный скрежет «Полуночного Грома», тщательно переданный по аудиоканалу «Туром», звучал для Гримберта изысканной музыкой.

На третьей минуте он решил закончить поединок. «Полуночный Гром» уже не выглядел грозным противником, он выглядел шатающимся манекеном, едва удерживающим исполинскую тяжесть на ногах. Шлем-армет и панцирь были покрыты грязной копотью, щегольский герб на грудине превратился в бесформенную металлическую кляксу, из затылка беспомощно торчали обрубки антенн. Гримберт ощутил брезгливость. Не противник. Пора заканчивать затянувшуюся комедию.

Он потребовал у «Тура» ручное управление и потратил две долгие секунды, чтобы тщательно прицелиться. Еще половина секунды потребовалась умному «Туру», чтобы, подчинившись мысленному приказу хозяина, сменить тип снаряда в казеннике. Можно было поручить работу автомату, но Гримберт хотел выстрелить сам. Не из тщеславия. Когда разрабатываешь сложный план, очень важно, чтобы его ключевые детали были безупречны, а каждый фактор – кропотливо просчитан и учтен. В том плане, который он задумал, не должно быть неточностей. Слишком многое поставлено на карту. А все свои планы он воплощал в жизнь безошибочно – и только поэтому был еще жив.

«Тур» выстрелил.

Баллистическая траектория была рассчитана безукоризненно. Гримберт убедился в этом, когда пороховой дым рассеялся. «Полуночный Гром» судорожно вращал стволами своих орудий, пытаясь сохранить равновесие, но этот бой был им уже проигран – вместо его правой ноги пониже тассеты выпирал перекрученный обрубок. Скрежеща всеми своими сочленениями и орошая все вокруг потоками смазки, охлаждающей жидкости и гидравлического масла, рыцарь медленно завалился на бок, вскинув напоследок фонтан грязи. Грозная когда-то машина превратилась в мертвую, распростертую на земле многотонную куклу.

Бой был закончен.

Гримберт удовлетворенно вздохнул и позволил себе обмякнуть на несколько секунд в пилотском кресле. Каждый бой высасывает силы, даже такой скоротечный и предсказуемый. Позже он с удовольствием будет вспоминать его детали, возможно, даже закажет немудреную песенку придворному поэту, пусть бездельник не зря получает золото из маркграфской казны. Но это все потом, потом, не сейчас. Сейчас он не может позволить себе расслабиться.

«Холостой режим, – мысленно приказал он терпеливо ждущему «Туру». – Реактор на нейтраль. Стоп ходовая».

Чтобы отсоединить от себя все концы амортизирующей паутины, пришлось как следует повозиться. Рассчитанная для того, чтоб поглощать кинетическую энергию, она обладала хитроумными замками, которые поддавались непросто, но Гримберт все равно сделал это сам, не дожидаясь оруженосцев.

Обретя относительную свободу, пусть даже в тесном коконе бронекапсулы, он принялся вынимать нейроштифты. Болезненная, но необходимая процедура, которую он всякий раз безотчетно оттягивал. Некоторые штифты были массивными и тяжелыми, как плотницкие гвозди, другие – длинными и узкими, точно кинжалы. Места, в которых они пронзали череп, стороннему наблюдателю могли бы показаться случайными, но Гримберт знал, что каждый из них находится в своем месте, высчитанном до тысячных долей дюйма.

Каждый щелчок, возвещающий о расстыковке узлов «Золотого Тура» с его нервной системой, заставлял его вздрагивать. Не от боли – боль была неизбежна, и с ней он за много лет успел свыкнуться, – от того мучительного ощущения, будто он собственными пальцами рвет нервные волокна, соединяющие его мозг с телом.

«Золотой Тур» и был его истинным телом. Бронированным телом весом в двести тонн, с глазами, способными сосчитать количество песчинок в горсти песка, и орудиями, готовыми превратить в россыпи пылающего шлака небольшую крепость. Теперь он медленно и мучительно терял его, чувствуя, как распадаются нейронные связи, – пытка, знакомая лишь рыцарю.

Щелчок – и мир, который он видел во всем спектре инфракрасных волн, более богатый красками, чем лучшие холсты придворных живописцев Аахена, съежился до блеклой палитры, доступной несовершенному человеческому глазу. Еще один – и отключен радиоэфир, этот безбрежный невидимый океан, полнящийся сотнями сигналов и фонтанирующий данными. С каждым щелчком он терял сам себя, точно приговоренный на плахе, от которого императорский палач остро отточенным топором отрубает части тела.

Отключенная от дальнобойных орудий и зорких радаров, раскаленного реактора и чутких датчиков, его нервная система, казалось, съеживается внутри своей оболочки, возвращаясь к примитивно-рудиментарной форме многоклеточного комка плоти, спрятанного под бронированным колпаком и удерживаемого на месте амортизационной сетью из ремней. Требовалось несколько исполненных тягучего отвращения секунд, чтобы свыкнуться с мыслью, что этот комок плоти, биологические процессы в котором текут без малого двадцать пять лет, и есть он сам.

Он сам.

Гримберт, маркграф Туринский.

* * *

Тяжелый шлем «Золотого Тура», защищающий бронекапсулу, медленно отъехал в сторону. Гримберт дождался, когда к кабине подведут трап, и медленно выбрался наружу. Слуги в ливреях с золоченым быком на синем поле почтительно выстроились вокруг доспеха, ожидая, когда его ноги коснутся земли. Кто-то с похвальной почтительностью поднес ему кубок холодного вина, кто-то подставил плечо, кто-то набросил на мокрые плечи, обтянутые черным полимерным гамбезоном[7], белоснежное льняное покрывало.

Несмотря на то что Гримберт, оказавшись на твердой земле, почти сравнялся с ними в росте, эти люди все еще казались ему недомерками, непропорциональными и жалкими лилипутами – его сознание хоть и разорвало связь с доспехом, все еще воспринимало мир с высоты в четыре с половиной пасса[8], или, считая в грубой, но привычной ему имперской системе, семи метров.

– Прекрасная победа, мессир.

Гунтерих склонил голову. С почтительностью, которая приличествует старшему оруженосцу, встречающему своего сеньора из опасной кровопролитной битвы. Даже к выражению на его юном безусом лице нельзя было придраться, сейчас оно изображало ровно то, что и должно было изображать. Но выдало его не выражение лица, не поза и, уж конечно, не голос. Что-то другое. Возможно, блеск глаз, который Гунтерих пытался скрыть.

«Ложь – это то, что дается мальчишкам тяжелее всего», – подумал Гримберт, мысленно усмехнувшись. Иногда даже тяжелее, чем искусство навигации, картография или тактика.

– Это не победа, – пробормотал Гримберт, борясь с легким головокружением, естественным после разрыва нейрокоммутации. – Жалкий спектакль. Но, по крайней мере, мне удалось щелкнуть его по носу.

– Без сомнения, мессир, – подтвердил кутильер. – Он шлепнулся в грязь, как мешок с картошкой. Ваш последний выстрел был просто великолепен.

Мальчишка совершенно не владел искусством лести. Он лгал с безыскусностью деревенского скорняка, вздумавшего расшить шелковый гобелен бисером. «Большой недостаток в его воспитании», – подумал Гримберт. Бывают ситуации, в которых аккуратная лесть может сыграть бо`льшую роль, чем батарея двенадцатидюймовых орудий, палящая прямой наводкой. Ничего, еще несколько лет надлежащего обучения при маркграфском дворе – и он научится лгать так же естественно, как и дышать. Овладеть этим искусством немного сложнее, чем управлением рыцарским доспехом, но Гунтерих всегда показывал себя способным учеником, рано или поздно он добьется и этого.

– Ерунда, – небрежно отмахнулся он. – Всего лишь хороший глазомер и умение выждать. Помни, у твоего доспеха могут быть самые совершенные баллистические вычислители, но они не заменят тебе рыцарского чутья. Оно вырабатывается только опытом.

– Да, мессир. – Старший оруженосец посерьезнел. – Именно так, мессир.

Из него будет толк, подумал Гримберт, с удовольствием делая глоток прохладного вина. Он не испытывал жажды, но нейрокоммутация порядком высушила слизистую ротовой полости. Пока еще слишком наивен и простодушен, но кто в шестнадцать не был таким? Быть может, уже в этом году Гунтерих и сам приобретет право именоваться рыцарем и войдет в знамя маркграфа Туринского – уже на правах верного сподвижника, а не старшего слуги.

«Без сомнения, это будет хорошее приобретение, – подумал Гримберт. – Мне нужны будут такие, как Гунтерих, – молодые, дерзкие, бесстрашные, верящие в несокрушимую силу своего доспеха и мощь своего господина. Не старики вроде Магнебода, чья голова набита заплесневелыми представлениями о рыцарских добродетелях и безнадежно устаревшими тактическими схемами. Новое, молодое, сильное семя. Новый штамм, из которого можно вырастить надежное подспорье. Мне оно пригодится, это подспорье. Господь свидетель, еще как пригодится…»

Гримберт оглянулся на поле для поединка, все еще затянутое клочьями рассеивающейся дымовой завесы. Поверженный «Полуночный Гром» лежал, неподвижный и огромный, точно выкинувшийся на берег кит, вокруг него сновали слуги в баронских ливреях и оруженосцы. Судя по злому визгу вибропил, вгрызающихся в броню и рассыпающих вокруг искры, внутренняя энергосистема доспеха оказалась выведена из строя, заперев рыцаря внутри бронекапсулы, и теперь слуги отчаянно пытались вызволить своего господина, проделав в ней бреши.

Гримберт ухмыльнулся. Превосходное зрелище для жадных зрителей, разочарованных чересчур быстрым окончанием боя.

Зрителей оказалось в избытке – в этом он с удовольствием убедился, окинув взглядом походный лагерь. Вокруг отгороженной ристалищной площадки, где исходила дымом поверженная туша «Полуночного Грома», бурлила толпа, пестрая от разноцветных ливрей и гербов, звенящая сталью и ругающаяся на дюжинах невообразимых диалектов, среди которых почти невозможно было расслышать ни благородного франкского языка, ни мелодичной латыни.

Гербы эти Гримберт некоторое время рассматривал, рассеянно прихлебывая вино. Большая часть из них не вызвала у него никакого интереса – никчемные картинки, пытающиеся перещеголять друг друга количеством мечей и павлиньих перьев, жалкие в своей нелепой претенциозности. Все эти львы, единороги и звезды складывались в единое пестрящее полотно, полное крикливо-ярких цветов и лишь раздражающее глаз.

– И это славное воинство Франкской империи, – пробормотал он, не пытаясь скрыть раздражения. – Только взгляни на них, Гунтерих! Черт возьми, лангобарды должны распахнуть ворота Арбории еще до того, как мы дадим первый залп – просто из уважения к тому количеству краски, что мы извели!

Гунтерих смутился, не зная, чем на это ответить и требуется ли от него какой-либо ответ. Несмотря на то что обязанности старшего оруженосца он выполнял не первый год и успел свыкнуться с резким нравом своего сеньора, некоторые случаи ставили его в тупик, заставляя тушеваться. «Ничего, – подумал Гримберт, – это тоже пройдет, как проходят все юношеские слабости и недостатки».

Гунтерих нерешительно кашлянул.

– Эти рыцари… все они прибыли по зову сенешаля, мессир, – произнес он осторожно. – Они выполняли свой рыцарский и вассальный долг.

– Еще скажи, что они сделали это по велению души! – Гримберт приподнял бровь, глядя на него. – Иногда ты отвратительно простодушен, Гунтерих. Это воинство, собранное сенешалем, может оглушительно греметь в походе, точно телега старьевщика, но как только дойдет до боя, я бы не дал за него и медного обола![9]

– Да, мессир. – Кутильер покорно склонил голову.

Не убежден, однако не считает возможным спорить с хозяином.

Гримберт вздохнул. Гунтерих, без сомнения, во всех отношениях превосходный оруженосец. Сообразительный, проворный, исполнительный, когда нужно – тактичный и хладнокровный. Кроме того, не болтлив, что еще больше повышает его цену. Но иногда ему казалось, что тому недостает дерзости. Той самой дерзости туринских «вильдграфов», которая заслужила им славу не только преданных слуг империи, но и самоуверенных гордецов, плевать хотевших на порядки и приличия, веками ведущих свою войну на восточных рубежах. Войну, древнюю, как библейские сказания, призом в которой чаще все были лишь бескрайние лиги выжженной и мертвой земли. Еще недавно ему казалось, что про эту войну господа из Аахена забыли, увлеченные своими авантюрами в Святой земле. И вот…

– Ты в самом деле считаешь, что это сборище… – Гримберту хватило короткого жеста, чтобы захватить и гомонящую вокруг ристалища толпу, и скрытые брезентом доспехи, и бесчисленные походные шатры. – Это сборище представляет собой лучших рыцарей Франкской империи? Да это самый настоящий сброд, который сенешалю удалось наковырять по всем землям и сбить воедино. Позволь заметить, что вижу здесь я. Пяток заплесневевших графов, извлеченных из своих покосившихся замков, где мышей давно больше, чем слуг. Дюжины две баронов, алчных и тупых, как овцы, которых их отцы пасли, прежде чем присягнуть, сделавшись министериалами. И, будто этого мало, чертова прорва раубриттеров, этих блохастых голодных псов, которые стягиваются на запах несвежего мяса, точно стервятники!

Гунтерих поежился – гнев хозяина, пусть и не обращенный против него, едва не заставлял кутильера втягивать голову в плечи.

– Да, мессир.

– Ты думаешь, это лучшие из лучших? – Гримберт презрительно хохотнул. – Как бы не так! У императора тысячи вассалов, вот только они столь давно погрязли в разврате, удовлетворении противоестественных страстей и обжорстве, что неспособны даже забраться в доспех! Куда им! Гораздо проще интриговать друг с другом, деля плодородные земли, аббатства, крепости и заводы. Уж в этой войне они знают толк! Переться на восточную границу, чтобы глотать радиоактивную пыль и сражаться с дикарями-лангобардами? Вот уж нет. Уверен, стоило господину сенешалю объявить военную кампанию на востоке, как вся эта благородная публика бросилась врассыпную, точно перепуганные зайцы. Кто сказался больным, кто дал обет не участвовать в бою весь следующий год, кто милостью епископа принял посвящение в бонифратры[10] и отправился в дальние земли, кто не вовремя предпринял паломничество по святым местам…

– Вероятно, вы правы, мессир, – отозвался кутильер.

Но если он думал, что его покорность смягчит его злость, то ошибался не менее, чем незадачливый хозяин «Полуночного Грома».

Гримберт стиснул зубы.

– Весь этот сброд, что торчит сейчас в лагере, отнюдь не сливки франкского рыцарства. Напротив, это зловонная жижа, скопившаяся в отстойниках империи! Крысиная свора, слишком трусливая, чтоб проливать кровь за морем, спасая Иерусалим от неверных, но слишком жадная, чтоб удержаться от искушения поискать вкусный кусок на восточных границах. Сейчас вся эта братия хлещет дармовое вино, бряцает парадными шпорами и распевает песни во здравие императора, но стоит пасть арборийским стенам, как она обретет свое истинное лицо, обратившись стаей голодных падальщиков!

– Совершенно верно, мессир.

– Благодарение Господу, к нашей орде пока не примкнули рутьеры[11], но это лишь дело времени. Уверен, сейчас добрая половина их шаек, бросив резать глотки купцам на ярмарках, устремилась к Арбории, вершить свой подвиг во имя христианской веры!

Гримберт делал вид, что разглядывает пестрые рыцарские штандарты, его взгляд рассеянно скользил меж единорогов, драконов, грифонов и прочих геральдических тварей, чья биологическая нелепость иногда выглядела столь вопиющей, что ему казалось, будто он рассматривает могильник биологической лаборатории, полный неудачных образцов генетического скрещивания. Гарпии, грифоны, летучие мыши… Все не то. Сегодня ему нужен был лишь один, хорошо знакомый ему герб.

И он нашел его – поодаль, у самого края ристалищной площадки.

Ничем не примечательный штандарт, теряющийся на общем фоне и даже, пожалуй, невзрачный. Полукруглый щит, разделенный на две равные половины, в правой части которого был изображен ключ со сложной бородкой, а в левой – черная птица с расправленным крылом. Гримберт улыбнулся.

За устроенным им на ристалище спектаклем наблюдало по меньшей мере двадцать тысяч глаз, но предназначался он лишь для одного зрителя. Особенного зрителя, у которого – Гримберт чертовски на это надеялся – было лучшее место.

Чтобы не выдать своего интереса к этому штандарту, он поспешно отвел взгляд и почти тотчас поморщился.

Самые удобные места у турнирной площадки заняло баронское воинство, но там, где заканчивались вымпела и знамена, бурлила настоящая каша, в которой уже невозможно было рассмотреть ливрей и гербов. Несмотря на то что бой кончился несколько минут назад, а победитель и побежденный замерли в неподвижности, над ней плыл злой птичий клекот возбужденной толпы, все еще распаленной поединком.

Пехота. Если франкские рыцари были костьми войны, на которых держалась вся императорская машина армии, пехота служила ее мясом – жестким горьким мясом, опаленным тысячами войн, но так и не сгоревшим. Здесь царил еще больший хаос, чем среди благородных зрителей. Кое-где мелькали кирасы баронских дружин, но и те почти тонули в ворочающемся человеческом месиве.

Гримберт знал, что эти люди еще не скоро успокоятся. Как охотничьи псы накануне травли, они чувствовали кровь, которая еще не успела пролиться, и потому были возбуждены сверх обычного.

Сейчас этот грязный сброд ругается, отсчитывая друг другу проигранные в споре монеты, богохульствует, пьет и распевает похабные песни, не подозревая, что уже завтра кого-то из них насадят на лангобардские копья, кому-то проломят голову шестопером, а кого-то бросят подыхать на поле боя с распоротым осколками животом. И если вчерашние дружки еще вспомнят про него, то только для того, чтоб стянуть с него, еще хрипящего, сапоги.

Но это будет завтра, а пока они горланят и ругаются, деля еще не завоеванную добычу и рыча друг на друга. Злобная и заряженная колючей энергией биологическая масса, слишком примитивная, чтоб быть разумной, слишком агрессивная, чтобы эволюционировать. Слишком…

Гримберт не ощущал по отношению к ней ничего, кроме брезгливости, и лишь вкус недавней победы приглушал это ощущение. Победа была заслуженной и честной, все остальное сейчас не имело значения. А главное – она была только началом.

* * *

– До черта народа, – пожаловался он. – Уму непостижимо, сколько пехоты нагнал господин сенешаль. Не удивлюсь, если он дождется вспышки чумы или чего похуже…

– Восемь тысяч человек, – с непонятной гордостью произнес Гунтерих, уловив направление его взгляда. – Семь полнокровных полков аквитанских пикинеров, которых привел сенешаль, полк иберийских касадоров, две тысячи тяжелой пехоты, тысяча аквитанских аркебузиров…

Неуместная гордость в голосе кутильера отчего-то разозлила Гримберта.

– Я бы не дал за это сборище и горсти куриного помета, – зло бросил он. – Единственное, на что годна пехота – не подпускать к рыцарям всякую лангобардскую шваль с ручными гранатами, да разбирать баррикады на улицах. Рыцарский кулак – вот что проломит стены Арбории!

– Да, мессир, – покорно согласился Гунтерих, опуская голову. – Вы, без сомнения, правы.

Гримберт повел взглядом поверх голов. Он всматривался не в лица – они представляли для него не больше интереса, чем земля под ногами, он всматривался в знамена, полощущиеся на ветру.

Это пустяк, это можно не принимать в расчет, это и вовсе никчемная дрянь…

За привычными его глазу полотнищами, украшенными графскими и баронскими гербами, виднелись прочие, пониже и победнее. Выглядящие зачастую так жалко, будто прежде служили своим владельцам простынями. Ни геральдических животных в нелепых позах, ни претенциозных девизов, ни разномастных крестов, одни лишь грубо намалеванные символы, по большей части незнакомые ему. Переломленный меч, выщербленный щит, ястребиный коготь, разрубленная монета…

– Почему наемникам позволили находиться в общем лагере? – процедил он. – Немедля вышвырнуть их прочь за ограду. Непозволительно, чтоб эти ублюдки крутились между порядочными людьми! Не говоря о том, что они часто несут с собой холеру, вшей и проказу. Выгнать взашей!

– Приказ сенешаля. – Гунтерих не осмелился поднять взгляд на хозяина. – Некоторые подошли еще ночью, другие подтягиваются до сих пор. Кимвры, хатты, херуски…

– Видно, дела у нас хуже, чем я думал, раз уж господин сенешаль поспешил заручиться их помощью, – холодно заметил Гримберт. – От этого сборища разит, как от стаи шакалов. Господи помилуй, херуски! Да эти ленивые болваны не знают, с какой стороны ствол у аркебузы!

– Да, мессир, – согласился Гунтерих, отводя отчего-то взгляд. – Их воинская выучка не произвела на меня благоприятного впечатления. Но, говорят, они весьма стойки в обороне…

– Будь уверен, это не из-за излишков храбрости. Скорее, они слишком тупы, чтобы обратиться в бегство, даже когда чувствуют паленую шкуру со своих задниц. Омерзительное племя, с которым ни один уважающий себя полководец даже связываться не станет! На месте Алафрида я приказал бы выгнать эту ораву прочь! Разве что он намеревается использовать их в качестве пушечного мяса, чтоб заполнить крепостные рвы Арбории… Или взять хаттов! Тебе приходилось иметь дело с хаттами?

– Н-нет, мессир.

– А мне приходилось, и не раз. Без сомнения, отважные воины. Бесстрашные, как дикие вепри. Я видел, как они орудуют своими пиками, как поднимают на ножи врагов, как наступают по телам своих же павших товарищей… Вот только особой буллой Папы Римского им запрещено брать в руки огнестрельное оружие под страхом отлучения от Церкви! Какая-то мутная история столетней давности… Вообрази себе, какой толк от них будет при штурме Арбории? Лангобарды тоже варвары, но они отлично управляются с артиллерией и знают, с какой стороны держать аркебузу. Чертовых хаттов перемелют в муку еще на подходе к городу!

– Да, мессир.

– Про кимвров я и слышать не хочу. Святой Престол, может, и признал их христианами, да только у последнего сарацина больше представления о христианской душе, чем у этих вчерашних язычников. Город еще не успеет пасть, а они уже разожгут на улицах свои проклятые ритуальные костры и, как пить дать, предадутся каннибальским трапезам, вырезая у мертвецов сердца и печень! Превосходная компания подобралась. – Гримберт оскалился. – И это самое крупное выступление императорских войск за последние пять лет, подумать только! О ком еще мне стоит узнать, Гунтерих? Может, у нас в подкреплении имеется сотня боевых мавров? Или, допустим, отряд раскаявшихся еретиков? Отчего бы и их не включить в наше славное воинство?..

– Еще квады, мессир.

Гримберт стиснул зубы. Так вот отчего Гунтерих все это время отводил взгляд. Он уже знал, знал заранее, и боялся сообщить новость своему господину, вполне верно представляя его реакцию.

– Квады? – медленно произнес он, стараясь не выдать тоном охватившей его ярости. – Сенешаль нанял наемников из племени квадов для этого дела?

– Да, мессир.

– Почему мне не доложили?

Судя по движению кадыка на тощей шее Гунтериха, его кутильер только что сглотнул слюну и, кажется, справился с этим не без труда.

– Вы были заняты, мессир. Я не осмелился отвлекать вас в бою.

– И сколько этих чертей околачивается тут, в нашем войске?

Гунтерих почти не задумался, значит, помнил все на память. Что ж, хорошая память тоже весомое подспорье для рыцаря.

– Три сотни, мессир. Около десятка бронированных штурмовых трициклов и пехота. Я не видел их бумаг, но слышал, что у них на руках кондотта[12], заключенная с императорским сенешалем.

Гримберт сделал три или четыре размеренных вдоха, чтобы унять тлеющие в душе искры гнева, не дав им породить пожар. Иногда выплеснуть гнев бывает полезно, но сейчас… Сейчас ему как никогда нужна выдержка, та самая, что помогала ему сохранять хладнокровие даже в разгар боя, стиснутому со всех сторон раскаленной броней.

Во имя всех грехов Папы Римского, какого дьяволу Алафриду вздумалось привлечь к этому делу квадов? Неужели в империи мало варварских племен, готовых предложить свои скудные силы в обмен на чеканную монету? Ведь есть же хатты, свеи, даны, бавары, гермундуры, неметы… Есть наханарвалы, наконец, юты, тубанты… Но нет, Алафриду непременно надо было притащить с собой грязных квадов!

«Потому что они лучшие головорезы из всех, которых только могут предложить восточные окраины империи, – ответил он сам себе. – Самые вышколенные, самые дисциплинированные, самые преданные. Это общеизвестно».

Отец тоже так считал. Его личная сотня состояла исключительно из квадов, лично отобранных, преданных, прошедших с ним все круги ада. Вот только отец никогда уже не поднимет свой стяг на этом поле…

Гримберт попытался заблокировать эту мысль. Мысль была мелочная, не имеющая большой важности, однако она мгновенно отравила ту легкость, что царила в его душе после выигранного боя. Точно ядовитое насекомое, пробравшееся в бочку и испортившее вкус изысканного вина.

– Я прикажу пустить квадских наемников в авангарде, – произнес он вслух. – И сам пойду следом за ними. Если хотя бы одна квадская мразь заколеблется в бою… Что ж, когда я ступлю на мостовую Арбории, ноги «Золотого Тура» будут заляпаны в их проклятой крови.

– Да, мессир. – Гунтерих покорно кивнул. – Именно так, мессир.

Гримберт отвернулся от толпы, еще подвывающей от переполняющего ее азарта, оглушительно улюлюкающей и хрипящей в тысячи глоток. Плевать, подумал он. Всякий план состоит из множества деталей, и только идеальное их сочетание превращает план обыденный в план совершенный. Он потратил чертовски много времени и сил, подгоняя детали друг к другу, но все это были важные детали, имеющие большое значение. Нет смысла беспокоиться о прочих. Квады так квады. Не имеет значения.

– Плевать на квадов, – отрывисто произнес он. – Это не моя кампания. В этот раз нашей сворой командует господин сенешаль. И если старику Алафриду не терпится разорить императорскую казну, кто я такой, чтобы препятствовать ему?

– Кто ты такой, Гримберт? Охотно скажу тебе, раз ты сам затрудняешься. Ты – самоуверенный болван!

* * *

Гримберт усмехнулся.

Вот что бывает, когда позволяешь мыслям чересчур увлечь себя. Утрата внимания, ослабление бдительности, и вот, пожалуйста, – уже несложно застать тебя врасплох. Не самый страшный грех для рыцаря, но чертовски неприятная слабость из числа тех, которые он не прощал своему окружению. Как и самому себе.

– Я устал и не жду гостей. Зачем явился, Магнебод?

Его гость издал сухой смешок, похожий на треск надломанной ветви.

– Чтобы засвидетельствовать вам свое почтение в связи с выдающейся победой на ристалище, мессир. Потрясающий бой!

Гримберт со вздохом покачал головой.

– Твой голос выдает тебя с головой. Он столь фальшив, что вздумай хоть один фальшивомонетчик лить из него монеты, с него уже содрали бы шкуру.

– Ну что ты, что ты… Бой и в самом деле был восхитителен. Против кого в следующий раз ты выйдешь на бой? Против хромой курицы? Это не сильно-то изменит расстановку сил!

Гримберт вздохнул с преувеличенной скорбью:

– Тяжкие времена настают во Франкской империи, раз рыцари позволяют себе насмехаться над собственным сюзереном.

Магнебод вновь издал смешок. Коренастый и крепко сбитый, он походил на рыцаря не более, чем мельница походит на графский замок, однако же был рыцарем – самым старшим и опытным во всем знамени Туринского маркграфства. Тяжелый, растерявший с годами остатки стройности, он и в самом деле казался неуклюжим, как мельничный жернов, обернутый во много слоев ткани, но люди, имевшие неосторожность усомниться в его рыцарских качествах, зачастую были вынуждены изменить свое мнение, причем самым неприятным образом – в бою «Багряный Скиталец» Магнебода стоил десятерых, пируя на поле боя подобно высвобожденному из адских глубин демону.

Магнебод тряхнул головой. Он определенно был не в духе и к тому же совершенно трезв. Опасное сочетание качеств для человека, которого многие в Туринской марке и за ее пределами именовали – правда, лишь за глаза – старым разбойником.

# Примечания

1

12 дюймов – 305 мм.

2

Флефедрон – вещество из класса амфетаминов, стимулятор центральной нервной системы.

3

Экгонин – растительный алколоид, содержащийся в листьях коки.

4

Туаз – средневековая мера длины, равная 1,95 м.

5

5 дюймов – 127 мм.

6

Квинтал – средневековая мера веса, равная 49,85 кг. Здесь: примерно 200 тонн.

7

Гамбезон – плотная поддоспешная одежда, часто набитая ватой, конским волосом или паклей.

8

Пасс (двойной шаг) – средневековая мера длины, равная примерно 1,5 м.

9

Обол – средневековая монета, составляющая половину денье.

10

Бонифратры (лат. boni fratres – добрые братья) – католический монашеский орден, члены которого преимущественно работают в госпиталях.

11

Рутьеры – средневековые разбойничьи банды, часто примыкавшие к армиям и отличающиеся плохим оснащением и дисциплиной.

12

Кондотта – распространенный в средневековой Италии договор о найме на воинскую службу.